Флавий Кресконий Корипп

Иоаннида, или О Ливийской войне

Перевод и комментарии Е.В. Старшова.

© ООО «Издательство «Вече», 2023

© Е.В. Старшов, перевод, комментарии, 2023

От переводчика

«Иоаннида» североафриканского ранневизантийского поэта Флавия Крескония Кориппа (или Гориппа, ок. 510 – ок. 580 гг.) считается последним поэтическим эпосом Античности. Поэма, написанная гекзаметрами, повествует о восстании берберских племен против византийцев в Северной Африке во второй половине 540-х гг., чему Корипп был непосредственным свидетелем, а также рассказывает о более ранних событиях, приведших к этому конфликту. Поэма сохранилась в Италии в единственной рукописи (хотя в эпоху Возрождения их было известно как минимум три), впервые опубликована в 1820 г., но по-прежнему практически неизвестна русскому читателю. Существует лишь одна попытка прозаического перевода первой песни, осуществленная Н.Н. Болговым в Белгороде (2017 г.).

Таким образом, читателю впервые предлагается целый текст этого забытого византийского шедевра. Добавлять «незаслуженно» к словосочетанию «забытый шедевр» стало уже, к сожалению, стереотипом. Причем зачастую это определение относится к произведениям ниже посредственного уровня, и, читая их, всегда хочется заметить, что забыты они как раз-таки очень даже заслуженно. К Корипповой поэме это все же, к счастью, не относится. Да, не Гомер. И даже не Вергилий. Таков Корипп, зачастую то впадающий в неистовое, чисто византийское прославление власти, отнюдь такового не заслуживающей, то ударяющийся в открытый шовинизм, провозглашая превосходство «римлянина» над варваром – для ливийца самым скромным бранным эпитетом из многих, щедро изливаемых Кориппом, будет «дикий», не говоря о прочих. Но не будем забывать некоторые важнейшие вещи – во-первых, это последний эпос Античности и вместе с тем, скажем смело – первый эпос Средневековья, сочетающий, пусть не очень искусно, достоинства обоих пластов такого рода литературы. Отмирающий мир нимф сочетается с христианским благочестием, рай обозначается Олимпом, а Господь Вседержитель – нет-нет да и покажется в образе Зевса-Громовержца. Перечень восставших ливийских племен тоже отнесет читателя то к гомеровскому перечню кораблей или троянских союзников, то к массе разноплеменных войск, выступивших против Роланда. Порой кажется, что византийский полководец больше молится и плачет, чем действует, и в то же время, по античной привычке, Корипп часто пишет о воле рока, судьбы, Фортуны и т.д. Так что, как говорится, читайте, сравнивайте, наслаждайтесь. Притом, в связи с вышеизложенным, не надо забывать, что Корипп творил в период сильной христианской «реакции», целенаправленно истреблявшей с благословения Юстиниана, возомнившего себя богословом и церковным деятелем, последние «ростки» Античности, в том числе в науке и искусстве (достаточно вспомнить закрытие афинской платоновской Академии и эмиграцию последних платоников в Персию, где им пришлось столь же несладко, как и в ставших для них чужими Афинах). Так что и в этом отношении произведение Кориппа уникально. Европейская культура все глубже утопала в омуте серости и фанатизма, а арабское завоевание Африки и Магриба процветанию там «прежней» культуры отнюдь не способствовало. (Кстати, в связи с наблюдаемой ныне «ответной атакой» североафриканцев на бывший «римский мир» – Италию, Испанию и особенно Францию – произведение Кориппа не лишено определенной актуальности.) Затем нельзя забывать о поэме Кориппа как бесценном источнике исторических сведений (об этом – чуть ниже). Также нельзя сказать, что Корипп оставался неизвестным для историков-византинистов – например, его упомянул Ю.А. Кулаковский в изложении африканских событий того времени («История Византии», т. II), а его данные активно использовала З.В. Удальцова в работе «Народные движения в Северной Африке при Юстиниане»; однако следует признать, что современному поколению византинистов, увы, в массе своей недоступен тот уровень владения греческим и латинским языками, которым отличались прежние поколения не только ученых, но и просто любознательных читателей: бывает, возьмешь какой-нибудь дореволюционный труд по означенной теме, и в нем постоянно авторы употребляют греко-латинские цитаты (порой безразмерные) без перевода, справедливо полагая, что обладатель не просто университетского, но и хорошего гимназического образования легко поймет, о чем идет речь, и либо согласится с автором, либо нет.

Потом, в середине XX в., планка несколько понизилась; ученые – из старого поколения и их ближайшие ученики – порой ссылались в своих работах на непереведенные византийские труды, указывая автора, сочинение и главы, что, с одной стороны, еще свидетельствовало об их умении и способностях работать с греко-латинскими источниками, но, с другой, не выставляло перед читателем наглядно «убогости» его познаний; в то же время человек, пишущий на ту же тему, но не владеющий древними языками, был вынужден опираться на эти так называемые второисточники, что само по себе уменьшало некоторую ценность работы, с другой же стороны – не гарантировало от повторения допущенных «греко-латинистами» неточностей или заведомого искажения древней информации. Вот почему, если не для развития исторической науки, то хотя бы для достойного поддержания ее «на плаву», сейчас особенно необходимы переводы древних. Стыдно сказать: в России до сих пор полностью не переведены Диодор Сицилийский, Плиний Старший, Дион Кассий, полный свод «Моралий» Плутарха! Конечно, не все столь безотрадно, и публикации имеются, и хорошая работа ведется (над Дионом, по крайней мере, и над хроникой киприота Леонтия Махеры), – но все равно медленно и мало. А жизнь человеческая слишком коротка. «Иоаннидой» занимаются в Белгородском университете уже, насколько известно, второй десяток лет, подпитываясь внутривузовскими и, возможно, иными грантами (неужели потому и не спешат?!) – есть хорошие статьи, выпущен критический латинский текст, но за все время опубликован лишь перевод первой песни. У пишущего эти горькие строки нет желания отбивать чужой хлеб (вряд ли за сей труд ему воздастся чем-то большим и хорошим в материальном отношении) и примерять чужие лавры, но так можно и вовсе не дождаться, пока «Иоаннида» наконец-то придет к русскому читателю. Осознание этих целей заставило автора перевода предпринять этот труд (он и сам дошел до этого, как говорится, «от нужды» – нужен был Корипп для создания книги по истории Византийской Африки, а перевода-то и не существует; пришлось перевести!). Пусть потом будут другие, более совершенные переводы – напрямую с латинского (как это и надо было бы сделать, знай ваш покорный слуга латынь так же, как английский!), а затем и нормальный стихотворный, в гекзаметрах Кориппа; тогда автор этого перевода скромно и безропотно отойдет в тень, довольствуясь тихой славой первопроходца и осознанием того, что в исследовании истории обожаемой Византии – святой и порочной, славной и низкой, являвшей несравненные образцы стояния за истину и гнусной мерзости, торжества разума и тупого фанатизма – и его меда хоть капля есть, по выражению М.Е. Салтыкова-Щедрина. Так что пока – пользуйтесь на здоровье!

Перевод поэмы был осуществлен летом 2021 г. с английского издания. Разумеется, «перевод с перевода» уступает переводу непосредственно с оригинала: известна итальянская игра слов – «traduttore – traditore», то есть «переводчик – предатель», ибо, по-любому, переводчик вольно или невольно искажает мысли автора, не в силах передать различные их оттенки, намеки и двусмысленности, игру слов и т.д.; в данном же случае ваш покорный слуга выступает «двойным предателем», «корежа» и без того уже «искореженного» английским переводчиком Джорджем Ши Кориппа – и только отсутствие хотя бы такого русского перевода заставило его совершить этот труд. Впрочем, такая практика существовала и ранее – например, первые переводы трудов Иосифа Флавия тоже осуществлялись не с древнегреческого, а с латинского и даже немецкого, да и Василий Андреевич Жуковский, чей образцовый перевод «Одиссеи» доныне не превзойден, не знал древнегреческого вовсе, а пользовался немецким подстрочником. Впрочем, подобная деятельность успешно продолжается и поныне, свидетельством чему – перевод с английского фрагментов «Золотой легенды» архиепископа Иакова Ворагинского (три сборника 2017—2018 гг. – «Апостолы», «Святые мужи» и «Святые жены», «опередившие» полный перевод с латыни, подготовленный братьями-францисканцами), а также перевод с английского французской книги Ж.Ш. и К. Пикар «Карфаген. Летопись легендарного города-государства с основания до гибели» (2019 г.). Кроме того, насколько мы заметили, в последнее время даже при переводах с греческого и латинского указывается, что осуществляется сверка с уже осуществленными переводами на другие языки (например, перевод «Стратегикона» Маврикия с греческого, осуществленный В.В. Кучмой, сверялся с переводами на английский, немецкий, румынский, русский, болгарский, сербохорватский языки; до этого, кстати, много лет пользовались переводом М.А. Цыбышева с латыни). Представляемый читателю русский перевод «Иоанниды» – не стихотворный, а прозаический, как и послуживший «исходником» английский текст, поскольку автор перевода стремился не блеснуть доморощенным виршетворчеством, но более точно передать смысл, чтобы ввести «Иоанниду» в научный оборот как исторический источник ввиду его огромной ценности для довольно скудно освещенной истории Византийской Африки (ибо, хотя Корипп и был ритором и поэтом, его свидетельства очевидца описываемых им событий не менее, а порой даже более точны, чем изложение признанного историографа Юстиниановых войн – Прокопия Кесарийского). Естественно, мы не ожидаем и не требуем, чтоб читатель и вправду поверил в то, что византийский флот провожала сама нимфа Фетида, а полководцу Иоанну Троглите, главному герою поэмы, являлся падший ангел, однако в том, что касается исторических событий, стратегии, географии, деталей быта и вооружения, «Иоаннида» вполне может стать надежным историческим источником, подобно поэмам Гомера. Что же касается прозаического перевода поэтического текста, все это тоже «от нужды», причины – те же, что заставили «переводить с перевода», так что повторяться не будем; а прецедентов тоже всегда хватало – например, русский перевод поэмы Джона Мильтона «Возвращенный рай», выполненный профессором А.З. Зиновьевым в 1861 г., тоже был прозаический (кстати, первые переводы мильтоновских «Потерянного рая» и «Возвращенного рая» зачастую осуществлялись не с английского, а с французского языка – не менее трех!). Да что далеко ходить: вот «Слово о полку Игореве» – древнерусская поэма, это несомненно, хотя и звучит не как привычные нам стихи; вот и переводят ее кто прозой, кто стихами. Верность либо тексту, либо художественному оформлению. Мы выбрали первое. Переводчик не ставил себе задачи создать подробный исторический комментарий (в данный момент он ведет работу над созданием отдельной книги по истории Византийской Африки, должной составить подходящую пару поэме Кориппа), равно как и объяснение богатой мифологической аллегорики Кориппа, однако в некоторых случаях сделал комментарии, необходимые для понимания текста и определенных реалий, а также касательно того или иного избранного им варианта перевода. Разумеется, пришлось очистить Кориппа от терминов, которыми его произведение обильно «обогатил» английский переводчик; не знаю, нормально ли это для английского языка, но по-русски такие слова, как «король», «премьер-министр», «эскадрон», «генерал», «офицеры», «лейтенанты» и даже «солдаты» (термин, появившийся в позднем Средневековье и обозначавший воинов Италии, служивших за деньги – «сольди»), звучали бы в византийском эпосе VI века, мягко скажем, чужеродно. В паре случаев приходилось обращаться напрямую к латинскому тексту, когда сентенция английского варианта казалась невразумительной. Впрочем, автор предлагаемого ныне читателям перевода нисколько не сомневается, что и сам оставил определенное количество промахов, за что смиренно и испрашивает снисхождения к свершенному им труду. Сознательным выбором автора перевода было предпочтение более привычных русскому уху слов, нежели византийского эквивалента, – например, «император» вместо «василевс», «полководец» вместо «стратег», «отряд» вместо «тагма», «воин» вместо «стратиот» и т.д. Верно ли это, судить читателю. Также хотелось избежать слишком современных или «англизированных» слов, не свойственных, скажем так, византийскому лексикону, хотя это удавалось далеко не всегда, но по объективным причинам. Также, с другой стороны, не имелось намерения нарочно архаизировать перевод (как в неудачной попытке перевода того же Мильтонова «Возвращенного рая» С. Александровским, перегрузившим поэтический текст «церковнославянщиной» и «синодальщиной», сделав текст тяжело воспринимаемым, скажем так, неспециалистом в церковном деле). Однако иногда предпочтение отдавалось более возвышенно-поэтическому эквиваленту – все-таки поэма…

Общая же канва событий в очень кратком изложении выглядит так: при императрице Галле Плацидии (ок. 388—450 гг.) два ее выдающихся полководца, Аэций и Бонифаций, вступили меж собой в конфронтацию, и последний, оговоренный Аэцием и справедливо опасаясь за свою жизнь, призвал в подведомственную ему Африку германских варваров-вандалов, теснимых в Испании вестготами, пообещав переселенцам две трети земель (429 г.). Те пришли, но придворный конфликт был уже улажен, Бонифаций попросил их вернуться обратно в Испанию, но его, разумеется, никто не послушал. Началась война, вандальский вождь Гизерих (Гензерих, Гейзерих; ок. 389—477 гг., правил с 428 г.) разбил Бонифация, загнав его в город Гиппон и осадив его там (хотя 14-месячная осада окончилась тогда для вандалов безуспешно, но на третьем ее месяце, 28 августа 430 года, скончался местный епископ – знаменитый Блаженный Августин Аврелий). Вторая решающая битва, проигранная Бонифацием, фактически отдала Римскую Африку под власть вандалов. Вернувшись в Италию, Бонифаций вступил в войну с Аэцием, в битве под Аримином вызвал его на поединок и был смертельно ранен. Вандалы же, не торопясь, прибирали к рукам африканские города (сданный римлянами Гиппон на 8 лет стал их временной столицей – до захвата Карфагена в 439 г.), срывали стены всех крепостей (кроме Карфагена), а потом устроили знаменитый морской поход на Рим (455 г.) и вывезли из него много всякого добра и пленных, благодаря чему печально обессмертили свое племенное имя. Так образовалось африканское варварское вандальское царство, за вековую историю прошедшее путь от расцвета до упадка, который совпал с расцветом имперских амбиций Юстиниана (483—565 гг., правил с 527 г.), считавшего, что захваченные варварами земли – всего лишь временно отторгнутые части империи, и он призван исправить это положение. Предпоследний вандальский царь Хильдерик (Ильдерих) был союзником Юстиниана, миролюбивым немощным старцем, проигравшим военную кампанию против восставших ливийцев. Неудивительно, что воинственный двоюродный брат вандальского вождя – Гелимер – сверг родственника, а позже отдал приказ и вовсе убить его. Тем временем император Юстиниан только и приглядывался к тому, как бы восстановить Римскую империю в ее былых границах. Основными целями являлись захваченная готами Италия и вандальская Африка. Переворот в Северной Африке дал ему возможность осуществить силовое вмешательство под предлогом восстановления прав свергнутого союзника (точно так же убийство готской королевы Амаласунты позже даст ему повод послать войско в Италию). В 533 г. Юстиниан отправил в Африку полководца Велизария с 10 000 пехоты и 6000 кавалерии. Он разбил вандалов у Дециума и беспрепятственно занял Карфаген. Новая победа при Трикамаре ознаменовала крушение вандальской державы; вождь вандалов Гелимер в цепях был отправлен в Константинополь. Остатки вандалов были зачислены в византийскую армию, и Юстиниан уже считал войну оконченной. Он отозвал Велизария и устроил полководцу триумф в Константинополе. Император возложил на себя титулы «вандальский» и «африканский» и приступил к восстановлению римских учреждений в отвоеванной провинции. Вот здесь-то как раз и надобно было действовать аккуратно – однако, фигурально выражаясь, здесь Юстиниан первым наступил на грабли, на которые в VII веке наступит Ираклий, реставрируя византийские порядки в отвоеванных у Персии Сирии, Палестине и Египте. Современник Юстиниана, государственный деятель и писатель Иоанн Лид, отмечал, что населению империи «…неприятельское нашествие казалось менее страшным, чем прибытие агентов казначейства». 15 лет понадобилось Византии, чтоб подавить африканские волнения: возмущались вандалы, ливийцы-берберы, византийские воины – переженившись на вдовах вандалов, они считали себя наследниками их земель, с чем был явно не согласен правительственный фиск. Преемник Велизария евнух Соломон подавлял восстания ливийцев и собственных воинов, не всегда с успехом (ему раз даже пришлось бежать в Сиракузы, на Сицилию), так что против главы восстания, византийского воина Стотзы, был послан сам Велизарий. Он спас Карфаген и разбил мятежников, но не до конца, а потому для «умиротворения» Ливии прибыл Герман, племянник Юстиниана. На момент его прибытия выяснилось, что лишь около трети войска остались верны правительству. Посулами и уговорами Герман сократил численность восставших, прочих разбил. Соломону вроде удалось усмирить ливийцев, но около 543—544 гг. он пал в бою с ними; победители соединились с остатками мятежного римского войска, вновь возглавленного скрывавшимся доселе в Нумидии Стотзой. На помощь племяннику и преемнику Соломона Сергию из Константинополя прибыл Ариовинд, женатый на племяннице Юстиниана, однако два льва в одной берлоге не ужились и внесли свою долю в ливийское смятение. Более того, Сергий не послал свои войска на помощь войскам Ариовинда, столкнувшимся с войском Стотзы (последний пал, равно как и убивший его византийский полководец Иоанн). Это стало поводом для отозвания Сергия, и двоевластие в Африке закончилось. Правда, властвовал Ариовинд недолго. Византийский командир Гунтарих (Гонтарид, Гонтарис), которого Корипп, кстати, обвиняет в предательских действиях, погубивших Соломона и его войско, умертвил Ариовинда и провозгласил себя императором – правда, процарствовал всего 36 дней и был предательски зарезан на пиру. Африка, казалось, была полностью потеряна для Византии. Назначенный Юстинианом правителем Африки полководец Иоанн Троглита, главный герой поэмы Кориппа, хоть и не без большого труда и поражений, окончательно подавил восстание византийских воинов и ливийцев, о чем читатель и прочтет в «Иоанниде». Африка пока что останется византийской – однако некогда процветавшая Латинская Африка, лишившись ряда территорий, была теперь опустошенной провинцией под дурным управлением и разоренной вымогательством государственного фиска. Все остававшиеся там вандалы, и «особенно их жены», как подчеркивает Прокопий, были выселены. Так отсутствие определенной гибкости у Юстиниана фактически привело Латинскую Африку к ослаблению и полному разорению, что впоследствии предопределило ее отпадение от Византии.

О самом авторе известно немногое, и то, в основном, извлечено из его же работ. Родился Корипп в начале VI в. в Римской Африке, находившейся в то время под властью вандальских королей. Дата его рождения определяется лишь приблизительно – благодаря панегирику, написанному им по случаю восшествия на престол племянника Юстиниана, Юстина II (565 г.), в котором Корипп упоминает о своем почтенном возрасте. Принято считать, что он жил в сельской местности неподалеку от Карфагена (что основывается на упоминании в предисловии к «Иоанниде»). По профессии он был учитель, что видно не только по его латинскому языку (не без огрехов, но для его эпохи – почти блестящему), широкому кругозору, но также и из упоминания в Codex Matritensis (в состав которого входит единственная сохранившаяся рукопись панегирика) как «Африканского грамматика». Сам Корипп писал, что он и до «Иоанниды» занимался написанием стихов, но они до нашего времени не сохранились (единственное, чем мы еще располагаем, – более поздний панегирик Юстину II, о котором мы уже упоминали, произведение, блеклое по стилю и избытку лести, однако довольно примечательное с исторической точки зрения, интересное нам описанием похорон Юстиниана и вступления Юстина в консульскую должность). Свою «Иоанниду» он, судя по всему, представил сначала в Карфагене, а потом – в Константинополе (об этом подробнее – в примечаниях). Неизвестно точно, какую роль в этом сыграла его прославляющая режим поэма, однако Кориппу удалось «закрепиться» при столичном дворе в чине principis officium, чьи функции не совсем ясны: предполагается, что он исполнял некие секретарские обязанности, возможно, при квесторе Анастасии, которому он посвятил особый панегирик, входящий в состав панегирика Юстину. Также весьма вероятно, что он имел дело с западными и родными североафриканскими делами, каковой вывод делают на основе того, что он упоминает в первой книге панегирика Фому – вероятно, префекта Африки, и Магна, аудитора в Италии. Также панегирик свидетельствует о том, что во время его написания Кориппа постигли какие-то бедствия (не исключено, что создание панегирика как раз было рассчитано на то, чтоб привлечь к себе «высочайшее внимание» и, таким образом, поправить свои расстроенные дела). Джордж Ши предполагает на основании этих жалоб (nudatus propriis), что Корипп мог лишиться каких-то владений или имущества в Африке, в очередной раз потрясаемой нестроениями, кроме того, еще упоминается vulnera, что можно связать и с понесением ущерба, и с обидой, и даже с физическим ранением. Более о Кориппе сведений не имеется, так что сложно сказать, достиг ли панегирик своей цели, или поэт так и умер, не дождавшись возмещения. Первый прозаический перевод панегирика осуществлен Н.Н. Болговым в 2017 г.

Евгений Викторович Старшов

Предисловие

(ст. 1—40)

Решил я, высокородные властители, поведать о лаврах, завоеванных победителем, и написать поэму прославления в дни мира. Я решил описать величие Иоанна, проявленное им в войне, и дела героя, чтобы о них читали грядущие поколения, ибо именно литература делает все известным в этом давно существующем мире, рассказывая обо всех битвах прежних полководцев. Кто знал бы могучего Энея, жестокого Ахилла, храброго Гектора, и кто знал бы о конях Диомеда или о шахматах Паламеда[1]; кто знал бы Улисса, если б литература не описала их древние подвиги? Аэд из Смирны[2] описал храброго Ахилла, а ученый поэт Вергилий описал Энея. То, что исполнил Иоанн, подвигло меня описать его сражения и рассказать людям грядущего о его делах. Иоанн превосходит Энея в доблести, в то время как моя поэма, конечно, недостойна Вергилия. Великие дела нашего полководца, доблесть его людей и восстания, которые он подавил, громко возвещают о моей опрометчивости, и мой поэтический дар, не равный такому заданию, пребывает в затруднении и просто спотыкается при этой работе. С одной стороны стоят признательность и слава, о которой он возвещает, с другой – [возрастает] бледная неуверенность в себе. И все же [звучащая] струна великолепных дел принуждает меня писать, и хоть холоден мой талант, меня согревают достижения моего героя. Итак, в этой необработанной поэме я восхваляю этого необыкновенного полководца, пусть даже мой ограниченный разум заставляет мой язык [молча] пребывать во рту. Что же мне делать? Следует ли мне, невежественному деревенскому поэту, некогда декламировавшему свою поэму в сельской местности, огласить поэму в Городе?[3] Возможно – и я сознаюсь в этом, – неверно поставленный слог сделает мои стихи хромыми, ибо Муза моя – деревенская. Но наверняка даруют мне славу за хвалу, запечатленную в стихах. Или я один буду лишен награды, или мне и вовсе не писать? Ужас, который я изгнал из своего сердца, все больше сковывает мои губы. Пусть же будет хоть малое признание той хвале, что исходит из моих уст. Стихи, которые отвергают люди ученые, вдохновлены нашими победами, и наши великие радости восстанавливают мои силы, когда меня изматывает моя песнь. Если, среди многих триумфов, Карфаген возрадуется благодаря моим усилиям, пусть признание, по справедливости, будет моим, так же как и ваша привязанность, на которую я уповаю. Даже если моя деревенская Муза вступает в состязание с Музами Рима, слава возносит к небесам нашу общую звездную награду. Итак, если вы соизволите, к своему удовольствию, чтобы я прочел слова открывающей поэму книги, я, по вашему распоряжению, начинаю свою поэму.

Песнь I

(ст. 1—124)

Я воспеваю знамена битв и военачальников, яростные племена и разрушения войны, предательство, резню людей и тяжкие труды. Я пою о несчастьях Ливии и о сломленном могучем враге, о голоде, который пришлось терпеть людям, и жажде, приведшей в смертельное смешение обе армии. Я пою о пришедших в смятение народах, поверженных, побежденных, и о полководце, увенчавшем свои великие дела триумфом. Снова Музы хотят петь о сынах Энея[4]. Мир восстановлен в Ливии, он занял свое место, ибо закончились войны. Прямо стоит Победа, и крылья ее сияют. Милость обратила с небес свой взор на землю. Вместе с Правосудием Гармония, радостная защитница, простирает обе руки в объятиях и воссоздает мир. Ты, Юстиниан, император, возвышаешься меж ними, встаешь со своего высокого трона в своем триумфе и, как радостный победитель, даешь законы сломленным тиранам, ибо твои прославленные шаги ступают по этим царям и их пурпур ныне охотно служит римскому правлению. Под твоими ногами лежат поверженные враги, суровыми оковами связаны племена, руки их связаны веревками за их спинами крепкими узлами, а на их крепкие шеи в наказание возложены цепи[5].

Если бы я имел сотню ртов, чтоб пропеть песни сотен сердец, мой дух все же был бы слаб, недостает мне таланта, потребного, чтобы воспеть все это, паря над опустошенными пространствами земли. Поэтому коснусь лишь главного, чему и надлежит величайшая хвала. Истомленная Африка разрушалась от великой опасности, ибо дикое бешенство было возжжено руками варваров, гордыми заговорами и сталью, огнем и людьми, во всех городах разоренной земли, и изо всех частей Африки уводились пленные. Не делалось никакого различия; никто не щадил пророка и не даровал изможденному преклонными летами положенного по обычаю погребения. Каждое тело лежало, пронзенное мечами, и никакому сыну не позволялось вложить тело своего убитого отца в уста земли или пролить надлежащие слезы на его раны. Когда убивали отца, захватывали мать и детей и овладевали их имуществом. Злая сила Марса царила надо всем, и святые мертвецы устилали опустошенную землю. Знатные и бедные – все были охвачены одним несчастьем. Горе звучало со всех сторон, ужас и печальный страх охватили всех людей, и вся земля была обращена в беспорядок страшными опасностями. Кто опишет слезы, разрушение, награбленную добычу, пожарища и убийства, предательство, стоны и мучения, узы и насилия; кто будет в силах исчислить достойные жалость бедствия? Африка, треть мира, погибала в пламени и дыму.

И тогда император в его благости, приняв к сердцу эти заботы, раздумывал, кого бы он хотел послать к нашим берегам как командующего военачальниками и главного вождя всей армии, ибо он стремился прекратить такое великое разрушение. Обдумав все, он выбрал Иоанна, который один сочетал в себе доблесть и рассудительность, казался вместе и храбрым, и мудрым. Его одного [император] счел способным дать отпор диким племенам и ревностно истребить их враждебные орды. Несомненно, [императора] прельстила слава [этого] человека, знаки его выдающихся достижений, победа, одержанная в трудной войне с гордым царством, – как он изгнал персов, каким смертоносным ударом сразил парфян, которые были уверены, что выстоят против него своей численностью и ливнем стрел. В те дни широкие поля Нисибиса были залиты кровью персов, и Набид, второй после парфянского царя, положившись на свою дикую храбрость, атаковал Иоанна, но, побеждая, потерял своих союзников. Тогда, обратившись в бегство, ведомый страхом, он едва успел затворить за собой ворота и не дать римским всадникам ворваться в центральную цитадель Нисибиса, и Иоанн, в знак своей победы, нанес удар копьем в высокие ворота персов. Все эти храбрые подвиги верного мужа словно прошли перед глазами императора. Он рассмотрел и вспомнил его труды – как тесные ряды врагов обнесли Феодосиополь палисадом и начали опасную осаду и как Иоанн под покровом ночи быстро проник в осаждаемые укрепления города и привел подмогу, как сквозь толщу врагов он прибыл к дружественным воротам, так что могучий Мермерой в ужасе отступил от стен; и как тот же враг, еще более яростный и могущественный, чем прежде, осмелился приблизиться к Даре и испробовать римские отряды в битве – Дара, тот город, что окружил свои укрепления сияющей стеной стали, и место, где полководец вознес свои знамена. Но, вырвав первый город у врага благодаря своей бдительности, полководец преследовал неприятелей в их бегстве, отрезал им пути к отступлению и сохранил поля, чтоб враг не опустошил их и не причинил никому вреда. Сначала он занял высокий крепостной вал, после чего не замедлил действовать далее. Всегда преисполненный храбрости, он выступил против врага в открытом поле и изрубил бесчисленное множество отрядов противника в успешной битве. Тогда он обратил в бегство их известных вождей, союзные племена и самого Мермероя, знатного парфянина, теперь побежденного и повергнутого. Наконец, все персы, боясь преследовавших римлян, побросали мечи и блестящие фалеры на поле боя. По всей равнине сверкали персидские мечи и лежали легкие ножны и копья, щиты и гребни [шлемов], а на земле были простерты тела и лошади, оруженосцы полководцев, некогда надменных в своем вооружении. И их полководец тоже лежал бы, распростертый на земле, если б [наш] великодушный командующий не захотел взять его живым. И потерпев поражение, Мермерой и несколько его сотоварищей, [теперь] взирали на высокие стены города. Мудрый Урбиций, которого его императорское величество возвел в ранг магистра оффиций[6], почтил должностью советника в делах государства и которого избрал послать в те враждебные земли узнать об опасностях, которым жестокая война подвергла их, – так вот, он стоял посреди равнины и благословлял Господа: когда он увидел победоносных римлян, рубящих врагов, бегущих от них в страхе по опустошенным полям, он воздел руки и возвел очи свои к небесам и радостно воскликнул: «Вечная слава Тебе, Господь Вседержитель, потому что после всего этого времени наконец-то удостоен я видеть, как персы побеждены доблестью Иоанна, нашего командующего!»

Император, снова и снова перебирая в памяти эти достижения, рассудил, что этот человек, давший прежде доказательства своей верности, один может защитить Ливию в час ее угнетения. Без дальнейших отлагательств он повелел полководцу вернуться с того отдаленного края земли [в котором он пребывал тогда]. Иоанн безропотно покинул ту страну и врагов. Теперь ему предстояло отправиться к водам Запада; он в краткое время исполнил приказы императора и, вернувшись победителем, ступил на золотой порог Римских ворот. Радостный, стоял он у ног императора, который смотрел вниз на своего слугу со спокойным выражением лица. Иоанн не замедлил покрыть поцелуями блаженные ноги своего повелителя. Тогда император повелел ему дать краткий отчет о делах на Востоке. По этой просьбе он наполнил слух своего высокого господина рассказом о войнах, которые он завершил. И его императорское величество, возрадовавшись о своем воспитаннике, выразил пожелание, чтоб и в дальнейшем он был столь же победоносен, и немедленно отправил его на защиту Ливии.

(ст. 125—158)

По приказу императора войско взошло на корабли, с [необходимыми] запасами и оружием, и необученный новобранец, которому только еще предстояло узнать о битвах, встал под знамя великого вождя, который вскоре подавит восстание. И настал момент, когда нежный ветер, наполнив паруса, уготовил волны пригодными к плаванию, и Фетида, пророча удачу, призвала моряков отправиться в море.

Но могучий император, преисполненный набожности, напутствовал полководца следующими словами: «Наше государство под моим управлением вознаграждает в зависимости от исполненного задания. Оно помогает всем возвышаться и возводит на ступени могущества тех, кого оно видит служащими его земле и людям. Так что слушай теперь эти слова, и постигай с удовольствием причины моих действий и сохраняй их в уме. Достойная жалости Африка, лежащая среди бесчисленных опасностей, донесла свой плач до моих ушей, и долг повелевает мне помочь этой бедствующей земле. Храбрый полководец, я принял мое решение. Ты кажешься способным разобраться с Ливией; так что воздвигай свои знамена и со всей быстротой погружайся на высокобортные корабли. Затем, с признанной твоей доблестью, освободи несчастных африканцев и сокруши своими руками боевые ряды лагуатанских бунтовщиков. Пусть шеи их подчиненных, на которых ты накинешь узду, согнутся под нашими стопами. Поступай, как ты привык, согласно обычаям наших предков: помогай несчастным и уничтожай восставших. Так желает наше благочестие: щади подчиняющихся. Такова слава нашей доблести: подчинять высокомерные народы. Придерживайся этих заповедей, мой верный командующий, и исполняй их. Пусть Христос, наш Господь и Бог, сделает прочее, изменяя положение к лучшему, и пусть благосклонно проведет Он тебя через все это предприятие. И мы увидим, как за твои достойные дела слава твоя будет праведно возрастать, еще более [украшаясь] лучшими титулами».

Полководец пал перед ним ниц и поцеловал его божественные ноги, омывая их потоками слез. Исполненный отеческих чувств император, провожая полководца, горевал вместе с ним, ибо благочестие преисполняло дух господина.

(ст. 159—310)

Прибыв тогда к флоту, великодушный полководец воодушевил приветствовавших его моряков. Они спустили суда на воду, и мраморная поверхность воды почувствовала первое прикосновение весел. Быстро распаковали они паруса, и под громкие крики и ужасающий скрип [снастей] подняли их [на реи], и распустили их. И теперь ветер своими нежными порывами надул паруса, и кили [кораблей] прорезали глубину [моря], и вся поверхность воды была покрыта сотней кораблей. Благоприятные бризы стали более частыми, в то время как поднявшийся западный ветер гнал суда вперед. Продвигаясь теперь быстро, они резали волны медными носами и делали борозды на мраморной поверхности [моря] своими таранами, так что пенные волны журчали под длинными килями. Флот проплыл Фракийские проливы, сдавленные с обеих сторон берегами, где море отделяет Сест от полей Абидоса, затем быстро миновали воды Сигеума, подгоняемые благоприятным ветром. Они проплыли мимо печального берега древней Трои, снова цитируя знаменитые поэмы поэта из Смирны и указывая с высоких бортов на земли их предков. Тут был дворец Приама, здесь – дом Энея, стоявший в отдалении в окружении деревьев, здесь жестокий Ахилл волочил за своей быстро несущейся колесницей тело Гектора. На этом самом берегу Эней, их победоносный предок, поразил Демолея – [тот самый] Эней, благодаря которому вознеслись высокие стены Рима и сияет славное имя империи, которая владеет, как господин, всей широтой земли. Они вспоминали все битвы Греческой[7] войны: как пал Патрокл, пораженный копьем Гектора; как темнокожий Мемнон пал от раны, нанесенной Ахиллом, и как Аврора в своей преданности оплакивала гибель своего могучего сына; как Пенфесилея, девушка-воин, пала среди своих войск; в какую ночь был убит Рес, как молодой Троил встретил храброго Ахилла, по какому неизбежному року сам победитель пал от стрелы Аполлона и, получив какую рану, пал на землю похититель женщины Парис. Под конец они вспомнили последний пожар истомленной Трои и бегство Энея; как, потеряв жену, он вынес своего сына, названного Юлом, и отца к кораблям, проплывшим так много голубых вод.

Петр, сын благородного командующего, слышал, как он рассказывает о битвах. Когда он услышал известное имя мальчика Юла, его мальчишеское сердце зажглось чудесным желанием прочесть самому все эти вещи, ибо он хотел узнать о войнах. Он был подвигнут к этому великим духом жертвенности и долга, представляя, что он – Асканий[8], а его мать – Креуса. Она была дочерью царя, и его мать тоже была царской дочерью. Эней был отцом Аскания, а Иоанн – его. Он радовался, раздумывая об этих вещах, и [эта] радость коснулась его сердца. Он рассказал об этом отцу, слугам, всем людям, когда они пересекали море, покрытое крыльями парусов, он, Петр, одна радость своего отца и вторая надежда Римской империи.

Не обеспокоенный штормами, флот скользил по Эгейским водам и таким же путем еще быстрее прошел воды Адриатики, подгоняемый ветром. Вскоре они достигли берегов Сицилии. Тогда ветер забыл о кораблях, и все море лежало неподвижно из-за стихнувших ветров. Более нежные волны не омывали никакой берег. Двухформенная Сцилла была тиха, и не лаяли ее псы[9]. И волны в их беге не принуждали волчьи головы камней выть. И хотя край другого берега сходится здесь [с этим], и прибрежные полосы приводятся в смятение вдоль узкого пролива, Харибда, никогда прежде не умиротворявшаяся, держала свои пенные волны неподвижными и ни выпускала, ни заглатывала их обратно[10]. Паруса, не оживленные бризом, свисали вдоль мачт. Тогда, велев своим товарищам выбирать шкоты[11], командующий сказал: «Войдем в этот тихий порт», – и моряки быстро разбежались по такелажу. Один торопился выбирать шкоты, другой – сворачивал [парус], третий – подбодрял своих радостных сотоварищей и ублажал сладкими звуками своей ясной песни. Мужчины кричали, выказывая храбрость, и их голоса помогали им в труде и давали морякам силу и радость.

Рядом располагались Кавканийские поля сицилийского Пахинума. Они образуют извилистую береговую линию, где римский флот и бросил якоря с изогнутыми лапами. Вечер рябил волны моря, в которых отражались звезды, и ночь расстилала тьму по всей земле. В то время великодушный командующий Иоанн спал на палубе, свободный от забот, когда бдительный кормчий его корабля почувствовал, что поднимается легкий ветер. Молодые моряки резво забегали по кораблям, готовясь управляться с такелажем. Они отдали швартовы, даже не дожидаясь распоряжения от командующего. Моряки подняли все паруса, и их раздул ветер.

Движимый ветром, флот достиг середины моря. Мокрая от росы заря поднималась с горизонта, ведя за собой день, когда некая зловещая форма возникла прямо у ног командующего. Сродни мраку, ее лицо было подобно лицу мавра, ужасному в своем темном цвете, и она вращала глазами, исполненными пламенем. Она спросила: «К каким берегам ведешь ты свой флот? Думаешь, что приведешь его к Ливии?» На это командующий ответил: «Ты видишь, как плывут наши корабли, а спрашиваешь!» Мрачная форма, сердито продолжая вращать глазами, ужасающими [горящей] серой, сказала: «Ты не пересечешь [море]». Командующий понял, что это – падший ангел, давным-давно низвергнутый с небес. Но он не испугался этого лица, похожего на человеческое, но принявшего обличье дикаря, и бросился за сущностью, желая изловить ее. Дух, однако, распылил перед командующим толстый слой мрака, смешанного с пылью, и помешал ему идти облаком мерзкого тумана[12]. Тогда собственный отец Иоанна со спокойным выражением лица спустился с высокого Олимпа, облаченный в белое и хламиду со звездами, и встал перед глазами Иоанна, в то время как он искал свое оружие. Он остановил руку своего сына, и с его святых уст слетели следующие слова: «Пусть это безумие не подвигает твой дух на злобу, но твое добро [само] отразит это зло. Будь далек от грязных вызовов злого духа и не бойся». Командующий ответил ему: «Преблагословенный отец, человек Божий, ты узрел его, предлагающего поединок и лишающего нас средства приблизиться [к нему]». Тогда старец благожелательно ответил: «Счастливый человек, следуй по моим стопам и иди со мной как своим вождем». Так он сказал и, осиянный сверкающим светом, спокойно вознес на верх мачты ослепительный факел[13].

Итак, покачиваясь, но твердо стоял каждый кормчий, повернув спину к ветру, словно беглец. Он допускал, что его искусство может оказаться бесполезным, и в своем отчаянии не знал, куда направить корабль. И разодранные в клочья паруса не могли выдержать порывов ветра. Они были бесполезны, и моряки спустили их и отдали суда на волю волн и ветра. Их несло разными курсами и рассеяло по разным частям моря случаем, ветром или ночным странствием. Фортуна грозила жестоким кораблекрушением несчастным людям, которые потеряли всю надежду спастись и простились со своими жизнями среди стольких явленных опасностей.

Опечаленный командующий стонал и вознес свое сердце к небесам. Ведомый благочестием и испытывая страх, он искал Божией помощи, источая слезы. Растерянный, он начал свою мольбу такими словами: «Всемогущий Отец Слова, Создатель всего, Начало без конца и Бог, все элементы возвещают Тебя и трепещут перед тем, Кто их измыслил, своим Господом и Создателем. Перед Тобой сотрясаются ветры и облака, ибо Тебе повинуется воздух, высокое небо отражает грохот, и все великое строение потрясенной вселенной приводится в беспорядок. Ты Всеведущ, Всемогущий Отец, Ты в Своем предвиденье знаешь все. Не из жажды золота, не из надежды на награду отправился я в Ливию, но чтоб закончить войну и спасти несчастные души. Это – мое единственное желание, к этому стремится мой дух. Лишь благосклонное повеление императора посылает меня в это место. Ты – Господин нашего господина, и тот отдает повеления и сам признает, что это правое дело свершается благодаря Тебе и Твоей склонности. Ты подчиняешь нас всех ему и обязываешь служить. [Выходит], Твоим указаниям я следую. Взгляни, Святой Господь, на наши испытания, Ты, Милосердный и Безмятежный, и в благости Своей снизойди нам на помощь в этот час великого разрушения. Но если собственные грехи Иоанна осуждают его пред Твоим судом, предай меня любой другой смерти, но спаси нас сейчас – ради Петра, моего сына». И когда он произносил это имя, звуки застряли в его устах и сердце отца задрожало, он упал на палубу, трясясь всеми членами, а руки и ноги его были холодны как лед. Он изливал слезы, словно реку, и издал к звездам громкий стон.

Поскольку он так молился, Господь воспринял его слезы и слова. Он повелел мощным ветрам утихнуть и усмирил бурю преградой из гор. Похожие на овец облака быстро рассеялись, солнце воссияло, и день вновь стал благим и ярким, как только взошло на чистом небе его розовое светило. Явным повелением Бога стало гладким мраморное море, поднялись благоприятные ветры, и моряки радостно вскочили и, выкрикивая наперебой команды, развернули паруса, подставив их нежному бризу. Море заполнилось [судами] со всех сторон, [моряки] приветствовали своих [вернувшихся] товарищей, и полотнища [парусов] сияли надо всем пространством моря. Все ближе и ближе к берегу плыли корабли, подгоняемые порывами ветра, разрезая синие волны по курсу, ведущему их к месту назначения.

Наконец командующий увидел берег в пламени и узнал по этому [признаку] неизбежные последствия войны. Предзнаменование не было сомнительным, ибо пожары, что он видел, были истинными свидетелями. Ветры закручивали вихри пламени гребнями, и пепел, смешанный с дымом, поднимался до звезд, усеивая все небо мелкими искрами. Пламя быстро росло, прожигая себе путь в своде неба и обымая всю силу скорченной земли.

(ст. 311—581)

Урожай, что накормил бы множество людей, готовый к жатве в каждом хозяйстве, был сожжен, и все деревья, питая разгорающийся огонь своей листвой, были пожраны им и рассыпались в пепел. Страдающие города были взяты, в то время как их жители были вырезаны, а их укрепления с разваленными бастионами стали добычей пламени. Так Фаэтон, когда его мчали огнедышащие кони на колеснице, которую ему никогда не следовало бы давать, сжег бы все во всех концах земли, если б его всемогущий Отец, не пожалев землю, не освободил бы из упряжки загнанных коней, метнув небеснорожденную молнию, угасив огонь огнем[14].

Командующего охватило страстное желание помочь несчастной земле, и в ярости большей, чем когда-либо возникавшей от осознания его чувства долга, он омыл свои щеки потоком слез. Его храбрость призвала его схватить оружие, столь хорошо ему знакомое, а гнев побуждал его спрыгнуть с корабля в воду, не дожидаясь, пока судно пристанет к берегу. Однако естество его укротило этот порыв, ибо природа и умеренность, когда они сочетаются с храбростью, вершат все дела согласно правилам, взвешивая, что славно, а что – незначимо. Итак, он приказал повернуть корабли и быстро грести к берегу, и с радостью достиг песков, которые он знал так хорошо.

Море, обрушиваясь на берег, не везде омывает Бизацену[15] волнами одинакового размера. Одна часть береговой линии, где более спокойные приливы, полога, и там можно стать на якорь кораблям с закругленными обводами – там, где соленое мелководье образует довольно спокойную гавань. Южный ветер не имеет силы возмущать ее спокойные воды, не волнует ветер море. Другая же часть береговой линии страдает от ударов волн, с ревом бьющихся о камни. Утесы, покрытые темными водорослями, далеко отражают этот звук вод. Там с самых глубин вздымают море северный ветер и восточный, усиливаемый бурями. Швартовы обрываются силой моря, и несчастные корабли погибают, их доски лежат на жестоких берегах, и рядом с ними, среди водорослей, часто покоятся гниющие остовы судов. Вот почему моряки боятся и избегают опасностей этого места, предпочитая отмели более безопасных мест.

На этом берегу римский флот некогда пристал, и на ливийский берег ступил Велизарий, пленивший затем Африканское царство. Из-за необычной природы этого региона моряки прошлых веков называли эту гавань Главою отмелей. Прибыв на это же место, великодушный полководец Иоанн, храбрый, как Велизарий, приказал спустить паруса. Воистину счастливым было то место, что предложило латинскому флоту безопасную и благоприятную якорную стоянку. Брошенные якоря надежно держали корабли у берега. Храбрый командующий узнал гавань и, возликовав, еще стоя на палубе корабля, указал на нее и обратился к своим товарищам с радостью в сердце: «Когда корабли тех, кому было суждено отомстить[16], достигли этой береговой равнины, именно на этот пляж я впервые ступил, уверенный в оружии моей юности, ибо я был одним из малых военачальников. Когда коварный Гелимер, тиран, правил этими ливийскими берегами, римские отряды сделали свои первые шаги по этому песку и здесь испили ливийских вод. В тот день армия, прибыв с [еще] не опробованным [в бою] оружием, вырыла окопы на этом побережье. Видите, там, рядом с морем, возвышается средь песков холм, овеваемый непостоянным южным ветром? Там, на этой высоте, командующий Велизарий воздвиг свой шатер и знамена, и его полководцы и трибуны окружали его. И я, в сопровождении моего благословенного брата, разбил палатку на этом месте. Увы, какой тяжелый, враждебный людям жребий дала нам судьба! Преданные братья, сколько ваших радостей сгубила жестокая смерть, внезапно подкравшись! Когда я вспоминаю о доблести, проявленной моим братом в его гневе, когда он рубил врага, о мудрости, с которой этот доблестный вождь контролировал наших союзников, я понимаю, какого великого человека оплакало наше содружество! Но не Фортуна войны похитила моего брата, ибо он постоянно возвращался победоносным из своих предприятий против нашего жестокого врага. Увы, жестокая смерть, ты одолеваешь даже лучших. Ты, Папп, был образом моего отца и моего сына; одно мне утешение, соразмерное со столь великим горем, что осознание твоей победы позволяет тебе с презрением смотреть на воды Стикса. Да, эти места напоминают мне о моем благословенном брате и заставляют меня лить слезы. Какие кампании завершил он в те годы! Да дарует мне Сам Бог больший успех, и пусть это место, по Божьему благословению, окажется еще более удачным, нежели в тот год! И даже сейчас, в решающий момент нашей кампании, укрепления этого места кажутся незаконченными и не предоставляющими безопасность. Если победа осенит мои знамена в этой войне, я завершу укрепление этого места, начатого ранее, каменной кладкой».

Так он говорил, печалясь о городах, покинутых жителями, ибо дома их были пустыми. Ошеломленный горем об опустошенной Ливии, он застонал и приказал отдать швартовы и подставить паруса благоприятному ветру. Прошло время, и свет третьего дня представил его взору тирийские стены[17], и командующий вернулся в разоренный город.

Не ранее его нога ступила на берег, чем он приказал своим отрядам высадиться и собраться на открытых пространствах города, а начальникам – собрать подчиненных в плотный строй и поднять знамена. Сильное горе вздымало его ярость. Он не мог не печалиться о разрухе на той земле, что он видел прежде; и вот, горюя, он двинул армию. Молодые воины охотно починились его командам и, отбросив медлительность, быстро передвигались, куда было необходимо. Все воины обнажили мечи и охотно приготовились к схватке. Грубо звучащие звуки медных труб разжигали пламень битвы. Из девяти широких ворот быстро выступили их отряды и выстроились в линию; все стены извергали их вооруженных товарищей. С этой стороны вышла конница, с другой тысячью разных путей выдвигалась более медленная пехота, и сухая земля стонала под их марширующими ногами. Так же правитель небольшого, но прекрасного царства разбивает свой лагерь и приказывает густым роям пчел вылететь из их ульев и отправиться на поиски золотого воска. Так же он готовится и к битве, если ему случится столкнуться с гневом другого командующего, или он быстро летит, желая избавиться от доставляющих неприятности трутней. Один за другим поспешают его воины, исполняя его команды, покидают улей изо всех отверстий и жалят врагов, грубо жужжа. Вот так же выходили воины Иоанна из каждой части Карфагена на равнину, радуясь, с высоко поднятыми знаменами. Вот густой медный строй ощетинился [оружием]. Некоторые несли луки и колчаны, в то время как на широких плечах других блестели доспехи[18]. Копья и щиты сверкали вместе с тяжелыми нагрудниками и высокими гребнями [шлемов]. Причудливое облако пыли было взбито ими в толстый туман, поступь копыт взрыхляла терпеливую землю, и подобное дыму облако вздымаемой пыли заполонило воздух. Среди первых, подбодряя ряды [своих воинов], ехал командующий и, вспоминая прежние битвы в Персии, воспламенял военачальников, державших то же оружие, которое у них было и тогда. Как еще мог он воодушевить души тех героев, как не восхваляя труды войны? Так, даже Юпитер, как древние поэты рассказывают в своих языческих песнях, когда неистовая Флегра вооружилась при восстании гигантов, наставлял своих небесных товарищей, как требовала судьба; каким ударом своей молнии его мощь низвергнет земнорожденную[19] расу, каким копьем Марс пронзит и сокрушит их члены, как взглядом Горгоны Афина обратит их в горы, какой тучей стрел Аполлон погубит их и кого своим изогнутым луком обездвижит Диана.

Так по широким равнинам Бизацены армия спешила к месту, называемому нашими предками Лагерем Антония[20]. Там только Иоанн успел разбить лагерь, как к нему явились вражеские послы от тирана. Благородный полководец велел пригласить их в свой шатер, дабы они передали послание их жестокого господина. Тогда, в ответ на его распоряжение, Макк, владевший латынью, ответил: «Великодушный командующий свирепого латинского народа, герой Антала, сын Гуенфана, приказал нам сказать тебе: “Иоанн, ты, которого силы массилов знали еще со времен Соломона[21] – нашего проклятия, ты, который был соседом нашей земли, бывший охранитель морского побережья, разве ты не слышал, какое множество воинов Соломона полегло в той тяжкой битве с нами? Ты не слышал, как перебитые римляне заполнили собой реки, как много ваших людей было порублено и раскидано по полям? Нет у тебя сведений о скверной смерти в бою вашего полководца? И теперь ты осмеливаешься нападать на племена, прежде [так и] не завоеванные? Ты не знаешь, какие могучие воины илагуаны, народ, чья древняя и неумирающая слава столь знаменита? Максимиан, подчинивший мир римскому правлению и бывший императором латинян, [на себе] испытал [крепость] их предков в бою. И как ты, сам себя приведший на край могилы, дерзаешь ныне выступить против моих товарищей с такими ничтожными силами? Выдержишь ли ты удары их могучих рук, мой римский полководец, или даже дерзнешь ли просто встать лицом к лицу с ними на ратном поле? Повернись лучше, собери свои знамена и отступи, опасаясь за жизнь. Но если ты воображаешь, что выдержишь бой со мной, если находишь удовольствие в том, чтобы отправиться в мир теней, и тебя призывает твой последний день, отчего ты заставляешь свои знамена изнывать от отсрочки? Пришли мне твердое слово своего намерения, и я приду, куда ты хочешь, и мы испытаем свою судьбу. Такое послание [наш] храбрый командующий дал нам. Пошли же теперь ответ, который считаешь нужным”.

Тогда, преисполненный спокойствия и достоинства, не поддавшись гневу против врага, командующий ответил: “Мне нечего ответить этому противнику-дикарю. Дни уже сочтены, в течение которых я заставлю послание вашего жестокого тирана принести свои плоды. Свой собственный ответ я дам позже”. Так ответил он и приказал заключить послов под стражу, пока он готовился к своим славным делам. Кто мог бы надеяться, что тем людям оставался шанс на спасение? Как велико было терпение того могучего вождя, как велики его чувство долга и способность повелевать! Сердца варваров надулись и возгорелись от сумасшедшей ярости, но он выказал снисходительность и управлял своими действиями с латинским достоинством. Он не имел желания отомстить гордецам, убив их немедленно, но желал вместо этого спасти угнетенных и возвысить униженных. Римская честь проявилась так, и всегда она такой останется. Она сохраняет плененных и обещает им избавление от своего гнева.

Когда Венера[22] взошла над океанскими водами и принесла с собой огонь, освещающий землю красным светом своих лучей[23], командующий приказал снести лагерь и отдал фалангам приказ выступать сомкнутым строем. Скорбным порывом прозвучал сигнал жестокой трубы, извергающей песни смерти из своего медного чрева, и изгнал сладкий сон из груди воинов. Под крики ожил и зашевелился их лагерь, отчего в их союзников вселилась уверенность, а товарищи подбодрились. Их слуги собрали палатки, прежде прикрепленные [кольями] к земле, вывели лошадей в изукрашенных сбруях из их высоких стойл, собрали копья. Но когда боевая линия начала в порядке выступать и воздвигла своих победоносных орлов, сам командующий, с сердцем, преисполненным благожелательной заботы, занялся расстановкой подразделений, собрал начальников и начал давать им увещевания и наставления: “О, римские войска, твердая надежда нашего государства, вы, украсившие мир своей отвагой, наше величайшее утешение, верный бастион империи и награда нашим испытаниям, вы должны знать, сколько доверия можем мы оказать этому народу. Так дайте мне напомнить [вам] об их предательстве, их обмане и вероломстве, подсказать [вам], чего стоит бояться и открыть, что нам надо исполнить. Упорная битва с этими людьми никогда не обходилась без злого обмана. Нет, передняя линия мавров[24] всегда выигрывала войну посредством предательства, залегая в засаде, уверенная в своем припрятанном оружии. Лишь на обмане покоится сила массилов и заставляет их сражаться, подобно трусам, пока камни на пиках гор и реки с их крутыми берегами предоставляют им место для вылазки; во всех местах, где растет зеленая олива, образуя рощи, или дуб с его покрытой густой листвой верхушкой и могучими ветвями, – они пользуются ими, чтобы прятаться в засаде. Подобные уловки мавр сочетает с битвой так, что, нападая на ничего не подозревающего противника, устрашает его и сокрушает, приведя в смятение, полагаясь на свою численность, [особенности] местности и тренированных коней. Его следующая хитрая задумка – послать одиночного воина на открытую равнину спровоцировать битву; потом тот бежит при виде врага, увеличивая тем самым число своих преследователей. Скачет быстро, потрясает копьем с железным наконечником, порой замедляет ход коня и пускает его кругами. Когда противник нападает, [вражеский всадник] быстро и искусно скачет прочь, [а при преследовании] стройность конного подразделения нарушается, и тогда преследователи, чувствуя себя победителями, все более рассеиваются в беспорядке по полям. Отнюдь не воин, мазак затевает схватку вот таким способом предательской игры, пока не наведет преследователей на засаду, где им уготована ловушка в какой-нибудь теснине. Тогда только его обман жестоко раскрывается, когда с двух сторон появляются отряды его сторонников. Кого одолевает горький страх, тот обращается в бегство в первый момент смешения, и тогда в своей самонадеянности мавр поражает его ужасной раной, ибо страх врага делает его самого бесстрашным. Но если с непоколебимой силой люди стоят прямо, никакой [враг] не будет преследовать даже тех, кто побежал. [Враги] повернут и, прильнув к шеям своих послушных коней, таким вот образом оставят битву. Тогда вот увидите, как падет линия беглецов и как оказывают сопротивление стойкие. Фортуна сокрушит боязливых и поможет тем, кто вместе осторожен и храбр. Ибо она возвращается вновь и вновь ко многим, и многие вынесли пальмовые ветви победы из опасных стычек такого рода. Пусть каждый из вас, военачальники, будет, как вам и положено, осторожен, храбр и яростен и покажет свою мощь в решающий момент битвы. Вот труд для ваших рвущихся в бой душ. Соберите ваши наступающие ряды в строй и, расставляя полки, выдвиньте вперед знамена. Более, чем что-либо, стремитесь тщательно исполнить это важнейшее задание: соблюдайте осторожность. Так вы одолеете врага. Пусть в свою очередь каждый из трибунов и, время от времени, военачальников отправляются из лагеря на разведку подозрительных долин и контролируют пути легких подходов [к лагерю]. Так будет в безопасности вся армия. Ибо враг не нападет внезапно на бодрствующего командира и [не захватит] того, кого защищают его воины. Но если войска мавров, как у них в обычае, готовятся к войне посредством тайного обмана, пусть быстрый конный гонец сначала доложит мне об этом, а потом быстро поднимет наши когорты к действию. Соблюдайте эти [указания], мои военачальники, и надейтесь на то, что все обойдется благополучно».

Едва командующий закончил свою речь, множество командиров ответило одобрительным криком. Они хвалили его и рукоплескали [ему], выражали свое одобрение и радовались в своих сердцах, бодро выполняя его команды.

Песнь II

(ст. 1—84)

В последовавшие дни мавры, мстившие опустошением[25], были выдавлены из всего региона и в страхе своем были сокрушены противником, которому осмелились противостать. Они бежали в страхе и оставляли осажденные города. Их страх привел их в смешение, и потому они обрели убежище на горных высотах. Они выстроили и укрепили свои унылые хижины в лесах, а пустые [прежде] долины и склоны холмов были запружены их бесчисленными племенами. Далеко и широко покрыли они поля и извилистые реки. Соседняя земля была покрыта их сомкнутыми колоннами; горы и расположенные на них леса, чья густая листва представляла убежище, были застроены их хлипкими хижинами. Все звери ушли из тех мест из боязни охотничьих копий жестоких мавров; не могли они, бедные создания, избежать постигшей их великой напасти, и падали с пронзившим их оружием в груди. Нежные птицы не могли свить своих милых гнезд ни на самых высоких, ни на средних ветвях, ибо мавры поместили на деревья сплетенный тростник, чтоб сделать себе толстую крышу. Ни один горный пик не остался незанятым. Так же бывает, когда землю покрывает мороз и она [словно] лежит под облаком [снега]. Поля и горы и все деревья становятся белыми, и воздух скован в своем движении. Тогда привычный вид вещей устраняется частыми бурями, и звезды нельзя узнать в их созвездиях.

Какой поэт с изяществом и искусством выстроит для меня в порядок все эти народы и племена и так много битв? Ты, Юстиниан, милостиво научи меня всему и соедини меня с Музой и ее обольстительной сладостью. Пусть она настроит мою песнь, которая извивается от странных слов, ибо нужно пролаять такие скотские имена на варварском языке.

Спровоцированный смертью своего брата, Антала, вождь мавров, первый открыл военные действия. Когда-то он был подданным римского императорского двора, любимцем полководцев и верным другом наших вождей. Теперь же, яростный, словно демон, он занес свою преступную десницу и не прочь выступить на любой стороне, и, как смерч, ведет свои закованные в бронзу племена за добычей войны. Когда в Ливии воцарился было мир, он был верен [нам] и оставался таким целых десять лет. Увы, неверное суждение этого невежественного вождя породило такую войну и разожгло [вновь] такие пожары, которые уже казались потушенными! Сумасшествие войны, сначала робкое, пустило корни. Злоба стала причиной его вероломства и семенем огромной резни. Более яростный, чем когда-либо, он привел в движение злейшие племена Ливии и вверг весь мир в смешение тем кровопролитием, которое он учинил. За ним последовали фрексы – тесными рядами шли их связанные кровным родством отряды, высоко задрав свои гордые шеи, они приветствовали их вождя. Они были храбрым народом, закаленным в мощи и дикости буйства войны, наступали ли они пешим строем храбро на врага на поле битвы или же подгоняли пятками своих яростных коней. Из той же области был быстрый отряд кавалерии, поднявший оружие вместе с Сидифаном. Уверенно держась верхом, их дикий вождь проскакал посреди их рядов и затем непрестанно подгонял свою вооруженную фалангу. Он был таким человеком, которого еще никто не побеждал, и он со свистом несся теперь по той широкой равнине. Потом шли когорты синуздисов, спешившие в сражение, и с ними – кровожадные сильфаки, наффуры в своем безжалостном вооружении и дикие силкадинеты, которые в отдаленных узких горных долинах, покрытых лесами, подготовились к военным действиям, ужасным из-за их предательства. Они наведут смертельный страх на врага своими вылазками, охваченные храброй слепой яростью. Затем шли обители гурубских гор и зловещих долин, гор Меркурия и Иферы, покрытых дремучими лесами. С ними суровый Автилитен, не благороднее своего отца в храбрых делах, ехал, как боевой командир, никому не бывший верным товарищем. Он отпустил могучие поводья преступлений, дикарь, предав все вокруг себя огню, разоряя, убивая и захватывая наших пленных. За ними шли кочевники – сильваизаны и макары, безопасно живущие под сенью прикрывающего их утеса и строящие свои грубые хижины на высоких горных обрывах и в густых лесах. Быстрые кавны и сильзакты следовали далее, меж [землями] которых струит свои воды Вадара, струясь с высокого горного пика меж извилистых берегов и лугов, растекаясь по широким и ровным полям. Пришли на битву племена от Агалумна, воздвигающего свою вершину к облакам, и Макубия, достающего до самых звезд бескрайнего неба. Затем шли те, кого питает Саскар, оплетая толстым камышом жалкие снопы ячменя, растущего на тернистой земле. Из далеких земель собрались астрицы, анакутазуры, целианы и имакла. Мрачные воины, от ощетинившегося Зерсилия с его узкими полями и порочной Галлики, не теряли времени на сборы и покрылись долины нескончаемым потоком людей, шедших от питающего их Тиллибария, берущего свое начало на Талалатейских полях, и от Марты, матери всего зла, распространяющей свои пустынные земли до самого моря. Римские войска избегли бы зрелища тех печальных полей, не обрежь судьба, часто враждебная к лучшим, нитей их жизней. Таково, однако, Всевышний Отец, было Твое соизволение и исполнение Твоих повелений.

(ст. 85—311)

Посланник, отправленный в самые отдаленные районы Ливии, собрал эти непобедимые племена на битву далеко от их домов. Илагуаны, никогда прежде не бывшие завоеванными, собрались бесчисленными тысячами и, сметая все на своем пути, устрашили весь мир. За ними следовали дикие австуры, отпустив поводья своих лошадей и положившись на свою грубую силу, – австуры храбрые, вооруженные, бесчисленные. Австурский воин, колеблющийся, вступить ли ему в бой на открытой равнине, приведет с собой верблюдов, выстроит стены, выкопает рвы и расставит всякого рода скот защитным кольцом, чтоб запутать врага в этих препятствиях и сокрушить в его смешении[26]. Как раз в этот-то момент жестокие илагуаны бегут на бойню и режут ряды [воинов], пойманных в этих узких баррикадах. Тогда, неся опустошение, они [уже] в безопасности выходят на равнины, преследуют своего врага, тесня его возобновленным кровопролитием, в ярости проносясь сквозь нарушенные ряды противника. Также у них есть таран, орудие страшной войны, а палатки они воздвигают, ставя пред ними знамена. Это ужасное племя дерзких людей, сделавшихся храбрыми от своих бесчисленных побед, которые, вместе жестокие и нечестивые, никогда не удержатся от того, чтоб не начать войну. Они не боятся быть уничтоженными, хотя они вполне могли бы этого бояться, и еще будут справедливо и заслуженно горевать о том, что так долго предавались своему безумию. Ибо со временем храбрые илагуаны, порубленные на этих широких равнинах, сложат свои безжалостные копья и, наконец, воздержатся от разорений и войн. Вождем племени и жрецом [бога] Гурзила был свирепый Иерна. Люди говорят, что отцом этого бога был рогатый бог Аммон, а матерью – дикая телица. Таково безумие их слепых рассудков! И вот как их божества подвели этих несчастных людей! Далее шли ифураки, весьма искусные в обращении со своим смертельным оружием. Их воины отличались щитами и оружием и были могучи в «игре мечей»[27], они совершали прыжки вверх, наступая на свирепого врага. Отряд муктунианов, обитающих на пустошах Триполи, выступил со своей насыщенной испарениями родины, Гадабий послал людей из своей зловещей цитадели, и нечестивая Диджида, ощетинившаяся твердынями укреплений, послала передовой отряд с соседней земли. Затем собрались племена, искусно скользящие по поверхностям озер на своих веланидских лодках, едва касаясь волн и гарпуня кривыми крючьями трепещущую рыбу. И баркеи, бешеные, как всегда, не упустили случая побуйствовать. Они оставили свои собственные земли и нацелились на наши. Война, ее ярость и их собственный дерзкий род вложили оружие им в руки. Они не вешали к [своим] бокам щиты и грозные мечи, как принято; но браслеты своими маленькими кружками охватывали их голые руки, и на них они и вешали ножны. Мавры никогда не закрывают руки рукавами туник и никогда не подпоясываются поясами с пряжками. Так, не подпоясавшись, они ведут своих диких товарищей на бой, неся пару копий с наконечниками особо твердой закалки. Неопрятная одежда, облегая их члены, свисает с плеч, в то время как полотняный плащ накинут на их грязные головы и держится на них узлом, а их черные ноги ступают в грубых мавританских сандалиях.

Таково было число племен мармаридов, которых вовлекла Африка в эту войну. Кто мог бы вообразить, что бедная земля уцелеет? Ибо теперь храбрый вождь с другого конца Африки поднялся на своих землях с другого фланга. Он был охвачен негодованием от страшного поражения, которое некогда нанесла ему римская армия. Да, по этой причине тот дикий вождь скопил свою могучую ярость. Бесчисленные племена сопровождали его – те, кто обитал в Гемини Петра и в заросших глухих местностях Зеркилы, те, кто обитал в ужасных горах и пустынях Навуза и те, кого питают суровые земли отвратительного Арзугия. (Ибо такие названия дали древние этим местам.) Авразитанский отряд тоже спустился со своих высот. Их отряды не могут участвовать в бою в качестве пехоты, зато они отменно бьются как всадники. Они привязывают свое копье с двумя острыми лезвиями крепким можжевельником, и часто блестящий короткий щит свободно висит на их мускулистых спинах или покачивается на их боках, в то время как лезвие [меча], блистающее, словно молния, подвешено на веревке на левом плече. Кроме них шел еще мавританский пахарь, который дважды в год снимает урожай в благоуханном Ваде и дважды обвязывает снопы ячменя соломой, тоже приведенный в ярость сухими землями, должными переносить их сжигающее солнце. Как велика, на самом деле, страсть к разрушению, коль скоро этот земледелец вынесет обжигающее солнце, будет страдать от голода, жажды и пышущей жаром раскаленной земли – и все из любви к дикой войне и жажде дурного прибытка!

И вот римская армия, поспешая, увидела сомкнутые ряды врага на вершинах всех холмов и гор, местность была окутана дымом и пламенем, а леса, перед которыми выстроились глубокие линии воинов, казалось, уходили за горизонт. Все их хижины были замаскированы, и со всех сторон голоса их звучали диким продолжающимся ревом. Вы могли бы подумать, что рощи и отражающие эхо леса сотряслись от приближения могучей бури или что о берег бьются [гигантские] океанские волны. С одной стороны раздавались крики воинов, с другой – дикое ржание лошадей. Дрожащее завывание женщин сотрясало воздух, и [словно] сама земля двигалась в каком-то бесконечном кипении. И вот череда пастухов выходит из долин и разбегается с прибытием врага. Блеяние их овец разносится над пастбищами, словно толстый слой пыли, поднимающийся от земли. Вот одна лошадь, которой отпустили удила, носится по равнине галопом, и [ее всадник] первым хватает свою добычу из пасущегося стада. Чтобы отрезать животных [от пастухов], вот еще, смотрите, выехали поодиночке несколько вражеских воинов из своих смертоносных ущелий. Вы можете видеть, как они нападают без всякого порядка. Не ищут они в своей ярости, кого бы вызвать на поединок, но, крича, выставляют напоказ свою свирепость, после чего потрясают материей [знамен], вызывая свои отряды из лесов на подмогу, как мавры всегда и делают. Первыми все вместе налетели быстрые фрексы, готовые к первому состязанию в этой легкой стычке. Но в сердце своем они не кто иные, как беглецы, годные только выслеживать стада, но не стоять прямо в боевом строю.

И вот в тот момент и пролилась кровь, и война началась, ибо могучий командир Гейзирит[28] по приказу главнокомандующего выдвинулся перед нашими основными войсками, вместе с мудрым Амантием, разведать вражеские оплоты, осмотреть долины и, как было в обычае, избрать легкий путь для продвижения армии. Ряды римских войск стояли на высоком холме. Они смотрели в ожидании на отвратительные племена и раздумывали, что им придется вынести ради их великого полководца, ибо им была не по нраву такая партизанская война с поиском противника в густых зарослях. Кто мог, в конце концов, вынести вид стольких тысяч людей? Враг был многочислен, словно саранча в освещенном звездами небе, разносимая порывом ветра по полям Ливии, когда заканчивается весна и порожденный небом южный ветер крутит все, что захватит, и сносит прямо в море. В тот день сердца обеспокоенных селян трясутся от страха, что эта катастрофа уничтожит их урожай, опустошит нежные цветущие сады или повредит оливы, набросившись на листву от мягких ростков. [Ездившие на разведку] римские воины теперь возвращались обратно с докладом командующему. Но враг приблизился и окружил их очень мобильными силами. Плотные колонны подходили все ближе, ибо враг собрался из своих убежищ в горах и без числа заполнил поля, выйдя из устьев всех проходов. Среди них были отряды австуров и муктунианов, охочие до вылазок, горячие до схваток, с непобедимым оружием. Храбрые илагуаны присоединились к ним, и теперь их передовая линия была еще ближе к враждебной римской армии и продвигалась вперед на своих бесчисленных скакунах. Они создавали постоянное смешение и, давя плотными рядами, одолели наших людей. Поле боя заколосилось копьями, и земля тряслась от могучего топота – так ветры с грохотом гонят бегущие облака. Тогда тучи блистают частыми вспышками молний, и начавшаяся буря разражается тяжелыми градинами, падающими, словно камни; и замерзший путник, бичуемый дождем и ветром, склоняет печальное лицо к земле и скрежещет зубами. Побиваемый [градом], он поворачивается и бежит в поисках безопасного укрытия под покров леса. Так и римские конники отступили под тяжким натиском врага. И хотя храбрость и может пробудиться волей к совершению славных дел, все же враги, собравшиеся против римских воинов, были слишком многочисленны. Наши люди не могли отбиться от них ни копьями, ни тонкими дротиками. Только меч был достаточно силен, чтоб вывести из строя вражеского воина. Действительно, у них едва хватало сил подставлять под его смертоносные удары свои щиты. Печальный ропот поднялся к небу, и щиты воинов, поднятые для защиты, стонали снова и снова под ударами отражаемого ими оружия. Жизнь римских воинов подвергалась несказанным опасностям, пока наконец постепенно они с боем не отступили и не заняли холмы, что возвышались напротив них.

В это самое время быстрый гонец донес свое известие до беспечальных римских ушей, обратив весь лагерь в смешение и большой беспорядок. Он сообщил, что кровожадный враг в бесчисленном количестве вышел из своих лесов и [спустился] со своих гор, что их грозные боевые линии заполнили равнины, что вся местность занята людьми, ощетинившимися оружием, и что начальники должны уже вести людей в бой по такому важному случаю. В мгновение все наши конники выехали на открытую равнину. Их воодушевили любовь к родине, и страсть, и гнев их командующего. Устрашающим голосом он гнал их вперед, поражая копьем каждого, кто сворачивал. Он повелел войскам выступить из лагеря и помочь товарищам. В то время как он направил легкую кавалерию на открытую равнину и сам скакал впереди всех командиров, он гневно порицал мешкавших в лагере и призвал их к действию звуком медной трубы. Ужасный боевой рог, тормоша их снова и снова, завывал дрожащей мелодией, и их боевая линия выступила, разделенная на отряды. Копыта их лошадей покрыли сияющую равнину пылью, так что даже величие солнца померкло, и его сияющие лучи скрылись. Свод небес был запятнан поднявшимся навстречу ему песком, как бывает, когда резвый восточный ветер сходит с вершин Эола и мощно завывает. Тогда бури метут по песчаному берегу, возмущают воздух своими зловещими порывами и разрывают в клочья облака. Так вот и линия римских войск плотными отрядами привела равнины в смешение и остановила врага, до которого она даже еще и не дошла, тучами поднятой пыли. Бдительный Меланг с горы напротив увидел приближение [римлян] и громким варварским криком остановил свои отряды. Тогда маленькие группы мавров стали покидать равнину, и войско их безопасно скрылось в своем лагере.

[Наш] храбрый командир, окруженный телохранителями, видел врагов, стоявших на горных вершинах, и был рад принять своих спасенных ликующих людей. Тогда они рассказали историю злосчастной кровопролитной битвы, которую их подразделение выдержало среди столь многих жестоких опасностей, и о злосчастных горных проходах. Иоанн лично распорядился разбить их лагерь и [вырыть] его траншеи не то что недалеко, но, скорее, даже совсем близко к противостоящему им врагу. Они быстро исполнили отданные им распоряжения и поставили на равнине белые палатки. И вот римская армия, хорошо укрепившись в своем стесненном лагере, приступила к различным делам. Одни снова раскладывали по порядку свое оружие, другие наполняли колчаны и перенатягивали луки. Другие в это время все еще натягивали полотнище высокого центрального шатра на длинных шестах. Потом они воткнули свои копья по порядку в мягкую землю и, как это обычно и делают воины, прислонили к ним щиты в травянистой части лагеря. Одни подтягивали ремешки тяжелых доспехов и шлемов, в то время как некоторые раскладывали по кучам [метательные] снаряды и прочее вооружение подобного рода. Другая группа охотно занималась лошадьми, задавая им заслуженный корм. А там человек, искусный в приготовлении еды, суетился, ставя котлы на огонь и приглядывая за [приготовлением] пищи. Один человек набирал в чашу холодную родниковую воду, в то время как другой приготовил закругленные ложа на траве и расставил блюда по своим местам, до того подготовив их к трапезе, омыв в проточной воде.

Тем временем великий командующий перебирал в сердце своем множество забот, размышляя одновременно о племенах и их землях, а также пленниках, самих африканцах[29], которых война вовлекла в [восстание варварских] племен и обманула бедных людей надеждой на добычу. Его одолевало беспокойство, и он снова и снова размышлял о том, как же ему следует поступить в этом сомнительном положении. Даже теперь его великая отвага звала его готовиться к бою, но его чувство долга призывало к терпимости, ибо он мог бы, пожалуй, в крайности военных действий погубить тех самых пленников, ради [защиты] которых он и поднял оружие. Он не мог заснуть, мечась от одной возможности к другой, а его рассудок то принимал [какое-то] решение, то возражал ему. Битва бушевала в его сердце; долг и злость сошлись [в ней]. Он был подобен земледельцу, который, увидев, что посеянный им урожай взошел вперемежку с сорняками, опечалился в сердце своем и старается выдернуть губительные растения со своего поля так быстро, как только может. Но мысль об урожае все еще беспокоит его, и он опасается, какие потери он получит, если разросшиеся сорняки погубят его ячмень и его печальный посев, вопреки его надеждам, не доживет до сбора урожая[30]. Таким образом, преисполненный отеческих чувств командующий взвешивал в сердце своем все эти заботы на весах разума, чтоб узреть, которая перевесит [прочие], и, наконец, определиться, как ему быть. Он не мог ни медлить, ни пребывать в приятных разговорах. Не говоря ни слова, он только вздыхал и вздыхал, так что ему было тяжело дышать ото всех этих забот и колебаний. Он встал и вознамерился бороться со своими заботами посреди лагеря; так он продолжал истощать свои ум и тело.

(ст. 312—413)

Воспламененный теми же думами, великодушный Рицинарий, достопочтенный заместитель командующего, человек исключительно добрый и слава совета Иоанна, неотступно сопровождал героя. Иоанн держал его при себе как верного советника и товарища в жестоких опасностях, отважного героя и утешителя. Даже в момент триумфа, которым закончилась эта война, [Иоанн] был преисполнен радости, что этот человек разделил с ним многие тяготы и что они вместе достигли увенчавшей ее битвы. В таком вот духе его товарищ шествовал рядом с ним, человек, отягощенный бременем тех же забот, и единственный, кто мог бы спокойно предложить ему утешение беседой.

Командующий сказал: «Душа моя волнуется среди этих опасностей, что окружают нас, и сердце мое не дает дышать из-за беспокойства о том, как нам удачнее выбраться из создавшегося положения. То, что приводит к большим потерям, – не победа. Если то, ради чего я пришел, погибнет в войне, какой тогда прок от победы? Все влечет за собой беды, и это изматывает меня. С одной стороны, эти люди угрожают нам тяжелыми потерями, с другой – они рады уменьшить нашу славу. Играя на нашем чувстве долга, они берут из наших рук триумф, который мы уже добыли. Если мы решим сражаться, африканские заложники умрут, уничтоженные местными племенами[31]. Какова же тогда будет слава наших дел, если мы пожертвуем этим бедным народом? Но, как показывает настоящее положение вещей, враг еще не разбит. Посоветуй же мне, какую стратегию использовать в этой тягостной войне, скажи, что надо сделать». Герой Рицинарий спокойно ответил, говоря быстро и ясным голосом: «Храбрость, которая взвешивает все вещи с надлежащей умеренностью, – вот что самое главное, самое потребное, что одно подчинит эти племена и приведет их к порядку. Однако лучше, великий командующий, унять свою великую храбрость святой добродетелью. Как бы ты ни поступил – победа все равно наша. Это очевидно, и этим мы и будем руководствоваться. Теперь мы должны отправить послов к грубому тирану с предложением мира. Пусть выдадут [захваченных ими] заложников и попросят сумасшедших австуров убраться с нашей земли и с земли дикого племени илагуанов. И пусть сами илагуаны согнут свои шеи под ярмом нашего императора, которое их уже периодически принуждали выносить. Если они уйдут – все спасено. Не навлекая вины, ты можешь даровать племенам прощение, и нашей державе будет дарована мирная победа. Если ж так случится, что они пребудут гордыми и жестоковыйными в своем восстании, тогда их нужно подчинить оружием. И не будет повода стыдиться насчет этих несчастных пленников. Если они падут жертвами войны, Иоанн не понесет вины. Благочестие твоей души пребудет незапятнанным, и это будет явно всем твоим людям». Праведный совет верного товарища был сочтен героем благожелательным, и испытывающий отеческие чувства командующий был избавлен от своих забот. Но он не пребывал в праздности, ибо [все равно] сердце его было озабочено тем, что события могут пойти по второму варианту.

Он не замедлил с исполнением своего плана и повелел быстрому оруженосцу отвезти его послание гордому тирану. Он дал ему такие инструкции: «Отнеси мое слово восставшему и порази его гордые уши моими предупреждениями. Даже если его племена поступили дурно, римское благочестие прощает их, все совершенные ими преступления и снимает все обвинения против них. Можно было бы уничтожить каждое племя по отдельности, но им лучше прекратить войну и, как [верным] подданным, искать договора, прощения и мира. Император, действуя в своей доброте, предпочитает владеть всем и таким образом сохранять, утверждать и править, возвышая верноподданных и сокрушая своей мощью гордых. Просто не давайте ужасу порождать беспокойство и привязывать ваши сердца к вашим грехам. Все будет к вашему благу, если вы вернетесь, ибо мы с радостью даруем вам прощение и мир. Эти люди узнают, как бы многочисленны они ни были, что такое римская власть и каковы благожелание и добродетель ее правления. Бедные люди, какая злая Фортуна угнетает вас? Разве не были вы всегда нашими верными подданными и не привычно было ль вам радоваться нашим триумфам и сносить свое подчинение, как следовало? Какая злая судьба вовлекла вас в вашей гордыне в дикость войны? Прекратите ж наконец то разрушение, что вы обрушили на эту несчастную землю! Что тебе за польза, несчастный человек, гневить римские знамена? Ты готов швырнуть этих бедных людей на полное уничтожение? Ты думаешь, какой-либо народ в прошлом мог одолеть римские войска? Мы правим Парфянским царством, лазами, гуннами, франками и готами. Все дикие племена, широко рассеянные по земле под сводом небес, служат нашему двору, рады отложить войну, исполнять повеления нашего святого императора и согнуть свои шеи под нашим мягким ярмом. Принимай же быстро это предложение и спасай эти племена и свой собственный народ. Не как трусы послали мы это послание к тебе, заботясь о своем спасении, не бежим мы от битвы и мира не просим. Наше чувство долга наполняет мир, бдит над вашей безопасностью и боится за вас и ваших пленников, какие вы ни есть несчастные люди! Вот что тяжко заботит меня и заставляет щадить ваше войско, хотя оно уже топчется на краю уничтожения. Ради спасения [захваченных] вами пленников мне будет дозволено даровать вам прощение. Но если, в ожесточении твоего сердца, ты продолжишь поступать вразрез с моими словами, готовься завтра же к войне. Окапывайся, возводи укрепления, нагоняй стада, как привык. Строй стены – мы их возьмем. Собирай свои блеющие стада, своих беременных коз, своих самцов[-козлов], кричащих среди них с сердитым видом. Не будет нужды привозить таран, чтоб разбивать твои пустые башни. Напротив, мы выставим нашего врага на посмешище, уведя его барана. Да, мы заберем из твоих стад всех баранов и позавтракаем с удовольствием на руинах твоих стен[32]. Вырезанный из дерева твой бог Гурзил, благоволением которого, как говорят басни, твоей армии будет дарована добрая удача, будет рассечен надвое, и его деревянное изваяние будет перед всеми брошено в пылающий костер. Когда твое племя будет рассеяно, оно будет искать его на равнинах и всех горах! Какое бы богохульное преступление ни совершили мавры, наша армия отомстит за него в праведной войне, устилая равнины теплыми обрубками ваших обезглавленных тел. Тогда вы узнаете, насколько мы мощнее в бою, узнаете, как наш меч мстит за несчастных африканцев, когда ваши ряды будут повсюду валиться мертвыми во рвы».

(ст. 414—488)

Как только он закончил говорить, посланец был отослан и направился к горам. С пути он ни разу не сбился, держа вражеский лагерь в поле зрения, и наконец вступил во внутренний круг их шатров. Затем он начал разыскивать местопребывание самого жестокого тирана. Сумерки, мокрые от росы, сменились сверкающими звездами и ползущими по небосводу планетами. Луна, чей серп стал совершенно тонок в течение прошедшего месяца, не проливала света на темную землю, но погрузилась в море. Однако на стоянке командиров тьма не чувствовалась. По всей равнине горело множество костров, да и весь горизонт был покрыт огнями на вершинах гор. Над густым лесом стояло светящееся облако. Кто мог бы в такую ночь отличить землю от неба? Кто мог бы определить, где сияющие звезды, а где – костры лагерей? Все было наполнено светом: внизу на земле сияли костры, вверху на своде небес сияли звезды. Когда летящая огненная искра пересекала небосклон, то думали, что это – звезда, падающая с ночного неба, и любой, кто увидел бы рассыпавшиеся по равнине шатры, мог бы в неведении подумать, что это звезды заняли такое странное положение. А на водной поверхности моряки пребывали в недоумении, будучи совершенно неспособными опознать созвездия, пока, наконец, не развернули свои суда, отложив плавание.

Наши вооруженные воины вместе с союзными маврами проводили долгую бессонную ночь на страже. Ходя туда-сюда, кружа вдоль валов, они держали уши востро, прислушиваясь к каждому звуку, чтобы никто, воспользовавшись преимуществом ночного времени, не попытался навредить или предпринять атаку врасплох на не подготовившееся войско. Они совершали обходы и охраняли шатры поочередно. Так же по очереди они крепко спали, будучи при оружии, склонив головы к груди. Одни подгоняли [ремни] своих щитов, другие подвязывали на шеи колчаны, третьи держали дротики и луки. Они сидели, опершись на свои мечи, склонив головы на грудь. Сон, однако же, отнес от них свой щедрый сосуд и, ускользая, лишь слегка коснулся их глаз. Так, они закрывали глаза, и они закатывались, а их головы падали на их истомленные груди только для того, чтоб им проснуться от тряски. Так, одни бодрствовали и в свою очередь заступали для совершения обхода, другие, пребывая в безопасности в лагере, с мирными сердцами наслаждались сном. И лишь нечестивые дела войны тяготили их рассудок. Бессонница беспокоила их растревоженные души и показывала разные образы в ночи. Когда воин расслаблял свои члены в нежном сне, первый сон сразу же овладевал им, прилетая на смоченных свежей росой крыльях. Когда [сон] опустошал свой сосуд, грудь [воина] издавала вздох. [Воину снилось, что хоть] он и далеко, но нападает с вершин гор на вражеский лагерь. Он спал, неподвижный телом, но свершая ратный труд рассудком. Он одолеет своего врага и потащит его [в плен] или порой нанесет ему рану или осторожно отобьет щитом наносимые [противником] удары. То его чувства и его рука были разъединены, то вновь действовали согласованно. Казалось, он борется за свою жизнь в лесу, но его обвисшие члены бессильны во сне. Часто его глаза видели надвигающуюся на него дикую войну – хотя и закрытые, они действительно видели борьбу. В ярости он мог попытаться шевелить руками – но только чтоб убедиться, что они слабы и бессильны во время сна. Как часто его постыдная рука извлекала меч из ножен и поражала товарища, принимая его за врага!

Не то было в войске мавров, предвидевшем, каково будет его положение средь леса, и сны их не были столь оживленными из-за безнадежной тщетности, уготованной им жестокой судьбой. Они видели свой лагерь захваченным, и горек был их сон! Они были бессильны, не могли даже оплакать украденных у них верблюдов, не могли встать, чтоб отомстить за них. Они видели свои войска рассеянными и бегущими по равнине, видели, что напрасно вознесли они свои десницы. Другие видели себя лежащими [мертвыми] вповалку по той или иной причине, и каждый человек, хотевший бежать, обнаруживал, что его члены бессильны от страха и придавлены сном. Кровожадный враг устрашил целую армию, раз за разом пронзая жестоким лезвием их тела. Желая избежать смертельного удара, человек поражал грудь своей супруги и лишал ее головы. А то и еще хуже – надменный враг забирал ее у мужа и утаскивал за волосы прочь из леса. И так вот каждый из них видел свои сны, страхом сотрясавшие его грудь. Всю ночь они рассказывали друг другу свои зловещие кошмары, от лицезрения которых они пришли в ужас, и теперь весьма образовались, узнав, что их кошмары ложны. Но как часто люди осмеивают свои сны, рассказывая об этих иллюзорных сражениях! Бедные создания, мало времени осталось им для этой радости.

Песнь III

(ст. 1—51)

Заботы продолжали терзать сердце непобедимого полководца, и, переживая о людях, он не позволил сну овладеть его членами. Он не сомкнул глаз в сладком отдыхе, но, прободрствовав всю ночь, исполнял свои обязанности на центральном командном посту. Его командиры кольцом окружили его, обмениваясь мнениями по вопросам чрезвычайной важности и проводя томительную ночь в долгих разнообразных разговорах. Они вспоминали радости военного дела и горести сражений, все, что довелось перенести латинским войскам при завоевании мира. Они вспоминали по очереди хорошо проведенные битвы и с вновь переживаемым горем проигранные. В то время как они рассказывали эти разные случаи, главнокомандующий сказал: «Как хорошо помню я, товарищи мои, состояние Африки в наше первое прибытие сюда, когда великий Божий гнев праведно истребил мрачного тирана и народ вандалов на сотом году их владычества, разразившись над дикарским царством! Как велика была власть, с которой негодяй Гелимер терзал Африку, топтал все и разрушал в те дни, когда великий полководец Велизарий обратил власть сидонян в рабство и представил пойманного тирана городским старейшинам[33]! Как быстро своей мощью завершал он бесчисленные войны и как благосклонна была к нему Фортуна, следовавшая за этим человеком! Его войско, я помню, искало убежища [от жары] в тени больших деревьев, так что ужасный жар яростного солнца, жегший по-летнему, хотя стояла осень, не вредил воинам. И вот жестокая битва состоялась на песках, более горячих, нежели те, что испытали на себе прямые лучи ослепительно сияющего Феба. И когда был заключен мир, а тиран захвачен, плодородная способность Ливии не уменьшилась. Я оставил ее хорошо снабженной и возделанной, и после моего отбытия она оставалась в нормальном состоянии, а то и лучше, насколько я вспоминаю. Плодородная и высокоурожайная, она была украшена бурной растительностью и давала плод олив, словно родник света[34], наряду с соком веселого Вакха. Глубокий мир окружал это место. Но теперь – какой непреодолимый жар войны, какая безумная ярость наслала пламя на эти бедные поля? Какая богиня войны движет этими бесчисленными людьми, стегая их кнутом, чего они не заслужили? Которая из Фурий, смешав сам огонь Фаэтона с их кровью, все исказила и погребла в непреодолимом разрушении и опустошении? Пусть придет и расскажет, кто может, о том времени, о котором мы спрашиваем».

Гентий, выдающийся человек и командир, ответил на то командующему: «Могучий предводитель полководцев, ты, которого мы должны почитать с заслуженным им одобрением, опора этой смятенной земли, надежда Ливии, ты, который воплощает и великодушие, и величие наших триумфов, нечестивое происхождение этой войны совершенно сокрыто от нас в непроницаемом мраке. Но твой трибун Цецилид [Либерат] – [родом] отсюда, и, если прикажут, он поведает нам о причинах начала этой войны. Он может рассказать нам все об этом, ибо, конечно, гражданин знает все, что происходит в его стране: людей, места, того, кто посеял беду и злобу прежних времен».

(ст. 52—151)

Либерата вежливо попросили говорить. Он быстро подчинился и сказал ясным голосом: «Я постараюсь, величайшие из вождей, исполнить ваше повеление и доложить о причинах тех зол, что вы видите. Даже когда я только еще собираюсь говорить, смертоносный пламень поднимается во мне, холодная кровь приводит в замешательство мое сердце и рассказ исходит с трудом, хоть мой язык и готов говорить. То, о чем вы в действительности просите меня – предать суду обстоятельства, ввергнувшие Африку в войну. Но, поскольку мой господин и хозяин обременил меня своими повелениями, я отгоню прочь горе, победив его моим великим дерзновением. Такие повеления должны быть исполнены в почтительном страхе.

Вначале Африка испытывала двойную отраву[35], а теперь, вновь став объектом печали, испытывает двойное разрушение. Нечестие, все более распространяющееся в мире, обильно возросло и в нашей собственной земле. Да, Гуенфан был горьким корнем наших несчастий в то время, когда родился дикий Антала. Ибо в прежние времена всякое место было безопасно вкруг Ливии. Несчастная Африка привыкла радоваться, украшаясь новыми коронами. Земледельцы наполняли свои мешки золотистым зерном, и Вакх, как всегда, щедро краснел своими гроздьями. Яркий мир украшал изобильную землю оливковыми деревьями. Это мир процветал тридцать лет после рождения Анталы, и большая часть нашего мира была яркой и мощной, словно планета Венера[36], сияющая превосходством на широком небосводе, застилая своим сильным сиянием свет других звезд. Всемогущий Отец [же] приуготовил теперь своему народу и его детям страдание, которое принес на нашу землю сын Гуенфана. Когда еще [только] младенцем это создание сосало дикими губами груди своей матери, пошли слухи, предвещающие ужасные вещи, – подобно тому, как Фурия Мегера трепещет на конце пламени, охваченная своим смертоносным пророчеством. Его отец сам отправился в ложный храм Аммона. Узнавая об ужасных пророчествах, касающихся его преступного сына, он нечестивым образом принес ужасные жертвы Юпитеру. Затем, соорудив мрачные алтари Аполлону, он вопрошал треножники и лавры Феба. Кровь самым отвратительным образом проливалась на эти ужасные алтари, в то время как жрица с повязками на голове закалывала зверей каждого вида и разбирала судьбы. Сначала она покопалась в вытащенных ею внутренностях, потом разложила и начала изучать длинные витки кишок. Она положила эти злосчастные извлеченные внутренности на неугасающий огонь, и затем внезапное безумие охватило ее, словно дикого зверя. Страшно смотреть, как она тут же обернула лезвия против себя самой и вонзила их в свою плоть, умножая свои раны повторными ударами стали, и кровь струилась по ее телу. Она высоко задрала свою голову и затем, подпрыгивая и вращая яростными глазами, начала извиваться всем телом в зловещих скачках и кружениях. Огненный оттенок окрасил ее лицо, что было знаком того, что ею овладело божество. Ее шея и волосы свободно двигались, склоняясь то на одно плечо, то на другое. Из ее груди раздавались грубые хрипы, и нарастало какое-то бессвязное бормотание, смешанное с двусмысленными словами, в то время как вздохи продолжали тревожить ее вдохновленную грудь. Таким же путем Вулкан встает, чтоб развести огонь [в горне], и искусно направляет дующие ветры из мехов. Раздувая пламя, он подчиняет шумные порывы восточного ветра и обновляет [силы] их ослабевающей бури в горниле. Так, возвещая нечестивую судьбу, пророчица изрекла свою речь, наполненную приговором рока: «Гуенфан, судьбы призывают к разрушению царства вандалов и всей Ливии, ибо они снимают ярмо и удила с мавров. Когда твой Антала возмужает, каждый род сумасшествия и злобы поднесет свой факел ужаса, чтобы обратить этот несчастный мир в смятение. Теперь пламенеющая Тисифона начинает яриться со своими извивающимися змеями, и эти ее густые локоны[37] уже взвились в воздух. Ее лицо стало влажным от черного яда, источаемого этими змеями. Они искажают пропорции ее лица своими глазами и тройными языками, а виски ее сияют запекшейся кровью. Я вижу реки вандальской крови, текущие с гор. Вот твои повстанцы поджигают города Ливии, а затем берут и прячут добычу, взятую с их обгоревших руин. Но почему, о вышние силы, вы предопределили это могучее смешение единым порывом в единый [же] момент? Почему вы хотите, чтобы власть мавров столь возросла? Смотрите, [ведь] они снова погибнут! Что им за польза за такое короткое время заслужить разгром, который они сами навлекут на себя своей неукротимой доблестью? Этот ребенок восставит и низвергнет многие народы, каждый со своими особенностями, а годы его жизни – в клещах изменчивой судьбы. Ибо истомленная Африка воззовет к Создателю, Богу, Которому она поклоняется и Которого праведно есть признавать всем народам. И тогда могучий вождь римского народа, увы, примется за дело и пошлет мощь Востока в нашу часть света. Смотри, как он ужасает всю землю своими флотами. Вот внезапно испуганный этот мальчик[38], хотя еще не побежден, трепещет от прибытия флота, теперь, тяжко дыша, несет свое ярмо. Могучий груз сгибает его, но вот он воспламенен и сбрасывает узы, которые он несет на преисполненной позора шее. Смотри, как он рвет цепи и снова готовится к войне. Смотри, как много народу сходится к нему, еще мальчику, рвущемуся перевернуть весь мир. Что за толк племенам, самим находящимся на грани истребления, восставать – для того лишь только, чтоб увидеть падение прочего мира? И зачем он сам забрался на такую высоту, с которой может лишь низвергнуться? Смотри, как он покидает нашу землю, гордый и обремененный добычей, только для того, чтобы вернуться после долгого отсутствия и, увы, напитать поля нашей же кровью!»

В то время как она говорила эти слова, гнев тряс ее шею и искажал ее лицо. Внезапно она содрогнулась, замолкла и с громким стуком упала на землю. Неразборчивое бормотание слетало с ее уставших уст, подобно тому как вода с журчанием изливается по полой трубе водопровода. Сначала водный поток бежит и выливается с булькающим звуком. Но если решено преградить путь потоку, управляющий [водой], быстрый в своем умении, блокирует открытое течение потока, перекрывая его препятствием. Тогда начало потока отсечено и он остановлен преградой. Поток возвращается туда, откуда он направлялся, и [лишь] тонкая оставшаяся струйка еле бежит.

(ст. 152—183)

Ободренные этими странными ответами, люди возрадовались и сохраняли тишину, ибо были низшим племенем. Итак, надежда и страх каждого соединились в [мальчике]. Они защищали и пестовали ребенка, словно он был святыней, и радовались дарам судьбы, обещанным им.

Юноше было семнадцать лет, когда он запятнал свои руки послужившим дурным предзнаменованием воровством. Ужасной фигурой напоминавший [великана] Какуса, потерявшего жизнь в руках Геракла, он начал разбойничать по ночам. Он хватал и тащил вожака-производителя стада и, поднимая за шею, в яростной борьбе уносил его. Он отводил животное в пещеру и душил, сжимая глотку руками. И тогда баран, единственная надежда курчавого стада, падал к его ногам, а [Антала] в это время тяжело дышал. Потом он извлекал из ножен клинок и обдирал немало весившую тесную шкуру, пока не обнажалась плоть. Все животное разрезалось на мелкие кусочки, так что он насаживал эти трепещущие члены на палочки и жарил изуродованные останки на пламени костра. Огонь еще горел, когда он набрасывался на полусырое мясо, тяжело дыша, бесстрашный, и поглощал его дикими челюстями.

После этого он начал вести себя как жестокий и закаленный вождь, кормя свою шайку тайно похищенным скотом. Так негодяй приучил прочих соучаствовать в воровстве, искусно поощряя и обучая их, как двигаться бесшумно во тьме. Теперь этот вор мог угнать целое стадо овец или крупного скота. И он придумывал, как прятать добычу на вершинах гор и выискивать безопасные места, чтобы прятаться самому среди гор. Он даже отваживался на засады в захваченных [противником] долинах и затем, поначалу невидимый, нападал на целую вандальскую армию. Как много их вождей, как много его противников он зарубил мечом, заманив в ловушку на середине их пути! Ведомый своим злым гением, нечестивец выманивал вражеские отряды и затем уничтожал своим копьем на открытых равнинах.

(ст. 184—246)

Те дни подвергли несчастное население еще более горькой судьбе, и, когда судьба избрала момент, она уничтожила вандальское царство на сотом году [его существования]. Как раз тогда фрексы первыми начали сжигать города на нашей земле, разорять дома; они разъезжали по нашим равнинам, даже осмеливаясь предпринимать наступательные действия. За ними последовали храбрые илагуаны, задействовав силы, набранные ими среди простого народа, а в натиске на нашу границу к ним присоединились наффуры. Так нечестивая судьба выгнала нас с наших земель и из наших домов, [оставленных] в ужасе. Разбойник действовал так нагло и свирепо, что нигде нельзя было обрести спасение и безопасность. Мы страдали от угнетения, влекомые злой судьбой, и наша радость погибла вместе с правлением вандалов. Так случилось, что нам пришлось оплакать наши попранные алтари и искать место убежища, хоть мы [всего] этого и не заслуживали.

В то время Хильдимер[39] вел войну[40] под знаменами, обреченными на несчастье, да и воевать он не был привычен. Он не мог победить, неважно, насколько велики были его силы, да и не мог он выстоять против такого громадного войска. Нить его злосчастной судьбы была обрезана среди гор, где неудача устрашила его. Так обычно и бывает: злая Фортуна часто сохраняет тех, кто вредит добрым. Гордые знамена его врага высились над горными хребтами и лесами, а его армия окружила противника, спустившись с гор. Сдавленный со всех сторон, он не мог ни убежать, ни иметь перевеса в численности, ни [даже] надежды на [сохранение] жизни. Силы вандалов, зажатые в горах, не могли сопротивляться противнику, в то время как их врагов защищали острые утесы и расселины. Посреди тех лесов и рощ имелось зловещее место – громадное, окруженное со всех сторон рухнувшими утесами. И хотя оно имеет крутые склоны и возвышается пиком, хотя утесы его покрыты густыми ивовыми рощами, высоко вдоль его хребтов простирается высокогорная равнина. Туда нет открытой дороги; лишь одна тропа, постоянно прерываемая извилистыми канавами, с трудом достигает высокого уровня вершины, ибо вся та область непроходима и окружена густым лесом.

Когда Хильдимер увидел, как глубокие овраги окружают его, словно [военные] укрепления, а полем битвы являются отвесные стены гор без прохода, он не отважился на такой суровый риск. Там он сам отдал распоряжение плотным рядам твердо стоять под их знаменами, ибо не был уверен, можно ли произвести вылазку против такой укрепленной позиции врага. Все пошло не так, и судьба была против него. Солнце, следуя посередине неба, раскалилось докрасна и пылало светом. Его огонь начал опалять сухие глотки [вандалов], невыносимый жар начал наносить тяжкий урон несчастным войскам, и случилось так, что жажда погнала их вниз, к прохладному месту, [изобиловавшему] водой. Так люди отошли с занимаемых позиций, ибо поток был довольно далеко. Их слуги уже несли меха, наполненные водой, которую они нашли в долине. Но когда первые из вандалов добрались до несчастливой [для них] воды и закричали от удовольствия, утолив свою жажду, тогда и все прочие собрались у потока. Так сложились их судьбы, вы видите, что враждебная Фортуна приговорила к смерти целую армию. Даже один из знаменосцев имел наглость посчитать, что знамя может быть сдвинуто со своего места, так что он тоже натянул поводья и направился прочь с горных вершин. Тогда и вся армия последовала за ним толпою, с щитами и копьями, и оголили фланги. Более того, приглядывая, за какие камни схватиться, чтоб спуститься вниз, они повернулись к врагу спинами, так что тот подумал, что все войско побежало. Тогда враг и обрушился на них с горных вершин. Это бедствие устрашило всех, даже военачальников. Знамена были потеряны в бегстве. Не было открытого пространства, на котором лошадь могла бы свободно скакать, свершая свой быстрый бег с отпущенными поводьями. Среди скал, камней и высившихся, словно башни, утесов гор люди поддались страху и падали под собственным весом.

(ст. 247—313)

Теперь судьба давила несчастных воинов тем, что на них обрушились внушающие страх враги, которые, воспламененные духом битвы, открыли [на вандалов] настоящую охоту. Много людей падало со всех сторон, с пронзенными оружием грудьми. Некоторые напарывались на оружие падавших, других падение товарищей отталкивало назад. И вот в общем смешении обратившаяся в толпу колонна обрушилась с горных высот. При столкновении оружия много храбрых коней, мчась вперед в суматохе быстрого отступления, падали и сокрушали своих седоков собственным весом. Так падающий град обнажает серую оливу, сотрясая вершину дерева и оббивая его плоды. Так же и под порывом бури нежные ветви сотрясаются, [как и] под градом, и падают прямо вниз на землю. Так что не сила врага, но завистливая судьба сокрушила воинов и ускорила уничтожение того могучего народа.

Остатки разбитой армии вернулись восвояси и низложили своего царя, измотанного годами и боящегося [грядущей] катастрофы[41], и вручили скипетр жестокому тирану[42]. Император был удручен нарушенным союзом с нашим царством, и Рим вновь пошел на Ливию, чтобы, как и в прошлом, обрести победу. Однако ж счет разрушений в тот краткий период бойни был воистину велик, но опыт той ужасной войны сгодился теперь тут. В то время Африка воистину находилась под двойным проклятием. С одной стороны, ее терзала кипевшая война, с другой – разоряющий ее тиран. Фортуна оставила несчастное население, лишив защиты, благодаря которой она питает людей, а вместо этого угрожала тем или иным родом насильственной смерти. От кого им спасаться? На чьей стороне им [суждено] пасть? Их имущество разграблялось, независимо от того, какую из сторон они поддерживали. Ужас охватил людей, и вся Ливия, величайшая из земель, была дико разграблена догола, и была подобна кораблю, губимому неверными ветрами. Император, всегда заботящийся о людях, пожалел их и облегчил пунийцев[43] от охвативших их бедствий и даровал им великое облегчение в их изнурении[44]. Своей победой он изничтожил оба зла и придал еще больше чести правителям Карфагена. Твоя рука извлекла бедных африканцев из челюстей смерти и сняла жестокое ярмо с истомленных людей, и Африка [поднялась и] выпрямилась, когда были завершены твои триумфы. И посреди горя вы, римляне, дали радость этой дружественной земле. И пока ты[45] сдерживал эти племена и держал весь мир в подчинении, дикари трепетали, подчиненные твоей власти. В то время вожди мавров боялись твоей способности воевать, каждый страшился битвы с тобой и бежал без оглядки принять по собственному согласию возлагаемое тобой ярмо и подчиняться законам твоего императора. Итак, наша земля была свободна от насилия целых десять лет, она процветала и наслаждалась радостью. И хотя [порой] судьба продолжала давить и бунтовщики восставали, эти враги падали прежде, чем успевали унести свою добычу. Африка не испытывала ни войны, ни ее бедствий, пока ты бодрствовал, отец.

Левкадия была свидетельницей твоих битв и твоей отваги. Ее поля напоены кровью и белы от костей. Головы отделялись лемехом плуга от тел, которые ты [прежде] рассеял по траве своим мечом. Все знают, что ты совершил в той войне по Божьей милости. Действительно, кто еще мог бы украсить равнины столь мощными трофеями? Ты, в своем величии, украсил триумфы Соломона новыми почестями, вновь и вновь умножая их. Однажды негодяй Иавда[46] попытался развязать войну и действительно начал ее, но, прежде чем его глаза увидели открытые равнины, он в трепете узрел римлян, продвигающихся по чаще леса. Стотза[47], один из наших людей, тоже попытался развязать войну. Какой ярости и гнева был исполнен он, и какой отвратительный долг выпал оставшимся верными войскам! Так началась гражданская война, и Карфаген, нарушив договоры, испытал жестокое разорение и отвратительную опасность междоусобной войны. Но и этот враг был быстро разбит и отступил. Мембресса видела, как он вступил в бой на ее полях и бежал, когда могучий Велизарий, хоть и имел скромные силы, поразил своего врага[48].

(ст. 314—342)

И победа созерцала тебя посреди битвы. Храбро вломился ты в лагерь [врагов] и рубил могучим мечом их ряды. С такой же доблестью ты избивал их людей, как Герман рассеивал войска жестокого, но обреченного тирана. Скалас Ветерес взирали на тебя с чудесной любовью, так же, как Аутенти смотрели на тебя, когда ты перебил там жестоких врагов.

Тогда преуспевающее спокойствие снизошло на нашу землю. Ни война, ни жадные грабители, ни алчные воины не подходили к нашим деревенским домам. Никто не пытался украсть наше имущество, и воин, оставшись без войны, наслаждался в своем собственном доме. Везде царила состоятельность, и безопасный мир был во всей Ливии. Тогда Церера была плодородной, лоза приносила большой урожай винограда, и пятнистые деревья сияли драгоценными камнями оливок. Земледелец начал сжать новые ростки во всех садах. Радуясь, выводил он быков, запрягал их в плуг, чтоб пахать и засевать свои поля, постоянно напевая беззаботную песню недалеко от гор. И бестревожный путешественник осмеливался петь песни луне, и наш спокойный мир был изобилен в своих запасах. Везде пел купец, и сладкие песни и веселые голоса эхом разносились по безопасной земле. Здесь пел радостный пахарь, там – веселый путешественник, ибо Музы очаровали их и восхищали сердца людей разнообразными напевами. Наша свобода была полной – но недолго. Ибо нити судьбы завистливы к несчастному миру. Почему, Лахесис[49], ты позволяешь судьбам людей висеть на столь тонкой нити? Почему ты так небрежно их трясешь? Вот так и судьба нашего мира была оборвана[50]… Ты вернешь это либо храбрецу, либо бронзовым или железным цепям[51]… Ужас, гоня все пред собой, будет давить, и злоба не сломит[52]… И вот восстановленная Африка собрала новые силы[53]…

(ст. 343—460)

[Чума] начала уничтожать мужчин и женщин и весь гибнущий мир вокруг них[54]. Она пришла на нашу землю, и запылал огонь. Никогда ранее не звучал горше звук смерти, ни при создании бесформенной земли, ни во время Пирры[55]. Тот смертельный год вызвал даже тени [из преисподней] и смешал их с земными предзнаменованиями. Люди видели, как их поражают небесные стрелы, видели различные язвы и страшные видения, исходящие из чрева земли. Горькая смерть даже уже не страшила, и люди, независимо от возраста, без страха навеки смыкали свои глаза. У людей даже иссякли горестные слезы, глаз не плакал, ибо и человек уже не боялся за себя. Никто не воздавал умершим положенные почести, в городе не было слышно [звуков] горя. Жених не плакал над невестой, невеста не оплакивала жениха. Родитель не оплакивал дитя, а дети – родителя. О, будь прокляты сердца, которые не оплакивали эту странную смерть! Она призывала к публичному трауру, а ни в одном доме не лились слезы. Смерть в те дни была для всех незначащей мелочью. И так пустые города больше не использовались своими ливийскими обитателями, и во многих виллах едва находился лишь один человек, слонявшийся по ней в одиночестве, чтобы в утомительном судебном процессе претендовать на наследство своего отца. Не имея права на наследование, некоторые оказывались наследниками множества родителей и купались в богатстве. Даже пришлецы присваивали наследие предков, урожаи, серебро, золото, все вообще, алчно наполняя усадьбы всеми этими вещами. Сундук для сокровищ мог уже ломиться от содержимого [богатств] вымерших семейств, однако для истинно скупых эта презренная страсть не насыщаема. Они спешно заключали причудливые союзы, женясь на богатых вдовах, в то время как даже девственницы не получали брачных предложений. Жену умершего мужа добивались за ее богатство, а девушке давали скромное приданое. И так, в то страшное время, ни одна женщина не заботилась о том, чтобы соблюдать должный траур по своему мужу.

Все виды судов были открыты, вводились карательные акции закона. Раздор царил по всей земле, порождая жестокие распри. Благочестие вовсе исчезло, и никакой человек, понуждаемый совестью, не поступал по справедливости. Вот почему Всемогущий Творец, удовлетворяя Свой гнев, более не откладывал обрушения бича на это гнусное население, и ярость Его отвергала [возможность] исполнения их молитв. Он воздвиг врага, выросшего и возмужавшего в нашей собственной земле. Тот самый Антала болел сердцем и горевал из-за смерти своего брата[56], однако не имел достаточно силы, чтобы достичь превосходства[57]. Тем не менее он хоть и вскармливал в своем сердце готовность к войне, его злосчастная судьба позволила ему осознать, что некогда бесчисленные войска, враждебные ему, сократились вдвое, в то время как чума, его союзник в войне, не затронула злобные племена. Но он все еще опасался и принимал меры предосторожности, чтобы не подцепить злую заразу в разоренных землях. Когда чума прошла, его страсть к войне начала разгораться, и он повел свои проклятые племена на войну. Он отправил гонцов в самые отдаленные пустынные районы истомленной жаждой Ливии, туда, где некогда Фаэтон сжег землю избытком солнечного света и был поражен молнией. Там он отдал распоряжения местным обитателям, уже имевшим наклонность ко злу, наполнив их уши мыслями о предполагаемой резне наших людей. И вот эти дикие племена разлились по Ливийскому государству. Распоясавшиеся разбойники повсюду начали опустошать нашу землю, разорять наши хозяйства, жечь наши дома и, горящие сами, поджигали наши города.

Когда Соломон увидел, что большая война разражается, он собрал отовсюду силы римлян и поспешил навстречу угрожавшей ему судьбе. Послание, содержание которого оказалось приносящим несчастье, было немедленно отправлено. Полководец мавров, могучий Куцина, друг неудачливого Соломона, бывший всегда верным союзником Римской империи, уязвленный предстоящим неравным состязанием, ринулся вперед со всеми силами, которые могли ему предоставить его мастраки. Отважный Пелагий, бывший тогда командиром в Триполи, присоединился к ним. Однако привел он не тот отряд, какой было б нужно, ибо он привел с собой на войну племя мекалов. Не ведая об их предательстве, он даже взял под свою команду лживых ифураков. Фортуна, твое намерение всегда неясно, когда ты угрожаешь нам. Увы, несчастный Соломон, зачем тебе понадобилось присоединять эти силы к твоим [отрядам]? Но тот, кто попался на крючок несчастливой судьбы, всегда совершает ошибки. Никто не может избежать рока, преследующего его.

Вот решающий день взошел над нашей землей. Теперь судьба, доселе [еще] угрожавшая, стремилась [теперь уже] уничтожить Ливию. Лишенный страха и уверенный в своих силах, наш командующий встретил врагов в центре леса и атаковал их[58]. И он одолел бы неприятеля, ибо их отступавшие в страхе ряды уже повернулись [к нему] спинами. Он сам, жадный до победы, скакал в гуще врагов и гнал их разгромленные отряды, и тут внезапно обнадеживающее предприятие обернулось крахом. Фортуна отвернула свой лик, и Лахесис оборвала свою нить. Раненая Победа взмахнула крыльями и улетела. В тот миг зловещая судьба нашла себе помощника. Гунтарих[59], наше проклятие, внес ужас в наши ряды и смог опрокинуть римскую армию целиком. И не угрожающая Фортуна, не враг, не горький гонящий страх ошеломили нашу разбитую армию, но тот единственный негодяй, кто намеренно повернул [свой отряд], двинул свои знамена и притворился, что начал бегство. Когда главные силы увидели его, бегущего в притворном испуге, они последовали за ним, оставив своего полководца на поле боя, бьющегося посреди рвов. Эта суровая судьба тут же обновила неистовство и силу врага; а нашим людям она дала смерть, страх и постыдное бегство, почти всегда приводящее к гибели людей бесславной смертью. Ожесточенный враг преследовал их в ярости, более храбрый теперь, с сомкнутыми щитами и часто выставленными копьями. И пока паника нарастала, грудь Соломона, увы, была пронзена безжалостной сталью, и он встретил смерть, которой не заслужил. Тогда даже просто видимость порядка исчезла. Так как ярость битвы овладела людьми [врага], ни один воин не остался верен своему делу, и все объединенное войско побежало скорее грабить, хотя бой еще продолжался. Тогда печальные пахари заплакали, видя, как налетевший враг распрягает и уводит их волов, и все дома уничтожены со всем, что находилось в них. Бедняки были не одиноки в своем несчастье, ибо оно вместе с ними накрыло и богатых. Тогда, после падения власти Соломона, пришла свобода грабить, и никакая часть страны не была избавлена от этой злой войны. Разбойники в своей бешеной ярости повсюду жгли города и поля. Но урожай и деревья сгинули не только в этом пламени: все, что уцелело, пожрал скот. Вся Африка была растоптана вождями мавров. О, на наше горе! Ни один из наших отрядов не мог выстоять на равнинах, ни один воин не мог оборонить стены укреплений. Бог Сам разгневался, и так все, чем мы владели, было отдано на разграбление. И изменник Стотза снова пошел в бой, признав Анталу своим господином. Став тираном, [Стотза] взял себе право всюду разъезжать и грабить все, что ему захочется, во владениях своего мавританского хозяина.

Песнь IV

(ст. 1—211)

Нет мне радости вспоминать [даже одно] имя невыразимого тирана. Вы можете видеть, как ошеломляющее горе пронизывает меня до мозга костей и заставляет меня содрогаться. Рассудок мой в смятении, и я едва могу собраться, чтобы вспомнить большое число погибших командиров, припомнить беды мои и товарищей. Взбунтовавшиеся войска заставили наших испуганных воинов сдать знамена предателям[60]. Потребовалось бы долгое время, чтобы припомнить нашу катастрофу в деталях, но я хотя бы могу рассказать об основных действиях того противостояния довольно тщательно.

Полководец Гимер[61], защитник нашего осажденного города[62], оборонял со своими воинами его стены и высокие башни. Предательство заставило некоторых из его людей покинуть цитадель и перейти на службу к маврам. От имени главнокомандующего было написано письмо – правдоподобное, но содержащее, на самом деле, ложное известие, и отослано из столичного города[63]. Воин, этот новый Синон[64], вошел и объявил, что оно прислано от Иоанна[65]. Мы прочитали послание, сочиненное тираном, веря, что оно – от нашего главнокомандующего. В своем сообщении, высоко оценивая деятельность нашего полководца, он настоятельно требовал, чтобы мы выступили, встретились с ним на открытой равнине, дабы разрушить обильно возводимые маврами укрепления. Смутившись, командиры были обмануты, и мы отдали приказ выдвигать наши знамена. Быстрее ветра наш командующий выехал бесшумно и повел кавалерию сквозь сумрак ночи, чтобы присоединить свои знамена к союзническим так быстро, как только возможно. Даже [простые] воины переживали, что они действуют слишком медлительно. Подлейший Синон отправился впереди них, чтобы подготовить своих людей и их предательские [действия]. И вот, когда зловещий Феб заставил своих яростных коней подняться из холодных вод, их предательство стало явным. Тогда, увы, бедные глупцы, мы увидели знамена тирана, приближающиеся к нашим, и увидели диких мавров, бешено скачущих по равнине. Мы отступили в страхе, ибо кто мог противостоять им? Антала и разъяренный Стотза гнали наши испуганные части по полю. Не было пути к спасению. Плотные ряды врагов теснили и окружали наших обезумевших от страха людей. Смерть стояла у них перед глазами, и жестокая Фортуна отказала им в помощи. О, если хотя бы мертвые могли полечь посреди того поля с честью, если б только недостойный стыд оставался вдали от нашей армии! Но так случилось, что многие храбрые кони были принуждены скакать в бегстве через широкую равнину. Их копыта вторили пульсирующему сигналу рога, и дикий враг смял наших воинов, спустившись на них с гор. [Крепость] Цебар главенствовала [с] небольшим гарнизоном над равниной, и к ней-то наши несчастные разбитые войска и поворотили коней. В этой-то крепости и укрылась кавалерия вместе с разочарованными командирами, среди которых был и сам командующий. Мы не заботились о том, чтоб забаррикадировать ворота, но вместо этого держали наших лошадей в безопасности внутри, а сами образовали периметр для действия в пешем строю. Так мы отбили наступление врага на стены. Тогда, собрав множество людей, два тирана обрушились на нас. [Сначала] шла когорта лагуатанов, а за ними следовали наффуры, блистая оружием. В тот момент Стотза, полагая, что он сможет положить конец жестокой битве, влетел с обнаженным мечом меж [наших] рядов, словно яростная молния. Коварно направил он мавританских тварей прочь с поля боя и укротил их ярость, которую они выражали криками, полными коварства и злобы. Они отъехали, но двуличный негодяй, симулирующий мирные намерения, встал на высокий холм и привлек трепещущие сердца наших людей хитрыми словами. В одно и то же время он предсказывал гражданскую войну и убеждал и поощрял их принять в ней участие. Казалось, он присутствует везде – то угрожает, то убеждает. Охваченные ужасом, люди сложили оружие, быстро подбежали к коленям тирана и приветствовали его дружественными словами. Теперь командиры не могли обеспечить им спасение. Почему я должен повторять все это? Мы просили прощения; его тут же нам даровали. Мы заставили врагов поклясться их жизнями. Они так и сделали. Под давлением мы притворились, что будем служить негодным тиранам, и город Юстиниана[66] был сдан жестоким маврам, и судьба его была неопределенной. Впоследствии у меня представилась возможность повлиять моими словами на рассудок некоторых из товарищей. Матурий тоже внял разумному совету, и мы с ним решили направить их заблудшие души к нашим знаменам. Итак, люди согласились покинуть этот проклятый лагерь и попытаться бежать маленькими группками. Меня спасла дружественная тьма ночи, испуганного, в сопровождении небольшого отряда. Наконец я добрался до дома и увидел мою жену. Матурий тоже бежал, покинув вызывающего омерзение врага. Некоторые воины также последовали за ним, но те, которые пожелали, – остались. Что же касается города Юстиниана, он оказался открыт для ночного нападения. Некий дружественный [нам] житель, будучи не в силах выносить иго жестокого тирана, открыл ворота, совершив измену[67]. Так, знамена города вновь взвились на его стенах, но никто уже не осмеливался более собрать войско и вывести на открытую равнину, чтобы испытать силу врага. Не хотел наш командующий и доверять нашим союзникам, до тех пор пока был жив негодяй Стотза.

Пока обессиленная Африка пребывала в когтях этих огромных опасностей, море покрылось яркими парусами Ариовинда[68]. Местные были изумлены прибытием этого полководца, и устрашенные лагуатаны очистили землю. И, тем не менее, лучше б этот бездельник Ариовинд никогда не увидел бы финикийских алтарей[69], ибо с его прибытием Африку постигло еще большее несчастье, и, зажатая меж двух предводителей, она претерпевала дальнейшую бойню и жестокое опустошение[70]. Однажды установившаяся власть не имеет достаточно мудрости, чтобы вынести равного партнера. Никакой век никогда не порождал близкое по духу двоевластие. Сам пример наших предков учит нас. Когда сделан первый шаг, второй следует за ним. Члены следуют туда, куда направила их голова, а ветви приносят дереву надлежащий плод. До окончательного завершения творения мир [после своего возникновения] приносил большие урожаи[71], но не мог принадлежать двум правителям[72], да и Рим, величайшая из держав, освятивший свои новые стены пролитием родственной крови[73]. Ревность и смешение разделило воли наших соперничающих [полководцев], и каждый презирал равного и оставался с ним в натянутых отношениях. Государство распалось на две фракции, и каждая имела своего лидера. Один из этих [двоих] мог гордо считать себя первым в державе, но другой отказывался быть вторым. Африка лежала обнаженной варварским грабежом и плакала. Вандалы по приказу своих командиров и доблестного Иоанна[74] атаковали дикого врага, хотя тот и превосходил их в численности. [Вандалы] были разбиты, причем своей собственной мстительной партизанской тактикой. И однако же командовавший ими Иоанн снова воздвиг свои знамена и поскакал навстречу смерти на плотные ряды противника. Он полагался на собственную доблесть и, ведя в бой командиров, не боялся сцепиться с могучим чудовищным врагом, стоящим перед ним. Любовь, которую он отдал своей стране, вызывала презрение к ранам, которые могли причинить суровую смерть. Когда он увидел быстрое приближение своего дикого врага, он не побоялся стать лицом к лицу со смертью. Нет, он выставил знамена на равнине, облек доверием союзников и обратился к своим людям: «Презрение к жизни ради спасения нашей страны – вот что дает нам более великую жизнь. По закону Громовержца, смерть – судьба всего человеческого рода, которой не избежит никто, ибо так или иначе, но она нас настигнет. Но высшая слава почетной смерти – вот величайшее благословение и сладчайшая вещь, которую может пожелать человек. Враг перед нами, товарищи. Как долго нам избегать благородного труда войны? Как долго врагу смеяться над нами, считая нас трусами? Теперь время разобраться с тем, что нам угрожает, теперь нам потребуется доблесть – а ваша доблесть, люди мои, всегда была известна мне, равно как и верность. Восстаньте, граждане Рима, и, дабы получить достойную хвалу своей верности, сокрушите эти высокомерные народы! Избавьте своих командующих от стыда, который они чувствовали в прошлом! Предположите на мгновение, что мы хотим спастись бегством – и что? Этот враг попирает тех, кто бежит, убивая их, словно женщин. Нет, измените свое отношение, и удержите стыд далеко от наших теней после смерти. Я только желаю, чтобы эта тварь Стотза был сейчас передо мной, вызвал меня на поединок, и Фортуна предала б его мне! Или пусть наши груди будут рассечены взаимными ударами, и Фортуна похитит нас обоих, или же пусть мое жестокое копье пронзит тело тирана смертельной раной. И пусть я даже паду, если таков предназначенный мне рок, зато государство будет спасено от позора гражданской войны».

Пока он давал своим людям эти указания, смотрите, нечестивая линия массилов с их развевающимися враждебными знаменами обрушилась на них. Коварно, обманно заняли они свою позицию, растянувшуюся длинной линией вдоль текущей поблизости реки. Битва началась с потока крылатых стрел, и вонючие тела наших врагов были пронзены нашей крылатой сталью. Вражеское войско попятилось и повернуло своих коней, [двигаясь] через реку. Наш командующий последовал за ними и проворно пересек реку с отрядом тяжеловооруженных воинов. Не боясь ни опасности, ни смерти, он выбрал курс, с которого уже не вернулся, и атаковал врага. Он был как неистовый хищный лев, который терзает стада и свирепых быков. Одну жертву он обращает в бегство, другую убивает, и испуганное стадо рассеивается по всем направлениям, ибо и пастыри его бежали. Лев ярится на широких полях, зубы его окровавлены, он заламывает и жует свою добычу. Так наш храбрый полководец Иоанн храбро смешал ряды массилов, устилая равнину их телами. Когорта следом за ним делала то же, тесня бегущие колонны врагов и рубя их мечами. Подобно яростному огню молнии, наш командующий несся со своими товарищами по равнине и в возбуждении победы гнал убегавших мавров, словно [дичь] на охоте. Руки его разгорячились и покрылись кровью, и воин держал в своей деснице красный меч – и воина, и полководца. Но как печален, как ужасен был его злой жребий! О, тяжкое несчастье! Враги терпели поражение, и римская кавалерия растекалась своими подразделениями повсюду по полю, рубя их в час победы. Но внезапно этот безжалостный негодяй Стотза привел свои знамена в движение и показался посреди расположенной рядом долины. С ним ехали Гермоген, [оказавшийся] неблагодарным Римской державе, и Тавр. Отряд римлян – но не наших! – следовал за этими бунтовщиками, и вновь гражданская война обрекла нас обрушить друг на друга оружие с печально схожим уменьем. Родственные груди были атакованы, и тела рубили родственные руки. Великодушный Иоанн первым опознал знамена Стотзы и отважно выступил против них с согнутым луком [в руках]. Но его спутники оставили его, будучи не в силах даже видеть сумасшедшего предателя[75]. Иоанн же наложил стрелу на тетиву и, натянув лук со всей силы, выпустил ее. Стрела пронзила ногу крепкого военачальника, задела кость предводителя дикарей и достигла нежного костного мозга. Перья ее погрузились в плоть и окрасились кровью. Полилась кровь и запятнала его роскошные одежды, и Стотза, пронзенный и одолеваемый смертельной раной, [желая] бежать, поднял лошадь на дыбы. Умирая, он упал [с коня], товарищи подняли его и положили в тени густой листвы дерева.

Победитель же поединка, оглянувшись, увидел, что его собственные товарищи бегут с поля боя, и ошеломляющее горе огнем охватило его суровое тело. Преисполненный печали и оплакивающий катастрофу, происходившую на его глазах, он кричал им вслед: «От кого вы бежите, товарищи? Победа ваша, сограждане! Теперь Стотза, пронзенный моей стрелой, покинул бой и лежит, распростершись на земле. Поверните же свои знамена! Куда вы бежите? Куда ведет вас ваша скорбная судьба? Увы, римская доблесть, ты погибаешь!» Так он упрекал полки, испуганные выпавшей на их долю, как им казалось, судьбой, но никто не повернул назад. Мощь мавров преследовала их, и бесчисленные тысячи затоптали их в этом ужасе.

Посреди полей протекала река с песчаными берегами, служившая границей соседних земель. В нее ворвалась бегущая армия и, в страхе смерти, рассыпалась по ее берегам и водостокам. Всех их ожидала, увы, гибель. Увы, бедные создания, толкавшие своих товарищей от страха, наведенного маврами! Давка многих нанизала на оружие своих же падающих товарищей, и они пронзали груди своими же пиками. Храбрая лошадь, оказываясь поверх своего хозяина в грохоте падения, сокрушала его неимоверным весом. И так жалкие войска и их битые командиры погибали вместе, и в тот самый миг Иоанн, наш полководец, был взят от нас и пал благословенной смертью. [Ему не пришлось] испытать на себе высокомерие вражеского хозяина, как многим, или бояться, как пленнику, меча пленившего его. Что же касается Мартирия, он лишь с большим трудом мог попытаться бежать. Он бросился вперед с маленьким отрядом, чтоб встретить смерть перед лицом врага, но Фортуна благословила их храбрость спасением и избавлением от грубой смерти.

В то же самое время, пока душа расставалась с его телом, Стотза издал свой последний плач. Свирепый воин раскаялся в поднятых им восстаниях. Он дышал со стоном и, печалясь, предавал себя очищению: «Какое мрачное удовольствие находил я в войне? Почему, несчастный в своей власти, был я столь неблагодарен и неверен господину нашей державы? Теперь я раскаиваюсь во всем этом, жестокая смерть, ибо ты уже тащишь меня, непутевого.

(ст. 212—244)

Я перенесу наказание, нечестивая смерть, которое я заслужил. Катилина[76], преследуемый Фуриями, здесь, чтоб сопроводить меня в моей ярости. Сейчас я вижу разверзшийся Тартар, огненные шары и грозящее пламя. Вот что принесли мне эти войны в воздаяние за предательство вместе с приговором суровой смерти. Пусть латинские повстанцы скорбят и берегутся этого наказания и пусть отныне будут верны государству и его господину». Так он сказал, и нечестивая смерть вырвала его несчастную душу[77].

Когда Стотза умер, его последователей и охватило великое горе, а доблесть римлян начала укрепляться, и наша армия еще раз направилась на поле битвы. Но смотрите, Гунтарих, этот упрямый негодяй, это бунтующее проклятье и глупый подлец, прелюбодей, вор, убийца, разбойник и вонючий разжигатель войны, атаковал нашего командующего своим жестоким оружием прежде, чем тот приготовился к бою. Он одолел его обманом, прижатый к стене, нарушив собственную клятву. Почтение к нашему императору не тронуло его, не побоялся он принять и командование в бою, и титул тирана. Какую резню, какие жестокие опасности перенесли тогда тирийцы[78]! Они полегли под тяжким клинком Гунтариха, но [бой продолжался] недолго, ибо дни того отвратительного и проклятого правления были коротки[79]. Наш милостивый отец Афанасий[80] спас африканцев от бойни этого негодяя своим бесподобным советом. Он один оказался способен возвратить Африку к ее римской судьбе и приговорить пагубного тирана к смерти. В тот час армянин[81] послужил орудием исполнения его плана. Непоколебимо и рассудительно, как это и свойственно его годам, Афанасий убедил его убить безжалостного воина. Этот препочтенных лет отец не побоялся подвергнуться опасности ради свободы. Несчастный Гунтарих, жаждавший продолжать свое кровожадное правление, почувствовал меч армянина в то время, как пил залпом – куда горший глоток! – и запятнал кровью стол, за которым собирался безопасно [пировать][82].

И вот ныне Африка на краю гибели, потонув неотмщенной в пучине широкого опустошения, которое я описал. Она ждет тебя, беспомощная.

(ст. 245—486)

Окажи ей помощь, ведь она скорбит, ты в силах сделать это. Твоя доблесть известна по всему миру. Твой ум – живой, и твоя рука готова к блистательным делам».

Такие вот вещи вспомнил трибун, рассказывая о войне, и глаза его затуманились слезами. Он оплакивал горькое несчастье падения Ливии и судьбы своих соратников. Сердце нашего благодушного командующего было тронуто, он тоже стонал, и все командиры тоже издавали стоны вместе с ним. Потом они встали, воодушевленные к битве, ибо горе и гнев переполняли их яростные сердца. Их щеки покрылись слезами; они то бледнели, то краснели, и их ярость не оставалась сокрытой на их лицах. Они с нетерпением ждали восход медлившего солнца и скорбели о длинной ночи и запоздавшем свете зари.

Наконец явился Феб, пробивая себе путь по небу сверкающим зноем, пронзая облака своими трепещущими лучами и разливая свет своего факела над зыбкими волнами. Приветливое солнце начало светить и бедным африканцам, в то время когда командиры [римских] подразделений выстраивали ряды своих людей посредством различных команд, подгоняя своих храбрых воинов и причудливо разодетых младших командиров. Каждый ободрял людей, ведя вперед и приказывая снести лагерь, приготовить оружие и ждать приказов главнокомандующего. Люди украсили и выдвинули свои знамена и радовались, глядя, как благоприятные бризы играют развернутыми стягами. Но Иоанн, наш преисполненный отеческих чувств командующий, памятуя о еще одной обязанности, с благоговейным сердцем согнулся и пал на колени. Потом он воздел свои руки и поднял глаза в мольбе и сказал, молясь: «Тебе, Христос, великий Отец всех людей, по праву воздана слава чистым сердцем и языком. Охотно я воздаю Тебе хвалу и благодарение; нет иного, которого бы я прославлял. Ты, Создатель мира, подчиняешь народы и прекращаешь их войны. Ты сокрушаешь нечестивые армии и имеешь обыкновение помогать нашей державе. Взгляни на города, сожженные этими бессердечными племенами, Всемогущий, узри сельские хозяйства. Ни единый земледелец не обрабатывает сейчас свои поля. Ни один священник не возносит в Твоих храмах слезных [молений] за Твой народ. Те, кто в горах, все несут тяжкие узы, и руки их связаны за спинами. Воззри, Святой Отец, и пусть Твои молнии не медлят. Швырни отряды мавров под наши ноги, спаси пленных африканцев от этих диких племен и воззри на Своих дорогих римлян с обычным Твоим милосердием. Мы молимся, обрати милостиво наше горе в радость».

И пока он говорил эти слова, его слезы капали на сухой песок, ибо им двигали горе и жалость, волнуя его сердце и заставляя содрогаться его члены от повторявшихся рыданий. Когда он завершил свою молитву заключением, подходящим для того, чтоб получить Божие благословение, он умолк. Счастливый, он встал и, вытирая поток, струившийся из его глаз, герой оглядел спокойным взором свои войска и приказал когортам быстро выступать. Сам он забрался на подходящий для обзора холм, на котором он стал прямо и с которого мог приостановить или подхлестнуть своих младших командиров нужным указанием. Вокруг него собрались полководцы, которых он избрал, и прочие храбрые командиры. Воины тоже массой подошли и окружили своего полководца плотным строем со всех сторон. Они были подобны пчелам, торопливо образующим рой, когда они следуют за своим монархом. Их предводитель занимает место на самой верхушке дерева или, возможно, на средних ветках ясеня, покрытых густой листвой. Он сам располагается там, и, поскольку ему оказывают почет за его жужжание, первым делом избирает место для поселения. Тогда его войско собирается вокруг него, часто машет крыльями и исполняет повеления своего царя.

Но вот, смотрите, оруженосец, спустившись с гор, спешит к войску. Когда он увидел выставленные к бою войска и их главнокомандующего, сияющего посреди их на высоком холме, он взнуздал десницей своего коня и, направляясь к полководцу, помчался по траве. Возбужденно протолкнувшись через многолюдные ряды, он спешился и затем, по обычаю, поцеловал ноги своего милостивого господина. Вся масса людей была охвачена любопытством и толпилась вокруг него, алча узнать положение дел, услышать, какой ответ привез он от дикого тирана, ибо они боялись, что он сможет запросить мира.

Когда этому посланцу, Амантию, было разрешено говорить, он подчинился и спокойно начал такую речь: «Выполняя все инструкции, которые мой господин дал своему слуге, я поехал прямо посреди всех этих племен, везя твое послание. Когда я прибыл, я увидел кровожадного тирана на вершине горы в тени утеса. Он воззвал к повстанцам, будоража их своим голосом. Толпа мавров подбежала, и их темные лица заполнили его шатер. Таким же образом, как они рассказывают, Дит[83] однажды держал совет, когда он хотел начать войду с богами, и тысяча чудовищ сошлись к нему по широким дорогам преисподней. Прибежали туда Гидра и мрачная Медуза, и старый Харон, оставив свой челн. Тисифона ярилась в безумии, размахивая своим факелом из ели, что велик и по пламени, и по весу, и с ней яростная Алекто с вьющимися змеями, и всевозможные формы, что обитают под широким Аверном. Когда плотная толпа вошла и заняла места вокруг из вождя, он сел сам и дал позволение сесть тем из окружавшей его толпы, кто имел подобную привилегию. Он же восседал в центре, как их предводитель, и, посмотрев на них на всех, высокомерно начал речь такими вот дикими словами: «Мои подручные, я хочу, чтобы вы приняли посольство Иоанна и узнали, каков его грубый ответ, ибо я хочу показать всем вам этого человека, в то время как он будет оглашать свое послание. Внимательно выслушайте его здесь, на [нашем] открытом совете, и определитесь, имеете ли вы твердое мнение – искать ли нам мира или войны». Тогда мне дали разрешение говорить, призывая [прочих] к тишине, приложив палец к губам. Я поведал им о намерениях и наставлениях нашего главнокомандующего. Я говорил долго и объяснил, насколько наш правитель сожалеет обо всем происходящем. Я рассказал им о его необоримой отваге и о том, как она смягчается [его] добротой. Добавив изрядные угрозы, я сказал, что римляне долготерпеливы, но, тем не менее, всегда начисто сокрушали гордые народы и поражали могучих тиранов в войне. Я привел им все случаи, когда могучий Рим, а затем и наш император объявляли войны в самых удаленных уголках мира. Я убедительно представил нашу готовность к войне, но предоставил и возможность для мира. Тогда, наконец, я замолк и попросил их ответ. Перебивая друг друга, они в своей ярости издавали разные вопли, говорили страшные слова на их шипящих языках и предались какому-то странному виду паники. Они были подобны волкам глубоко в горах, когда облака нависают над широтой земли. Они пронзают небо постоянным воем и заставляют узкие горные долины эхом отражать их крики. Когда их дух поуспокоился, их гордый вождь ответил на мое послание такими горькими словами: «Честь Римской империи, не так давно повергнутая, хорошо мне знакома. Пусть никто не воображает, что сможет еще раз провести Анталу. Довольно того, что это уже сделал армянин. Вы будете коварно притворяться моими друзьями? А разве я не был вашим [другом]? Разве я часто не действовал на вашей стороне, не исполнял честно ваших команд? Разве не выигрывал я битв для ваших командующих, римлянин? Вот наше действительно верное государство расскажет вам всю историю, так же как и твоя кровь, Гваризила, мой брат, кровь, которая была пролита по приказу римского негодяя-командира. Награда, какой расплатился со мной ваш армянин, преподала мне урок, ибо он, полагаясь на наши силы, оказался в состоянии сокрушить тирана Гунтариха. Я был рядом при этом вашем милостивом умиротворении. Я был не раз достоин разделить ваш триумф, и какую же заслуженную награду я имею? Такова ваша знаменитая верность? Так вы отплачиваете своим друзьям? И даже сейчас, милостивая Фортуна, ты предала бы Артабана в мои руки тоже, ибо по странному стечению обстоятельств наши храбрые илагуаны держали под контролем и войско, и племена с земель дикого Австура. Смотри же, как Иоанн, твой полководец, готовится теперь при помощи своей тщедушной армии обрушить кары на тот самый народ. Ему не пришло на ум смиренно попросить нас о мире. Нет, хитрый в своей стратегии, он пытается запугать пустыми страхами тех, кого он должен был бы молить о мире. Кто ж осмелится испытать Анталу в войне после стольких триумфов, что он заслужил, подавляя восстания, триумфов, которые дала ему его же собственная рука, сразившая многих вождей, включая свирепого Соломона и прежнего Иоанна? Разве ягненок, пасущийся в долинах, может устрашить волка, льву ли бояться оленя с его ветвистыми рогами? Следует ли лающему псу трепетать перед зайцем или оленихой, а дикому коршуну – перед нежным голубем, что витает средь облаков? Следует ли собственному оруженосцу Юпитера[84] бежать в страхе по ясному небу перед шумным журавлем или поющим лебедем, и вообще, всему ли, что есть в природе, погибнуть оттого, что законы перевернулись с ног на голову? Вот я предпочитаю еще раз сразиться с римлянами, столь часто терпевшими поражение. Пусть возвращаются и вновь вступят в бой».

Легат едва закончил говорить, как невнятный ропот раздался среди командиров и взволнованных рядов воинов. Так же точно при наступлении бури море волнуется мощным вихрем и стонет, обрушиваясь на скалистый берег. Волны удваивают свой шум, и вся береговая линия ревет от их падения, когда они становятся бурными и поднимаются падающим затем раз за разом гребнем. Главнокомандующий взмахнул рукой и приказал соблюдать тишину, люди сразу же замолкли и стали пристально глядеть на своего предводителя. Внимание и взгляд каждого сосредоточились на нем, ибо [воины] с нетерпением ожидали услышать план их главнокомандующего, поэтому они тщательно слушали и отдали все свое внимание тому, что он собирался сказать. И их предводитель спокойно увещевал свои войска, они же внимали его словам, и затем, воодушевив их возбужденные умы на битву, воспламенил их своей речью и сделал стойкими перед лицом врага: «Товарищи, таким вот путем возросла слава Римской империи, таким путем наше государство, сокрушая мятежные народы и их войны, обрело власть над всем миром. Римский воин [никогда] не боялся народов, поднимающих оружие, и не поворачивался спиной в страхе перед силами врага, как бы велика ни была его численность. Он был верным своим товарищам, бдительным и хитрым, героическим и сильным, чтобы вынести все тяжкие труды войны. Но когда верность его нарушалась и честь, воздаваемая императору, не овладевала целиком его рассудком, пока он готовился к войне, как только он избирал разорение и грабеж и, сумасшедший от войны, домогался наград вопреки нашему делу, тогда римская армия, брошенная в сотворенную ею же панику, обратит спины в бегстве и будет воображать, что ее на самом деле разбили варварские племена! Но даже в этих случаях Фортуна не продлит наши страдания из-за нарушенной верности. Она вернется с пущей милостью и изобилием радости. Ибо, как повелевает ее долг судеб, она любит Рим, как саму себя, и ради Рима она основательно уничтожила и сокрушила многих агрессоров и даровала свое счастье нашей державе. Что проку было Гунтариху, сумасшедшему тирану, носить титул тирана, когда он пал на пол со своего кресла от кровавой армянской бани? Среди пиршественных столов и кубков на них, разве не понес он заслуженную кару за нарушение договора с нами? К чему мне вспоминать Стотзу, беглеца, скитавшегося по всем частям мира, алча чужого [достояния] и того, что было тщетным, имея склонность добыть имя тирана в неправедной войне? Какую бойню он учинил в Ливии, какое сумасшествие принес этим народам! Скольким [количеством] крови он запятнал свой меч! Но он пал – возможно, слишком поздно, скошенный заслуженной им смертью, приняв вместе и вину, и наказание. Вы видите, люди мои, как много работает Фортуна, чтоб исполнить свое обещание нашему императору, как много она трудится в войнах, чтобы подчинить римлянам весь мир. Идите же, мои сотоварищи по войне, мои верные сограждане, покажите свою силу, каждый из вас, среди опасностей, видимых всеми, и, как верные римляне, сокрушите эти злобные народы. Пусть их люди и подчиненные вожди узнают, какова доблесть нашего народа, какова слава его оружия. Зрите суровую опасность, над которой нависают ныне наши знамена, и будьте бдительны, люди. Наши шатры окружены, и мавры вокруг нас повсюду. Наша единственная надежда на спасение – наша доблесть и мечи. Те люди, которых вы считаете стоящими на нашей стороне, те, которые, как вам кажется, соединены с нами союзом, – поглядывают, как бы выйти из создавшегося кризиса. Если римляне одержат победу, они будут нам служить и воздавать почести. Только наша добрая удача победы и страх, который они испытывают, оставят их верными. А теперь – восстаньте, граждане! Эта победа одолеет [сразу] двух врагов. Пусть те, кто нам противостоят, погибнут от меча, и пусть наша доблесть устрашит прочих. Командиры подразделений, каждый из вас пусть пойдет и расставит людей по позициям. Пусть знамена несут перед полками, ведите линии воинов в бой хорошо подготовленными к атаке».

Он закончил свою речь и, вскочив [в седло], воссел высоко на спине своего коня. Доспехи почтенного воина загудели, и шлем, блеснув внезапным великолепием, отразил солнце и послал его лучи в глаза воинов. Красноватое сияние доспехов молнией сверкнуло по лагерю – так бывает, когда туча, плывя с причудливым грохотом по бескрайнему полю небосвода, гремит громом, задев вершину Олимпа, и внезапно извергает из своего чрева пламя. Тогда все командиры, старшие и младшие, приветствовали его, и подразделение кавалерии, ведомое ими, опершись на свои крепкие копья, прыжком оседлало лошадей, в то время как прочие держались за башнеподобные шеи своих высоких коней. [Поначалу] по всей равнине быстрые кони боролись с удилами, шарахаясь то влево, то вправо. Но затем, почувствовав руки хозяев на своих шеях, обрадовались и перешли на галоп, пересекая широкую равнину.

Итак, они выстроились к битве. Гентий командовал колонной на правом фланге и окружил свои знамена отрядами копьеносцев. Сам полководец, радостный, сверкая своим отполированным шлемом, ехал впереди на своем коне. Красивый, с украшенным плюмажем гребнем [шлема] и сверкающий золотом, он быстро ехал среди войск, разжигая пламень битвы и храбро выставляя линию своих войск со всем искусством полководца.

Рядом с ним – Пуцинтул, великий телом и душой, привел оружие воинов в движение и выстроил их плотные ряды позади своих знамен. На этого воина, возвышавшегося, словно башня, в гребнистом шлеме и красивых доспехах, было приятно смотреть, когда он, сжимая длинное копье, возвышался на коне, отдавая привычные команды своим товарищам, ибо всепобеждающая мудрость всегда обитала в его сердце. Счастлив был бы он, если б судьба даровала ему долгие дни под солнцем. В преклонных годах он только еще больше обрел бы силы, да, как бы он расцвел!

(ст. 487—582)

Третьим был Григорий, дико размахивающий копьем и великолепный со своим легким щитом и испанским кинжалом. Рядом с ним вел под знаменами свои войска Гейзирит[85], хотевший взломать укрепления врага еще до того, как будет дан сигнал. Он хорошо знал себя. Облаченный в сияющие доспехи, он владел гигантским оружием. Все его тело было одето сталью, он представал сияющим видением, ибо инкрустировал пластины доспехов золотом. И он носил золотой шлем с блестящей железной подкладкой, чьи острие и гребень были украшены конской гривой. Он носил пояс, сверкавший шишками из драгоценных камней, а на боку – пояс в ножнах, отделанных слоновой костью. Он носил ножные латы, обмотанные парфянской шкурой со многими украшениями. Ноги его были облачены в яркий пурпур, который мастер искусно украсил драгоценными камнями. На все его украшения было восхитительно смотреть, а его великая доблесть была еще краше.

Затем следовал Мартирий[86], вместе и храбрый, и мудрый в совете. Он растянул свои войска по широкой равнине и командовал союзниками, как храбрый военачальник. С ним против плотных рядов врага ехал Маркиан, которому было уготовано смешать потоки крови баркейцев с собственной. Не отсутствовал и Сенатор[87], человек, отмеченный знаменитым родством; он ехал верхом, на него было приятно смотреть, и вообще он оказался счастливее своего товарища в полированных доспехах.

За ними со своим толпящимся отрядом ехал союзник Куцина, ведший силы под знаменем массилов. Одаренный спокойным характером и латинской сдержанностью, он был римлянином по духу, и был недалек от того, чтобы быть им и по крови. Ни Адонис, возлюбленный Венеры, ни храбрый Ахилл не могли сравняться с ним в силе или в использовании дротика.

На другом, сверкающем левом фланге, командир Иоанн, тезка главнокомандующего, но старше его летами, ехал галопом вперед. Он сочетал в себе бодрость старца и доблесть юноши, и с этими двумя [достоинствами] этот великий воин мог, изрядно потрудясь, сокрушить врага. Пегая лошадь – частью черная, но с белыми пятнами – везла его. Гордая, украшенная своим золотом и драгоценностями, она грызла удила и быстро носилась взад-вперед по полю, в то время как сам полководец, строгий командир подразделений, появляясь в разных местах, подбадривал своих товарищей в их решимости идти [на бой].

Рядом неутомимый Фронимут двинул свои войска, вознеся знамена, и выстроил их вместе с союзниками на равнине. Хотя сам он превосходил всех вокруг, сияя своим шлемом и гребнем и блистая неожиданным великолепием стали, возвышаясь над всеми, он ловил и отражал лучи и сияние солнца, и тоже находился под защитой плотных рядов отряда, шедшего вокруг него со всех сторон, сверкая щитами и шлемами.

Далее Маркентий увещевал войска идти вперед. Получив его приказ, они рядами разошлись здесь и там по широкой равнине. Золотой шлем, укрепленный бронзой и тяжелый от гребня, покрывал его песчаного цвета волосы, а на его гигантских плечах красовался сверкающий пластинчатый доспех. Его лошадь гарцевала высоким шагом, а сам воин вез на бедре оружие – колчан и звенящий лук. Опоясанный ими, он посылал свои медные стрелы в бой, а его знамена защищала верная стена грозных младших командиров. На той же стороне стоял Либерат, человек, известный [доблестью] длинного копья, в то время как на другой занял свое место красавец Улитан[88], вооруженный множеством оружия, воин, прекрасно обращавшийся с дротиком и не менее быстро – с кривым луком.

Ифиздайя был следующим, вождь и отец своего племени, предводитель, прекрасно знающий, как поворотить лошадь крепкими удилами[89]. Дикие люди следовали за ним, и его сотоварищем был его сын, Битиптен. Это племя было довольно многочисленным и обладало духом доблести. Их могучий вождь остался верен своему обещанию, и его любили воины, их командиры и наш главнокомандующий. Его выдающийся сын, храбро поднявший оружие, был не худшим бойцом, чем его отец, и мог [по скорости] соперничать своими дротиками даже с тонкими стрелами, которые спускают со своих тетив персы.

Командир Тарасий привел в движение свои высокие знамена и выстроил свои пестрые войска с разнообразным вооружением в линию перед пехотой. Командуя, [сидя] верхом на коне, он разделил участки поля боя между подразделениями и выстроил их в готовности к атаке, приказав сомкнуть щиты. В таком виде его отряды образовали длинную линию на равнине и сверкали, стоя щитом ко щиту. Тела людей были скрыты, словно за прочной стеной. Были видны только их боевые топоры и верхушки шлемов, чьи острия и гребни сверкали из-за щитов. Само поле боя казалось медным от поднятых копий, а прозрачный воздух вокруг них был наполнен ужасом.

Так наш исполненный отеческих чувств полководец Иоанн, могучий воин, выстроил фланги войска к битве и вознес знамена в его середине. Организуя всю армию и уравновешивая ряды каждого подразделения, он ехал посередине, как и следует полководцу, чтобы руководить ходом битвы, командуя всем войском в целом, и в то же время, как пристало дерзкому стратегу, приводить в движение те или иные [отдельные] подразделения [по мере надобности]. Так бык, когда его дразнят, внимательно приглядывается, [водя глазами из стороны в сторону], высматривая, в какое место поразить недруга. Наваливаясь на одну сторону, он откатывается вправо и затем тут же угрожает [тому, что] слева, умножая таким образом наносимые им своими рогами раны. Его рога колют, подчиняясь указанию глаз. Так же и наш главнокомандующий, оперируя равными подразделениями войска, посылает сотоварищей в бой. Так же искусные пальцы музыканта ударяют по клавишам органа[90]. Когда он нажимает их, трубы звучат под давлением воздуха, и ни высокие ноты, ни басы не начнут звучать, пока музыкант не выберет мелодию и не начнет нажимать клавиши. Так же точно, по приказу главнокомандующего, вся боевая линия пришла в движение и создала [нужный] строй под отдельными знаменами.

(ст. 583—644)

Рядом с ним был Рицинарий, блистая оружием, и развертывал свои подразделения с той же заботой. Он выполнял планы, которые выпестовал до совершенства в уме, но всегда был скромен. Он был великодушен, вежлив, мудр, храбр, ни в чем не виновен и могуч в оружии, победитель на войне и служитель мира. Он действительно был смиренен в сердце, что так любит Христос, благороден в преданности и достоин быстро исполнять команды своего полководца. Ибо не природа, наш общий родитель, соединяет столь многое в теле при единственной жизни души, но [это суть] знаки величайшей благодати и милости: целомудренная любовь, преданность, доброта, мудрость и доблесть. Преисполненный такой благодати и сверкая доспехами, Рицинарий ехал меж рядов [воинов] в середине войска, спокойно говорил с товарищами и давал им инструкции.

Вражеская армия изумилась, глядя, как храбрый герой Иоанн расставлял в порядок знамена, уже осененные везением просто в силу выгодности занятой ими позиции. Но в ночное время Иерна, большой вождь в этой войне, почувствовал беспокойство и окружил свой лагерь восемью рядами верблюдов. Затем он связал меж собой весь скот, искусно привязывая рог к рогу шестью петлями. Затем коварный хитрый негодяй приготовил петли-ловушки везде по бездорожному пространству, так, чтобы мавры могли безопасно проскользнуть по полю битвы и сокрушить подходящие к [их] лагерю прямо среди их ловушек ничего не подозревающие ряды их врагов. Даже сам Минос не делал в потайных углах своего лабиринта столь искусно петляющих двойных кругов, как эти, превратившие их пути в [такой вот] лабиринт. Только умный сын Эгея вышел из них, следуя, как он был наставлен, за путеводной нитью. Затем он пронзил мечом грудь, что была смешана из двух природ[91], и тварь изрыгнула кровь и упала на темную землю с хрустом ломающихся рогов. Далее мавр выстроил третью линию обороны перед тем защитным кольцом, которое образовал [ранее]. Он распределил повсюду более мелких животных, связал их меж собой и держал стреноженными. Таким образом он искусно сузил пространство, связав вместе ослов жестокими недоуздками крепко-накрепко. Наконец, он выставил ловушки и двурогие вилы вокруг лагеря, вместе с заостренными кольями и большими камнями в качестве своего последнего защитного вала.

Антала избрал стратегию с подобным [Иоанну] искусством и выдвинулся вперед в сопровождении двух флангов войска. Уверенный в своей лошади, он бросился вперед в сражение после того, как приготовил фаланги для встречи пехоты, соединив большие шишки щитов. Он держал свои ряды близко к лагерным укреплениям, не имея желания подвергать лишенных удачи пехотинцев опасности боя на открытом поле, ибо не раз уже изведал, какой ужас может охватить [воинов] в сражении и на что была способна мощь римлян. Тем не менее войска мавров шли в бой в четком строю под двумя знаменами. Вырвавшись вперед, их лошади носились по всему полю, и быстрые лагуатанские воины последовали за ними, пока не заполнили собой поля и близрасположенные холмы, пустые долины, леса и потоки. Дикарь Иерна, их второй начальник, был с ними, как и высокомерный Брутен. За этими двумя следовал Камал, ярясь на наступающего противника и [ведя] много тысяч людей. Затем следовали Идреазан, яростный Иалда и Синдзира, горячий до битвы, и все те, чьи имена никто и выговорить-то не сможет, даже если захочет оставить памяти ради все эти многочисленные дикие племена. Посреди них стоял яростный Сидифан, подстрекатель и руководитель этой войны, который командовал кавалерией и держал свои знамена на правом фланге. На левом фланге Карказан присоединил свои отряды к общим и, подстрекая ифураков к бою, выпустил плотные ряды своих [воинов] по всей долине. Рядом с ним подняли знамена Меланг, Гантал, Гуентан, Алакандза и вселяющий ужас Ютунгун, быстрый Афтилиен, храбрый Катубар и все тысячи командиров, которых послал на битву Сирт.

Песнь V

(ст. 1—98)

И вот враг шел рядом с врагом, знамя [развевалось] рядом с другим добротно установленным знаменем. Они схватили свои луки, достали оперенные стрелы из колчанов и потрясали копьями с железными наконечниками. Когда первые ряды преодолели расстояние между армиями, чужие воины прекратили дальнейшее наступление наших. Стоя твердо, они заставили остановиться наступающего врага, и в итоге наши ряды встали, натянув удила. Смотря на наше войско, наш враг Антала, сын Гуенфана, увидел полководца Иоанна среди его знамен и узнал его еще издалека. Он тогда проехал сквозь ряды своих вооруженных людей на башнеподобном коне и предстал перед глазами нашего великого полководца. Храбрый командующий, [считая, что его] вызывают [на поединок] этой демонстрацией оружия, выехал навстречу врагу. Его же противник немедленно повернул назад, потянув удила послушного коня. Тогда наш командующий воззвал к нему: «Куда ты бежишь, Антала? Вот к чему привели твои угрозы? Смотри, Иоанн на хилой лошадке выехал принять твой вызов. Почему ж ты так быстро поворотил? Пусть нас рассудит Тот, Кто движет небо и землю, Кто мечет молнию». Пока Иоанн подобными насмешками принуждал его к единоборству, мавр устыдился и в своем горе исчез в толпе воинов. Тогда внезапно, [при помощи] какого-то колдовского искусства, из центра линии войск мавров вырвался бык, которого Иерна, жрец и могучий предводитель вождей племен, намеревался принести в жертву Гурзилу Аммонийскому, и он стал первым предзнаменованием для его людей. Он метался меж двух армий с задранными длинными рогами в неуверенности, где он сможет пробить вражескую линию. Пока наши ряды в страхе попятились назад, он вломился в сиртские ряды и дико помчался к своему лагерю. Римский всадник последовал за ним, всадил под плечо трепещущее копье и уложил его на песок. Тогда грубым звуком затрубили сигнал к бою рога, и к небу вознесся внезапный шум смешавшихся голосов. Ярость нарастала по мере усиления воплей. Весь стоявший по округе лес эхом отразил шум [боя], посылая племенам обратно подражания разным языкам. Вот отряд мавров призвал Синифера и выкрикнул имя дикого Мастимана. «Мастиман», – ответило эхо. Там они призвали Гурзила – и «Гурзил» отразилось от пустот скал. С нашей стороны, римская армия привела небо в смущение своими голосами, подобными грому, и горы ответили грохотом сотрясенных колчанов. Где-то почтенный голос пропел и выкрикнул: «Пусть храбрые бьются во [славу] твоего оружия, Юстиниан, вдохновленные божественной силой Христа. Храни, Всемогущий Отец, правление нашего императора!» При звуке этого имени небеса содрогнулись, и земля сотряслась, леса застонали по горным хребтам, сотрясясь до самих макушек. Горы и озера издали нестройный стон. Земля, расшатав основы, затрепетала, и элементы всяк по-своему воздали хвалу Творцу.

Ко всему этому была добавлена сама ярость, и души людей разгорячились к войне. Они понукали своих лошадей и с силой метали один [вид] оружия за другим. Воистину даже солнечный свет померк от обилия копий, и темная ночь настала от [полета] их дротиков, и металлические [метательные] снаряды с обеих сторон отделили яркое небо над оружием от темени поля боя. Лязгающим мечам и щитам мешали стрелы, посылаемые поочередно то с одной, то с другой стороны. Наконец все небо, мрачное и темное, ощутило на себе вес могучих копий, и каждый раз, когда [такое] оружие металось, человек с той или иной стороны падал от полученной раны, ибо все прилетавшие [метательные] снаряды несли смерть. Но нежданная Фортуна правит битвой. Часто, когда оружие брошено [во врага], оно сталкивается с брошенным дротиком противника и, соединенное с подобным собственному весом, падает на равнину, так что Марсу приходится расплачиваться двумя ранами за случайный уход от одной. Некоторых бойцов сама смерть уже окрасила красным, и земля стала влажной от пролитой [на нее] крови. Воздух звенел от брошенных копий. Битва разгоралась, и кони страдали от людской бойни, барахтаясь [по земле]. Собравшись, сила нечестивцев мощно ударила с двух сторон, и [наши] люди, ослепленные суматохой и сумасшествием, подставляли груди под вражеское оружие. Так что порой воины, готовившиеся напасть на других, [сами] чувствовали сталь в собственных телах и испускали милую жизнь сквозь [полученные] раны.

Яростный Рицинарий бросился вперед, пробившись сквозь давящие массы врага. Он обратил в бегство вражеские ряды и знамена, убив Эйлимара, одного из первых, начавших бой, человека, который, будучи уверен в своем коне и полагаясь на своих воинов, храбро искал столкновения с римской армией. Великий герой столкнулся с ним и пронзил его хрустнувшую грудь сталью. Ломая ребра, он [буквально] вскрыл его тело и [давил] с такой силой, что копье вышло у [Эйлимара] из спины.

Тогда мазаки развернули своих коней в бегство, ибо были охвачены холодом ужаса. Отряд римлян последовал за ними и, гоня, заставил отступать. Скача галопом по равнинам в жарком преследовании, они одолели арьергард мавров и в не требующей усилий рубке избивали их войско во время [их] бегства. Но когда разбитая кавалерия [мавров] увидела перед собой стойкие ряды своей пехоты, доблесть вернулась в их сердца, и они повернули лошадей. Они вернулись галопом, оглашая поле дикими криками, и старались пробиться к центру сквозь мечи противников. Но наш главнокомандующий преградил им путь, сплотив еще больше людей и подбадривая их следующими словами: «Римские командиры, наше утешение и надежда государства, вы, которые так часто переносили труды войны, вы хотели битвы. Вот вам, наконец, и дарован такой случай. Со всей своей мощью отразите противника, [не дайте ему преодолеть] оставшееся расстояние. Благодаря этому единственному усилию мы обретем несомненную победу. Помните, что мы даруем великую честь нашим армиям, чья обязанность – прекращать войны, сокрушать гордые народы и обновлять радость, свойственную гражданам Римской державы».

(ст. 99—131)

Так он говорил и, в возбуждении хлестнув коня, проскакал из центра [войска] через [наши] ряды и с громким рычанием врубился в гущу врагов. Его храброе войско последовало за ним, подняв оружие. Все было скрыто [поднятой] пылью, и спускаемые с тетив стрелы железным ливнем падали на поле боя.

Первым делом наш полководец отправил в мир мертвых Мантисиана, срубив ему голову мечом. Никогда толстая шея воина не получала горшей раны! Обагрившись кровью, меч не застрял в кости. Голова человека лежала на траве, и ее глаза все еще были открыты, а его быстрый конь мчался галопом по равнине, неся тело [своего хозяина], из того места, где должна была быть голова, хлестала кровь. Затем полководец зарубил Лаумазана, нанеся крепкой сталью удар в висок. Кость была пробита, и меч ладно прошел сквозь мягкий мозг. Тогда, нацелившись на его шлем и мантилью, Иоанн разрубил надвое его лоб вместе с глазами и длинными локонами. Бросив с близкого расстояния дротик, он поразил быстрого коня Гварзутии. Его ясеневое древко задрожало под левым плечом животного, а теплое острие прошло сквозь тело и насквозь пронзило правую ногу всадника. Конь свалился от раны, и его падение сокрушило всадника, так что он лишился жизни под убийственным весом [животного]. Являя собой необоримую силу, наш полководец рассек пополам своим негнущимся лезвием Мандзеразена, так что тот [буквально] развалился надвое, и обе половины его тела упали. Затем, ударив по шее Иарта, Иоанн [также] отсек [ему] руку, сжимавшую оружие. Она все еще продолжала держать лезвие, в то время как сам человек упал хладным на траву, и отрубленная, еще била по земле, содрогаясь в спазме.

Мадзана, увидев, в какой смертельной для [врагов] горячке был Иоанн, бросился навстречу ему, отвел назад свою руку и приготовил копье к броску. Подъехав [ближе], он метнул оружие в полководца, осадил лошадь и повернул прочь. Но наш храбрый командир, невзирая на опасность, принял удар копья на щит и отразил его.

(ст. 132—192)

Бесстрашно бросился он на врага и поразил его. Хлынула кровь и запятнала зеленую траву, а тело человека осталось распростертым на поле.

Гардий увидел, как его могучий брат сражен раной, и вот, глядите, он рванулся вперед, готовый защитить его тело. Прикрывшись щитом и гордый своим оружием, он напал на командующего. Его уверенность в том, чего требовала честь, и горе из-за брата двигали им. Но даже, хоть он и прыгал взад-вперед, согнув бедра, дразня противника, его доспех был пробит, а сам он получил удар под ребра, так что древко затрепетало, а сам он оказался пригвожденным к песку. В то время как смерть одолевала его, Иоанн, доблестный герой, говорил ему: «Ради этого ли ты, несчастный человек, вышел против меня в своей мощи и невежестве? Или ты хотел составить компанию брату [в его путешествии]? Что ж, тогда твои желания исполнились, твоя судьба соединилась с его крепче, чем ты полагал, мой стойкий воин. Так вышло, что ты охотился за добычей и вместе с тем за смертью и теперь покидаешь Ливию вместе с братом».

Более он не медлил и, прямо сев в седле, с копьем наперевес напал на Куллана. Какое-то время он преследовал его, и мавританский всадник, в ужасе спасаясь от врага, рыскал в разные стороны. Но командующий в ярости следовал за ним, нацелив копье, и, наконец, пронзил его спину так, что кровь фонтаном брызнула на песок. И трупы падали на трупы, пока враг отступал по широкому полю боя. Ужас войны обратил лагуатанов вспять, и все их ряды дрогнули. Невиданной силы страх наполнил груди всех племен, ибо недруги чудились на нашего героя и бежали от него, преисполненные ужаса. Так гиганты трепетали пред Громовержцем, когда падали со сломанными шеями от ударов его молнии. Так войско троянцев бежало пред Ахиллом.

Когда Брутен увидел, что его люди выдавлены с поля боя и уже бегут, обратив спины [к врагу], что они сами распространяют странную панику, что армия, опрокинув знамена, отступает, и мавры в поисках спасения в ужасе спасаются в лагере, – то поверил, что и его жизнь стремится к концу, [но] издал громкий крик, сплотил им свои разрозненные части и повел их, хоть они и были преисполнены испуга, назад в бой с такими словами: «Что за жалкая вы орда, вы, которые прежде никогда не отступали, [потерпев] поражение! Что породило эту панику, гонящую теперь ваши отряды дрожащих беглецов? Разве может кто защитить себя бегством? Разве будете вы в безопасности в лагере, который уже угрожает взять гордое и торжествующее победу войско? Какой бой вас так ужаснул, что вы так бежите, мои стойкие лагуатаны? И ты, Австур, столь уверенный в своих горах, какой враг одолел тебя, что ты бежишь в таком страхе? Увы, негодные, вы не испытываете стыда, сдавая оставляемые вами поля? О, доблесть! О, сердца мужей! Вы и вправду хотите получить обратно бесплодную пустыню? Вы так рьяно бежите, чтоб увидеться с горячими [песками] Сиртов? О, кучка беглецов, вспомните былые войны ваших предков, их кровавые битвы и их благородную силу. Ваши предки били эту империю. Максимиан, хоть и обладал прекрасным скипетром Римской державы, не мог разбить наших дедов[92]. А теперь смотрите, сколь малыми силами простых людей Иоанн громит и уничтожает наши ряды. Пойдем же [лучше], в конце концов, на помощь [собственной] судьбе!»

При этих словах доблесть мавров возгорелась вновь, их боевые линии повернули и пошли вперед. Более яростные, чем прежде, они вновь вступили в бой и смутили само небо густым полетом копий. Они напоминали корабль под воздействием урагана. Вновь и вновь сбиваемый со своего курса, он сносится все дальше в море в направлении, следовать которому его принуждает южный ветер, и опасности, угрожающие [судну], приводят моряков в замешательство. Но когда ветер дует теми порывами, о которых молила команда, тогда радостный кормчий встает [к рулю] с громким криком и, подбадривая товарищей, искусно правит кораблем, расправляя паруса под более спокойный ветер.

(ст. 193—318)

Так же родной командир ободрил подавленных людей своим голосом и словами вновь обратил их дикие души к войне.

Тогда Брутен нацелил свое копье на Павла, направившись на него. Дрожа в полете, копье пронзило теплую грудь героя, раскроив проходы его дышащих легких и, быстро и с силой выдернутое, раскрошило ребра с обеих сторон. Присоединившись к бою, Иалд ударил мечом Ларга, Синдзера поразил Крискента, а Иласан убил Серванда. Идреазан, вызвав на поединок трибуна Маркиана, со всей силой размахивая копьем, ужасный в ярости, нанес удар в лоб храброй лошади, несшейся на него. Лошадь, сваленная смертельной раной, упала и переломила своим тяжелым весом копье в голове. Всегда храбрый, трибун сразу вскочил и, не убоявшись смерти лошади, твердо стал, как пехотинец на ратном поле, с высоко поднятым шлемом и сияющим щитом. Дикий Идреазан затрепетал от одного взгляда на него, остановился и отступил, не отважившись напасть на противника в одиночку. Трибун погнался за ним с обнаженным мечом, но Идреазан повернул хорошо натренированную лошадь, подгоняя ее шпорами, и в страхе проехал сквозь ряды своих [воинов] и исчез среди этой вооруженной толпы. Теперь, когда его преследователь не смог достать противника, бросившего в него копье, он зарубил мечом Меразгуна, ставшего меж ними, а затем и Свартифана тоже. Горы спасли быстрого Гамаздруна, но бедный Изагуа встретил свою смерть, и победоносный трибун, смерч ярости, снял доспехи с побежденных [им] врагов. Яростный и бесстрашный, он останавливал тех [врагов], кто пробовал бежать, копьями их же товарищей, так что трупы людей и лошадей падали одни на другие здесь и там – все, кого настигли брошенные им дротики, падавшие средь вражеских сил.

Но Антала, издалека созерцая все происходившее, увидел его со своего наблюдательного пункта на высоком холме. Он отказался идти в бой вместе с первыми бойцами ранее, но задумал коварный план вступить в схватку в [качестве] резерва. Теперь же он не мог более выносить вида трибуна, жаркого до бойни. [Антала] сам горел [желанием] привести помощь изнуренным маврам, и потому послал за своими войсками, которые он малыми отрядами распределил повсюду средь холмов. Собрав их, он стремительно прорвался сквозь ряды сотоварищей и направился на Маркиана, преследовавшего отряды туземцев через луг. Римлянин был подобен льву, загнанному высоко в горы криками охотников. Бичуя лохматую спину собственным хвостом, словно стрекалом или хлыстом, он пробуждает в себе гнев к борьбе и, рыча, нападает на людей, могучий в [своей] доблести. Вот и трибун не был испуган видом своего врага Анталы, когда они встретились; он бросился вперед с занесенным мечом. Но, прежде чем он добежал, нечестивое копье пробило щит, который он держал для защиты, и широким стальным наконечником застряло в ребрах воина.

Поднялся большой шум, горы завибрировали от громких криков, и битва снова дико разгорелась, ибо паника [варваров] была прекращена. Когда Антала выехал и выказал доблесть, это усилило злобу туземцев и дало новую надежду проигравшим. Снова они дрались в бою. Они сомкнули ряды, образовали клинья и возобновили натиск. Когда он усилил их мощь, перегруппировав их отряды, Антала галопом яростно промчался сквозь ряды своих меченосцев, играя копьем, и налетел на сомкнувшего ряды врага.

Первым противоставшим его ярости был Орн. Он не был отпрыском Ромулова древа. Персия, его мать, взрастила его к войне, но Африка забрала его у его матери, когда он пал под рукой Анталы. Возвысившись над ним, вражеский вождь со всей силой пробил копьем и щит, и своего врага. Сразу несчастный Арсак, приговоренный к недоброй судьбе, вышел навстречу ему. Этого поединщика насильник Антала зарубил крепким мечом, разрубив его тело прямо посередине, там, где висел лук. Его легкие он рассек надвое, когда они еще дышали. Затем, использовав копье жертвы, он ударил им испуганного Малка и, еще ярясь, проткнул тела Артемия и Мавра – человека с мрачным именем, повалив их обоих оружием их же сотоварища.

Зудий, одетый в особенные доспехи, был гораздо смелее прочих. Он не стал садиться на коня, но пошел в бой как пехотный командир и в ликовании рубил вражеские конные отряды. Он сразил Мизанту и Тизеру – Тизера был одним из перебежчиков, а Мизанта носил в прическе перья. Следующим он послал в мир мертвых Сандзина, прервал поступь гордого Амара и затем использовал его меч, чтоб уложить двух братьев – Гарафина и Тилифана. Каждый, умирая, видел смерть другого и горевал о бедном сердце своей матери, последующие годы которой будут омрачены страданием и печалью. Затем с отдаленного холма Сидифан увидел яростного римлянина и отправился с ним переведаться. Направляясь к храброму командиру, разгоряченному бойней, он вел за собой большой отряд [обитателей] Сирта. И в конце концов численное превосходство врагов и их доблесть сокрушили [римлянина], пронзенного брошенным [в него] оружием со всех сторон. Они свалили героя и били его – тысяча вражеских воинов посреди поля боя, и он умер от ран.

Наша армия повернула. Ее знамена были рассеяны по бездорожным пустыням, и ужас заставил наших командиров отступить. Но наш полководец ринулся вперед в сопровождении верных телохранителей и облегчил положение битых товарищей, показав доблесть. Иоанн, могучий боец на мечах, первым пробился сквозь вражьи ряды, ранил Маддена в грудь быстрым, словно молния, дротиком и [навечно] положил на землю вместе с храбрыми Магаргуном, Таленом и Мейланом. Ариарит рассек великого Местана мечом, вложив в удар всю силу. Затем он опрокинул Магна мечом и снес голову Альтизеры с шеи так, что она покатилась по траве. Лицо Дзамбра упало на грудь, когда была пронзена его шея, и Роффа, которому перерезали горло, блевал красной кровью и, издавая последние вздохи и сжимая свои бока, обнаружил, что его продырявленная глотка не может более вдыхать.

Недалеко оттуда Дзипер врубился в центр вражеских рядов. Он смешал их войска и заставил бежать в лагерь. Он зарубил Иалду, Тусдра, Аракана и Нада, сея смерть различными путями, но уложив их всех в одной и той же долине. Затем он причислил к ним быстрого Илана и, ударив пикой надменного Конуниана, также повалил его посреди песчаной пустыни.

Яростный Рицинарий позвал своего знаменосца Витула и приказал отнести его стяг в самую середину войск мавров. Скача рядом, он храбро проехал сквозь их сомкнутые ряды прямо к их охваченному паникой лагерю. И все воины следовали за ним. Они преодолели рвы и попытались прорваться через укрепления. Сколько боли причинил [врагам] яростный Рицинарий, пробиваясь к потаенному месту в горах, рубя их ряды и готовясь штурмовать их лагерь! Даже Геракл, страшный в своей мощи, не так крушил стены несчастной Трои, гоня перед собой троянцев и их испуганного царя[93]. [Рицинарий] преследовал вражеских воинов и рубил их. Он с силой пробил копьем грудь Ландза, обезумевшего от свершаемых им убийств. Затем он извлек свой меч и ссек голову Масгвена – человека, преисполненного ненавистью, и издали поразил крепким копьем Накузана. В центре поля боя он глубоко ранил коня Макуразена, и тот задавил собой своего всадника. Через вскрытые вены [коня] его сердце выталкивало его жизнь, окрашенную красным. Умирая, животное било землю копытами, разбрасывая во все стороны луговую траву.

Храбрый Соломут тоже пошел в атаку на сомкнутые ряды врага. Он убил Куллена и свалил на землю бросившегося ему навстречу Ютунгуна.

(ст. 319—415)

Он зажал Меудзена и перерезал ему горло мечом и затем, атаковав галопом, сбросил Лалтина с коня. Он поразил храброго Сизигуна и Варинна, чья удача еще не совсем оставила его, ибо меч рассек его щит и ранил лишь его левую кисть руки, поразив ударом главные [ее] мускулы. Он потерпел поражение и побежал, схоронившись средь рядов [врага]. Его левая рука висела, раненая, пальцы были окровавлены, и свежая кровь отмечала его следы, пока он бежал. Гейзирит свалил Мифика, когда тот дико несся по равнине, поразив в грудь Кревка, выступившего против него. Тогда Дорофей сразил стрелой украшенного плюмажем Антифана. Без промедления храбрый герой снова согнул свой тугой лук, пустил другую стрелу и поразил храброго Маггита. Человек был сбит с коня и упал, но стрела летела далее, пока славно не завершила свой полет, пройдя сквозь виски жестокого Камбра. Когда несчастный Камбр пал, получив предназначавшуюся другому рану, Барсиппа атаковал упавшего воина, пригнувшись за щитом для нападения и размахивая копьем. Но пока он прыгал вверх-вниз, дразня могучего противника щитом, быстрый Барсиппа сам был поражен крылатой стрелой в живот и с грохотом упал на землю. Тогда Бульмиций последовал за Аком, когда тот вступил в бой, и ударил его копьем с близкого расстояния. Затем он напал на черного Мононаса и зарубил героя, окровавив свой меч. Васцина умер оттого, что ему отсекли руку, яростный и храбрый воин Тамадзу пал от клинка Бульмиция, а Мадзара, дьявольский сумасшедший, переполненный ненавистью, был пронзен дротиком. Герман прервал поступь Ардзена, как и Сальвий – Менидена, а Иоанн сокрушил Местана о камень. Танала убил Итела, Виталлий – Тирдзена стрелой, а Фискула уложил могучего Фректа, нанеся ему рану.

Теперь мрачный бог войны, нависший [над полем боя], крушил ряды врагов и принуждал их, охваченных страхом, отступать к своему безопасному лагерю. Наши воины начали рубить мавров среди их собственных верблюдов и, ловя момент, прорвались через осажденные [ими] защитные рвы врага. Вот там-то и разгорелась самая ожесточенная схватка обеих сторон, впавших в ярость. Храбрые римляне и мавры, восставшие и миротворцы, бросились друг на друга. Друг не мог распознать друга, гражданин – согражданина. Фронтальная атака смешала отряд с отрядом и сделала их неразличимыми в мрачной схватке, так ряд за рядом обрушивался [на врагов], сомкнув оружие. В мешанине битвы сама плотность людей едва позволяла бьющимся подразделениям даже двинуть знамена. Грудь сокрушалась грудью, щит – щитом, и люди задевали шлемами храбрецов рядом с собой. Теперь даже без [всякого] предупреждения один из врагов мог получить жестокую рану от оружия, которое он не мог даже видеть. В огромную кучу валились одно на другое мертвые тела. Тысяча людей пала убитыми, кровь собиралась ручьями, красным потоком струилась по песку и была попираема ногами людей, оставлявших влажные и грязные следы.

Но Иерна, ведущий бедных мавров в бой, и сумасшедший Антала еще упорно сопротивлялись. Они приказали своим войскам оставить центр лагеря и отойти с оружием ко всему периметру стен. Вместе смешались юноши и старцы, все те, кто были собраны во рвах, когда нарастающее смешение разжигало пламя войны. Отвага придала римлянам злости, [занимаемая противником] позиция сделала то же с маврами. И хитрые мазаки были повсюду, усложняя ход битвы лживой тактикой. Они бросились вперед и, увидев, что римляне пробираются сквозь стоявших верблюдов в их лагерь, организовали дикую контратаку. Они крепко давили оказавшегося в стесненном положении врага, то метая копья с близкого расстояния, то пользуясь клинками. Потом они перестроили свои ряды и выдвинулись за собственные стены, чтобы выдавить наших храбрецов [из лагеря]. И не только их клинки наносили ужасные раны при атаке, но и камни, и пылающие головни летели, и крепкие палки кружились в воздухе, разлетаясь повсюду. Потом палки и большие камни с грохотом посыпались с гор на наши шлемы и щиты, и жизни покидали тела под тяжестью свинцовых снарядов. Часто были видны подобные молниям пылавшие красным светом факелы, бросаемые противной стороной и пролетавшие над [нашими] головами. Наши воины изо всех сил удерживали занятые позиции, и, с верой в доблесть нашего непобедимого главнокомандующего, они бились за вражеский лагерь. И вот враг, преисполненный порочной злобы, продолжал биться и вновь атаковал наших людей, причем ему удалось не только потеснить их, но и отбить свои рвы. Но наш полководец Иоанн, убеждая товарищей быть непреклонными, воодушевил их громоподобным гласом. Тот же самый звук устрашил и смутил врага, ибо они трепетали, завидев героя или услышав его голос. Так бывает, когда Юпитер мечет ужасающие молнии. Тогда небеса пребывают в смешении, и он устрашает все народы мира громом, и их сердца трепещут [при виде] вспыхивающих облаков. Так, при звуке мощного голоса Иоанна холодный ужас в их сотрясенных грудях привел ряды мармаридов в смешение. Их войска расступились в страхе и обратились в бегство. Римские воины преследовали их, гоня и избивая. Они устлали их трупами их же собственную оборонительную позицию, и главнокомандующий возрадовался и приказал им прорваться через рвы, воспламенив их сердца словами радости: «Вы побили их, товарищи! Разбейте же эти препятствия вашими мечами – это легкое задание – и рубите этих людей своими окровавленными клинками, пока настал момент возмездия, смертельный ужас правит врагом, а величайшая доблесть оживляет ваш дух. Время пришло. Вперед, дети мои, узнайте цену войны. Поскольку враг уничтожен, вы можете рассчитывать на добычу, ибо по указу императора (и, поступая так, я могу [прямо] смотреть в преданные глаза моего сына, Петра, невредимые и достойные взирать на башни Карфагена, как [глаза] победителя), мы охотно даруем весь [вражеский] лагерь нашим людям как вознаграждение за их тяжкие труды. Ни мне, ни моим командирам не будет позволено забирать добычу у сотоварищей. Пусть каждый воин берет и владеет всем, что ему приглянулось, и радуется тому, как собственная храбрость вознаградила его.

(ст. 416—527)

Идите, товарищи, будьте дики в резне этих людей, их животных – всего, что они воздвигли вам на пути, затруднив его прорытием широких извилистых рвов. Я пойду первым, так что каждый воин пусть уверенно следует моего примеру и повторяет то же, что делаю в бою и я». Так он сказал и, направившись к лагерю, первым поразил мечом большого верблюда. Он ударил его по ногам – там, где концентрируется вся сила зверя в его сухожилиях. [Он] нанес удары по костям каждой из ног и разрубил оба бедра, уничтожая их силу. Верблюд подался назад и упал с ужасным криком на землю, задавив своим весом двух мавров. Он сокрушил их кости и раскидал костный мозг, ибо в ужасном страхе перед нашим полководцем те двое спрятались под высоким животом животного. И гетульская женщина с двумя детьми свалилась со спины верблюда назад и лежала поверх их всех потерянным багажом, переломав [свои кости]. Седло и принадлежавший женщине жернов для помола зерна слетели вниз и своим весом порвали уцелевшие веревки, проделав брешь в ограждении, препятствовавшем нашим людям[94]. Сразу же в лагере поднялась суматоха, поскольку ограждение из животных было нарушено [всего лишь] одним ударом. Точно так же падает высокое здание, когда убраны поддерживавшие его колонны, и его мощный корпус лежит на большом пространстве в виде отделившихся друг от друга камней.

На другом конце поля битвы Гентий рубил подразделения врага и, сумасшедший от бешенства, вместе с людьми уничтожал и баррикады. С ним яростный Пуцинтул устилал землю обезображенными его мечом телами. Они быстро наступали, как два льва, движимых страшным голодом и обращающих все стадо в смешение. Так каждый из них дико наезжал на врага, взламывая ударами меча оборону противника. Неутомимый Фронимут тоже со всей мощью [по-мясницки] разделывал ряды врага. И Маркентий был весь воспламенен и, сверкая оружием, рубил ряды людей посреди рвов так же, как Иоанн, жаркий до битвы, в ярости бился покрасневшим [от крови] мечом. Куцина, близкий к римлянам и по рождению, и по преданности, словно мясник, крошил вражьи отряды в другом секторе и пролил много крови на свои доспехи, пуская копье за копьем и устилая [телами] мавров широкую долину. Он вскрывал их доспехи крепким мечом и перерубил много людских шей и конских сухожилий. Его младшие командиры взошли во рвы со всех сторон. Высокий Тарасий оказал яростное сопротивление, окруженный врагами, но командир Куцина рассек их груди, и их разрубленные внутренности распухали меж сломанных ребер, медленно вытекали наружу и коченели в теплой крови. Храбрый Ифиздайя, воспламененный собственной могучей силой, расчищал себе путь по полю, избивая врагов по мере того, как он шел, укладывая замертво [обитателей] Сирта блестящим клинком. Великая доблесть командиров и ярость, которую они излучали, вдохновляла их товарищей, и так воины все оставшееся обратили в смешение своими мечами. Они прорывали ряды, избивали врагов, разоряли и бранились. Они прорубили себе путь, расшвыривая мертвецов по сторонам, и затем, скача, словно дикари, били уже [всех] без разбора. Ни возраст, ни нежный пол не смягчали их сердец. Нет, римский воин убивал всех, и горы эхом отражали лязг оружия вместе с треском ломавшихся доспехов. Сердца умиравших стенали по оторванным членам, и сплетение мертвых тел на поле становилось все гуще. Так бывает, когда бесчисленные земледельцы, свалив дуб в древнем лесу, обрубают [с него] бесплодные ветви, состязаясь в работе. По всей роще мощный стук множества топоров удваивается стонущим эхом леса. Так Иоанн вместе с товарищами врубился в лагерь мавров. По всем сторонам мечи пели и краснели от крови, в то время как враги расставались с жизнями, раненные и стонущие. Молодые и старые вместе валились на поле, и матери, отяжеленные своей ношей, падали со своими детьми среди высоких стад. Да, римляне перебили множество врагов своими сверкающими мечами, и падение умирающих воинов сопровождалось и бесчисленными [смертями] женщин. Мавританки сами, когда их тащили за волосы победоносные враги, боялись получить дикий импульсивный удар. Один человек, спеша за добычей, принес взятых у врага детей, оставил их на руках помощников, и отправился опять ко рвам, ступая по мертвецам. Иной занимал себя тем, что резал удила верблюдов, иной крал скот, иной вернулся с овцой, за которой побежал. Один человек даже вел медлительных мулов, погоняя их тупым концом копья. Все пропало, и следа от мавританского скота не осталось.

Вражеская кавалерия, одинокая и беззащитная, скакала по открытым равнинам. Дикарь Иерна, чья сила была сломлена, прихватил с собой ужасные изображения своего бога Гурзила, надеясь защитить себя с его помощью. Герой-неудачник обременил своего коня двойным весом, замедлив движение. Тем самым бедный человек накликал на себя смерть. Кому ты поклоняешься, глупец, какую защиту предлагает он твоим людям, какое утешение и какую цену предложил он тебе, когда ты похищен смертью, а он сам сокрушен твоими врагами, которые плавят металл, из которого он сделан, огнем лишая его формы? И так сиртские отряды, которые окружала преследующая армия, сверкая оружием, рубя их в пустыне, несли потери, свершая бегство по широким равнинам. Никто из беглецов не был способен не то что противостоять римским преследователям в мрачной битве, но даже просто обернуться и взглянуть [на них]. Охваченные хладным ужасом, они бросали свои мечи и плашмя падали с коней. И наши воины, пожираемые горькой ненавистью, с легкостью учинили этим трясущимся избиение. Наши люди вернули старые знамена Соломона и вместе с ними добычу, награбленную Иерной. Ужасные тела лежали, распростершись, по всем полям, останками были полны долины и скалы, так что и реки были заполнены грудами трупов, и лошади скакали по трупам, окрашивая свои быстрые копыта [кровью] раздробленных членов. Несчастные раненые стонали, а их кровь текла на траву. Кровь, стекавшая по оружию, запеклась и тем самым закрепила его в руках людей, ибо каждое лезвие было красным. Средь многих тысяч действительно пал вождь Иерна. Тот дикий и некогда высокомерный вождь мармаридов лежал посреди поля боя израненный и обнаженный, как он того и заслуживал.

Этот день был бы последним для всех племен, если б неуклонный путь солнца приостановила благосклонная отсрочка, как это некогда было[95]. Но поскольку светило село, следуя непреложному пути своего вращения, и скрылось за западными волнами, это вместе с наступившими сумерками лишило [римлян] возможности видеть бегущие племена и поле боя, так что наши храбрые войска вернулись в свой лагерь.

Песнь VI

(ст. 1—314)

В ту ночь не все победоносные римляне предались мирному отдыху одновременно; напротив, избранные ими часовые поочередно охраняли лагерь и не смыкали глаз для сна. Радостные мысли проносились в их бодрствующих умах, и никакая медлительность не овладела членами тех не разбитых в бою людей. Победа восстановила их одеревеневшие мускулы, и, что еще больше, ожидание добычи воскресило их доблесть, а обещания их верного предводителя облегчили их души.

В то же время под защитой ночной темноты войско мавров бежало прочь, рассеявшись в страхе по бездорожью пустынь всей области. Ночь помогла им, и ночь же тревожила их. Покрывая все тьмой, она спасла людей от пасти ада, и она же беспокоила те же приведенные в смешение отряды той неопределенностью, что принесла война. Они бежали в страхе, несмотря на то что никто их не преследовал. Трепеща, они воображали, что производимый ими самими и их товарищами шум – на самом деле [преследующий их] враг; и так, в смятении они продолжали нахлестывать высокие бока своих коней. В тишине ночи горы отражали эхом повторяющиеся удары их хлыстов, и копыто быстрого коня устрашало ряды их союзников, ударяя по твердой равнине.

Заря следующего дня вывела из океана солнце, чтобы оно следовало своим путем, и море волновалось и бурлило под его тяжело дышащими конями. Глубины водоемов нагрелись, зыбкие волны кипели и рождали священный огонь. Благочестивый, как всегда, наш главнокомандующий встал первым и радостно возблагодарил Господа Сил, воздавая хвалу, подходящую к той великой милости, каковой он был удостоен. Затем прибыли избранные храбрые начальники, большие и малые, и их передовые заместители. Командующий встал посреди них и первым повел речь: «Какой ожесточенный народ пал под вашими ногами, товарищи! Нигде более, даже в дикой Персии, не видел я людей, так стремившихся умереть, подставляющих свои глотки под мечи, стоя лицом к лицу с врагом. Ибо, как ни часто заставлял я их обращать спины в бегство, столь же часто они бесстрашно обращались назад, угрожающе крича и дико прыгая. Тем не менее они отступили, сломленные нашей непревзойденной дисциплиной и силой нашего Бога. Теперь я решил быстро наступать, защитить ливийские земли надлежащим гарнизоном и таким образом восстановить наше счастливое правление. Быстро отведите ваши войска в места их [прежнего] расположения и укрепите их. Окружите [словно] сетью высокие горы, пещеры, рощи, потоки и утесы в лесах и их тайные убежища. Тогда-то, очень осторожно, и захлопните ловушку. Пройдет немного времени, и подлый народ мазаков погибнет от голода. Поскольку их войско разбито, вряд ли у них хватит сил разорить близлежащие усадьбы, и либо они немедленно подчинятся силе нашего оружия и запросят мира, либо беженцами отправятся в самые дальние части земли и, таким образом, очистят нашу территорию. Пусть главной задачей двух военачальников Бизацены станет обращение в смятение бедствующих сил массилов организованным преследованием их, круша их злосчастные фаланги мечами и выдавливая их далеко от наших границ».

Так говорил он, и все согласились исполнить его распоряжения. Мощное и победоносное войско было разделено по частям, каждая направилась в собственную крепость. Они шли в города и форты и открытые районы [той] земли, так что бедная Африка была освобождена от долговременного горя и, в своей радости, отмечала победу тихого героя – Иоанна. Счастливый Юстинианов Карфаген выразил одобрение полководцу продолжительными аплодисментами и раскрыл ему свои объятия. Ворота, столь долго бывшие закрытыми, открылись, и герой в своем триумфе прибыл в центр города, а люди ликовали. Сидонские старейшины[96] преподнесли ему пальмовую [ветвь] и свежий лавр. Большая толпа сбежалась в ожидании увидеть прибытие латинской армии. Истомленные старики и робкие девы собрались вместе, желая увидеть [это], и матроны стояли вдоль стен и наблюдали, причитая от радости на разные голоса, ибо продолжительность этой жестокой войны затронула их души. Они горевали с женской преданностью, вспоминая былые несчастья и пересказывая злые дела дикого тирана: как в момент неопределенности он нарушил договор и открыл племенам все ворота, одни за другими; о чем он думал, когда изменнически предал их бедный город, и в какой хаос повергла [Карфаген] резня[97]. С бесконечной хвалой мальчики, юноши и старцы воспевали имя императора в знак признательности нашему главнокомандующему и сердца их радовались. Люди всех возрастов изумлялись при взгляде на боевые знамена, на запыленную материю и людей, которым дикая резня придала ужасающий вид. Они глазели на доспехи и шлемы, щиты и грозные мечи, перевязи, удила и плюмажи, луки и гремящие колчаны и копья, чьи лезвия были красны от крови массилов. Им доставляло удовольствие смотреть на пленных мавританок, они замечали, как те в страхе едут на высоких верблюдах с клеймеными головами, как с печальными лицами эти бедные матери старались обеими руками держать и груз на голове, и маленькие колыбели. Их нечестивые сердца стонали оттого, что теперь они практически не желали служить бедным матерям Африки. Горе дало урок их трусливым сердцам, и им было стыдно за свою былую злобу. Теперь они понимали, что войн требуется избегать прежде всего, и проклинали свой жребий и своих богов. Не все пленные были одного цвета. Сидела там женщина – страшно взглянуть! – такая же черная, как и ее дети. Они были как воронята, которых вы можете видеть, когда они кувыркаются под сидящей над ними матерью, а она кладет им в их раскрытые клювы пищу, которую они едят ежедневно, и любя обнимает их распростертыми крыльями. И пока матери и отцы получали удовольствие, показывая свои ужасные лица детям, великодушный командующий со своими знаменами ступил на порог храма. Он помолился Господу небес, земли и моря и сделал пожертвование, которое епископ, согласно с обычаем, возложил на алтарь в благодарение за возвращение главнокомандующего и за поражение врага. Эти приношения священник затем посвятил Христу.

В то же время сиртский вождь Карказан собрал с окрестных земель рассеянные там ужасом силы и со слезами, струящимися из его глаз, обратился к ним в печали: «Непобедимые племена, никогда я не видел ранее, чтоб мавров так унизили. Илагуаны, которых прежде никто не бил, потеряли все и вернулись битыми. Мы потеряли матерей, жен и молодежь, всех вместе. Что ж тогда еще остается мужчинам, кроме смерти? Что теперь доставит нам удовольствие? Быть в безопасности? Или же удовольствие – в том, чтобы вызвать этих же крепких воинов на бой и скрестить с ними оружие? Да, постыдная и жалкая вина – быть однажды разбитыми и сдаться [после того]. Но не исчезла на тех полях та помощь, что наши боги ниспослали нам. Не таковы воля Аммона и воля Гурзила, который даже сейчас оплакивает свою подвергшуюся насилию божественную сущность. Фортуна, которая хотела спасти наших людей, не угрожает нам таким образом. Мы потеряли только наши стада; мы все еще сильны. Посчитайте, сколь многих людей мы потеряли. Это все равно что горшок вычерпал бы несколько волн из переполненного водой моря. Что, разве Фетида уменьшилась бы от этого или [вообще] почувствовала бы потерю? Что ж, много звезд падает огнями с неба, однако небо, наполненное созвездиями, всегда имеет их в достатке. Так и это бедствие коснулось нашего народа, но он, такой храбрый, каков он есть, вряд ли чувствует случившееся. Примите ж совет: помогите немедленно своей державе».

Когда Брутен услышал эти скорбные слова, его дикий разум устремился к войне. «Могучий отец, – сказал он, – если ты возобновишь эту войну и поверишь в наши усилия, ты, пожалуй, сможешь вызволить наших жен и детей. Я так скажу: нам следует пожертвовать своими жизнями и найти конец в этой войне. Какова будет наша известность среди всех народов земли, если оскорбление, нанесенное нашему народу этой бойней, останется неотмщенным и о нем расскажут по всему миру? Пусть лучше смерть овладеет нашими племенами, поглотив их разверзшейся землей. Пусть пасть Тартара и темные обители бледной смерти отверзятся пред нами. Пусть Прозерпина утвердит царство, которое не знает отца из-за войн черного мужа[98]. У тебя есть твои войска и наше оружие. Вперед, к войне! С тобой как нашим полководцем я уверенно расстанусь с жизнью, свободный от любой вины. Вот спасение, которое не подведет. Ты – слава нашего племени, ты – честь нашей доблести, ты – истинная надежда мавров».

Едва Брутен успел сказать эти слова, как все ответили криком. Они прорычали имя Карказана и провозгласили своими сердцами и языками, что Карказан один – вождь [всех] их племен.

Когда он увидел, что та ярость, которую он взрастил в своих людях, увеличилась и что их сумасшедшее желание безумной войны окрепло, он отправился в земли мармаридов, где обитает рогатый Аммон, и спросил ответа от жестокого Юпитера. Но тот Юпитер, которого ты, глупец, вопрошаешь, – лжец, и всегда находит удовольствие в обмане нестойких умов, подобных твоему. Пугающий бог, он находит радость в [пролитой] крови и ищет случая истребить все народы. Но у святыни, когда дикого быка ударили по темени топором и он упал, зловещая и мрачная жрица взяла в свои руки ее шумный тамбурин и, пронзительно визжа, скачками закружилась вокруг алтаря. Ее длинная шея извивалась взад-вперед, ее глаза блистали огнем, волосы встали на ее голове дыбом, а лицо стало красным и жарким – в знак присутствия бога. Теперь ее щеки покрылись бледными пятнами, глаза вращались, и на всей ее голове под пронзительный визг засияли жестокие огни. Но когда она почувствовала, как божество заполнило всю ее грудь, она уставилась на сиявшую кровавым светом высоко в ночном небе луну и начала изучать судьбы и предсказывать их. Она вся горела, тяжело дышала, вздыхала, бледнела, краснела, безумствовала, тряслась, шествуя по пути пророчества. Наконец ее нечестивый голос и дикарские губы произнесли вслух секреты судеб так, что услышали все: «В ожесточенной войне победоносные илагуаны выдворят вон латинян в смешении, и мазаки со своей великой доблестью навсегда овладеют полями Бизацены. Тогда настанет благотворный мир, и вождь Карказан, превосходящий всех и безмятежный, войдет в высокую цитадель Карфагена через распахнутые ворота и проедет, окруженный толпой, в центр города. Африканцы будут дивиться на их ужасные лица и, по его прибытии, понесут пальмовые ветви и лавр. Карфаген будет назван благословенным среди всех народов мира, и страх перед Карказаном подчинит дерзкие племена, так что они возлюбят договоры, несущие им мир».

Пока жрица изрекала пророчества, дух сбивал ее речь и препятствовал [ей], обманывая убогие умы слушавших. Такими вот обманами лживый Аммон подвел массалов. Ибо даже когда он вещает истину, он обволакивает ее туманом и таким образом расставляет свои словесные ловушки. Мавры действительно навечно овладели полями Бизацены и так и будут продолжать держать их – своими костями, переломанными силой Иоанна, нашего могучего полководца. И вождь Карказан действительно высоко пронесся посреди высоких стен карфагенской цитадели в окружении толпы – да затем, когда его шея была перерублена, вся Африка увидела, как его голову насадили на крепкий кол.

Лишенный рассудка и слишком доверяющий этим злым ответам, Карказан подготовил ужасную войну. Средь всех людей повсюду разлетелся слух, что Аммон предвозвестил племенам царство. Быстрые конные отряды примчались от горячих Сиртов и, выдвинув ложное притязание [на создание] империи, пригласили прочие дикие племена присоединиться к ним. Собравшаяся варварская масса становилась все больше и вооруженнее. Кавалерия и пехота резво присоединялись [к варварам], равно как и те, кто по обычаю мааров ездит на высоких верблюдах. В эту толпу вошли не только илагуаны и все те племена, что недавно принимали участие в войне, но и другие тоже – грубые насамоны, пашущие поля Сиртов и те, которые организуют хозяйство, как соседи земли гарамантов, и пьют из водоемов вдоль берегов плодородного Нила. Кто мог бы назвать или перечислить племена? Вы с таким же успехом могли бы пересчитать волны моря, капли воды в тучах, количество песчинок, вымываемых на берег, рыб, наполняющих весь океан, или птиц, которыми полна вся земля, ибо их было так же много, как и стеблей, произрастающих на пестром поле с приходом весны, как звезд на украшаемом ими небе.

Карказан, движущая сила войны, считал себя в безопасности, был храбр, располагая данной ему властью и войсками, починил своих идолов и знамена, и, еще более безумный, чем прежде, повел свои силы из окрестных районов. Он выступал против врага, подобно Антею, раз за разом побиваемому Гераклом. Древний гигант намеренно падал [на землю] и восстанавливал [силы] своего измотанного [схваткой] тела, просто касаясь песка[99], пока тиринфский победитель не разгадал его прием и, схватив противника со всей своей мощью, держал его могучее тело и сдавил его дикую шею так, чтоб тот не мог коснуться матери-земли, и всесильная смерть сомкнула глаза несчастного создания. Таким же образом, хотя и побежденный, Карказан обновил свою власть [за счет привлечения обитателей] Сирта и, не ведая, что вскорости умрет, вновь поднял оружие против врага. В тот момент ужас войны и бесчисленные и жестокие опасности темной ночи оставили сердца его людей.

Но смотрите: быстрый гонец спешит по земле, посланный великим Руфином, и вот уже мирные города Ливии устрашены докладом о том, что побежденные отряды противника вновь отправились на войну, отряды их кавалерии напали на западные земли, разоряя дома Триполи, и что под командой Карказана дикие племена двинулись под высокие стены Карфагена, сами себя назначая империей. Воин, которого отправили привезти послание нашему полководцу, достиг двора [правителя] Карфагена. Горький гнев пронзил сердце Иоанна, когда он выслушал доклад, но более благая мудрость, которой был отмечен праведный ум [Иоанна], сдержала его необоримую доблесть и вместо этого заставила исследовать ход событий. Он перебрал в сердце своем все обстоятельства и сфокусировал на них все внимание. Его проницательный ум быстро изучил положение вещей, все обозрев, все взвесив и хорошо обдумав и отметив смертельную опасность, [надвинувшуюся] со всех сторон. Затем, созвав, как обычно, помощников, он испросил их совета и открыл им собственные мысли и намерения: «Товарищи, илагуаны, которых мы победили и [теперь] должны победить снова, снова объявили войну и осмелились схватиться со знаменами, которые им уже довелось увидеть. Сейчас они заполонили поля Триполи, расхищая наворованное перебежчиком[100] и угрожая нашей земле. Я собираюсь выдвинуть знамена, пойти и встретить их многочисленные племена, ибо я хочу дать бой на чужой земле и изрубить врага вдалеке от наших полей, чтоб Африка, снова потрясенная жестоким разрушением, не погрязла бы в пущей разрухе. Меня заботят та [кровавая] плата, что нам придется заплатить, места, в которых нам предстоит биться, и непроходимые дороги. Но вы можете сами видеть, насколько скуден был урожай, и сама провинция потеряла много ресурсов в последней войне, посему и является, увы, слишком слабой, чтобы помогать нам. Наша большая армия не сможет выдержать недостаток еды. Если позволим врагу достичь даже самых отдаленных частей Бизацены, они поспешат уничтожить все в поисках добычи. Тогда война снова ввергнет эту изможденную страну в хаос. Подумайте обо всем этом и наставьте в решимости мой неопределившийся ум».

Полководец едва закончил речь, как все они единодушно решили предпринять далекую экспедицию, утверждая, что действительно смогут перенести безжалостную жару Ливии. Все пообещали ему ярость своих рук и умов и выразили желание попытаться исполнить эту великую работу ради их страны, ибо они презирали восставшие племена и посему воодушевлялись на неистовое насилие перед лицом битвы.

Когда полководец увидел, что его сотоварищи охвачены пылкой доблестью и обещают быть бесстрашными в бою, он подал команду выдвигать знамена. Тогда медь сигнальной трубы сыграла мычаще-резкую мелодию, и ее жесткий звук привел вооруженные отряды в движение. Все подразделения кавалерии и пехоты, ведомые латинскими командирами и их помощниками, покидали места своего расположения и собирались по команде. И Куцина, всегда первый в своей верности римской армии, прибыл как заместитель полководца, веля на войну отряды массилов. Наш храбрый главнокомандующий выступил на юг, где под тропиком Рака сверкающее небо корчится от жара солнца и слишком крепко держит сухую землю в объятиях, так что поля всегда страждут и горят от жажды под порывами западного ветра. Там африканский ветер иссушает всю землю дышащими пламенем, [песчаными] бурями, и африканец в жажде бродит там среди горячих песков и, иссушенный и беспомощный, был бы рад даже водам Стикса.

Слух распространил известие на многих языках, торопясь возвестить, что храбрый Иоанн приближается в сопровождении всех своих командиров. Это неприветливое послание достигло ушей лагуатанов, ибо подлые вражеские всадники [уже] опустошали земли Бизацены, подобно обычным ворам. Поразив их сердца великой силой Иоаннова имени, слух устрашил их, и они стали отводить свои бесчисленные отряды назад. Ведомые страхом, они осознали, что им снова придется столкнуться с полководцем, и трепетали от одного воспоминания [о том], что они уже испытали от его руки. Они вспомнили мрачный образ и все боевые знамена этого человека. И они без колебаний проскочили мимо выжженного Гадайя и иных гибельных мест, где нет не то что дороги, чтоб проехать, но даже места, чтобы жить. Ни единая птица там не парит и не машет крыльями, пролагая себе путь в горячем воздухе тех районов, и даже оруженосец Юпитера[101], несущий его пламенные стрелы, едва может вынести без повреждений порывы горячего сухого [ветра] в самой вышине сияющего неба. И вот ужас заставил врага приблизиться к [этим землям].

Когда наш полководец постиг, что отряды врага в страхе удалились в пустыню, он, храбрый, как всегда, преследовал их в их бегстве, храбро вступив в горячие пески той жаждущей земли. Он приказал всем своим людям запастись водой и хлебом, и они быстро исполнили приказ командующего. Но в тех местах как он [далее] сможет прокормить так много людей, и сколько дней сможет он питать такое большое войско? Довольно быстро меха с водой опустели, и нигде не было еды. Иссушенные глотки [воинов] горели от жажды, и [люди] ослабевали от голода. Увы, воинам не хватало воздуха, они дико шатались из стороны в сторону и, красные от жара солнца, [буквально] горели, ибо их тела опалялись [его] сильным огнем. Не находя нигде реки среди песков, они продолжали тщетные поиски воды, так же, как знаменитые полки аргивян, которые, давным-давно отправившись к полям Фив, ужасались, что водоемы и источники были высушены силой Вакха[102]; так что их вождь Адраст, обуреваемый жаждой, повсюду искал реки в той земле.

Римские воины кричали, облекая свои печальные жалобы в горькие причитания: «Если зловещая судьба порешила уничтожить римский народ в одно мгновение, есть мечи, есть войны, есть дикая злоба этих [варварских] племен. Пусть нас пронзит копье; пусть все оружие, какое у них есть, обрушится на нас, подобно молниям.

(ст. 315—343)

Пусть копья, которые они мечут, пронзят наши тела. Пусть они отнимут наши жизни раной. Но почему ужасный голод, и жар, и жажда ловят нас в свою ловушку [при помощи] этой неторопливой судьбы и изматывают нас этой растянутой [по времени] смертью? Пусть наш отряд станет жертвой меча. Поверни наши знамена обратно! Эта толпа, слабая от голода, умоляет тебя об этом: будь верен своим людям, сжалься над нами и над собой. Посмотри внимательно на людей, великий полководец. Наши члены истощены, наши кости, подверженные [солнцу] и высохшие, одеревенели, и костный мозг в них высох, наши мускулы напряжены, кожа сухая, глаза запали, щеки покрыты бледностью. Образ смерти овладел нашими телами, а наше жаждущее дыхание [пышет] огнем».

Беспомощная толпа едва успела закончить, когда ее обуреваемый отеческими чувствами предводитель призвал их к тишине и, в доброте своей, ободрил измотанных [воинов] речью: «О, надежда Рима, слава и спасение вашей страны, не бегите от этой борьбы, какой бы трудной она ни была. Подчините свою жажду и ужасный голод. Вспомните те тяжкие подвиги, что свершили ваши отцы. Народы мира познали силу наших предков. Именно так, изнурительными долгими трудами, наши пращуры завоевали мир своей доблестью. Терпение – величайшая добродетель, и этого-то в нас и опасаются племена. Более того, это устрашит и иных врагов, как поразит и этих. Вражеское войско сражается под двойным проклятием. С одной стороны, они тоже страдают от иссушающей жажды, жара и голода; с другой – их подавляет и грозит им страх римлян. Воспряньте, будьте кровожадны и свершите человеческий суд над этими землями. Эта раскаленная докрасна земля станет свидетельницей ваших трудов, и небосвод подтвердит ее свидетельство. Наши потомки будут читать, как я последовал великому Катону, осудив эти земли[103], и как вы преодолели их. Пусть любовь вашей страны преисполнит ваши умы, и тогда эта злая жажда отступит, выдворенная той святой силой, и ваша ревность обрящет воплощение».

(ст. 344—406)

Так наш высокочтимый полководец умягчал латинские когорты своей спокойной речью, орошая водой слов их сердца, словно сладким потоком, и наполняя их желудки, словно на пиру.

Тем не менее неудача обрушилась на латинян, расшатав и сокрушив их могучую силу. Случилось так, что их лошади разбрелись по полям в поисках корма, ибо ужасный голод и жара хватают своими клешнями всякие живое существо. Там не было ни свежей травы, ни деревьев с листвой всякого рода, и вдруг внезапно поле окрасилось золотом от густой травы, а равнина расцвела цветами. Тогда алчная толпа, ведомая страшным голодом, разбежалась во все стороны, едва завидев траву, которую она столь долго вожделела, и постаралась объесть все поле. Лошади даже лизали пустую землю, не способные утолить свой голод, кормясь на том злосчастном пастбище. Внезапно они на тех же полях повалились одна на другую, умирая странной смертью, продолжая кусать траву зубами. Римские воины были удручены смертью своих лошадей, и дикий гнев овладел ими, когда они шли печальные и обеспокоенные, со смущенными и возмущенными сердцами. Совершено устрашенная этим единственным несчастьем, великая доблесть этих людей испарилась, и злосчастная Фортуна привела войско к раздору, беспорядкам и, наконец, к еще одному обрушенному на него бремени – первому мятежу.

Когда полководец узрел, какая великая катастрофа произошла и что сила его войска сошла на нет, он решил передвинуть лагерь на побережье, надеясь, что это даст его агонизирующим людям облегчение и восстановит их силы. И вот, подходя к берегу [моря], воины начали чувствовать мягкий бриз и встречать свежую траву. Поскольку рек так и не было найдено, они в жажде своей начали давить из самих цветов странные соки и увлажнять ими горящие губы. Они утолили голод [не менее] странными съедобными растениями, несмотря на то что у них был невыносимый вкус. Многие, пользуясь преимуществом наступления ночи, вернулись в лагерь, некоторые разбрелись по полям в поисках пищи. Другие слонялись по окрестностям, выискивая воду, и жестокий голод принудил некоторых иных к дезертирству от знамен своего вождя, которого они начали презирать.

Наконец командующий разбил свой лагерь около вод реки, которую ему указали проводники. Жаждущие римские воины сгрудились на ее берегах и получили облегчение от текущей воды. Со всех сторон воины собирались у воды и пили из ее сладкого потока. Не имея хлеба, они жевали цветы и свежую траву, надеясь насытить этим свой голод. Видя это, главнокомандующий велел отправить послание всем прибрежным городам с приказом загрузить припасами [и отправить] корабли для его войска. И снова неудача, ибо противный южный ветер дул им навстречу, и жестокая Фортуна не позволила кораблям проплыть по водной глади под парусами. Наконец, бывший неподалеку отряд урцелиев, которым не следовало бы доверять в этом случае, подъехал к латинянам и послужил дополнительным фактором рока римлян.

Астрики, к которым принадлежало это племя, с незапамятных времен имели там убогие жилища. Они были народом, сильным в войне и чрезвычайно многочисленным, и много лет их никто не беспокоил. Когда они узнали, что Иоанн в своем продвижении внес знамена на их земли, они были напуганы его первым приближением и поторопились выслать сговорчивых послов, чтобы молить о мире. Полководец принял их спокойно в центре шатров, и они, прося прощения, мира и безопасности для своих племен, униженно излили такие просьбы: «Великий полководец, слово о твоей могучей репутации, живости ума, доблести и о том, что ты заслуживаешь полного доверия, прилетело впереди тебя, сразу устрашив наши племена, воздающие благодарность твоему правлению. Склонив головы, знаменитый народ астриков подчиняется, храбрый герой, твоим распоряжениям. Наши старейшины одобряют и ищут договора с тобой, поскольку они хотят служить и приготовили свои шеи для твоего ярма. Пощади же их, великий полководец, о чем они и просят.

(ст. 407—436)

Мы просим ни о чем больше, как о мире и ненарушаемом спокойствии после того, как ты завершишь свою войну».

Даже пока еще этот посланец говорил, невежественная толпа воинов начала роптать прямо в ставке главнокомандующего: «Как долго голод будет истреблять наше войско, [лишая его даже] возможности отомстить? Нет теперь надежды, нет спасения, и наш несчастный отряд изнемог от истощения». Когда этот звук дошел до ушей командующего, он был очень обеспокоен и шепнул Рицинарию: «Немедленно положи конец этим несчастным жалобам негодных вояк. Что за сумасшествие в их сердцах, какое смешение в умах сломя голову влечет эти несчастные отряды к катастрофе? Они видят послов. Эти люди просят о мире со мной. Они стоят здесь, униженные, и молят нас – эти же открывают наши собственные [нехорошие] дела и нашу тайную болезнь. Горе этим ничтожным шайкам, заботящимся [только] о своем желудке, подобно скоту или диким зверям». Рицинарий немедленно вышел и, повторив речь командующего, быстро пресек ропот спокойными словами. Затем, когда тишина вполне восстановилась, полководец не замедлил с ответом послам: «Вы слышали, каким ропотом охвачено наше войско. Наши воины рвутся к горькой схватке и готовы проложить путь через земли вашего народа. Наша империя, однако, всегда щадит тех, кто подчинен нам. Мы сокрушаем людей, которые вовлекаются в войну, но смиренных мы принимаем как друзей. Идите, уважаемые, и если вы просите от меня этот договор с непоколебимой верностью [по отношению] к нам, отправьте ваших детей заложниками в мой лагерь и соблюдайте со мной мир. Весь народ астриков останется в безопасности и будет могучим под [эгидой] нашего императора». Сказав им много такого, он нагрузил их дарами. В ответ они заверили, что будут служить Римской империи, и обещали привести своих детей как заложников мира. Они провозгласили приверженность латинянам за их доблесть и верность, и они хвалили силу и верность обоих – и императора, и полководца. Затем, когда мир был заключен, они удалились.

(ст. 437—504)

На небольшом расстоянии от них, изможденные и жаждущие, странствовали по непаханым полям илагуаны, будучи не в силах уже выносить великие страдания и смертельный голод. Нет пути-дороги к спасению. За ними стоял Иоанн, перед ними – несусветный жар солнца. Смерть со всех сторон вставала перед глазами племени. Они уже не могли двигаться ни взад, ни вперед. И обеспокоенная масса людей, приведенная в смешение окружающими ее опасностями, громко стонала и молила о смерти. Тогда Фортуна вообще отвернулась от них и убедила возвратиться, сменив ужасный путь народа на еще более худший. Итак, по жребию войны, нечестивый сиртский отряд вернулся, не столько для вооруженного столкновения, но просто ради попытки невесть куда побега. Римские всадники-разведчики ездили вокруг них, и вместе с латинскими отрядами ездили верные мазаки, выискивая по сторонам, где может быть враждебный народ. Они не получали никаких известий и не видели рядом врага, когда вдруг они заметили отблески огня среди темной ночи и пребывали в сомнении, развели ли его астрики или илагуаны, повернувшие в их направлении.

Угрюмая заря, подняв свои лучи над океанскими волнами, прогнала тьму в то утро. С собой она несла гибельное солнце,на колеснице которого ехала злая судьба. Облака попрятались, и Феб осветил своим мрачным светом темное небо. Но смотрите, гонец, едущий с трудом, докладывает, что он видел бесчисленные костры, мерцавшие тихой ночью на широком пространстве, на [определенном] расстоянии от его собственного отряда. В докладе не было четко сказано, то ли это изнуренные илагуаны повернули и возвращаются, то ли астрики передвинули свое становище ближе к римскому лагерю. Итак, ощутив себя в затруднительном положении, наш полководец, как всегда находчивый, обратился к своему сердцу за объяснением [происходящего]. Пока он стоял в тишине и сомнении, к нему внезапно подошел верный Куцина, прибыв с большим отрядом сторонников. Восхищенный и счастливый, он так сказал командиру: «Беглецы-илагуаны, усталые и невооруженные, двинули свои медленные войска в движение, и готовятся украдкой пересечь этот путь. Время подходящее – подними знамена, могучий командующий – [повторю,] время подходящее, чтобы уничтожить это слабое и измотанное племя. Более того, работа сейчас для наших воинов будет легкая. Темная река омывает заросшие тенистые берега. Ее окружают деревья различных видов и темный тростник. Народ [илагуанов] направляется к этому месту. Пусти нас добраться до реки первыми и овладеть всем потоком». Его слова были хорошо приняты людьми, когда он говорил, но полководец, который еще хранил в обеспокоенном сердце ропот усталых воинов, сначала воспретил им выступать. Но кто может противиться или противостоять непоколебимой воле Бога? Итак, приведя армию в движение, полководец приказал пехотинцам строиться среди конных отрядов. Пыль собралась в облака над ними, и воздух смешался с песком, когда Иоанн начал этот проклятый марш, и Галлика открыла [перед римлянами] зловещие холмы и мрачные проклятые поля. Солнце сияло в небе и жгло высокий Олимп огненосной колесницей, когда оба войска дошли до речного потока. Сиртская армия в ужасе прекратила продвижение и, повернув, покинула берега и оставила реку, к которой так стремилась.

Командующий отдал распоряжение вырыть там рвы и разбить лагерь, а битву отложить, ибо он намеревался вступить в бой на следующий день и посему приказал браться за оружие только для защиты потока и водоснабжения. Его совет был мудрым, если б только римское войско исполнило данные ему инструкции. Но скорбная судьба предопределила этих людей быть своевольными и самоуверенными. Воины бегали повсюду, разбредаясь все дальше и глубже по равнинам. Первые из них спровоцировали передовую линию врага, и в беспорядке, не создав строя, эти отряды латинян сошлись с врагом, выкрикивая свой обычный боевой клич. И ни рог [трубящий] по приказу командира не провозгласил эту внезапно возникшую стычку, ни высокие боевые знамена, воздвигнутые на позициях.

(ст. 505—637)

Увы, не объединенные в отряды, слишком самоуверенные, наши бегали среди врагов, движимые злой судьбой. В первом столкновении ряды мармаридов в ужасе отступили, а римские воины преследовали их, вступив в горячий бой. На равнине латинские всадники нанизывали на копья тех, кто бежал от схватки. Они рубили врагов и крепко теснили их, в то время как страх вел разбитых мавров назад средь их верблюдов.

На некотором расстоянии Иоанн, могучий оружием, выставлял в порядке все свои знамена на защитной позиции и инструктировал людей, где расположит лагерь и вырыть рвы. Он повторил приказ атаковать противника, только защищая речную воду. И вот они двинули ряды. Куцина возглавлял правый фланг и был окружен и [верными] массилами, и латинянами. Рядом с ним был Фронимут, храбрый в римском оружии, и тот могучий командир Иоанн, облагодетельствованный [тем же] счастливым именем, что и его главнокомандующий, но не с такой же счастливой судьбой. Грузный Пуцинтул [также] был на левом фланге с лучниками, Гейзирит и Синдуит [стояли, словно] облаченные в доспехи башни. Среди них стоял великий вождь вождей, и хоть и осознавал, что тяжкая судьба уже нависла над [его воинами], давал командирам напрасные слова совета. Перед ним Тарасий выстроил кольцом плотную фалангу пехоты вместе с щитоносной кавалерией, и, скача галопом на своей быстрой лошади, готовил подразделения [к возможному бою].

Теперь смотрите – пока все это происходило, быстрый посланник прибыл к полководцу с новостями о том, что противник смят и поворачивает свои побежденные спины к бегству через поля. Воин, однако, не мог своим сообщением заставить Иоанна отменить его мудрое решение. Мнение полководца осталось неизменным. Но с ним не была согласна воля Бога в Его наводящем страх величии, и тогда командующий, колеблясь, был переубежден начать военные действия своими телохранителями – Ариаритом, в прошлом храбрым воином, и славным Дзипером. Оба они были могучими молниями войны, которых боялись фаланги массилов, и схожими они оказались не только в доблести, но и в судьбе. Дзипер начал: «Помоги латинянам, могучий полководец. Твои союзники [тоже] вовлечены в горячий бой на равнинах, но, поскольку их мало, их теснят сомкнутые ряды врага[104]. Их превосходят числом. Последуем же за нашими союзниками к войне. Возьми оружие и окажи помощь своим людям». Так, храбрый Ариарит воспламенел любовью к битве и убедил упрямого полководца двинуть знамена. Слова его верного помощника убедили полководца, и ужасный боевой рог выкрикнул смертельную песню и вывел отряды на бой. Таково было Твое удовлетворение, Всемогущий Отец, коль скоро Ты хотел покарать грешных людей Ливии. Их вины были причиной грядущего великого зла. Вина же не падает на нашего правителя.

Когда, с расстояния, Карказан увидел поднявшиеся облака пыли, он не терял времени и взбудоражил армию насамонов, укрепляя их боящиеся сердца следующими словами: «Непобедимые народы, ваша хорошо известная доблесть убедила меня испытать эти римские силы в бою. Вот [и настал тот] день, в который рогатый Аммон обещал отдать предназначенную вам землю. Выступайте же и бесстрашно встретьте врага оружием, выказав даже сейчас ваши наследственные притязания на славу. Пусть каждый из вас сражается яростно в рукопашной схватке и поверит в нашу общую судьбу. Великие божества даруют свою помощь, и, положившись на нее, вы обрящете полную победу. Товарищи, отложите прочь малодушный страх и возьмите с собой на бой привычные вам силу и дух». Карказан едва успел сказать это, как ужасающий крик пронесся по сиртскому лагерю, и, поскольку шум этого дикого смятения все более увеличивался, войско мармаридов разъярилось. Их собственный тяжкий жребий разжигал их ярость, и дух войны двинул их дикие отряды, подгоняя варваров ударами кровавого кнута по спинам. Затем, поскольку их дикие сердца были охвачены безумием, их бесчисленная конница начала выступать из лагеря и направилась к равнинам.

Посреди поля боя был речной поток, как раз подходящий для хитростей войны и обмана массилов. Густая роща препятствовала действию воинского оружия своей раскидистой зеленью. Голый тамариск вместе с дикими оливами с их едкой листвой скрывал ее русло. Здесь ряды мармаридов заняли позиции, в то время как латиняне располагались напротив них. Здесь они впервые и сошлись в мрачном бою, но лес мешал ветвями действию оружия и полету копий, ибо тонкие древки не могли пролететь сквозь них, даже будучи брошенными сильной рукой. Всадники не могли свободно развернуть коней против врага, и воины, повсюду запутываясь средь ветвей, не могли пользоваться длинными дротиками. Местность удерживала взволнованных командиров и их осторожного главнокомандующего от битвы и заставляла передние ряды встать. Итак, наступление захлебнулось. Никто храбро не стремился в бой, но все остановились на крутом берегу [реки]. Полководец храбро добрался до места и, окруженный телохранителями, приготовился каким-нибудь образом пересечь реку и густую рощу. В то же время насамоны, наблюдая из укрытия, как был найден и занят безопасный путь, напали на врага. Наши верные отряды, окруженные отовсюду, обратились в бегство и из-за быстрого прибытия врага даже не метнули свои копья. Напротив, лишь увидев насамонов, они бежали быстрее западного ветра и не медленнее увиденной во сне тени.

Теперь смотрите, как великий полководец получил словно прилетевший к нему безошибочный доклад о том, что союзные мавры, не вступая в бой, бегут во всепобеждающем ужасе. По команде Иоанна мудрый Павел[105] вместе с Амантием поспешил с подмогой к тем людям. Однако и следа тех мавров не нашли, ибо мазаки во время бегства в страхе даже не оглянулись на бой и не обернули лиц к врагу. В тот момент командиры повернули и тоже обратились в бегство, и их испуганные подчиненные командиры тоже уехали прочь, нарушив цепь [передачи] команд. Победители-илагуаны преследовали их рассеянные линии с криком, дошедшим до небес. Тогда вражеские силы двинулись по широкой равнине со всех своих позиций в оврагах. Вы могли бы подумать, что земля внезапно разверзлась, и [эти] люди вышли из нее. Устремившись на наших союзников, они окружили их и тысячами, сомкнутыми рядами настигли наших рассеявшихся командиров. Небо закрыли копья, которые они метнули, и тьма, подобная ночной, повсюду накрыла равнины. Жалкие остатки наших злосчастных отрядов стонали, их лошади были зарублены и валялись по всему полю боя, а враг все напирал, не уставший, стойкий, неподдающийся. Тот день мог бы истребить всех латинян в той катастрофе, если бы Всемогущий Отец на небесах не сжалился б над ними и не охранил римские отряды, даже бывшие окруженными столькими тысячами людей, и не спас беглецов, к которым обратился сам могучий Иоанн. Действительно, это Иоанн, когда увидел, что отряды союзников покидают поле боя, громогласно воскликнул и вознес их ярость до предела такими словами: «Если мы должны умереть, товарищи, и если так выпало, что последнее несчастье человека обрушилось на латинян и готово положить их всех в этой жестокой битве, зачем же мне тогда умирать смертью женщины? Если я останусь в живых, зачем тогда бежать? Граждане Рима, поверните удила. Поставьте знамена на их места, товарищи, покажите свое презрение к ярости этого народа и будьте кровожадны, рискуя в бою. Или мы победим врага, если Сам Бог этого захочет, или, если этому препятствуют грехи, которым и я не чужд, пусть тогда хотя бы в смерти мы не будем лишены заслуженной хвалы. Прекратите это бегство и обнажите оружие. Пусть каждый человек делает то же, что и я». Так он говорил, хмурясь и скрипя зубами. Затем он схватил блестящую рукоять своего меча и в жажде крови обнажил его лезвие. При звуке его голоса та часть армии, на которую еще можно было положиться, остановилась. Жаркий бой разгорелся, и копья летали повсюду, образуя подобие облака. Доспехи и шлемы звенели, и их медные выпуклости стонали под ударами, в то время как люди испускали свою жизнь через прорубленные вены и внутренности.

(ст. 638—702)

Надменный Дзипер храбро въехал прямо в середину вооруженных врагов, свершая в ярости своей горькие дела и рубя смертоносным оружием сиртские силы. С ним ехал Солумут[106], воин, подобный ему, но не судьбой. Вместе они пронзили своими длинными пиками груди многих, кто вышел противостоять им. Вот меч пронзает трепещущую печень или сердце человека, вот виски пронзаются крылатой сталью. Один снес голову, другой рассек кость ноги. Вы, возможно, видели двух львов-близнецов, шумно продирающихся сквозь стадо, [используя] дикие челюсти. Вот один яростно раздирает когтистыми лапами жертву в клочки, а другой крушит нежный скот окровавленными зубами и наслаждается теплой кровью. В другом месте Бульмиций и могучий Ариарит, яростный Дорофей и оруженосец Иоанн удар за ударом клали на широкой равнине обреченные тела тех, кто выступал против них. Один воин работал своим мечом в гордом бешенстве, другой стоял прямо и искусно орудовал копьем. Один пускал тугие стрелы с натянутой тетивы. Другой, чья сила заключалась в его воинском искусстве, ярился и рычал, сражаясь обеими руками. И среди них сам могучий полководец сверкал своим молниеносным клинком, держа в ужасе фаланги врага. В песнях рассказывают, что точно так же Юпитер своим оружием заставлял гигантов трепетать в бою, когда удар его молнии уничтожал ужасных братьев, нанося им опаляющие раны.

Наши войска восторжествовали бы тогда, не реши злая Фортуна лишить их успеха. Неисчислимый злой отряд появился, когда пошла в наступление пехота мармаридов. Со всех сторон понесся плотный поток копий, тяжелые ветви дуба и опасные камни летели, словно молнии. Поле было покрыто черной пылью, и воины дрались в такой давке, что едва могли видеть собственное оружие. Но наш полководец продолжал сражаться, твердо противостоя каждой вооруженной атаке и запрещая своим людям поворачивать свои спины. И вот двое из его оруженосцев пали. Грузный Ариарит рухнул, получив множество ударов, и великодушного Дзипера пересилила сотня ран, полученных им. Могучий удар пронзил даже лошадь полководца, когда он галопом скакал близ врага, но он храбро правой рукой вытащил копье из тела своего быстрого скакуна, сломал его в ярости и швырнул [обломки] в лицо врага. Видя бегство союзников и собственные раны, полководец зарычал и, вскочив на другого коня, уселся на его высокую спину. Внушая ужас выражением своего лица, он помчался вперед, рубя плотные ряды врагов. Тогда, вместе со своими товарищами, полководец мечом прорубил себе путь сквозь вражью силу. Их линии побежали от внушаемого им ужаса, так что герой отбил участок земли для себя и своих людей и провел наступление в самое средоточие врага, выстроил своих воинов снова под их флагами и отогнал отряды массилов стрелами. В том бою никто из вражеских героев не осмелился вызвать его на поединок – настолько он был яростен, и любой, кто преследовал его[107], получал в ответ рану от его тугого лука. Если кто-то нападал на него, то был сражен на расстоянии, пронзенный в запыхавшуюся грудь брошенным Иоанном копьем, и любые люди, атаковавшие его с фланга, испускали свои насильничьи души под ударами крылатых дротиков, чьи жала пронзали их с обеих сторон.

Так что насамоны отказались от преследования знамен полководца и, все еще пыша яростью, разъехались кольцом по округе. Они убивали тех, кто в бегстве оставил свои знамена, кто испугался горьких угроз, когда началась первая схватка, и развернулся, чтобы убежать.

Был там один выдающийся командир, известный тем, что носил имя полководца и не менее знаменитый своей доблестью, выдающийся римский воин. Когда наш главнокомандующий узрел его издалека, бегущего из боя по широкой равнине, он воззвал к нему следующими словами: «Такова твоя верность? Так ли мы воюем, чтоб наверняка привести римскую армию к уничтожению? Ты отрекся от своего командования?

(ст. 703—773)

В какое место скачешь, несчастный человек? Из-за тебя гибнут наши бедные воины и наша репутация». Услышав слова главнокомандующего, командир устыдился, и в то же самое время горе воспылало в его теле. Действительно, те [оказавшиеся] несчастливыми угрызения совести и стыда погнали его навстречу преследовавшим племенам, ибо жестокая смерть нависла над ним, хоть он и хотел сокрушить отряды врага. Он сражался, пытаясь защитить теснимые ряды своих товарищей, и враги, доселе побеждавшие, начали поддаваться, и товарищи были спасены в момент их поражения, и судьбы этих погибавших переменились. Поначалу Фортуна помогала храброму воину – разъяренному, гордому от той резни, что он учинял, рубя тела врагов то одним, то другим ударом. Он был подобен задыхающейся от ярости тигрице, ревущей в гирканских полях оттого, что охотник наткнулся на выводок ее тигрят и унес их с собой из ее кавказского логова. Человек везет их для развлечения царей Персии, в страхе подгоняя лошадь железными шпорами. Но тигрица, подобная своему товарищу[-самцу] и быстрее западного ветра, горюет, несмотря на ее свирепость, о своем нежном потомстве, и [буквально] летит вперед [за похитителем]. Так же и тот командир сражался, атакуя племена туземцев. Мечом он снес одному человеку голову, и, метнув копье умиравшего, поразил с расстояния другого [противника]. Одному воину он пробил грудь мощным копьем, другого устрашил, потрясая копьем, и пробил ему одним ударом щит, руку и бок. Другой видел, умирая, как ему отсекли ногу, упал рядом с ней и горевал, что пережил ее. Вот раненый человек задавлен своей павшей лошадью. Пузырящаяся кровь высоко брызнула и смешалась с теплым песком. Тысячью способов тот яростный чемпион наносил раны со всех сторон, где только Фортуна ни предоставляла ему возможность. Но вот, уставшая и задыхающаяся, его лошадь начала запариваться и отказалась скакать. Линия мавров наступала, усиливаясь по мере приближения. За ними следовали Камал, Цера и яростный Стонта, большой вражеский отряд окружил неприятеля, и замешательства на поле боя добавил густой полет копий. Его щит, отражая жалящие копья, испускал медный стон и гулко грохотал. Враг давил, крича, и изматывал героя, в чьем щите застряли уже множество дротиков и копий. Он изнемогал под этой своей защитой, ибо его угнетал вес всего того потраченного [на него] оружия. Густые заросли, в которых он сражался с напиравшей на него толпой, увеличивали его усталость. Мало-помалу отступая, он искусно пробился к находившемуся рядом побережью, и воды защищали его от нападения справа. Он повернулся влево, когда ехал, защищая спину щитом, а лицо и путь перед собой – оружием. Он был, как бесстрашный лев, возвещающий рыком свою доблесть, когда его окружили трусливые охотники. Дикий зверь раскрывает свои ужасные челюсти, издавая долгий раскатистый рев, увеличивая свой гнев, и его ярость полна уверенности и мощи. Ни у какого человека не хватает духа храбрости, чтобы напасть на него; они предпочитают нападать на него издалека, крича и кидая в него копья. С такой же точно яростью, теснимый толпой [врагов], командир отступал, держась края побережья и отражая их копья щитом.

Посередине пляжа, омываемого волнами моря (подобно тому, как река омывает свои берега), есть длинная расселина, спрятанная [песком]. И воды реки, направляясь к морю, срывают поля впереди себя горькими волнами. В это место обратно плывут водоросли и грязь, и их толстые отложения разлагаются под рябью потока. Лошадь героя, достигнув того места, испугалась черных водорослей и в страхе повернулась. Фыркая, она начала прясть ушами, выказывая свой страх, повернулась боком и покрылась пеной, словно дикий зверь. Она выкатывала глаза и не отдавала себе отчета в поджидающей ее опасности. Но великодушный вождь, хоть и пытался отбиться от врага, увы, завершил свою поездку, а вместе с ней и жизнь. Наседавший враг криками оттеснял воина все дальше. Вновь и вновь пришпоривая лошадь, он удвоил удары своего хлыста по ее могучим плечам, и лошадь от побоев встала на дыбы и галопом понеслась по непроходимому для нее пути. Она упала, водянистый провал поглотил ее, и нечестивая земля поглотила также и ее всадника в свою жестокую утробу. Так Фортуна спасла героя, похитив его у его врагов и прикрыв его так, что ему не пришлось бы стоять безоружным и униженно молить своих врагов о спасении. И она дала ему могилу, так что его тело не осталось лежать без погребения в ливийских песках.

Песнь VII

(ст. 1—153)

Тем временем наш полководец вел свои войска под знаменами по безопасному маршруту. Устав, он достиг стен небольшого городка – с союзниками, которые вернулись под его штандарты. Здесь потребность армии в пище была удовлетворена, его людям было позволено наслаждаться безопасностью после схватки, жар лошадей был исцелен водой и, поскольку они [тоже] были накормлены, скорбный голод отступил. Жаждущие воины ухаживали за лошадьми, [омывая] их в потоке, протекавшем неподалеку, и радовались воде, к которой тоже столь стремились. Вспоминая прошлые несчастья, они лили холодные струи воды на свои тела. Со временем, поев, они почувствовали, как понемногу возвращаются их силы, и после [перенесенных] страданий войны услаждали себя содержимым поданных им винных чаш. Черная ночь опустилась на землю и прекратила все труды мира, затемнив образы вещей под темным небом. Последовал расслабляющий ночной сон, неся сладкое утешение воинам и обнимая их своими тихими крыльями. Приветливый ночной покой щедро рассыпал на них свои сокровища и сомкнул их веки. Их сердца успокоились и забыли о горе и о самих себе, в то время как тяжелое дыхание заставляло содрогаться прочие члены их тел.

Но в этом запутанном положении наш полководец провел бессонную ночь, перебирая в сердце своем многочисленные заботы. Исполненный отеческих чувств командующий, подвигнутый жалостью и оплакивая смерть стольких людей, стонал, и слезы текли из его глаз. С ним там был Рицинарий, утешение полководца и соратник в борьбе. Он всегда сносил свою долю горя, смешанную с благом, и [сейчас] не спал, удалясь [для этого] к простым воинам, но присутствовал [рядом с Иоанном], как трезвый друг и человек, сильный доблестью, который никогда не побоится пожертвовать жизнь за свою страну.

Дикие персы хорошо знали достоинства этого человека, его характер и силу, его мудрый совет и стойкость, его отличную службу как воина и, наконец, его любовь к миру и благородную верность. Африка тоже знала, что он совершил среди враждебных мавров, и его преисполненный отеческих чувств командир сам знал, какую тяжкую работу подчас исполняет этот человек за его спиной. Так, в отношениях этих двух людей были любовь и готовность угодить. Он думал об Иоанне, как об отце, а Иоанн относился к нему, как к истинному сыну, рожденному от его крови. И вот так, без сна, каждый горько рассказывал другому о событиях дня, припоминая славные смерти, что случились на этой злосчастной равнине. Полководец говорил первым: «Воистину, человек напрасно бдит, если Бог не бдит вместе с ним[108]. Никто не может выиграть войну, полагаясь [лишь] на собственные силы. Только Всемогущий один может сокрушить врага, двигая, опрокидывая, уничтожая все вещи. Римский народ, конечно, не столь ненавистен Господу, ибо Его воля была на то, чтоб спасти моих людей, даже когда их теснили столькие тысячи врага. Теперь я решил, насколько возможно, извлечь хоть какую-то пользу из нашего поражения и внезапно напасть, пока победитель остается в [кажущейся] безопасности на месте, ибо воображает, что те, кого он разбил, бегут. Как часто, однако же, побежденные сами одолевали в бою [своих] гордых победителей! Большая победа дается тем, кто мал числом. Подумай, мой дорогой товарищ, что может быть лучше для нашего войска».

Тогда спокойный и серьезный Рицинарий так сказал, давая своему командиру желанный совет: «Благочестиво искать Божией помощи, великий вождь, но почему ты так страстно намерен атаковать снова? Твоя широко известная доблесть и сила твоей мощной десницы влекут тебя, однако же не нужно теперь подвергать свою жизнь опасностям. Жестокая Фортуна своей помощью сделала врага гордым и храбрым, но сердца тех, кто бежал с поля боя, всегда холодны от страха. Даже великая доблесть становится робкой, сломленная страхом смерти. Это свойственно природе лишь немногих – выстоять в смятениях войны, особенно после такой битвы, как эта, потрясшей наших людей недавней бойней. Большая часть наших людей рассеяна, хотя они и остались невредимы. Собери их, храбрый полководец, и прикажи восстановить силы. Затем разыщи и привлеки к действию те племена повсюду, которые всегда оставались верными заключенным с нами договорам. Уговори их прийти, пусть двинут свои тростниковые щиты и знамена. Таким образом, вся армия, собранная в одном месте, будет пребывать в безопасности, ибо точно приобретет здесь все, что необходимо для ее снабжения. Как ты знаешь, туземцы пригоняют с собой большие стада, и наши корабли перевезут их сюда, а также хлеб и вино, поскольку погода сейчас благоприятствует мореплаванию. Если мы поступим так, наше войско восстановит расшатанные силы и наши отряды, забыв свой страх, возобновят борьбу».

Его совет был принят благосклонно. Внимательно выслушав превосходные слова верного друга, командующий разослал быстрых гонцов с приказами всем подчиненным. Оседлав лошадей, они разъехались по всем направлениям, развозя инструкции полководца, и быстро собрали и туземцев, и наших людей. Никакой командующий никогда не был способен с такой же быстротой, как Иоанн – человек воистину примечательный своим добрым духом – возобновить яростную схватку после тактического отступления. Раньше добрая Фортуна не переполняла его самомнением, хоть он и имел успех в прошлых войнах, и теперь несчастья не сломили его, несгибаемого в доблести. И вот розовая заря встала из океана, сметая прочь тени промозглой ночи. Когда полководец увидел ее поднимающийся белый свет, он умыл руки и лицо – в обрамлявшей его бороде еще засела пыль вчерашней битвы. Затем, воздев руки, он помолился: «Всемогущий Творец, Сила и Слава вселенной, истинное Спасение и Отец мира, Ты, Который согласно твердому завету устраиваешь все вещи, Который [все] вращает и управляет Своим собственным движением, Ты сменяешь времена года, развивая их, словно свиток, но Сам остаешься неизменным[109]. Ты измерил день двенадцатью равными часами и обновляешь все вещи в их порядке, но Сам ты не обновляем никем, ибо Ты одновременно и Автор, и неизменный Господь, и Основатель земли. Я верю, Всемогущий Отец, и исповедую, как велика Твоя власть. Их злые божества обманывают эти бедные племена, верующие в них. Ты же часто позволяешь Твоему народу быть подвергнутым испытанию, но Твое расположение к нему побуждает Тебя быстро восстановить его. Приблизься же и предложи утешение Твоим истерзанным людям. Восставь римское войско и низложи надменных массилов, стремящихся к войне. Поспеши остановить наше уничтожение, я молю, и как наш Правитель, позаботься о нас».

Помолившись так, исполненный отеческих чувств полководец повиновался чувству долга, его глаза наполнились слезами, которые омыли его лицо, и он, обеспокоенно взвешивая опасность, угрожающую Ливии, беспрестанно стонал. В этот миг Всемогущий Отец принял слезы и слова горевавшего полководца и вознамерился оживить латинские силы. Союзники, рассеянные ужасом войны и страхом перед врагом, вернулись. Они доложили главнокомандующему, что много людей остались невредимыми и что они собрались при Юнки, чтобы следовать к нему. Новости о том, что эти его товарищи уцелели, доставили ему некоторую радость и утешение посреди зла, и главнокомандующий звуком медной трубы созвал к себе всех своих людей. Все еще полные страха, они собрались вокруг него, угнетенные, со слезами, капающими на грудь. Их благородный командир заговорил с ними мягким голосом. Ободряя людей и облегчая их страхи, он начал такими словами: «Товарищи, нет нужды в слезах, которые теперь только послужат к сокрушению ваших храбрых душ в войне. Римские воины никогда не дают бедствиям победить себя. К чему этот чрезмерный плач, мои друзья? Смотрите, все наши союзники вернулись невредимыми из самой гущи врага, и они сообщили нам, что еще много уцелевших собрались в Юнки. Если наши союзники живы, значит, мы ничего и не оставили в руках врага. [Поясню вам:] добыча, которой овладели [враги] и о которой вы, возможно, жалеете, не только останется в целости, но еще, пожалуй, и увеличится. Враг, которого вы видите, раздулся от гордости из-за легкости той резни, [что он учинил над нами], еще узнает, во что ему это обойдется, почуяв в битве римскую мощь. Вот тогда вы возрадуетесь, храбрые, как всегда, когда сразу понесете и свою [отбитую] добычу, и добро мавров. Облегчите свои горюющие души, отложите заботы, мои латинские товарищи, и выдворите эти недостойные страхи из вашей груди. Победа еще увенчает наше дело».

Такие вещи сказал главнокомандующий, чтобы возвеселить своих людей. Хотя сам он был опечален, ради своих товарищей он придал веселое выражение лицу и обнадежил их одной своей внешностью, ибо хранил заботы в сердце. Затем, направившись в Юнки, он собрал воедино римскую армию и устроил так, что командиры отрядов, воины и храбрые младшие командиры вернулись на свои позиции, выходили измотанных лошадей с той заботой, которую они заслуживают, и надеялись на скорую битву. Он сам торопливо отправился вдоль береговой линии, где [также] надеялся обеспечить союзников регулярными поставками провизии. Совершив это, он покинул побережье и направился к стенам, возведенным на высотах. Там, в середине леса, находится город Лариб[110], [находящийся] в абсолютной безопасности и укрепленный новыми стенами, возведенными [по приказу] его императорского величества Юстиниана, могучего правителя восточного и западного миров и славы Римской державы. В это-то место полководец и приказал союзникам быстро прибыть к нему, вместе с командирами и племенами, которые, как он знал, остались верными его знаменам в первой схватке.

В то же время посланец с дурными вестями расстроил дух тирийского города[111], когда поведал о недавней страшной битве и о жизнях, потерянных на той жестокой равнине. Люди онемели [от горя], но была у них одна надежда, ибо сообщение гласило, что их правитель – в безопасности.

(ст. 154—241)

То же обретшее крылья послание в то же самое время достигло ушей несчастной жены Иоанна – погибшего командира. Когда она услышала это, тепло покинуло ее ошеломленное сердце, она начала содрогаться, а ее лицо внезапно побледнело. Достойная жалости женщина затем упала, и горе похитило у нее дневной свет, окутав небо и землю внезапной тьмой. Затем, все сразу, ее мышцы ослабли, и образ смерти на какое-то время сомкнул ее глаза. Ее служанки подбежали к ней и попытались привести в чувство умирающую госпожу. Они своими руками растирали ей грудь и с большим трудом смогли вдохнуть слабое дыхание жизни в ее холодные члены. Поднятая их преданными руками, она села, но взгляд ее был недвижим, ибо она ничего не чувствовала, пораженная горем и забывшая о себе. Скоро ослабшая женщина вернулась в полное сознание, но еще казалась бывшей не в себе. Наконец, она начала говорить, все еще сотрясаясь от острой боли горя: «Мое сердце поражено печалью, а глаза мои не льют слез. Почему рот столь несчастной женщины не отверзается в скорбных причитаниях? Может ли горе, столь сильно жгущее посреди столь великих страданий, лишить ума, или это самое горе лишает слез и слов? Тот ли несчастный жизненный жребий, выпавший мне, привел меня, чужестранку, в Ливию, следующую по суше и по морю за оружием моего мужа? Почему я сама не бросилась в битву? Если б я так поступила, жестокая судьба, прятавшаяся в той невидимой расщелине в земле, унесла бы нас обоих вместе, бедных созданий. Тогда, вложив мои руки в его, мы прильнули бы друг к другу нашими милыми грудями, и, обнимая моего мужа, я чувствовала бы, как соединяются наши тела. Даже в нашей печали было бы сладко умереть так, если б только судьбы даровали тому, кто столь страстно любит, право свершить вместе с ним еще одно совместное путешествие, на этот раз – к мертвым. О, бедный человек, перед которым трепетали те дикие племена, ты лежишь, навсегда укрытый песками чужой земли. Зов доблести привел тебя к смерти. Почему, когда твои люди бежали, ты решил вернуться один и, слишком веря в себя, погнал те бесчисленные отряды? На какое место мне надо побежать? Куда броситься? Чьей пленницей мне молить о помощи? Ты был местом моего покоя, о, бедная я женщина. Не заботясь о себе, я не боялась пересечь пучину вместе с тобой, даже когда буйный западный ветер тащил наши дрожащие корабли средь поднимающегося потопа. Несчастная жена, потерявшая такого мужа, смогу ли я без тебя снова пройти через такие смертоносные бури? О, если б добрые судьбы пресекли мое горе в его разгаре, если бы жестокая смерть не позволила бы мне снести это ошеломляющее горе столь долгое время, пока тянутся эти дни. Тогда, напротив, причисленная к мертвым вчерашним поворотом Фортуны, я наслаждалась бы лицом моего мужа Иоанна». Несчастная женщина наполнила сидонский город этой скорбной речью и стонала во время плача. Высокие потолки разносили эхом звук ее завываний, и глаза окружавших ее струили соленые потоки, ибо их верные сердца разрывались от жалости.

Благой господин Афанасий тоже обдумывал тяжкие происшествия одно за другим и, беспокоясь за состояние дел, свою страну и безопасность, приказал вверенным ему войскам выступить на широкую равнину и поспешить на помощь храброму полководцу. [Хоть он и был] в достопочтенном старом возрасте, но старательно воодушевлял своих людей, и их собственные любовь и уважение к столь великому человеку тоже способствовали этому. Его искренность, возраст и трудолюбие, наряду с ободряющими словами, сослужили большую службу в успокоении их угнетенных душ. Итак, этот патриарх народа распорядился выслать большое количество подкреплений, мобилизовал союзников и [также] отправил их вперед. Как старец, пользующийся уважением, он также послал храброму полководцу дружеский совет. И замечательный мальчик, Петр, также активно заботясь обо всем, словно и он был [уже таким же] старцем, приказал своим быстрым помощникам наладить письменную связь с его могучим отцом. Что за восхитительный мальчик, чье чувство долга воодушевляло его намерение защищать Ливию вместе с родителем! Что бы я ни думал или говорил по поводу этого действия, правда в том, что, даже будучи мальчиком, ты принимал своим нежным сердцем заботы твоего отца, и это – истинно выдающийся знак твоего характера. Даже теперь, когда новости о тебе доходят до племен, они боятся, и от этого страха трепещут и слабеют, и когда они слышат имя маленького Петра, их страх становится видимым в их руках и глазах[112].

В то же самое время подчиненные полководца, в еще более примечательной манере, чем обычно, посвятившие каждую мысль и усилие державе и их могучему предводителю, вели отряды на войну, словно волны [на море]. Они увещевали людей, направляли и воодушевляли их наставлениями. Один человек защищает товарищей, другой – жестоко наказывает их, но любой добрый гражданин империи ненавидит промедление во время кризиса, и, что еще больше, печаль и осознание долга и их любовь к великому Иоанну владели умами этих людей. Более того, сердца всех обернулись в то беспокойное время друг к другу, [стали] спокойными и мягкими, и хотя [порой] они были далеко [друг от друга], они видели и слышали их разумом. Каждый молился Господу за его могучего вождя, прося о его безопасности, и каждый боялся [за него], размышляя обо всех этих [происшедших] вещах. Каждый волновал верное сердце, размышляя о трудных задачах, лежащих впереди, так же, как делал его добрый господин [Иоанн] и Рицинарий вместе с ним. Воистину сердца их были опечалены ужасной происшедшей катастрофой. Каждый жаждал начать поход, посмотреть на отряды новобранцев, как они будут приносить присягу, целуя ноги их главнокомандующего; итак, каждый готовился к действию, обращая тщательное внимание на все, что могло касаться битвы.

По дорогам скрипели нагруженные телеги, толпились высокие верблюды, и молот кузнеца гулко стучал по меди, отовсюду с равнин свозились запасы зерна и большое количество оружия, предназначавшегося для раздачи латинским воинам. Со всех направлений быстро двигались командиры и их храбрые заместители, неся победоносных орлов[113] и собирая отряды в полки.

(ст. 242—497)

Иоанн, сын Стефана, молодой воин, рассудительный в суждениях и человек, искусный в примирении пребывающих в раздоре, был послан с особой миссией. Случилось так, что дикий Ифиздайя и верный Куцина, разделенные обоюдной ненавистью, наполнили руки семенами невыносимой гражданской войны. Действительно, эта грядущая война разжигала их варварские сердца желанием начать наступление друг на друга, и ревность удваивала их злобу. И вот главнокомандующий приказал Иоанну установить мир и гармонию меж двумя вождями, сдержать обоих и привлечь их племена к разрешению создавшегося [для римлян] кризиса. Другой бы человек не смог склонить их упрямые рассудки [к миру] или умиротворить их яростные души, но Иоанн сумел укротить словами [этих] диких тигров, умягчить яростных львов легкостью речи и избежать злого яда змей своим разговором. Он разделил их в их ярости, разведя по разные стороны, положил конец их нечестивой ссоре и с необычайным искусством закрепил союз меж их племенами. Какие страхи, какие тяжкие труды переносил он снова и снова, как посредник между этими двумя, стараясь угасить их великую злобу! Но ради своей страны он с удовольствием перенес много жестоких опасностей и так заключил мир между двумя племенами и вместе привел их на битву [на стороне римлян].

Затем верный командир Куцина поднял боевой клич и, вооруженный разнообразным оружием, собрал бесчисленные отряды мавров, чтоб вести их в бой. Все поля стонали, когда они топали по широким равнинам со своими тростниковыми щитами. Храбрый командующий вооружил тридцать командиров, и хотя за каждым из них следовала тысяча человек, он испытывал большую радость оттого, что являлся придатком римских войск, которому великий император мира позволил быть в союзниках в мирное время и сражаться за него в военное. Вот на эти войска он полагался, чтобы покончить с мятежными племенами и их войнами.

Нетерпеливый Ифиздайя прибыл с сотней тысяч человек и заполнил своими ордами широкую равнину Арсура. И хотя его войска были не столь доблестными, тем не менее, он вооружил грозную силу, на которую было страшно взглянуть, когда он вел их вооруженные ряды и ввязался в жаркий бой с врагом. Иавда, в знак службы нашей державе, также оказал помощь. Он с сыном вооружил двенадцать тысяч воинов, скоро долженствовавших соединиться с командиром Бедзиной, который вел туда же и в то же время своих людей, заполнив поля скотоводами.

Когда наш главнокомандующий собрал эту силу, присоединив к своему войску эти бесчисленные отряды, он двинул знамена и повел [войско] вперед, на упорную битву, и дикие племена разливались, словно реки по земле. Так случилось, что австуры начали вырезать своим смертельным оружием местное деревенское население Мамменсийской равнине, а также захватили часть Бизацены наряду со второй частью добычи. Антала снова соединил свое войско с отрядами врага и был готов к войне. Слух о прибытии главнокомандующего, бичуя воздух крыльями, достиг сиртского лагеря. Он летел от одного рта к другому, к ужасу надменного врага распространяя это горькое сообщение и говоря, что мощные племена вышли на бой, поддерживая нашего командующего. И он раздул еще большую ярость, ибо Антала, умный, как всегда, распространил ложь, что отряды мавров, вставшие под латинские знамена, были в сердцах трусами. Услышав это, свирепый Карказан немедленно захотел схватиться с врагом, но сын Гуенфана остановил его наставлениями и советами, заключив свою речь таким образом: «Если ты, могучий вождь, хочешь победить римлян, будь добр, выслушай те немногие слова, которые могут спасти тебе жизнь, и узнай четко, что тебе надобно сделать. Тебе не надо давать бой на этой земле. Твои храбрые воины, которых еще не коснулись смерть и разрушения войны, стойки и неистовы, но с такими людьми ты не устоишь против врагов, когда ими овладеет ярость боя, и ты не сможешь выстоять, пока их не одолеет голод. Лучше поднимай войска и притворись, что ты бежишь в тыл. Естественно, их сильное войско погонится преследовать наше. Затем, когда мы уничтожим весь урожай на полях, у них не будет еды. Так что враг либо рассеется, либо погибнет от голода. И вот если тогда ты дашь ярую битву, ты победишь, ибо голод, как и меч, одолеет твоего уже побежденного врага».

Этот несчастливый совет[114] был благосклонно принят, и полководец мавров вывел войска с позиций. Храбрый римский командующий преследовал бежавшего врага, ускорив вдвое скорость марша. Подходя к врагу, он беспрестанно подтягивал знамена, намереваясь вступить в бой [всем войском]. Однако Бог еще не даровал нашему полководцу час победы и сдерживал наше войско, полагая со временем удостоить его лучших триумфов. Итак, колонна [мавров] продолжала продвижение по раскинувшимся равнинам, и поднимаемое врагом облако пыли впереди наших войск становилось более и более явственным. Доблесть все возрастала [в римлянах], ибо их рассудок был переполнен злобой и ненавистью и они стремились сойтись с противником в бою, однако день стал неожиданно жарким. Солнце высоко взошло на тяжело дышащих конях и зависло посреди неба. Это был тот час дня, когда сократившаяся тень может занять не более места, чем две человеческих ступни. Африканский ветер, дышащий огнем, начал жечь землю порывами и уменьшать силу и ярость воинов. Все их тела стали иссушенными и одеревеневшими под пламенными ударами ветра, языки высохли, лица покраснели, а глубокое дыхание сотрясало их груди, когда им пришлось вдыхать и выдыхать из ноздрей [сущий] огонь. Поскольку слюна пропала, их шершавые губы стали горячими, огненный жар горел в их сухих глотках, обмен всей жидкости был нарушен, и она лилась из их внутренних органов. Она липла к их коже, которую смертельная жара воздуха скоро высушила, и она, еще теплая, лохмотьями висела на их телах.

Когда наш полководец Иоанн увидел это, он отложил битву и привел изжаждавшее войско к месту, где бил сладкий источник. Армия, с горевшими глотками, собралась у холодных вод и в жажде склонилась над ними. Так же точно бесчисленные пчелы собираются на грядки садов, когда, под полуденным солнцем, они прилетают с кормления, и их медоносный рой пьет из текущего потока. Таким же образом любое опаленное солнцем существо стремится к берегу источника. Удила не сдержат хорошо натренированных лошадей, и плотно завязанные веревки не удержат верблюдов. В смешанной толпе любое существо пьет воду, разливающуюся в разные стороны от источника, но, по мере того как [все] они пьют, они разогреваются и жаждут еще больше. Один человек склонился над водой, другой пил из сложенных рук, в то время как третий распростерся [на земле] и припал к воде ртом. Один пил из кувшина, другой держал чашу или урну. И вот поток уже уменьшился, и воин прижимал свои губы уже к песку, который взбаламутили лошади, беспрестанно топчась. Толпа, горя от жажды, не брезговала даже водой, смешавшейся с навозом. Вот до какой крайности жара довела бедных существ.

С другой стороны, сиртский лагерь был в чрезвычайном страхе и смущении, ибо опасность угрожала с двух сторон, поскольку жестокое пламя солнца жгло [мавров][115]. Вдобавок к ветру, мертвящий груз их страхов сам лишал их сил, увеличивал их жажду и принуждал возмущенные племена к дальнейшему риску. Африканский ветер был изрядным препятствием, поскольку был сильнее воинов, удерживая их [от действий]. Также страшная смерть нависла над африканскими заложниками, которых они забрали. Разбойные повстанцы гнали этих бедолаг вперед, но жар валил их назад. Копья били по спинам этих несчастных созданий, и африканский ветер, кипящий пламенем, обращал их сердца в смятение. Стонущая толпа распростерлась на полях и там, в пустыне, [решила] подчиниться одной либо другой судьбе. Один человек пал под пламенем ветра, другой – от раны, нанесенной жестоким клинком, третий упал на этих двух, ибо бунтовщики своими мечами приканчивали тех, на чьих устах уже еле теплилось дыхание жизни. Тут поднялся еще более сильный порыв ветра, опрокидывая тела мавров в беспорядочную кучу и забрав при этом много их жизней. Смешавшись с ними на поверхности земли, пали измотанные кони, ибо этот жестокий жребий лишил жизни и их. И еще страх продолжал подгонять вражеские отряды в их продвижении через пустыню. Их ужас не позволил им и лагерь обустроить; вместо этого он повел племена массилов в еще более отдаленные районы. Пятнадцать дней могучий африканский ветер становился все горячее, все сжигая своими огненными порывами, и такое же количество дней враги бежали от противников, и в ужасе они обнаружили себя на очень большом расстоянии от измотанных латинских воинов.

Действуя по приказу главнокомандующего, трибун Цецилид[116] отправился на разведку позиции врага в сопровождении резвых всадников, ценивших его за выдающуюся храбрость. Стать этого человека [давно] привлекла внимание полководца, ибо, убивая врага, он был не менее сильным, чем Геракл. Он был быстр на ногу, внушал страх необыкновенной силой и был мудр в совете. Даже когда упорные мавританские племена перекрыли все подходы к своим позициям, он показал себя наилучшим образом, круша тех диких людей снова и снова во главе остроглазых воинов. Илагуаны падали перед этим человеком и трепетали в битве с ним, и фрексы трепетали, и задыхающиеся наффуры тоже. Да, даже тиран вандальского народа боялся его[117]. Наш добрый господин и главнокомандующий был чрезвычайно восхищен этим храбрым героем, ибо часто видел его в бою среди своих людей, и действительно, [именно] из его рук он часто получал пленных бунтовщиков в предыдущих схватках. Римские воины хорошо знали отважные дела этого человека и сами радовались его великим победам. Итак, он отправился туда, куда был послан.

Теперь отряды негодяев владели полями вокруг Юнки, около моря. Они неосторожно бродили по окрестностям, поджигая все плантации факелами. Но Цецилид под покровом ночной темноты занял потайные убежища и затем прямо через толщу [войск] врага быстро подъехал к стенам переполошенного города. Такова была его уверенность в собственном мече. И вот я пою о вещах известных. Это воин не побоялся столкнуться с великой опасностью и преодолеть [ее] ради отчизны. И он смог исполнить приказы начальника и преодолеть сильную борьбу, последовавшую за этим заданием. Он вошел в ворота и исследовал тайные вражьи места. Он обошел рвы, тщательно осматривая каждое их ответвление, – благо они были пусты, а [враги] отдыхали. Он вернулся с патрулирования к своим товарищам и затем пошел на поиски великого командующего. Этот человек только что бесстрашно проскользнул через бесчисленные разбойные отряды и теперь, когда оглянулся назад и увидел очень вдали шатры мармаридов, понял, что его люди уже вне опасности от дикого племени, но враг все еще повсюду разоряет земли. От этого дух его возмутился, и он начал такую речь, [обращаясь] к спутникам: «Если мы доставим командиру одни лишь слова, много пользы от них не будет, ибо мы должны признаться, что имеем информацию только о рвах и прилегающих к ним местностях. А вот разузнать планы этих людей и поведать о них главнокомандующему – вот это было бы истинное исполнение задания, служащее великой пользе латинской державы. Сейчас [удачное для нашей затеи] время, товарищи. Давайте, пока представился случай, схватим у врагов несколько «языков», вот они и выдадут все замыслы Карказана нашему полководцу». И вот смотрите – как только он закончил говорить, вражеский воин Варинн[118], сам в прошлом – [воплощенный] ужас, наткнулся на трибуна вместе с отрядом последователей. Это человек был одет в украшенный перьями боевой наряд, однако его не следует путать с человеком, которого могучий Соломон зарубил в более ранней битве, хотя истинно то, что оба воина явились на войну, будучи отмеченными общей для туземцев грубостью, а также близким родством. Когда Либерат выглянул и увидел, что к нему приближается туземец с поднятым оружием, без сомнения, с намерением вступить в бой, он первым помчался в атаку на конный отряд [Варинна]. Могучим копьем он пробил грудь Веумана и, обнажив меч, добавил в число убитых Мардзина и черных Ламалдана и Зейю. Он поразил храбрых Тилифана и Бурканту, Натуна и Сардзуна, Тилиана и меченосца Никана и для компании им копьем отправил в мир теней наводящего страх Мазана и Декстера. Петр пронзил копьем отважного Тарафана и, когда Яммада напал с мечом на Петра, когда тот бился [с Тарафаном], Петр тем не менее схватил его и зарубил мечом – рассек вены и разрубил ему голову. Стефан зарубил Алтифана, а Тарах своим мечом – Югурту. Приск убил Мурифера, Карос – Иелидезана и Сильвий – Дзембра. Георгий пустил кровь Аспуру, пронзив ему пах единым ударом копья.

Понесшая поражение фаланга мавров повернула спины в бегстве, и торжествующие [римские] воины и их быстрый трибун преследовали их. Толстое облако пыли поднялось к небу от их бега, тяжелые копыта коней гремели повсюду громом, и равнина была устлана перемешанным ими песком. Обе стороны гнали вовсю, снова и снова ударяя в бока своих коней шпорами. За их отрядами вилась пыль и отмечала их путь. Так же и ветер, вырываясь из своей тюрьмы[119], крутит крошечные зерна песка. Затем поглощенный северный ветер, освободившись из скифской камеры, ярится над равниной. Ужасный вихрь летит перед ним, изгибаемый силой южного ветра и, ведомый по кругу, вспенивает море и вскапывает землю.

Теперь наши воины, дав выход бешенству битвы, преследовали бегущие по полям отряды врагов, рассеивая их и рубя на траву теплыми [от крови] клинками. Однако сам трибун не поддался этому побуждению и не принял участия в избиении. Вместо этого он [буквально] летал взад-вперед на быстром коне, пытаясь захватить врага живьем. Выставив копье тупым концом вперед, он наносил удары по их членам и сбрасывал их высокие тела на землю. Так он набрал четырех мавров, захватив их, и связал. Связывая им руки запутанными узлами, он нарочно оставил этим людям жизни, ибо намеревался [заставить] их рассказать свои тайны великому полководцу и собственными языками выдать то, что доселе было сокрыто. Он храбро схватил Варинна за волосы и [просто] сдернул его с его лошади. Несчастный насамон затрепетал, вися на его правой руке, но наш воин скоро его отпустил, сбросив на землю. Затем [трибун] ловко соскочил с коня, пал врагу на дикую грудь, затем заломил ему руки за спину и связал крепкими узлами. Так дикий Варинн вместе с сотоварищами был отведен со связанными за спиной руками. Вскоре он был уже у ног главнокомандующего, уперев взор в землю. Масса римлян сбежалась, чтобы взглянуть на него, и даже вожди массилов присоединились к ним, желая узнать, как обстоят дела и насколько он окажется верным [своим]. Когда одолевшему его Цецилиду было приказано рассказать обо всем, он сказал: «Подчиняясь твоим великим распоряжениям, величайший из вождей, и с Христом как моим соратником в битве, я проехал через самое сердце вражеских сил и обозрел проклятый лагерь, который эти люди разбили на несчастных полях Юнки. Я проник в перепуганный город, [битком] набитый [людьми, бежавшими] от войны, и разделил их горе. Там, к моему удивлению, я узрел великие чудеса, ибо жилища их стояли открытыми, не защищенными никакими укреплениями, а только лишь помощью Божией. Не [крепостные] башни защищают их дома, [зато] у них [декоративные] башенки на высоких пиках крыш. Единственный священник успокаивает людей единственно силой слова, и таким образом небесная благодать почиет на их простых умах. Этот человек воистину способен укрощать хищных львов и успокаивать словами яростных зверей. Воистину ими умягчаются сердца волков, так что они воздерживаются от причинения зла нежным агнцам голодными челюстями. Священник вообще настоятельно просит тебя организовать быстрое преследование, ибо он уверен, что дело римлян восторжествует, если ты прибудешь. Одна вещь определенна: он никогда не перестанет возносить слезные молитвы за твоих людей, за их оружие и за силы латинян, и он беспрестанно просит Всемогущего сокрушить врагов и Своей властью сделать гордых униженными. Когда я удалился [оттуда], я с великими усилиями захватил этих вот повстанцев, и они выдадут тебе все злые тайны их народа и пункт за пунктом расскажут тебе об их намерениях».

Трибун закончил описывать совершенный им подвиг, но полководец еще какое-то время продолжал смотреть вниз на пленников свирепым взглядом. Затем он злобно сказал: «Скажите, негодяи, что вы намеревались сделать? Какой зловещий жребий заставил вас вернуться сюда[120], через поля Ливии, чтоб снова разжечь войну, пойти недозволенным путем обычного для вас разорения, опустошать дома карфагенян и латинян? Карказан думает, что он победил? Час назначен, когда Бог подчинит его в войне, в которой римский народ увидит, как он попадет в плен и будет закован в цепи. До звука трубы поведайте нам, что за ужас обратил ваши сердца к изменнической битве, спровоцировал вас на вину и [возбудил] в вашем народе предательские инстинкты».

Тогда [украшенный] перьями насамон ответил: «Твое суровое повеление вынуждает меня признаться во всем. Твои слова могут угрожать мне смертью, которую я заслуживаю, но я все это включу в свой рассказ. Храбрый Карказан – вождь нашего войска. В его правлении лежит и всегда пребудет величайшая надежда нашей державы. Об этом нашим племенам возвестил пророчествующий Аммон, даруя маврам долины Бизацены по праву войны и дозволяя Карказану пройти средь ливийцев в гордом триумфе и вернуть миру мир. С этими [вот] словами Беллона, демоница войны Аммона, повела эти бесчисленные племена в новое нашествие на ваши земли[121]. Воистину волей нашего вождя было встретиться с тобой в бою, но твой враг, сын Гуенфана, изменил его намерения и отложил нападение того героя, отвратив его от войны советом, который действительно оказался для тебя смертельно [опасным]. Ты видишь, эти люди, которых ты видишь, как ты полагаешь, бегущими, на самом деле движимы не горьким ужасом, они не боятся, хоть и были биты. Они [осуществили] это притворное бегство для того, чтобы голод измотал твое войско, – вот так коварно они придумали доставить тебе бедствия. Ни на миг не верь, что наши племена побегут, – нет, ни в коем случае, даже если сам император придет сюда, опустошив целый мир, забрав все его (т.е. мира) средства для борьбы с нами. Хоть он владеет скипетром императора римского народа и прошел все Пуническое государство как победитель в отчаянной войне, даже Максимиан не был способен состязаться в битве с этими людьми[122]. Но теперь, когда Аммон дарует нам успех в войне своими недвусмысленными ответами, ты [действительно] полагаешь, что лагуатаны бежали от тебя или подчинятся тебе? Это то, чего тебе хотелось бы в твоем горьком упрямстве, мой добрый командующий, но твоим судьбам такое не суждено».

Полагая ненужным, чтоб этот безумец и далее вел свои бредовые речи, Иоанн велел ему замолчать, сказав: «Да, я надеюсь, что вы действительно [навеки] овладеете этими полями, – здесь будут ваши могилы!» С этими словами он приказал вбить пять деревянных колов и сухо приказал насадить приговоренных на эти столпы. Помощники быстро исполнили его распоряжения[123].

Песнь VIII

(ст. 1—178)

После того как наш полководец узнал об этом подлом плане, когда вся измена туземных племен открылась, когда он понял все жестокое и упрямое поведение этого отвратительного народа, он в молчании начал изучать все [узнанное им] своим острым умом, рассматривая разные возможности и избирая правильный курс действий. Без сомнения, его трезвая мудрость лучше б подчинила племена, нежели сила оружия. С превосходным и быстрым восприятием рассматриваемого он преодолевал встававшие перед ним проблемы, быстро изучая их одну за другой и [притом] держа в уме полную [картину] положения. Так же точно стремительно летает ласточка в поиске нежной еды для своих отпрысков. Вот в поисках она летает прямо над зеленой травой от одного места к другому, а вот она уже обыскивает ветви высокого дерева и рассекает воздух беззвучными крыльями. Наконец полководец собрался с мыслями, выработал план и обратился к командирам следующим образом: «Карказан не уверен в силе своего оружия, если нам доведется столкнуться в открытом бою. Он хитрый и упорный; его образ действий – постоянное нападение на латинские войска и затем – бегство. Пусть же негодяй бежит так упорно, как может, – ему от нас не скрыться. Напротив, этот избыток хитрости его и погубит. Я должен разбить свой лагерь посреди полей Юнки, которыми сейчас владеют разорители. Если случай достаточно расхрабрит [Карказана], чтоб вступить со мной в бой, я разобью его на этих равнинных полях, ибо наши воины лучше осуществят атаку на открытых равнинах – там нет препятствий для действий конницы и [удобнее] поражать дротиком или стрелой. Но если этот нечестивый народ покинет эти места и [ударится] в бегство, мы займем все побережье и сделаем так, что никакие припасы нельзя будет вывести из тех областей. Так или иначе, наш враг погибнет. Они долго не продержатся. Не нужно боя – мерзкий голод поразит и убьет эти отвратительные народы. С другой стороны, мы будем регулярно получать припасы по морю – и еду, и питье. Снимайтесь же с лагеря, товарищи, и выдвигайте ваши знамена по порядку».

Едва он это выговорил, как его высившиеся, словно башни, конники и медленно двигавшаяся пехота заполнили собой все равнины. Сомкнутые в боевые порядки люди шествовали по полям, и ржание их лошадей становилось все громче.

Карказан и дикий Антала, предупрежденные конной разведкой, узнали о его маневре. Внезапно, в шумном смятении, они тоже снялись с лагеря. Боясь располагаться на открытой равнине, они покинули это место и в страхе остановились на возвышенностях, где образовали [защитный] круг из высоких верблюдов. Римская армия плотным строем заняла [все] побережье и все окрестные равнины, повсюду раскинув шатры. Вожди массилов расположили латинян в середине, а сами заставили тростниковыми [хижинами] всю равнину и перекрыли все подступы. Иоанн сам собрал все корабли из каждой гавани приказом явиться в Лариск. Так добрый господин облегчил припасами [жизнь] своим товарищам и верным племенам союзников, обеспечив их распределение по лагерю среди отрядов.

Пока храбрый полководец искусно использовал [каждый] день с присущим ему умением и готовился заставить страдать восставшие племена, в качестве нового препятствия начался бунт, и в каждом углу лагеря безумие бесчувственным стрекалом поражало латинские войска. Снова и снова ропща, люди использовали свой непостоянный рассудок против собственных сердец. Увы, какое горе! Они обернули собственное оружие, которое держали в правой руке, против своих же тел, и каждый приготовил на свою шею меч[124]. Что же это было за безумие, которое охватило всех латинских воинов желанием уничтожить собственное войско? Без сомнения, какая-то жестокая судьба руководила их бедными умами. Римлянин, разве ты не боишься своего начальника? Берегись многих войн, угрожающих тебе, берегись многих врагов, которые, будь уверен, уже выстроили укрепления вокруг тебя. Смотри, как ты готов уничтожить Ливию войной, равно как и все эти [союзные] племена вместе с ней! Скоты, вы обратили оружие против самой земли! Увы, где же ваша верность и куда ускользнула святая правда? Жестокая Фортуна воистину постаралась вырвать из их рук триумфы, которые сами воины [прежде] и заслужили.

Эти воины, глядя на командующего завистливыми глазами, начали использовать грубые слова, возмущать безмятежные умы товарищей и наполнять нашептываниями их уши. Вскоре ненависть их стала безграничной и измена проповедовалась уже самым неистовым путем. Так же точно бывает, когда горит лес, первые языки пламени порождают пожар, малая искорка начинает поджигать трепещущие листья, и хрупкие стволы трещат с трутом. Часто вы сначала видите лишь черный дым и маленькие угли, вздымающиеся вверх, но вскоре Вулкан[125] [тоже] поднимается в бурлящий наверху вакуум, и злые порывы [пламени] пожирают густые леса на холмах. Таким же образом ослепленные безумием воины постепенно возбуждали себя, так что [наконец] разразились угрозами: «Верные воины, доколе вы будете следовать за этим вождем на войну? Куда еще на этой земле он потащит ваши измотанные отряды? В каком месте жестокая смерть вновь уготована для вас, несчастные создания? Увы, он тратит ваши жизни, словно вы – дешевка, в одном кризисе за другим и не дает вам наград. Он навлекает на нас смерть в кровавых войнах. Римская кровь омыла эти земли, и равнина чернеет от нашей пролитой крови. Жажда и голод жгут нас наряду с западным ветром и его пламенем, а славы тем, кто ее заслуживает, так и нет. К оружию, граждане! Возьмите камни, факелы, мечи – все, чем снабдит безумие и злость! Освободите наше войско от той невыразимой борьбы, убив командующего, как он того и заслуживает!» И так лагерь, возмущенный этим внушающим страх волнением, наполнился криками, и нечестивый ропот стал еще громче. Эта сумасшедшая толпа своевольников собралась на сход, и они соединили порывы, отточили свою нерешительную злобу и избрали запретный путь. Тогда их ужасающий крик поистине привел в замешательство весь лагерь и небеса отразили их дикие вопли, подобные тем, которые издает насамон, когда [римлянин] атакует его нестойкие укрепления, и все приходит в смешение. Когда этот звук достиг ушей командующего, он сказал: «Выясните, что за сумасшествие охватило мой лагерь этим шумным буйством, и положите конец его стремительному разрастанию». Тогда первым вышел командир Тарасий, стремясь узнать, в чем причина происходящего. Когда он услышал нестройный грохот и глухое ворчание людей, он приблизился к ним, чтобы успокоить их словами. Но ни появление командира, ни его уговоры, ни даже честь Рима не могли усмирить их, ибо все почтение улетучилось из их умов, и они даже осмелились унизить его, кидаясь камнями. Жестокий жребий, продолжавший будоражить людей, судьба, грозившая им смертью, и их собственный последний день влекли этих несчастных созданий. Быстроногий посланец был отправлен с места конфликта к командующему, который какой-то момент пребывал в растерянности, не зная, что делать. Посланец сообщил, что дикая злоба воинов разгорелась вовсю и внезапно разразилась гражданская война. Полководец громко зарычал и, с ужасающим выражением лица, схватил свое оружие. Он покинул ставку и, миновав рвы, храбро направился вперед. За ним следовали телохранители, командиры и верный отряд воинов. Он встал на высоком холме и дал диким повстанцам ужасное предупреждение: «Вы что, товарищи мои, действительно вообразили в горькой ярости, что я – какой-то зверь, а не человек? Если законы Божьи и человеческие допускают гражданский раздор – смотрите, вот, я здесь. Действуйте быстрее, если вы думаете, что моей смертью можно избежать войны и если считаете, что Иоанн – причина этой войны. Вот до этого дошло законопослушание гражданина? Если римская верность совершенно покинула ваши души, тогда, хорошо же, я буду вести войну только [при помощи] вот этих вот [союзных нам] племен. Наш друг, храбрый Куцина, всегда будет верен нашему делу, так же, как и его народ, его сограждане и командиры. Что же касается вас, банда трусов, убирайтесь вон из лагеря! Идите! Пусть Куцина двинет свои тростниковые щиты и придет сейчас же. Пусть наш друг, Ифиздайя, предстанет здесь с его людьми и Бедзиной, и быстрый отряд нашего подданного Иавды».

Не успел он это выговорить, как [союзные] мавританские войска со своими знаменами в плотном боевом порядке быстро сошлись со всех сторон широкой равнины, чтобы оказать помощь своего главнокомандующему. [Бунтующие] римские части взялись за свое оружие с еще большей свирепостью, чем прежде, и воины, облачившись в доспехи, заполнили рвы. Медлительность не была свойственна их озлобленным умам, и сомкнутые ряды противника не внушали страх. Однако же ужасающий вид их господина и мудрого Рицинария, спокойно дававшего ему советы, начал гасить пламя в их безумных рассудках. Они отложили угрозы, и мрачная Ярость[126] оставила их. Теперь их гнев заставил людей горевать. Ныне они униженно выражали свое желание подчиниться, не столько из страха перед угрожавшими им [союзными] туземными племенами, сколько памятуя об имперской державе. Ими вновь двигали преданность и верность, страх перед императором и суровость и доблесть их господина, так же как и Рицинария, который спокойно приказал им строиться. Тогда Иоанн повелел выстроившимся по обеим сторонам линиям [верных ему воинов и бунтовщиков] быстро принять перемирие, на что каждый согласился. Такими словами он отдал приказ латинянам: «Смотрите, сколько народов нашей державы исполняют наши справедливые команды, и устыдились бы подобного нарушения закона. Но если, однако ж, вы еще готовы продолжать выносить тяготы этой горестной войны и переполнять ею свои низкие умы, говорите. Разве не должен я знать, какое последнее намерение вы держите в уме? Должен ли я приветствовать товарищей или сокрушить бунтовщиков?» У него и вправду было не меньше могущества, чем у Цезаря, когда он устрашал римлян словами презрения, когда те взбунтовались[127]. Фаланга онемела, пораженная стыдом. Смиренные и преданные, они умоляли своего господина: «Нечестивое безумие подвигло некоторых из нас предпринять это преступное действие. Виновных пусть постигнет надлежащее справедливое наказание. Пусть кара постигнет обидчиков! Что же до всех нас, остальных, мы смиренно будем следовать приказам нашего полководца и господина». При этих словах безвинная масса вытащила вперед зачинщиков преступления и передала их в цепях вождю, и таким выражением преданности искупили свою вину и нанесенную ими великую обиду. Войско успокоилось, и наказание, назначенное за их отвратительное преступление, сделало их умы устойчивыми и спокойными. В итоге все союзные племена стали бояться полководца еще больше, а когда воины успокоились, он с облегчением удалился в ставку, в то время как союзники выказали преданность криком радости, что они будут исполнять приказы своего полководца.

Тогда он велел хриплым звуком рогов поднять армию. Двинув свои знамена, Иоанн покинул побережье и разбил лагерь на Катоновых Полях[128]. Сиртские разбойники изрядно укрепили эту местность и разбили в ней безопасный лагерь. Но теперь страшный голод охватил все мавританские племена. Только лишь их скот пока еще снабжал их едой, но зерна у них уже не было вовсе. Когда могучий вождь римского народа осознал это, он приготовился обложить этих людей осадой, на несколько дней отвел свои знамена и держал войско подальше от лесов и их опасной территории. И вот, благодаря искусству полководца, день за днем проходил без вооруженного столкновения, и этот период временного затишья заставил волнующиеся мятежные племена рискнуть и выступить на равнину. Несчастливые насамоны сообразили, что это спокойствие было ясным свидетельством римской стратегии, и поэтому снесли лагерь и заново воздвигли его уже на равнинной земле.

(ст. 179—277)

Их храбрый дух и дикарская ярость вновь вернулись к ним, когда над ними нависла смерть.

Полководец вывел войска из укреплений и созвал совет. Он возвышался, сидя верхом, его избранные старшие и младшие командиры пошли вперед, а воины, прибывая плотным строем, быстро подвигались пешими и конными отрядами. Вместе с латинянами был контингент массилов, верных [Римской] державе, и они выступали как регулярный отряд яростной римской армии. Любовь и ужасный страх, [испытываемые] ими к своему господину, собрали их на этих равнинах. Каждое племя отличалось по внешнему виду. Одни носили туники поверх доспехов; другие – с голыми руками, согласно их обычаю, носили пестрые туники, расшитые пурпуром. Некоторые прикрывались длинными щитами, некоторые – круглыми. Римский воин, конечно, стоял в своем высоком шлеме, в то время как мавр был в мантии, обмотанной вокруг тела. Другой человек, убирая длинные волосы со лба, опирался на два копья либо укреплял свой крепкий дротик в земле. Посреди их всех полководец говорил подбадривающие слова: «Римские товарищи и единственная надежда этой истерзанной земли, истинное спасение Ливии зависит теперь от вашего оружия. Что нам должно сейчас совершить – это положить конец войне и вашим тяжким трудам. Короче говоря, мы должны сражаться». Вся армия и латинские отряды возрадовались и привели знамена в движение. Единым гласом массилы и их командиры подняли страшный шум. Они показывали свой дух, и этот звук пробежал по всему войску, как радостное журчание. Даже беспокойное море, предупреждая о надвигающихся издалека ветрах, не отражает такого эха, как они.

Когда Иоанн, этот замечательный командующий, понял желание своих людей, он дал им еще более лучшие советы, представил различные пути к сохранению безопасности и напомнил о победе, которая будет дарована их могучей державе. Когда он прекратил их [восторженный] рев, жестом правой руки попросив утихнуть, люди в ужасе затихли перед ним и восторженно смотрели ему в лицо, пока он говорил. Их умы и уши были готовы к его командам, и вот, ясным голосом полководец обратился к товарищам: «Это день [уже почти прошел] своим чередом, товарищи, а завтрашний день не подходит для жестокой битвы, потому что весь мир будет славить Господа[129]. Так что, командиры мои, послужим Христу с радостью. Смиренно и в слезах попросим Его покровительства, и, я уверен, оно не замедлит прийти. Своей собственной мощью Бог сокрушит эти злые племена, отметит наши тяжкие труды и дарует новые радости нашей державе. Когда почтенный священник завершит святые обряды и должным образом вознесет святые дары Господу, а воины надлежащим образом исполнят обязанности, мы расставим столы. Но не давайте лошадям пастись слишком далеко на равнинах, ибо я решил сняться с лагеря после того, как мы поедим. И я не хочу сразу ввязываться в зловещую битву. Я просто хочу быстро приблизиться к тем местам, чтоб на следующий день, незадолго до того как солнце взойдет из-за горизонта и коснется земли своими огнедышащими конями, мы дадим бой при соседнем Латаре и выйдем на горячую резню. Нас не истомит долгий марш, конница и пехота будут бодры, и мы с доблестью перебьем эти дикие племена». В ответ на это люди разразились криками. Они аплодировали и выкрикивали согласие, ликуя в сердцах, когда их отряды возвращались в лагерь.

Напротив них восставшие насамоны тоже держали совет, рассматривая кризис жестокой войны. Они собрали нечистые полки своих отрядов, союзных с прочими племенами, которых любовь к добыче и последний смертный день, уготованный им ужасной судьбой, подвигли обречь Ливию войне. Среди них сын Гуенфана разжигал горькое пламя войны, перебирая в голове военные планы, нетерпеливый к дальнейшему промедлению. Однако ж первым, кто встал с речью, был Карказан: «Войско Иоанна рядом и давит на нас, и жестокий голод – тоже. Для наших племен есть лишь одна надежда на спасение – немедленно ввязаться в бой, пока сила наших членов еще остается крепкой и здоровой, ибо наши стада – единственная и последняя надежда в пропитании, а потоки рек – наш последний источник воды. Нет смысла даже упоминать вино: воды потоков – единственное наше утешение. Если мы одолеем этого врага, тогда у мавров будет все, и, поскольку вражеский воин будет убит, мы разграбим лагерь, полный бесчисленного добра. Ответы, которые рогатый Аммон дал нам в пророчестве, говорящие нам о нашей победе в войне над латинскими отрядами, останутся, как я твердо полагаю, неизменными».

«Завтра у римского народа – соблюдаемый им праздничный день, – повел речь Автилитен. – Римские воины, занятые соблюдением их обычных ритуалов, вряд ли рассчитывают на битву. Прикажи нашим людям тогда выступить. Вломимся внезапно в дезорганизованное войско в жгучий полдень, когда они будут прятать измотанные тела в тени, ослабшие от чрезмерной жары. Все, что нам понадобится, – немного лишней храбрости, чтоб преодолеть двойной ряд их укреплений. Сначала надо захватить их упрямого полководца прямо в его ставке; в то же самое время собери наши знамена и избери отряды, которые храбры, плотно выстроены и чьи командиры доблестны. Вот и вызывайте на бой отряды латинян. Это будет подходящее место для доброй схватки и большого кровопролития. Гарсана повел бы силы плотным боевым порядком к месту, где негодяй Куцина разбил лагерь. Там же есть и непоколебимый отряд римлян, горячий до схватки. У них тоже есть яростный предводитель, готовящийся уничтожить наши племена ради Рима, так что пока он будет подбадривать [своих воинов], раздувшись от почетных званий, они будут чествовать его начальником и братом по крови, рожденным от матери-латинянки[130]. Довольный собою ото всей этой лести, этот охочий до убийств враг захочет показать себя храбрым и верным [римлянам]. Коль скоро он и его подлецы будут мертвы, насамонам не придется даже и говорить о прочих врагах. Любой [воин] из этих земель последует за твоей силой, таким образом, храбрая победа будет дарована нашим знаменам». Люди согласились с его советом, и омерзительные племена завыли от ярости и раззадорили рассудки.

(ст. 278—347)

И вот волны скрыли день в океане, и настала черная ночь. Феб распряг коней и Цинтия[131] запрягла своих, обновив нашу силу. Она возникла из волн сразу же, лишь только он скрылся под водой. Все люди расслабились в спокойном отдыхе, и вводящий в оцепенение сон овладел прочими животными, чьи истомленные члены почувствовали прикосновение сладкой дремы, [разлившейся] по равнине: рогатый скот и разные птицы, ужасные дикие создания и холодно[кровные] рыбы у берега. Но Иоанн, поскольку в его сердце был разожжен огонь войны, провел бессонную ночь в бдениях и, преисполненный идей и осторожный по природе, обдумывал огромные затруднения, вставшие перед ним, и разрабатывал тактический план. Рядом с ним был погружен в те же думы ужасной войны мудрый Рицинарий, в душе склонный к миру, но, тем не менее, рассматривал вставшие перед ними трудности, используя свою рассудительность для составления очередности рассматриваемых [проблем]. Они умягчали умы друг друга диалогом и оберегались от сна разговорами. И, конечно, как часто оба они оборачивались к Господу с долгой молитвой и слезами о спасении державы, их людей, Ливии и их самих! И оба они, хоть и были преисполнены скорби, молились не напрасно, ибо Отец, устрашающий мир Своей молнией, узрел их моления из своего высокого обиталища и положил конец великим трудам войны.

Тем временем армия мармаридов, совершив ночные жертвоприношения, наполнила воздух бешеным криком. Они воздвигли алтари и воззвали к своим ложным божествам. Они обвели скот вокруг алтарей и потоками пролили на траву отвратительную кровь. Некоторые люди приносили жертвы Гурзилу, другие – тебе, рогатый Аммон, прочие поклонялись Синиферу, которого мазаки воспринимают в богоподобности Марса и представляют его могучим богом войны. Другие поклонялись Мастиману, ибо этим именем племена мавров величают Тенарийского Юпитера и, проливая много крови, приносят этому пагубному божеству человеческие жертвы. Увы, какая мерзость! Их жалкие стоны бичевали воздух и само небо со всех сторон. Вот один мужчина прижимает клинок к горлам жертв и обращается при этом к самому божеству. Призывая его явиться из иллюзорного мира теней, он молит бога попытаться следовать по пути солнца. Затем, по языческому обычаю, они раздирают внутренности животного, узнавая о своих судьбах. Но Бог пресек такого [рода] действия, и [языческое] божество было полностью глухо к их песнопениям, и их жрица никому более не давала ответов.

Вот солнце заблистало на краю самого отдаленного участка небосвода, пробившись сквозь воды океана. Излучая благоприятный свет, оно встало и рассыпало сверкающие лучи по земле в тот счастливый рассвет. Тогда христиане – римские воины со своими великодушными командирами вместе со знаками различия – вышли, согласно предписанному порядку. В месте посреди лагеря, где полководец Иоанн разбил шатры [войска], священник установил алтарь и украсил его со всех сторон священными полотнищами, по завету отцов. Аколуфы[132] образовали хор и, плача, смиренными голосами пели сладкозвучные гимны. Но когда полководец достиг святилища и вошел [на его территорию][133], люди разразились стонами горя, и слезы потоками заструились из их глаз. Со всех сторон их голоса достигли неба, они снова и снова били себя кулаками в виновные груди, словно были [сами] себе врагами. «Прости наши грехи и грехи наших отцов, молим тебя, Христе», – стонали они и с простертыми вверх руками смотрели на небеса и просили утешения у Господа. Сам Иоанн, [находясь] впереди, стоя на коленях и склонившись, был тронут их благочестием и возносил молитвы за этих людей. Слезы текли из его глаз, как река, и, нанося себе удары в грудь, он молился так: «Создатель мира, единственные Жизнь и Спасение нашей державы, Боже, Всемогущий Творец неба, земли и воздуха, Ты, Который наполняешь своей мощью небеса, и землю, и волнующееся море, и все, что образуется на земле, и минералы под ней, и как грязный Аверн владеет бледными душами [мертвых][134], так Ты один обладаешь абсолютным правлением. Полнота твоей власти – хвала, царство и сила Твоей могучей десницы.

(ст. 348—379)

Призри же наконец на римлян, посмотри вниз, Всемогущий и Святой Отец, и подай нам помощь. Молю Тебя, сокруши Своей силой эти гордые племена. Сделай так, чтоб эти люди признали Тебя единым могущественным Господом, хоть Ты и сокрушишь наших врагов и сохранишь в бою Своих людей. Тогда весь [этот варварский] народ проклянет своего деревянного бога и признает, что Ты, Всемогущий, есть единственный истинный Бог». Пока он так читал молитву, этот их добрый господин сделал землю мокрой от слез, струившихся из его глаз и, движимый жалостью, он горевал сердцем о той опасности, в которой в настоящий момент пребывала Ливия, и о тяжких трудах, что предстояли державе и ее народу. Рядом с ним также лил слезы Рицинарий, увлажнив лицо потоком не меньшим, чем у его господина. Таким же просителем, с печальным выражением лица, он молил о помощи латинянам. Великодушные командиры и храбрые младшие начальники, омочив груди слезами, вознесли рыдания к небесам, и вместе с ними все отряды молились Богу голосами, полными слез. Первосвященник возложил на алтарь святые дары и принес их в жертву за латинский народ, сделав алтарь мокрым от слез. Затем, молясь [уже] спокойно, он воздал хвалу нашему Небесному Отцу, благословил святые дары и преподнес их один за другим Христу, воздавая Ему надлежащую хвалу. И дары были приняты Господом на высоких небесах и сразу же освятили и очистили весь латинский народ[135].

Присоединяясь к командирам, он сказал: «Храбрый Пуцинтул, поспеши со своими отрядами и знаменами [туда], где воздвиг знамена храбрый Куцина. И ты тоже, могучий Гейзирит, веди отряды союзников вместе с этим человеком, ибо достойное дело – оказать помощь тем, кто пребыл верным. Но ты, Синдуит, немедленно собери воинов и присоединись к римским отрядам там, где поставил людей и знаки храбрый Ифиздайя. Рядом с тобой станет яростный Фронимут, и он поможет твоим войскам и знаменам». Он отдал эти приказы своим людям, и каждый воин последовал строем за своими знаменами через равнины для атаки.

(ст. 380—471)

Отряды врага быстро нападали со всех сторон. С громки криком армия мармаридов со щитами в руках заняла равнину. Они отвели руки назад и, размахивая копьями, выбирали себе цель, чтобы метнуть их. Там были Забея и Брутен, за которыми следовала еще тысяча вождей. В тот момент густая масса копий заслонила небо. Римляне, чтоб не дать себя ранить, прикрылись щитами, и доспехи воинов стонали от [такого] нападения. Несмотря на большое количество оружия, брошенного разъяренным врагом, ни одно копье не окрасилось римской кровью.

Храбрейший из всех, Иоанн первым вступил в бой. Размахивая копьем, он вломился в середину вражеского войска и, когда к нему повернулся Сасфи, поразил копьем его впалую грудь. Герой свалил его с лошади, [тот] упал, и широкая рана извергла из себя поток крови, пролившийся на сухой песок. Быстро продвигаясь, полководец преследовал Ифната и, когда тот повернулся, чтобы бежать, ударил его копьем сзади в то самое место, где позвоночник всадника собирает воедино могучими узлами его закругленные ребра. Пока вражеский воин какое-то время лихорадочно хватался за застрявшее в его костях копье, чтобы извлечь его, смотрите, как надменный Мирмидон приблизился и прицелился в Иоанна дрожащим оружием. Полководец, однако, схватил копье умирающего и метнул его со всей силы. Он пронзил середину груди врага и пробил его сердце только что подобранным оружием. Затем высокий герой огромным копьем сразил Таменея и сбросил его с лошади. Орудуя теперь мечом, он отсек Нарту левую руку вместе со щитом. Тем же клинком он рассек глотку Самаска, разрубил шею Филета и пронзил пах Палма. Он ударил в лицо Каламея, сталью сокрушив ему зубы и отрубив нос и щеки. Члены пали на землю, и поля застонали от веса, когда упал и сам этот человек. Недалеко оттуда [Иоанн] встретил Анка, который вызвал его на поединок, и ударил его дротиком. Как только он упал, Иоанн горячим мечом разрубил грудь Манта и с рычанием со всей силы насквозь пробил копьем бока Мастумана. Пикой распластал он на земле Салпина и, наклонившись с седла, нанес врагу смертельный удар. Высокой струей брызнула кровь из его черного тела и увлажнила вокруг него теплый песок. Затем герой преследовал Алтисерана, все быстрее и быстрее, [наконец,] наехал на него и пригвоздил копьем к земле. Он убил Каггуна, Танина и Алтифатана и погрузил свой меч по рукоять в грудь Анеста. Клинком он рассек горло Аутуфадина и настиг дротиком надменного Онтисирана. Своим мечом он снес голову Канапа и негнущейся сталью уложил на траву Тубиана. Так он теснил армию насамонских негодяев, и римские всадники, их храбрые начальники и телохранители полководца преследовали их. Посреди них сам их главнокомандующий мчался галопом, а его люди атаковали колонну мармаридов, бегущую через поля, обращая их в смешение, рубя в куски их тела и усиливая погоню.

Ранее вытесненный с того участка боя, насамон[ский вождь] вернулся. Он перегруппировал отряды и повел их клином туда, где Куцина выставлял союзные знамена перед своими пестрыми отрядами. Когда Куцина готовился встретить его, он обратился к войскам со следующими словами поддержки: «Идите, римские товарищи и верные нам люди, покажите храбрость ваших душ, свои мощь и верность. Стойте крепко против угроз этих лагуатанов и не дайте врагу устрашить вас при приближении. Смотрите, как Иоанн разбил их и теперь незамедлительно привел свои знамена в движение. Проторите себе путь через позиции врага, и, когда [Иоанн] подойдет, он похвалит тех, кто оказался храбр и верен державе. Доблесть человека [всегда становится] известной, и какова же будет похвала вам, люди мои, когда вы заслужите одобрение в глазах командующего!» Таким вот образом Куцина воспламенил колеблющиеся умы и повел войска союзников на бой, сея в них семена гнева. Умами [его] людей овладела жажда похвалы, и на равнину бросилось храброе римское войско – мавританская кавалерия бок о бок с латинянами. Вождь Куцина в сильном возбуждении в самом центре атаки своих воинов галопом врубился в плотные отряды врагов, а храбрые командиры вели на врагов латинян. Они встретили атаку насамонов привычным для себя образом, выставив копья и приготовившись метнуть дротики. В этот момент передовые отряды сошлись в борьбе, и их крик достиг неба. В тот же миг пыль наполнила воздух, застив свет дня, и сам воздух оказался затемнен тучей пущенных [метательных] снарядов – крылатая сталь слетала с тетив, и своим путем туча за тучей летели копья, поражая одни людей, другие – землю. С обеих сторон племена наносили и получали удары, ибо мармариды теснили [врагов] с великой доблестью, и только великая надежда на прибытие командующего облегчало беспокойство вождя, его телохранителей и воинов.

Когда наш главнокомандующий Иоанн узнал из быстро доставленного ему доклада, что верного Куцину сильно теснят на его участке боя и что он изнемогает под тяжелым натиском вражеского оружия, [Иоанн] возжег у людей желание выступить против врага следующими словами: «Римская империя признает все народы, которые верны и подчиняются ей, и рассматривает их как латинских граждан. Благодаря верности союзникам, она подчинила себе весь мир (и это всеми было признано), стойко принося облегчение униженным и унижая бунтующих. Куцина, совершенно преданный нашему делу, в гуще борьбы, но не уверен в победе. Если врагу не удастся одолеть его, наша слава останется в веках. Сделайте же сейчас видимыми верность, мощь и стойкость Рима! Вперед, воины мои, и в этом страшном кризисе войны облегчите своей помощью положение этого человека, поразите эти гордые племена и, товарищи мои, спасите тех, кто полагается на вас».

(ст. 47—533)

Так он сказал, выдвигая свои знамена, и армия бросилась в наступление. К тому времени верное мавританское войско отступало через равнину, а лагуатаны предвкушали победу. Их отряды побеждали, а Пуцинтул, Куцина и Гейзирит отходили. Затем внезапно они увидела позади себя знамена приближавшегося к ним Иоанна. При этом зрелище они воспряли духом, повернули гибкие шеи коней, вновь обрели храбрость и галопом помчались в бой.

Свирепый Пуцинтул в дикой ярости обрушился на наступающего врага, проскакав галопом, и первым прорубился сквозь их ряды. Он уложил Имастана, нанеся ему глубокую рану. Он поразил мечом храброго Нифатена, разрубил дикарскую шею черного Мамона и, оказавшись лицом к лицу со своим врагом Иртом, рассек ему голову сталью, так что кровь [этого] человека, смешавшись со вспоротыми мозгами, потекла по его членам. Приблизившись к следующему поединщику, Аманту, он [сбоку] проткнул крепким оружием ему глотку, нанеся фатальную рану и порушив выход его голоса. Тогда кровь потекла изо рта [этого] человека и, когда оружие было извлечено, захлестала из обеих ран. Вожди ифураков увидели его, яростного, с некоторого расстояния, когда он как раз рубился в гуще их людей, и тогда они сформировали фалангу, объединив вместе много тысяч людей, и каждый из них угрожал [нашему] воину копьем. Он принял удары копий щитом. Не страшась ран и уверенный в своей мощи, он [ранее] отказался надеть доспехи на грудь. Но теперь, когда густой рой дротиков полетел в него, увы, великодушный командир пал, получив под грудь смертельное лезвие. Не сломленный даже столь серьезной раной, он ободрял и воодушевлял своих товарищей: «Победа, сограждане, остается за вами! Бейтесь, мужи, и пусть эти гнусные племена станут мне погребальным приношением! Если вы одолеете врага – даже тогда я стану очевидцем этого, обрету более великую жизнь и сделаю лагуатанские племена частью моего триумфа, когда я возрадуюсь среди теней! Но высокостенный Карфаген с воротами меж башен примет вас с великим триумфом, пребывающий в безопасности и лишившийся всего лишь одного человека». Говоря так, он упал от [полученной] раны, и его сотоварищи подняли его, все еще веселящегося сердцем, и отнесли в их лагерь. И так этот сотоварищ Дециев[136] отошел в мир теней, счастливый своей смертью. После войны его имя всегда будет благословенно, а его гибель будут помнить в грядущих веках, когда наши потомки будут читать об этих кровопролитных войнах.

Римская конница по приказу командира разъезжала по вражеским позициям, приводя в смешение его мрачные ряды. Поскольку фланг врага поддался, римляне спустили свистящие стрелы с натянутых тетив, и их полет напоминал тучи, разродившиеся плотным градом, побивающим урожай на широких пашнях. Высокий колос падает под бешеным натиском бури, зеленый росток более не приносит плод, и даже толстое дерево не может защитить нежные ветви с помощью листвы. Так же точно и ужасные стрелы, слетая с тетив, летели и наносили неизбежные раны, ибо ни одна из них не упала без пролития крови, ни одна оперенная стрела не упала на землю, не причинив вреда. Вот храбрые лошади туземцев и сами стоявшие в плотном строю враги падали наземь, и каждое лезвие было красным от крови массилов. Римский отряд, вооруженный дротиками, вступил в дело следующим, и его командиры раскидывали в бойне тела по всей длине и ширине поля боя, отчего воинственный дух римлян воспарял еще выше. Да, оружие наших воинов стало горячим, вся римская сталь покрылось мавританской кровью, ибо их собственное горе служило стрекалом их ярости. Кто может словами описать бесчисленные горькие смерти, настигшие их вождей на бранном поле, разнообразные исходы жизни, принесшие кому-то смерть, кому-то плен? Кто может перечислить имена тех, кого наш полководец храбро зарубил, равно как и простых воинов-мармаридов, павших безымянными и безвестными? Тем не менее я в своей поэме отмечу кое-кого, о ком сообщил долетевший от врагов слух.

(ст. 534—566)

Иоанн, как всегда, могучий в своем вооружении, увидел, что враг перекрывает ему путь, врубился в плотные ряды врага и прорубил себе путь смертоносным клинком через отряды повстанцев. Он был похож на человека, собирающего урожай, – он ждет времени, когда урожай его созреет, и затем жнет его острым серпом. Сначала он левой рукой сжимает стебли с их нежными колосьями, а правой срезает их; затем, довольный урожаем, он связывает бесчисленные снопы крепкой веревкой по всему протяжению поля. Вот так и обитатель Сирта Алтилима был повержен раной, нанесенной полководцем, упав на траву с рассеченной шеей. Затем увенчанный плюмажем Алакандза наехал на своего могучего врага, размахивая копьем и подгоняя коня шпорами все быстрее и быстрее. Но наш полководец, совершенно не устрашенный, отсек ему голову мечом, так что, когда она падала, человек тяжелеющими глазами еще увидел [со стороны] собственное тело. Затем полководец зарубил Эспутредана в его дикой ярости, встретил и храбро свалил Таматония и Югурту, а также убил Турса. Сзади он ударил лошадь Авдилимана, нанеся клинком глубокие раны по сухожилиям и твердым костям ног животного. Лошадь свалилась на спину, но не всем телом, поскольку не упала на землю высокими плечами. Храброе животное продолжало барахтаться, выпрямив свою шею, и, пытаясь встать, сбросило всадника на песок. Иоанн, непобедимый, как всегда, наехал на пытавшегося подняться на ноги воина – надменного даже в такой момент! – и тот стал получать удар за ударом от нашего полководца, представлявшего страшное явление врагу со своим грозным мечом – пока не получил удар по лбу. И вот под каскадом крови меч [Иоанна] сделал месиво из хрупких костей и мозга. Наконец, схватив копье, Иоанн поскакал галопом по равнине. Он устрашил Флакка и пронзил его дротиком насквозь – через волосатую грудь и плотную спину. Кровь хлынула из обеих ран и полилась на теплую траву на земле. Возвышаясь над ним, [Иоанн] пронзил пикой длинные члены следующего врага, Цернизы, и через мгновение пробил сердце испуганного Дерка.

(ст. 567—656)

Затем он клинком пронзил бок Граха, разрубил шею Минисы и рассек виски дикого Кутина. Он одолел Камала, не убив его, схватил его за волосы и потащил как пленника. Затем он передал его сопровождавшим и возобновил преследование прочих отрядов по всем направлениям поля боя. Лабба замахнулся рукой для удара копьем, попытавшись таким образом вызвать полководца на бой. Но, подъехав к нему и увидев, насколько могуч его враг, несчастный человек начал униженно молить о прощении: «Молю тебя костями Эвантия, надлежаще положенными в подходящую гробницу, который породил такого великого героя[137]; и великими делами, которые суждено завершить твоему сыну Петру, известность о чьей мощи ветром разносится средь врага, лишая храбрости дикие племена и их державу; [молю и] той храбростью, которой побеждены илагуаны, – даруй жизнь этой душе, чьи преступления уже переполнили чашу и, в своей победе, сбереги меня для своего триумфа после войны. Удовольствием будет служить такому человеку, как ты». Умягченный этими словами, Иоанн сдержал удар и быстро связал врагу грубой веревкой руки за спиной.

Благородный Рицинарий атаковал Уртанка – воина, лишенного благородства, и в момент пронзил своим негнущимся копьем его грудь. И вот пал к его ногам один из главных зачинщиков той омерзительной войны, Уртанк – великодушный и непримиримый молодой воин, запятнавший злосчастной кровью землю. Тогда Рицинарий обратился против Мейлана. Наилучшим образом он сбил его мощной дубиной на теплый песок. Затем, использовав свой яростный меч, словно серп, он снес голову Аланты и поразил черного Сакому. Когда тот падал на траву, быстрая лошадь [Рицинария] бросилась [в сторону], вздымая копытами мягкий песок, [потом начала] бить копытами, желая повернуть прочь. Но проворный Рицинарий использовал хлыст и, ударяя по высоким бокам лошади, заставил ее, несмотря на страх, бежать по равнине. После того как он заставил лошадь переступить через обезглавленное тело, он поехал галопом по широким полям, горячий до битвы, сея смерть вокруг себя и страша сиртских воинов оружием в бою, который складывался все более и более удачно для нас. Он зарубил быстрого Афуна и храброго Никандра, затем несколькими ударами убил Суцера. Он убил Тануда, свалил храброго Эранка, ударил мечом Тинада и нанизал на дротик Эниптена.

Бульмиций осилил пикой Тимудана и затем храбро преследовал Ликурдана по полю битвы. Его оружие пробило спину бунтовщика и легкие и с хрустом вышло из груди. Уверенный в коне и возвышаясь над своими людьми, подобно башне, скакал Суккур, преследуемый Солумутом. Но Солумут никак не мог его догнать, поэтому он издалека метнул ясеневое копье, и его закаленное лезвие вонзилось в бок коня. Конь погиб от раны и сокрушил своего всадника, упав на него. Так, хотя и не раненный, Суккур отправил свою незадачливую душу в край Стигийских теней. Так что и конь, которому он доверился в бою, не смог спасти его своей скоростью. Ни его самоуверенность, ни даже волшебная сила Гурзила не уберегли заломанного воина от его судьбы.

Телохранитель полководца и вместе с тем его тезка снес Варту голову с плеч мечом, [Астит зарубил Палину, Ми и Энерда, а Дорофей убил мечом Тилудзанта][138]. Тогда Фастита подбежал и пронзил копьем лошадь Андзатала. Он быстро несся среди тысяч вражеских воинов, перемешавшихся с его собственными людьми, и обрел защиту за их плотными рядами.

Карказан, потрясенный потерей стольких людей, передвинул знамена в своей ставке так, чтобы нанести удар прямо по центру вражеской позиции, ведя с собой тысячи людей. Великодушный герой Иоанн увидел, как тот выступал, и взял удачное оружие у своего оруженосца и тезки. Гордый полководец напал на врага с дротиком, пытаясь ранить соперника и бесстрашно встречая его удары. И вот вскоре кровь потекла по оружию, хлеща из нанесенной им глубокой раны, и забрызгала одежды главнокомандующего[139]. Едва тиран погиб, отряды мармаридов внезапно обратились в замешательство и побежали. И ни один из них даже не метнул копья во врага, но, отпустив удила, они помчались прочь, пустив галопом лошадей. С того момента насамоны уже не могли более довериться всей своей силе. Бок о бок, конные и пешие, они помчались через широкие поля навстречу смерти. А за ними следовали римские знамена с командирами, воинами и храбрыми младшими начальниками. Иоанн, довольный успехом своих людей в бою, галопом скакал вперед, рубя на траву плотные ряды врагов, ибо сейчас они воевали на ровном поле, где пехотинцы могут свободно бежать и поражать оружием вражьи отряды. И так [римляне] гнали и рубили язычников-мармаридов со всех сторон, илагуаны были разбиты наголову и понесли заслуженное ими наказание. Ряды ифураков, фрексов и наффуров отдали жизни под нашими мечами, и ярость римских воинов[140]… Они прятались на деревьях, где наши воины, горячие до резни, ловили их, словно охотники – птиц птичьим клеем, и потоки крови текли со всех деревьев…

Вместо послесловия

Последние несколько строк поэмы утрачены. Можно обратиться к труду Прокопия Кесарийского «Война с вандалами», где он, во-первых, кратко и довольно скептически описывает деятельность Иоанна в Африке, а во-вторых, довершает рассказ Кориппа: «Отозвав Артавана, он (Юстиниан) назначил единственным стратигом Ливии Иоанна, брата Паппа. Как только этот Иоанн явился в Ливию, он тотчас начал войну с Анталой и маврусиями, жившими в Бизакии, победил их в сражении, многих врагов убил и отнял у этих варваров все знамена Соломона, которые они захватили в качестве трофея, когда Соломон погиб; их он отослал к василевсу. Остальных варваров он отогнал как можно дальше от пределов Римской державы. Вскоре левафы из окрестностей Триполиса вновь большим войском явились в Бизакий и соединились здесь с маврусиями Анталы. Иоанн, двинувшись против них, потерпел в битве поражение и, потеряв многих своих людей, бежал в Лариб. Тогда враги стали совершать набеги на все тамошние места, вплоть до самого Карфагена, причиняя попадавшимся им ливийцам страшные беды. Немного времени спустя, собрав оставшихся невредимыми солдат и склонив к союзу с собой маврусиев, в том числе тех, которых возглавлял Куцина, Иоанн вступил в сражение с врагами и, против всяких ожиданий, обратил их в бегство. Большую часть их, отступавших в полном беспорядке, римляне убили, а остальные бежали до самых крайних пределов Ливии. Таким образом, для ливийцев, еще оставшихся в живых, немногих и крайне обнищавших, хотя и поздно и с большим трудом, наступило некоторое успокоение».

В «Войне с готами» Прокопий более оптимистичен; этот фрагмент можно было бы и не приводить, если б не смутное упоминание о главных противниках Иоанна, оставшихся в живых: «В это время дела римлян в Ливии шли очень хорошо. Иоанн, которого император Юстиниан назначил начальником всех этих мест, достиг здесь успехов неслыханных и невероятных. Привлекши на свою сторону одного из маврусийских вождей, по имени Кутзину, он прежде всего победил в сражении всех остальных, а немного спустя подчинил себе Анталу и Иавду, которые имели власть над маврусиями, жившими в Бизакии и Нумидии, и они следовали за ним, как будто они были его рабами. В результате этого у римлян в течение ближайшего времени не было никакой войны в Ливии. За это время страна, сильно обезлюдевшая от предшествующих войн и восстаний, окрепла».

Впрочем, даже после это долговременного успокоения все равно не получилось. Историк Ю.А. Кулаковский датирует смерть Иоанна Троглиты ориентировочно около 560 г. и далее пишет так: «После его смерти мавры поднялись опять. Новый магистр армии, Иоанн Рогатин, лишил царя Куцину полагавшихся ему денежных даров и устроил предательское убийство заслуженного союзника империи. Сыновья Куцины отомстили за смерть отца вторжением в соседние области и грабежом мирного населения. Юстиниан послал в Африку своего племянника Маркиана, которому удалось, по свидетельству Малалы, отразить нашествие и смирить восставших. В таких тревогах шла жизнь Римской Африки под скипетром императора».

Полагаем, вместо своеобразного заключения, читателю будет интересно сравнить, насколько Иоанн Троглита соответствовал идеалу византийского полководца, как он был представлен в «Стратегиконе», обычно приписываемом императору Маврикию (539—602 гг., правил с 582 г.), – фрагменты даны в переводе М.А. Цыбышева (1903 г.).

Книга II («Об управлении конницей»), глава XV – «О местах начальников»: «Начальствующих лиц надо ставить в строю в более безопасных местах, для того чтобы они в сражении не бросились вперед и не были убиты и чтобы от этого не произошло замешательства между воинами. Если падает кто-либо из младших начальников, то убыль его заметят не все, а только те, в тагме которых он был. Если же будет убит кто-либо из высших, то смерть его будет известна если не всему, то, во всяком случае, большей части войска, и от этого оно может прийти в расстройство. Поэтому гипостратег и мерархи, пока неприятель находится на расстоянии от 1 до 2 полетов стрелы, должны наблюдать за строем и управлять им, стоя на линии знамен. Когда же приближается столкновение, то более храбрые из стоящих подле них должны выдвинуться вперед для защиты их. Таким же образом император или стратег до столкновения должен устраивать, осматривать и подготовлять все войско для сражения с неприятелем. После того пусть отъезжает в свою тагму, которая находится посредине второй линии для того, чтобы его видели обе».

Книга VII («Стратегия»), глава I – «Об искусстве полководца. Какими правилами должен руководствоваться полководец, перед тем как решится дать сражение»: «Как нельзя без кормчего ввести судно из моря в гавань, так нельзя победить и неприятеля без порядка и военного искусства, посредством которых мы, при помощи Божией, можем разбить не только равное нам по числу неприятельское войско, но даже если оно много превосходит числом. Потому что сражения выигрываются не (опрометчивой) смелостью и не многочисленностью, как думают некоторые неопытные, а после помощи Божьей порядком и военным искусством, которому тем более предстоит дела, чем более неопытных в войске. Соблюдающие это остаются невредимыми и действиями своими приносят пользу, не соблюдающие – поражение и гибельные потери. Итак: в сражении с противником надо хорошо уметь пользоваться условиями времени и места. Во-первых, избегать таких случайностей, которые могли бы причинить нам вред, и, наоборот, пользоваться таковыми против неприятеля. Прежде всего надо стараться узнать намерения и козни врагов, высылая для этого разведчиков во все четыре стороны от того места, где должно выстроить боевой порядок, воздерживаться от всякого беспорядочного нападения и не разделять своих сил. Также мы не думаем советовать того, чтобы главнокомандующий (стратег) сам лично делал набеги или вступал безрассудно в бой, но предоставил бы это опытным вождям. Ведь если некоторые из предводителей падут или будут разбиты, то все-таки есть надежда скоро поправить дело, если же будет убит тот, кто предводительствует всем войском, то все войско будет лишено единоначалия. Поэтому благоразумный главнокомандующий до сражения тщательно старается: разведать все, что делается у противника, парализовать все то, что может его усилить, и воспользоваться всем, что может его ослабить. Так, например: если у неприятеля много конницы, то полезно уничтожить пастбища (или запасы фуража), если у него многочисленное войско, то запасы продовольствия. Если войско его составлено из разных народностей и между ними нет согласия, то можно посоветовать расстроить связь между ними посредством даров, подарков, обещаний, а более знатных переманить на свою сторону. Если большая часть неприятеля вооружена копьями, то заводить его на местность пересеченную, если стрелами, то в открытую и равнинную и тотчас же биться с ним, спешившись… Если неприятель идет походом или стоит лагерем без предосторожностей, то на него надо нечаянно напасть днем или ночью. Если неприятель сражается отважно, но в беспорядочном строю, то сперва надо притворно биться с ним, останавливаясь по временам и мешкая, пока пыл его не остынет, а когда натиск его будет ослабевать, то в это время и начать настоящее сражение. Если у неприятеля много пехоты, то надо предупредить его на ровном месте, чтобы издали начать битву стрелами. Военное дело похоже на охоту. Как диких зверей лучше ловить не открыто, а посредством западней, сетей, обманом, выслеживанием, а также облавой и т.п. средствами, так же надо действовать и в сражениях, все равно против больших или против меньших сил. Потому что вступать с неприятелем открыто в рукопашную, даже когда очевидна победа над ним, все-таки не лишено опасности и потерь, как показывает исход дела. Поэтому желание победить с уроном не в силу необходимости, а из одной только пустой славы, вовсе лишено смысла».

Книга VII («Стратегия»), глава V – «О воодушевлении войска речью»: «В свободное время надо собирать войско, только не все вместе, а по мерам или по мериям, и объявлять ему все то, что ему надо знать, и таким образом заранее воодушевлять его. Прежде всего надо напоминать о прошлых славных подвигах. В то же время надо объявить в каждой тагме через ее начальников, что Верховный Вождь желает награждать воинов, обещать награды тем, которые окажут услуги государству, и прочесть писаные законоположения присяги».

Книга VII («Стратегия»), глава I, добавочная – «О том, что полководцу не должно много утомлять себя в день сражения»: «В день сражения главнокомандующему не следует давать себе много работы, чтобы вследствие большого беспокойства и усталости не упустить более важного, а также чтобы не заставлять и других беспокоиться за себя; но он должен весело явиться к войску и воодушевлять всех, но не вступать самому лично в бой с неприятелем, потому что это дело простого воина, а не главнокомандующего. Для того чтобы войско успешнее могло действовать, ему следует выбрать для себя удобное место, откуда он мог бы видеть, кто храбро сражается и кто трусит, если таковые будут, а если увидит, что нужно выручить находящуюся в опасности меру, то поддержать ее теми, которые в резерве, т.е. плагиофилаками и нотофилаками».

Книга VIII («О принципах»), глава I – «Некоторые общие правила, необходимые для главнокомандующего»: «Когда предстоит сделать что-либо важное, то главнокомандующий не должен уклоняться от труда, считая это как бы недостойным для себя, но взять руководство в предстоящем деле в свои руки и работать по возможности наряду с прочими. Вследствие этого каждый воин будет охотнее повиноваться и легче переносить труд, стыдясь неисполнения. На проступки, совершенные многими воинами сообща, должен смотреть снисходительнее и присуждать к наказанию не всех, а только подстрекателей прочих; иначе одинаковое для всех наказание возбудит еще более неудовольствия и бунт. В ежедневном обращении с воинами главнокомандующий должен держать себя просто, быть прямым и любить их, как отец, обучать их снисходительнее и настойчиво требовать исполнения того, что важнее, наконец, вступать с ними в разговоры, употребляя при этом ласковые слова, фамильярность и прочее, что подходит к их понятиям; без этого нельзя уверенно управлять войском. Но относительно наложения справедливо заслуженных наказаний ему надо стараться быть твердым, непоколебимым и справедливым, в особенности когда надо наказать вожаков восстания, а не ждать, пока оно разрастется. Непоколебимость и справедливость главнокомандующего увеличивает авторитет его в глазах воинов. Советуем ему охранять права воинов, есть умеренно, спать немного и в ночное время думать о том, что предстоит сделать. Потому что ночью лучше размышлять, так как ум не отвлекается внешним шумом. Решаться, в особенности на важное, не сразу, а подумав; но, раз решение принято, то ни по лености, ни вследствие боязни не упускать благоприятного случая для исполнения. Кто боится, тот не проницателен, смотрит вперед и представляет себе все в худшем свете. Не превозноситься при удаче и не падать духом при неудаче – это достояние твердого и непоколебимого ума (характера). Безопаснее и выгоднее будет побеждать врага более благоразумием и искусством, нежели силой оружия. Потому что, не пользуясь ими, повредишь себе самому, а воспользовавшись – нанесешь поражение неприятелю. Затем неприятелю надо показывать одно, а делать другое. Важное доверять не всем, а только немногим, более опытным. Не следует постоянно стремиться вступить в бой с неприятелем, даже если бы счастье благоприятствовало. Потому что и удачные бои причиняют большие потери, если происходят часто. Не надо упускать или пренебрегать тем, что считается неприятелем или нашими воинами нечестным, как например – хитростями, засадами, а, наоборот, всячески пользоваться ими перед боем. Тем, которые против них, говорить обратное, а неприятеля вводить в заблуждение посредством перебежчиков из наших. При неудаче полезно скрывать про нее, не разглашать про несчастье, а, наоборот, распускать противные слухи. Свое войско, если бы оно потерпело поражение, не надо приводить в отчаяние упреками, но различным способом ободрять и подавать надежду. Во время боя не надо обращать внимания на случайные ошибки воинов. Причинявших же беспорядок наказать после. Тела наших павших воинов надо ночью предавать тихо погребению, тела же неприятелей оставлять на поле битвы, чтобы они возбуждали в неприятелях страх. Когда от неприятеля прибудут послы, то их следует принимать ласково, в присутствии лучших воинов, чтобы внушить неприятелю уважение к себе. Неловкость воинов не принимать близко к сердцу и не кричать на них сейчас же, чтобы они не падали духом. Реку можно легко перейти, отведя из нее воду посредством рва в глубокую яму и набросав бревна (в обмелевшее русло), причем, когда большая часть войска перейдет на ту сторону, то последние, проходя по бревнам, зажигают их. Если воздерживаться от разорения и опустошения имений, принадлежащих главным неприятельским вождям, то этим можно возбудить в неприятельском войске подозрение против них и несогласия. Доверие осажденных можно приобрести, перебрасывая к ним при помощи стрел письма, в которых обещать свободу и безопасность в случае сдачи. То же надо объявлять через выпускаемых на волю пленников. Остерегаться преследовать неприятеля по местности, удобной для засад. Отступить вовремя, чтобы затем опять перейти в наступление, более всего зависит от искусства полководца. Не надо доверять ни гуманным предложениям противника, ни притворному его бегству. Вследствие медлительности и колебания начальников войско может быть объято страхом, вследствие чего им должно отдать определенные приказания на время боя. По взятии многолюдного города надо приказать немедленно отворить ворота, чтобы большая часть жителей могла свободно уйти из него, а не приводить их в ожесточение с отчаяния. Так же поступать и при взятии неприятельского лагеря. Свой лагерь, если бы даже окрестные жители были доброжелательны, все-таки надо окружить рвом, потому что главнокомандующему неудобно не позаботиться о безопасности. Для безопасного отступления можно разложить костры во многих местах, в стороне от того места, где отдыхает войско; таким образом неприятель направится на эти костры. К передавшимся от нас неприятелю надо посылать письма так, чтобы они могли быть захвачены последним; в этих письмах напоминать перебежчикам, чтобы они выбрали удобное для измены время, вследствие чего неприятель будет подозревать их и они от него убегут. Трусов можно узнать в затруднительном положении или, приказав перед отправлением для нечаянного нападения, выйти из строя тем, у которых лошади слабы и не в теле; выступившие из рядов выкажут этим свою трусость: таких можно назначать в гарнизоны крепостей или употреблять для других, более безопасных назначений. Поход против неприятеля надо предпринимать во время жатвы, так, чтобы неприятель терпел от недостатка продовольствия и вследствие этого становился неспособным к защите. Приглашенных в союз не надо снабжать оружием до тех пор, пока совершенно не уверишься в них. После победы не надо быть беспечным, но еще более охранять себя от нечаянного нападения со стороны побежденных. С неприятельскими переговорщиками не следует обращаться свысока, даже если мы превосходим неприятеля числом. При осаде города большими силами не надо оставлять своего лагеря без охраны; не довольствуясь одним валом, надо иметь и караулы. Если есть основание подозревать кого-либо в шпионстве, то распространять противное тому, что предпринимается, чтобы неприятель этими людьми был обманут. Даже во время перемирия или переговоров о мире надо остерегаться обмана. Не следует верить показаниям тех, которые добровольно изменяют неприятелю, или перебежчикам от него, но все, что говорится ими, надо сравнивать с показаниями взятых в плен; таким только образом можно узнать правду. Никоим образом не нарушать клятвы, данной неприятелю. Надеяться после Бога на оружие, а не на одни только укрепления и рвы. Войско должно быть поставлено так, чтобы оно готово было выступить в поход и в ясную погоду и в ненастье, и днем и ночью; для этого не объявлять заранее ни дня, ни часа выступления в поход, что бы оно всегда было готово. Не следует объявлять войску о могущих случиться опасностях, если это не нужно и явно бесполезно. Отдающихся под наше покровительство избегать и не принимать их тотчас же, как они сами сдаются, потому что неприятель часто посылает своих под видом ищущих покровительства, а они впоследствии обманывают принявших их. Надо следить за перебежчиками от неприятеля в осажденные города, потому что неприятель часто посылает их для производства пожаров; когда же гарнизон будет занят тушением их, то неприятель легко может овладеть городом. Разбитого в открытом бою неприятеля не надо допускать отступить в его лагерь или в какой-либо другой укрепленный пункт, но теснить его, пока в нем свежо еще впечатление ужаса: если же позволить ему уйти туда, то в другой раз не так легко можно будет одержать победу. Если главнокомандующий уверен, что его войско равно числом неприятельскому, то ему лучше внести войну в неприятельские пределы, чем вести ее в своих; ведущие войну в чужой стране предприимчивее, так как сражаются не только за государство, но и за свое спасение, чего обыкновенно не делается, когда война ведется в своей земле, где воины более обеспечены крепостями (укрепленными пунктами с гарнизоном), на которые могут безопасно отойти при отступлении».

Книга VIII («О принципах»), глава II – «Некоторые выводы»: «Главнокомандующему, прежде чем начать какое-либо опасное предприятие, надо сперва снискать себе помощь Божью. Потому что, склоняя Бога на свою сторону, он будет отважнее. Кто более заботится о войске и об обучении его, тот менее будет подвергаться опасностям в бою. Никогда не следует вести в бой войско, не убедившись заранее в его мужестве. Не всегда следует вступать в открытый бой с неприятелем, а лучше поражать его хитростью, или нечаянными нападениями, или лишением съестных припасов, потому что в бою чаще всего главную роль играет не храбрость, а счастье. Мы думаем, что из этих средств наиболее пригодны для войны те, про которые неприятель не знает до той поры, пока они не обнаружатся сами. На войне чаще всего пригодна хитрость. Если кто-либо передается к нам от неприятеля без задней мысли, то может принести большую пользу. Такие более приносят вреда неприятелю, чем взятые в плен. Кто не сравнит своих сил с неприятельскими, тот может жестоко ошибиться. Дело решается более строем, нежели числом. Ведь часто помогает местность и делает слабых сильнейшими. Не много родятся храбрыми, большинство же делаются годными для боя через свое старание и посредством упражнений. Воины, занятые постоянно делом, становятся более склонными к храбрости; если же они ничего не делают, то по большей части делаются неискусными и слабыми, вследствие чего надо заботиться о том, чтобы они никогда не были без дела. Неприятеля страшит внезапность и неожиданность, другой же способ действия, к чему мы и придем, мне кажется малопригодным. Кто, разбив неприятеля, станет преследовать его, бегущего в разные стороны, не приведя сначала в порядок своего отряда, тот сам отдает свою победу в руки противника. Причина войны должна быть законна. Могущественный император достоин славы, если, смотря по условиям времени и принимая во внимание враждебные отношения, употребит особенные соответственные средства. Для выполнения предприятия не следует сводить всего войска сразу в одно место; нерадивых наказывать не сейчас же, а после. Потому что это служит поводом к бунту. Воины всегда в возбужденном состоянии, даже если и не предстоит боя. Если войско будет праздно, то эта праздность и будет причиной волнений. Благоразумно поступает тот император, который не приглашает в свои владения вспомогательных войск в числе, превышающем его собственные, чтобы они не устроили заговора и, свергнув своих повелителей, не подчинили бы их царства себе. Вспомогательные войска надо набирать по возможности из разных национальностей. Вследствие этого они менее имеют возможности вступить в заговор. Свой боевой порядок надо строить сообразно с числом и порядком неприятеля, т.е. пехоту против пехоты и легковооруженных, конницу и тяжеловооруженных – против таковых же. Кто не заботится о том, что нужно войску для победы, «тот бывает разбит еще до сражения». Кто более надеется на свою конницу, в особенности если она вооружена пиками, тот пусть выбирает ровную местность и на ней дает сражения. Кто же более надеется на пехоту, тот пусть выбирает пересеченную, крутую и труднодоступную местность и на ней вступает в бой. Если узнаешь, что план войны продан неприятелю, то перемени его. О том, что надо сделать, советуйся со многими, о том же, что ты намерен сделать, – с немногими доверенными лицами. Наилучший план надо выбрать самому и самому же его выполнить. Войско надо или привести туда, где для него заготовлено все необходимое, или последнее доставить к войску. Рекогносцировку путей надо производить не только посредством одних разведчиков, но и лично самому полководцу, а выбирать наиболее безопасные. В разведчики надо назначать людей с твердым характером, надежных, старательных и склонных более к славе, чем к деньгам. Слабохарактерные, ненадежные и корыстолюбивые правды не скажут, вследствие чего главнокомандующий и войско могут очутиться в большой опасности. В мирное время дисциплина и взыскания заставляют воинов исполнять свои обязанности, в военное же они становятся послушными от доверия к вождю и из-за наград. Полководец нанесет более вреда неприятельскому войску, уничтожив у него продовольственные припасы, нежели если будет искать случая победить его оружием. Если наша позиция крепка и выгодна, то пойманного при рассматривании ее неприятельского лазутчика надо отпустить, чтобы он рассказал об этом неприятелю и внушил ему опасение атаковать ее. Если же наше положение не особенно выгодно, то пыткой заставить его открыть намерение неприятеля, а затем или сейчас же повесить, или отослать куда-либо в безопасное место. Если воины будут почему-либо бояться неприятеля, то должно различными способами возбудить их мужество. Решаться надо осмотрительно, но, раз решившись, быстро приводить задуманное в исполнение, потому что случай благоприятный на войне непродолжителен, и, упустив его, можно потерять все сразу. Кто не превозносится в удаче и не теряет головы при несчастии, тот явно предназначен к военной службе. Не тот страшен врагам, кто умеет красно говорить, а тот, кто действует решительно. О том, что надо сделать, следует размышлять ночью, задуманное же исполнять днем, потому что это время удобно и для совета (с начальниками) и для построения (войска). Излишний страх, перед главнокомандующим, вследствие непомерной его строгости, вселяет в войске ненависть к нему, излишняя же снисходительность – презрение к нему. При вступлении с неприятелем в переговоры или при заключении перемирия с ним особенно надо позаботиться о сторожевом охранении и пополнении убыли в своем войске. Потому что неприятель, нарушая условия договора, теряет и Благодать Божью и наше доверие. А мы должны соблюдать данное слово и вместе с тем заботиться о безопасности, потому что все, случившееся против ожидания полководца, может служить ему укором. Если войско мало, то выбирать для него узкие по фронту позиции и вообще подходящую местность. Потому что в этом случае большая часть неприятельского войска не примет участия в бою на такой местности, не будучи в состоянии развернуться на ней. Полководец судит о числе неприятельского войска по пространству, им занимаемому, а по условиям местности заключает о количестве войска, которое может быть введено в бой. Если он желает скрыть от неприятеля число своего войска, то приказывает ему наступать, построившись в сомкнутый глубокий строй. Потому что сомкнутость обманывает взор и не позволяет неприятелю точно определить силу войска. Если расположиться так, чтобы солнце светило нам сзади, ветер и пыль дули нам в спину, а неприятелю в глаза, то это очень выгодно, так как мешает видеть неприятелю и стесняет ему дыхание и поэтому дает возможность легче одержать победу. Свои войска нужно вводить в бой прежде неприятельских, чем достигается большая свобода действий. Неприятелю же едва дать время вооружиться. Этим своим придается мужество, а на неприятеля наводится страх. Самое главное в сражении – соблюдение порядка в строю и установленных дистанций. Разным образом надо, чтобы раненым оказывалась помощь, потому что если их бросить так и не позаботиться о них, то и прочие воины неохотно будут идти в бой. Обратив неприятеля в бегство, необходимо воздерживаться от грабежа, чтобы, рассеявшись, не прийти в беспорядок, а напротив – теснить его сомкнутым строем. Главнокомандующий сделал бы большую ошибку, если бы в начале боя ввел сразу все силы в дело. Войско, способное поднять страшный крик, легко может устрашить врага. Осторожный полководец менее подвержен случайностям на войне. Если неприятельские полчища составлены из лучников, то воюющему с ними надо выбирать сырую погоду для сражения. Главнокомандующий должен употреблять стратегемы, смотря по личным качествам неприятельского вождя. Так: если он смел до безрассудности, то вызывать его на выгодный для себя случай, если же в меру осторожен, то тревожить его частыми нечаянными нападениями. Главнокомандующий должен одинаково относиться как к своим войскам, так и к союзническим, и быть одинаково справедливым как к тем, так и к другим. Союзников надо награждать подарками, а своих воинов – увеличением им жалованья, смотря по заслугам. Тот главнокомандующий, который в бою трудится одинаково с прочими воинами и менее всего заботится о своих выгодах, заслуживает, кроме славы, и общую любовь. Даже после одержанной победы главнокомандующий должен выслушать врагов, если они предлагают мир на выгодных условиях и действуют, по-видимому, без обмана. Он должен более всего заботиться о вооружении, зная, что, кроме него, все остальное можно достать в неприятельской стране, а победить без оружия невозможно. Лучший главнокомандующий не тот, кто славен родом, но тот, кто более опытен в военном деле. Главнокомандующий должен думать не только о настоящем, но предвидеть и будущее (расчет). Лучший полководец не тот, который не задумывается дать сражение, которое приносит много потерь и сопряжено с сомнительным исходом, и не тот, который дает его из обыкновения только, но тот, кто при нападении неприятеля своим собственным искусством придает мужество войску. Корыстолюбивый главнокомандующий был бы самым опасным и презираемым даже неприятелями. Неосторожный вождь одинаково приносит вред как себе, так и войску. Умный же и решительный – делает все вовремя, сдерживает пылкость воинов. Если он любит мир, то пусть готовится к войне, потому что варвары не осмелятся тогда напасть на готовых. Кто ошибается, тот легко может поправить свою ошибку, только не на войне, где последствий от нее поправить нельзя. Предусмотрительный главнокомандующий принимает во внимание не только то, что явно опасно, но и то, что может быть таковым, вопреки мнению. В мирное время должен поощрять все то, что относится до военного искусства, в сражении – пользоваться тем, что возбуждает храбрость. Отдыхать ложиться не ранее того, как размыслит сам с собой: что он позабыл сделать и что надо сделать на следующий день. Всегда воздерживаться от излишества, особенно же ввиду предстоящего боя. Пусть не особенно доверяет получаемым донесениям, иначе может прослыть за легкомысленного. Благоразумная осторожность на войне имеет громадное значение, потому что слишком поспешные и несдержанные полководцы многое упускают из виду. Главнокомандующий сам должен быть во всем примером для своих воинов, добродетельным и воздерживаться от всего того, что запрещено воинам. Но должен своей справедливостью заслужить любовь своих воинов. Он обязан знать личные качества и слабости каждого из военачальников, а также кому и что лучше можно поручить. Кто не желает, чтобы неприятель знал его планы, тот пусть не сообщает их многим из своих приближенных. Когда оба противника одинаково готовы к войне, то победит тот, кто лучше распорядится своим войском. Красноречивый полководец часто может воодушевить в бою даже и робких и ослабить влияние неудачи. Главнокомандующий обязан изучить страну, где ведется война, благоприятна ли она в гигиеническом отношении для действия войск или наоборот. Кроме того: есть ли вода, дрова и пастбища. Потому что, если вблизи всего этого не имеется, то придется добывать не без опасности, в особенности если неприятель недалеко. Необходимо также занимать близлежащие высоты, чтобы их не занял неприятель и оттуда не тревожил нас. Часто при этом хитрость со стороны главнокомандующего может сослужить немалую пользу, например, если он покажет вид, что становится лагерем, заставит этим и неприятеля сделать то же самое, а затем, скрытно построив войско в боевой порядок, нечаянно нападет на неприятеля, разбредшегося в разные стороны для сбора всего необходимого, или незаметно может увести свое войско из невыгодного положения. Главнокомандующий не должен, как искусный борец, обнаруживать своих намерений неприятелю, а стараться обмануть его, пользоваться всем, что сообразно с обстановкой, чем и подготовить себе победу. Настоящий полководец, на войне вообще и в бою в частности, принимает во внимание и счастливый исход и неудачу и приготовляется к тому или к другому. По большей части действия подчиненных в зависимости от способности вождя, отчего в старину сложилась поговорка: лучше, если лев предводительствует над ланями, нежели лань – надо львами! Полчища союзников не следует располагать вместе со своими войсками, но позаботиться о том, чтобы у них были свои отдельные лагеря и чтобы походом тоже шли отдельно; кроме того, всячески стараться скрывать от них наши способы построения в боевом порядке и ведения войны, чтобы они не воспользовались ими против нас же самих, если впоследствии придется воевать с ними. В том, что выгодно для неприятеля, можно найти кое-что, и для нас полезное, но вообще существует известное правило: что для тебя выгодно, то невыгодно для неприятеля, и наоборот. Таким образом, что явно выгодно для неприятеля, то нам во вред. Делать надо единственно то, что мы считаем выгодным для себя. Ведь если делать то, что и неприятель делает в своих выгодах, то значит самому себе делать вред, и наоборот, если что делаешь в своих выгодах и неприятель захочет воспользоваться этим же, то это будет гибелью для него. Будем же выстраивать для боя многочисленные фаланги и делать частые нападения на неприятеля, подражая таким образом поэту, который сказал: «Легко и без урона отбросите вы в город утомленного боем неприятеля!» По многим причинам, их же не пройдешь, опасно разбрасывать свое войско на большом пространстве. Если желательно только разбить врага, то достаточно войска средней численности, если же надо завладеть отнятой у него страной, то большое. Пусть у главнокомандующего будет более конницы, чем пехоты, потому что последняя годна только для пешего боя, а первая – для скорого преследования и отступления, да, спешившись, она тоже тотчас может хорошо драться. Благоразумный главнокомандующий никогда не вступит в генеральное сражение с неприятелем, за исключением случаев крайней необходимости, вследствие обстановки или когда представится благоприятный к этому случай. Когда устраиваешь войско: до столкновения ли с неприятелем или во время самого боя, ложишься ли отдыхать – будь всегда одет, чтобы не быть легко захваченным врасплох неприятелем или другими устраивающими засады… Удобную для действий местность надо выбирать, имея в виду не только вооружение, но и национальные качества войска. Так: парфяне и галлы пригоднее на равнинах, испанцы и лигурийцы сражаются лучше на гористой и пересеченной местности, британцы – в лесах, а германцы предпочитают болотистую местность. Затем: какую бы ни выбрал главнокомандующий местность, он описывает ее войску; вследствие этого, если на ней будут какие-либо неудобства, то войско легче может избежать их и, кроме того, будет действовать с большей уверенностью, зная местность. Когда главнокомандующий ведет войско в бой, то должен казаться веселым, потому что простые воины судят о предстоящем исходе боя по настроению вождя. После победы пусть не тотчас же разрешает войску терять строй, потому что часто неприятель, видя, что победители пришли в беспорядок и предались грабежу, ободряется и начинает снова бой, из которого нередко выходит победителем. Когда неприятель окружается, то в окружающих войсках следует оставлять незанятые интервалы, через которые он мог бы свободно отступить, чтобы таким образом он сам счел за лучшее уйти, чем оставаться и подвергаться опасности. По главнокомандующему судят обыкновенно о войске. Так поступил и Аннибал Карфагенский, встретившись с римским полководцем Сципионом. Впоследствии, когда он хвалил построившееся войско и его спросили, почему он боязливо отложил битву с теми, которых столько раз разбивал, то он ответил: «Я лучше желал бы воевать со стадом львов под предводительством оленя, нежели со стадом оленей под предводительством льва». Толпа обыкновенно более ценит счастливого, нежели храброго полководца, потому что первому много удается без труда, а второму – с большими потерями. Хитрых надо избегать более, чем злых. Если последние что и сделают, то не сумеют этого скрыть, замыслы же первых очень трудно угадать. Главнокомандующий да будет строг и внимателен при расследовании проступков воинов и снисходителен при наложении взысканий. Тогда подчиненные будут любить его. Главнокомандующий, неустрашимый в опасностях и нападающий на неприятеля осторожно, а не безрассудно, подобно дикому зверю, многого достигнет в бою. Он должен предвидеть все, что может случиться на войне, иначе как мог бы успешно сделать то, о чем не подумал, или своевременно подать помощь, когда не знает, что в ней может быть надобность. Неприятелю вредить не только оружием, но и пищей и водой, делая первую негодной для еды и отравляя ядом вторую; кроме того, обязан знать и противоядие, чтобы самим избежать отравы. Пусть при нем всегда находится отряд из отборных воинов, которыми он мог бы поддержать наиболее расстроенные неприятелем части войска. Пусть не слишком торопится нападать на неприятеля и не покидает войска в минуту опасности. Когда он держит речь к войску, то не должен оставлять без похвалы даже неприятельские подвиги, чтобы таким образом выказать себя справедливым и по отношению к неприятелю и обратно – чтобы свои не слишком превозносились».

Примечания

1

Герой Троянской войны, разоблачивший хитрость Одиссея (Улисса), пытавшегося симулировать безумие, чтобы не отправляться на войну; позднее погубленный Одиссеем в отместку. Считался изобретателем игры, подобной шашкам или шахматам.

2

Т.е. Гомер. Считаем более уместным поставить соответствующий древнегреческий термин, нежели английский вариант «бард».

3

Имеется в виду Константинополь, где Корипп действительно обнародовал свою «Иоанниду» между 567 и 580 гг. Об этом косвенно свидетельствует и упоминание в предисловии «Города» – часто именно так византийцы и называли свою столицу. Более того, кажущееся турецким название «Стамбул», а точнее – «Истанбул», происходит от греческого «εἰς τὴν Πόλι», что переводится, как «в Город». Согласно правилам чтения греческого языка, согласная, следующая после звука «н», озвончается, при этом «н» может остаться, а может пропасть; вдобавок звук «и» невозможен после звука «т», который всегда должен оставаться твердым, поэтому вместо «ти» всегда следует читать «ты»; в итоге получаем прочтение «исты(н)боли», откуда и вышел Истанбул (Стамбул). Впрочем, есть мнение, выдвинутое К.Н. и Н.Н. Болговыми, что Корипп обнародовал свою поэму в Карфагене и упоминаемые в самом начале его предисловия «высокородные властители» (как мы это перевели, в англ. тексте – «noble princes») – не кто иные, как сам Иоанн Троглита и его сын Петр. В пользу этого говорят и нижеследующие слова поэта: «Если, среди многих триумфов, Карфаген возрадуется благодаря моим усилиям, пусть признание, по справедливости, будет моим, так же, как и ваша привязанность, на которую я уповаю». Впрочем, к этому вопросу мы еще вернемся в комментариях к VII песни. Да и что, собственно, мешало нашему стихотворцу «гастролировать» со своим произведением и ознакомить с ним и Карфаген, и Константинополь?..

4

То есть римлянах, точнее – «ромеях»-византийцах. Известно, что сами себя византийцы идентифицировали исключительно как римлян, «ромеев» – Ρωμαίοι, наследников славы Древнего Рима, его культуры и т.д., хотя Византия, а правильнее – Восточная Римская империя, была, по преимуществу, греческой; опять же говорим в первую очередь о языке, культуре и т.д., потому что обилие туземных племен в Малой Азии и иных областях Византии не поддается какому-либо насильственному этническому объединению. Объединяли вера, культура; с точки зрения тогдашнего византийца, крещеный исавр, араб или еврей вполне был полноправным византийцем, а вот грек-язычник, например, – уже нет. Ну не знала древняя Византия национализма, и в этом было ее счастье. Латинское (древнеримское, если угодно) влияние было в Византии очень сильным до времен Юстиниана, так что его, хоть и образно, но довольно верно, называли «последним римским императором». Этому служили и его захватнические вандальская и готская войны – он стремился вернуть империи «временно отторгнутые» у нее территории; даже надписи на монетах чеканились латинские, военная и придворная бюрократия носила латинские чины, и т.д. Поэтому очень часто Корипп будет вести речь именно о «римлянах», «латинянах», «величии Рима» и т.д. (хотя сам разоренный Рим в это время переходил из рук в руки во время изнурительной войны с готами) – мы же будем ясно представлять, что речь идет о Византии и византийцах (которые на самом деле даже не подозревали, как называют их и их государство, ведь это искусственный термин позднего времени!). Только могучий кризис, едва не сгубивший надорвавшуюся Византию после смерти Юстиниана (недаром его наследник и племянник Юстин II сошел с ума и залаял по-собачьи, получив в наследие разоренную страну с войнами по всему периметру ее границ!), заставил новых правителей спуститься с небес на землю и пересмотреть царившее прежде латинофильство. Возродившаяся Византия все более и более становилась «греческим царством», каким ее и узнала наша зарождавшаяся Русь.

5

Далее в тексте лакуна.

6

Эта должность, по нашему мнению, более всего подходит в данном контексте – в английском варианте стоит явно несуразное «премьер-министр».

7

Троянской, конечно же.

8

Второе имя Юла; кстати, именно от Юла якобы пошел род Юлиев, давший знаменитого Цезаря; поскольку матерью Энея была сама Венера, Юлий Цезарь не преминул упоминать, что происходит от этой любвеобильной богини. Если вспомнить, что царь Иван Васильевич Грозный любил выводить свою генеалогию от Пруса, мифического брата Октавиана Августа, племянника Цезаря – вот он писал, например, во втором послании к шведскому королю Юхану III (1573 г.): «Мы от Августа-кесаря родством ведемся», то Венера получается и его далекой прапра…прабабкой. Курьез для православного царя, переусердствовавшего в исправлении своего происхождения!

9

Согласно легендам Сцилла имела двусоставное тело – девы и либо рыбы, либо змеи, либо собаки; при этом от ее пояса росло шесть шей с собачьими головами; вместе с Харибдой располагалась по обеим сторонам Мессинского пролива, губя моряков.

10

Именно так действовала мифологическая Харибда, устраивая водовороты; если мимо Сциллы еще можно было проплыть, потеряв 6 членов экипажа (что и случилось с Одиссеем), то спастись от водоворота Харибды кораблю было уже нереально. Вот текст Гомера с описанием этих чудищ: «Даже и сильный стрелок не достигнет направленной с моря // Быстролетящей стрелою до входа высокой пещеры; // Страшная Скилла] живет искони там. Без умолку лая, // Визгом пронзительным, визгу щенка молодого подобным, // Всю оглашает окрестность чудовище. К ней приближаться // Страшно не людям одним, но и самым бессмертным. Двенадцать // Движется спереди лап у нее; на плечах же косматых // Шесть подымается длинных, изгибистых шей; и на каждой // Шее торчит голова, а на челюстях в три ряда зубы, // Частые, острые, полные черною смертью, сверкают; // Вдвинувшись задом в пещеру и выдвинув грудь из пещеры, // Всеми глядит головами из лога ужасная Скилла. // Лапами шаря кругом по скале, обливаемой морем, // Ловит дельфинов она, тюленей и могучих подводных // Чуд, без числа населяющих хладную зыбь Амфитриты. // Мимо нее ни один мореходец не мог невредимо // С легким пройти кораблем: все зубастые пасти разинув, // Разом она по шести человек с корабля похищает. // Близко увидишь другую скалу, Одиссей многославный: // Ниже она; отстоит же от первой на выстрел из лука. // Дико растет на скале той смоковница с сенью широкой. // Страшно все море под тою скалою тревожит Харибда, // Три раза в день поглощая и три раза в день извергая // Черную влагу. Не смей приближаться, когда поглощает: // Сам Посейдон от погибели верной тогда не избавит. // К Скиллиной ближе держася скале, проведи без оглядки // Мимо корабль быстроходный: отраднее шесть потерять вам // Спутников, нежели вдруг и корабль потопить, и погибнуть // Всем…»

11

То есть подтянуть паруса.

12

Возможно, Луис де Камоэнс не читал «Иоанниду», но насколько похоже отписанное Кориппом явление злого духа византийским мореплавателям на событие из пятой песни «Лузиады», когда португальским морякам явился грозный гигант – персонификация Мыса Бурь – и тоже напророчил им много тяжких бед: «Такого я не видел до сих пор, // И сердце от предчувствия забилось: // Вода ревела, как в ущельях гор, // Как будто к небу вырваться стремилась. // “Какая тайна, затемнив простор, // О, провидение, теперь открылась? // Чем угрожает море в этот час // И климат стран, неведомых для нас?” // Над кораблем могучая фигура // Обрисовалась явственно тогда: // Гигант свирепый, чье лицо понуро // И налилась водою борода; // Глаза глядели пристально и хмуро, // Врезаясь в нашу память навсегда. // Во рту чернеющем клыки торчали, // Седые космы по ветру взлетали. // Как чудо, изумляющее Родос // Своей величиною без предела, // Столь необъятным сделался колосс, // Что в самых храбрых сердце онемело. // Слова, подобно грохотанью гроз, // Рождались в выси мрачно потемнелой. // В молчании оцепенели мы, // Лишь этот голос загремел из тьмы. // Гигант кричал: “О, путник, дерзновенно // Решивший превзойти дела других, // И воевать готовый неизменно, // Как будто в мире нет забот иных. // Нарушил ты богов запрет священный, // Ты смеешь плыть среди морей глухих, // Стремясь к зовущей издалека цели, // Недостижимой никому доселе. // Вступаешь ты на неизвестный путь, // Ведущий к тайнам моря и природы, // Куда никто из смертных заглянуть // Не смел и помышлять в былые годы. // Внимай, коль робостью не сжата грудь, // Что приготовит буйство непогоды // Решившимся сквозь бури по волнам // Вести свою армаду гордецам. // Когда, презрев лишенья и тревоги, // Сооруженный смельчаками флот // Пойдет по найденной в морях дороге, // Он испытает ярость бурных вод; // Встречая берег горный иль отлогий, // Армада много бед переживет. // За дерзость плыть в неведомые дали // Ей божества возмездие послали. // Здесь уготовлю (коль не обманусь) // Меня открывшему конец достойный, // Но бурею не удовлетворюсь: // Всех устремившихся на берег знойный // Заставлю ежегодно ценный груз, // Везомый по дороге беспокойной, // Платить волнам, и пусть увидит твердь, // Что меньшее для вас несчастье – смерть! // Для озаренного бессмертной славой, // Но не предвидевшего месть мою, // Я сделаюсь гробницей величавой, // Не дав уснуть ему в родном краю. // Осуществлю без оговорок – право, // За дань, от турок взятую в бою, // За Килоа, и за Момбасу – мщенье // Увидит он в последнее мгновенье. // Здесь будет мной наказан и другой, // Прославленный отвагой – и влюбленный, // И дама, что блистала красотой, // Спасется с ним от бури разъяренной. // Но страшным жребием и злой судьбой // С супругой милою не пощаженный, // – Измучится на знойном берегу // И в плен с семьею попадет к врагу. // Увидит он, как умирают дети, // Которых в неге, в роскоши растил; // Узрит, как кафры злые на рассвете // Разденут ту, которую любил, // И грудь ей обожжет, пылая, ветер, // И тело под огнем лишится сил, // В конце пути, как истомятся ноги // Ступать по обжигающей дороге. // Сумевшим от возмездия уйти, // Подстерегавшего в стране горящей // Потом удастся их тела найти // Среди безжалостной и душной чащи. // Но души истомившихся в пути // И задыхавшихся в жаре палящей // Взовьются к небу, обретя покой, // Покинув плен телесный и земной”. // Чудовище, гремевшее так ясно, // Прервало речь – и я его спросил: // “Нам предвестивший горе громогласно, // Откройся, кем ты изначала был!” // В глазах заполыхала злоба страстно // И крик неистовый он испустил, // Как будто бы мешала злая рана // Ответствовать на возглас капитана…»

13

Далее в тексте лакуна.

14

Здесь Корипп несколько отходит от традиционного мифа, приписывая Зевсу-Громовержцу «отцовство» Фаэтона; по мифам, его отцом был бог солнца Гелиос.

15

Название позднеримской провинции в центральной части Северной Африки, отделенной от так называемой Проконсульской Африки; грубо говоря, современный Тунис.

16

Вандалам за захват Римской Африки.

17

Имеется в виду Карфаген, основанный полулегендарной финикийской царицей Дидоной (Элиссой) из Тира, как о том свидетельствуют такие античные историки, как Юстин, Страбон, Аппиан, Иосиф Флавий и др., а также поэты Вергилий и Овидий. Вот свидетельство Аппиана: «Карфаген, находящийся в Африке, основали финикийцы за пятьдесят лет до взятия Илиона, ойкистами же его были Зор и Кархедон, как говорят эллины, а как считают римляне и сами карфагеняне – Дидона, происходящая из Тира, мужа которой убил Пигмалион, бывший тираном Тира, причем он скрыл это дело. Но Дидона узнала об убийстве из сновидения и с большими сокровищами и людьми, которые бежали от тирании Пигмалиона, она на кораблях прибыла к тому месту Ливии, где теперь находится Карфаген. Не допущенные к высадке ливийцами, они стали просить разрешения взять для поселения столько земли, сколько может охватить бычья шкура. Ливийцы принялись смеяться, что финикийцы просят такую малость, и к тому же они стыдились отказать в такой ничтожной просьбе. Однако же они недоумевали, как может поместиться город на столь малом пространстве, и, желая увидать, что это у них за хитрость, они согласились дать [земли], сколько они просили, и поклялись в этом. Прибывшие же, разрезав шкуру быка в виде одного очень узкого ремня, охватили им то место, где ныне находится акрополь карфагенян; поэтому он и называется Бирса» – то есть «шкура».

18

Автор противопоставляет легковооруженных воинов, как правило, лишенных солидного защитного вооружения, тяжеловооруженным.

19

Один из эпитетов змееногих гигантов – хтонических существ, порожденных Геей-Землей в отместку богам-олимпийцам, заточившим в ее чрево предыдущее поколение божеств-титанов и родственных им чудищ.

20

Не поддается идентификации.

21

Речь о византийском патрикии – евнухе-полководце, преемнике Велизария, погибшем в войне с ливийскими мятежниками (см. финал III песни «Иоанниды»).

22

В английском тексте – Люцифер, «Светоносец», по терминологии древних – Утренняя звезда, то есть Венера. Учитывая общее негативное теперь значение этого слова, обозначающего Сатану, полагаем ввести традиционное для астрономии наименование.

23

Надо полагать, автор имеет в виду, что вслед за Венерой – Утренней звездой – взошло солнце. Вряд ли бы он стал называть Люцифером само солнце – не по причине суеверного страха перед этим словом, но из-за того, что сказано в предыдущей сноске.

24

Иногда вместо «мавры» принято употреблять наименование «маврусии», применяя первое слово по отношению к берберам, принявшим ислам в VII в.; впрочем, оба варианта допустимы, но автор русского перевода отдал предпочтение первому, более соответствующему английскому moor, хотя, как было показано в предисловии, на лексику англоязычного переводчика полагаться нельзя.

25

Очевидно, за арест своих послов.

26

Одна из излюбленных тактик берберской обороны; она еще не раз встретится ниже, а Прокопий Кесарийский описывает, как ее применил вождь Каваон против вандалов Тразамунда: «Каваон приготовился к нападению следующим образом: очертив в поле круг, где он собирался возвести вал с палисадом, он в качестве укрепления поставил по кругу наискось верблюдов, сделав глубину фронта приблизительно в двенадцать верблюдов. Детей, женщин и всех, кто был небоеспособен, вместе с ценностями он поместил в середине, а всему боеспособному люду он приказал находиться между ногами животных, прикрывшись щитами. При виде этой фаланги маврусиев вандалы оказались в недоумении, не зная, что им предпринять в данном случае: они не могли точно метать ни дротики, ни стрелы, не умели они идти в бой пешим строем, но были лишь всадниками, в бою пользовались копьями и мечами и потому были не в состоянии нанести врагам урон издали, а их кони, приходя в волнение от вида верблюдов, никак не шли против врагов. Маврусии же, находившиеся в безопасном положении, посылали против них тучи стрел и дротиков, без труда убивая их коней и их самих, и, так как их было великое множество и шли они густой толпой, вандалы обратились в бегство. Маврусии их преследовали и многих убили, а некоторых взяли в плен; очень немногие от этого войска вандалов вернулись домой».

27

Интересный кеннинг древнескандинавского типа; возможно, это англоязычный переводчик тряхнул своей германской англосаксонской стариной. Древнескандинавская поэзия (и англосаксонская, как ее неотъемлемая часть) изобиловала подобными эпитетами: луч битвы – меч, ворон битвы – знамя, дорога китов – море, вепрь битвы – шлем (часто украшенный гребнем в виде кабана), волк пчел – медведь и т.д. – и в том числе игра мечей – битва. Даже современное английское слово walrus – морж – вовсе не латинского происхождения, как может показаться по окончанию, но состоит из двух древнеанглийских слов – hwael и hors, сохранившихся в английском языке доныне – whale (кит) и horse (лошадь); таким образом, морж – это кит-лошадь. Только эти компоненты с веками поменялись местами, а в древнеанглийском было hors-hwael – лошадь-кит.

28

Возможно, Гейзерих, чье имя выдает вандальское происхождение византийского полководца.

29

Как станет ясно из дальнейшего, Иоанна заботили, конечно, не негры и мавры, а римское (латинское) население Африки. Тем самым Корипп, вольно или невольно, подчеркивает, что бедные «афроримляне» в надежде на добычу воевали против византийцев на стороне мавров. В то же время из рассказа Кориппа в дальнейшем становится ясно, что часть «афроримлян» были у мавров как бы в заложниках (а об этом упомянуто и ранее, что вождь мавров захватывал пленных), которых они отказались выдать византийцам (см. песнь IV).

30

Возможно, аллюзия на знаменитую притчу Христа о пшенице и плевелах (Мф. 13:24—30).

31

Эта фраза поясняет, о ком заботился Иоанн, – см. предшествующую предыдущей сноску.

32

Игра слов, отображаемая английским языком и невозможная для точной передачи на русском: ram по-английски – и таран, и баран. По-латыни aries – тоже и таран, и баран. Недаром весьма часто ударную металлическую часть античного тарана (на суше и на море) отливали в форме бараньей головы. Так что и Корипп в латинском тексте (ст. 400—403) обыгрывает здесь два значения одного слова, что блестяще подошло и к английскому варианту – Non ariete cavas adducto spargere turres // Est opus. Abducto potius nudabimus hostes, // Inter ovesque tuas aries praedabitur omnis, // Et bene direptos ponemus prandial muros.

33

Поскольку исторический финикийский Сидон в те времена, как и все сирийское побережье, принадлежал Византии, разумеется, Велизарий не мог с ним воевать, и речь по-прежнему продолжает идти об уничтожении вандальского царства в Африке; просто здесь Корипп допускает поэтический анахронизм, который вообще характерен для византийской исторической литературы, привыкшей именовать народы, города и местности их древними названиями, – даже если они на деле не имели уже никакой связи: например, русов, с которыми византийцы «познакомились» в IX в., они называли скифами (или тавроскифами), Константинополь любили именовать по древнегреческой традиции Византием, и т.д. В I песни уже упоминались тирийские стены Карфагена, отсылающие читателя к финикийскому происхождению Карфагена (хотя конкретно финикийский Карфаген был, как известно, вообще стерт с лица земли римлянами в 146 г. до н.э., а земля, на которой он стоял, проклята, распахана и засеяна солью); здесь – то же самое, потому что главнейшие и славнейшие города древней Финикии – Тир и Сидон.

34

Надо полагать, речь идет об оливковом масле, которое до сих пор является одной из главных составляющих экспорта Туниса.

35

Ветеран, вероятно, метафорически имеет в виду вандалов и мавров.

36

У Кориппа Люцифер – Утренняя звезда, см. прим. к I песни.

37

То есть змеи, венчающие голову одной из этих трех Фурий (другие – упомянутая ранее Мегера и Алекто; фурии – римский аналог греческих Эриний – Эвменид). Одно из их древнейших описаний дает Эсхил в трагедии «Эвмениды»: «Чудовищный, ужасный сонм // Каких-то женщин дремлет на скамьях. Нет, нет! // Не женщин, а горгон. О нет, Горгонами // Их тоже не назвать. Не то обличье. // Пришлось, я помню, гарпий на картине мне // Однажды видеть: пищу у Финея рвут; // С крылами те. А эти, хоть бескрылые, – // Страшней, черней. Храпят. Дыханье смрадное, // А из очей поганая сочится слизь. // Наряд на них такой, что в нем ни в божий храм // Являться не пристало, ни в жилье людей». Недаром говорят, что женщины на показах его трагедий падали в обморок и у них происходили выкидыши. Также говорят, что свои лучшие сцены Эсхил писал, вдохновленный добрым греческим вином. Что ж, метод неплохой… и опробованный!

38

То есть Антала.

39

Здесь перед нами возникает вопрос, который решить однозначно невозможно, но зато мы отчетливо видим, как именно его решать не следует. Кто командовал вандальским войском (в решающем бою и вообще)? Иногда пишут – сам король Хильдерик. Но он был стар и не воинственен по природе, однако мы отвергнем эту версию на основании данных Кориппа, ведь здесь он называет начальствовавшего вандальским войском Хильдимером, не именуя его королем: интересный момент для размышления. Вряд ли романоафриканец Корипп, родившийся около 510 г. и большую часть жизни проживший в вандальской Африке, не знал, как звали предпоследнего вандальского властителя. На монете тоже отчеканено Hildirix. И потом Корипп пишет: «Остатки разбитой армии вернулись восвояси и низложили своего царя, измотанного годами и боящегося [грядущей] катастрофы». Итак, командовал явно не король. Казалось бы, ключ к разгадке дают Ш.-А. Жюльен и И.-Г. Диснер, говоря о том, что войсками командовал племянник короля по имени Оамер (Хоамер, Гоамер). Первый в работе «История Северной Африки. Тунис. Алжир. Марокко. С древнейших времен до арабского завоевания (647 год)» пишет: «Вандалы под командованием родного племянника короля Хоамера были разбиты в открытом бою. Это поражение вызвало среди вандалов недовольство королем, которого и раньше подозревали в том, что он хочет выдать Африку императору», – и его низложили); второй в труде «Королевство вандалов: взлет и падение» рассказывает: «Племянник Хильдериха Гоамер, чье прозвище “вандальский Ахилл” позволяет говорить о соответствующем уровне его военном искусстве, смог одержать над маврами Дорсальских гор под предводительством Анталы лишь временную победу. Когда в конце концов он последовал за ними в горы (528—529 гг.), его войска, привыкшие только к конному бою, попав в засаду, потерпели сокрушительное поражение, о котором наряду с Прокопием убедительно и наглядно повествует поэт Корипп». Казалось бы, чего еще желать, если не учитывать, что «Хоамер (Гоамер)» по звучанию тоже лишь отдаленно напоминает корипповского «Хильдемира». Но главное – не это. Во-первых, Прокопий действительно с похвалой пишет об Оамере, именуя его вандальским Ахиллом, но описания этой битвы в его работе нет! Вот все, что там сказано после упоминания об Оамере: «В правление этого Ильдериха вандалы были разбиты в сражении маврусиями, жившими в Бизакии, вождем которых был Антала». Во-вторых, остается Корипп, который описание битвы дает, но называет вождя вандалов совсем иначе. В-третьих, и это самое главное, Корипп пишет, что «нить его злосчастной судьбы была обрезана среди гор», недвусмысленно свидетельствуя о его гибели в античной манере мифа о Парках (Мойрах), прядущих и обрезающих нить человеческой жизни. Про Оамера же доподлинно известно, что он выжил и потом ослеплен и умер в заключении, когда его дядя был свергнут. Из этого может исходить только один вывод – вандалами в роковом для них бою с берберами командовал не король Хильдерик, не его племянник Оамер, но некий вождь, вполне возможно, из родни короля, павший в этой битве.

40

С маврами.

41

То есть Хильдерика.

42

То есть Гелимеру.

43

Вновь поэтический анахронизм, когда тогдашнее население Африки называется именем истребленных римлянами карфагенян.

44

Корипп постоянно блещет восторженно-верноподданническим подхалимажем по отношению к верховной власти в лице Юстиниана, но здесь это особенно неприятно, если вспомним о хищническом разграблении императорскими чиновниками-логофетами вернувшейся в хищные лапы византийского фиска Африки, равно как и «зачищенной» от остготов Италии. Прокопий повествует в «Тайной истории»: «Сразу после поражения вандалов он [Юстиниан] не позаботился о том, чтобы укрепить свою власть над страной, и не подумал о том, что сохранность богатств зависит от прочного расположения подданных, но тут же спешно отозвал Велисария, совершенно безосновательно возведя на него обвинение в тирании, с тем чтобы, распорядившись тамошними делами по своему произволу, высосать из Ливии все соки и полностью разграбить ее. Он, во всяком случае, немедленно послал оценщиков земли и наложил прежде небывалые жесточайшие налоги. Земли, что получше, он присвоил. И он запретил арианам отправление их таинств. Он задерживал жалованье солдатам и обременял их в прочих отношениях. Возникавшие из-за этого мятежи завершались великой погибелью. Ибо он никогда не мог придерживаться установленного порядка, но самой природой был предназначен для того, чтобы все запутывать и приводить в смятение». Недаром начнутся новые народные выступления, а власть Византии в Италии и Африке рухнет, словно карточный домик; особенно стремительно в последней, когда местное народонаселение с радостью будет открывать ворота городов захватчикам-арабам.

45

Ветеран обращается к Иоанну Троглите.

46

Вождь восставших нумидийцев. Позднее поддержал восстание Стотзы.

47

Иначе – Стотца, византийский воин, поднявший мятеж весной 536 г. Прокопий сохранил его слова, обращенные к сослуживцам: «Вы постоянно должны помнить, что, победив вандалов и маврусиев, вы на войне насладились только трудами, в то время как другие оказались хозяевами всего остального, всей доставшейся вам добычи… Вы же живете, поставленные в положение рабов». Кстати, сами рабы тоже активно поддержали мятежного воина, массами приходя в его войско. Вообще византийские воины проявили себя довольно бурным элементом в те годы, и вот по какой причине, как пишет М.В. Левченко в «Истории Византии»: «Восстановление старых порядков в Африке и Италии выливалось в ожесточенную гражданскую войну. Юстиниан издал указ, согласно которому иски частных лиц по восстановлению прав собственности имели силу в течение трех поколений. Одновременно были восстановлены права карфагенской церкви на принадлежавшее ей до вандалов имущество. На африканских еретиков, ариан и донатистов, а также на евреев были распространены запретительные законы, действовавшие в империи. Эти мероприятия и коренное перераспределение земли и имуществ неизбежно должны были создать огромную массу обиженных и обездоленных новыми порядками, массу, поставлявшую готовые контингенты для всех антиправительственных выступлений. Положение осложнилось еще тем, что византийские воины, переженившись на вдовах вандалов, считали себя наследниками принадлежавшего вандалам имущества и с большим неудовольствием встретили передачу этих земель фиску, православному духовенству и бывшим крупным собственникам. Неудивительно, что после отъезда Велизария война в Африке вспыхнула снова – и в центре и на границах».

48

Это было не окончательное поражение Стотзы; его мятеж продолжился и даже еще более разросся, так что потребовалось вмешательство дополнительных военных сил из Византии; причем «панегирик» Кориппа дает ложную информацию – согласно Прокопию Кесарийскому, Стотза разбил Иоанна Троглиту, занимавшего правый фланг византийского войска, в битве при Скалас Ветерес (иначе – Целлас Ватари), но в итоге в том же бою был разбит племянником Юстиниана Германом (537 г.). Стотза скрылся в Мавританию, в 545 г. вернулся, удачно поднял новое восстание, но пал в бою (см. IV песнь «Иоанниды»).

49

Имя одной из трех античных Парок, или Мойр – богинь судьбы. По мифам, Клото пряла нить судьбы человека, Лахесис отмеряла длину нити, а Атропос обрезала ее, определяя таким образом предел человеческой жизни. Эволюционируя от безликой Мойры-судьбы Гомера, они дошли до верха идеализма: великий Платон пишет о них в «Государстве»: «Сверху на каждом из кругов веретена восседает по Сирене; вращаясь вместе с ними, каждая из них издает только один звук, всегда той же высоты. Из всех звуков – а их восемь – получается стройное созвучие. Около Сирен на равном от них расстоянии сидят, каждая на своем престоле, другие три существа – это Мойры, дочери Ананки: Лахесис, Клотo и Aтропос; они – во всем белом, с венками на головах. В лад с голосами Сирен Лахесис воспевает прошлое, Клото – настоящее, Атропос – будущее. Время от времени Клото касается правой рукой наружного обода веретена, помогая его вращению, тогда как Атропос левой рукой делает то же самое с внутренними кругами, а Лахесис поочередно касается рукой того и другого».

50

Далее в тексте лакуна.

51

Может быть, пленнику? Ввиду плохой сохранности текста это неясно. Далее в тексте вновь лакуна.

52

Далее в тексте лакуна.

53

Далее в тексте лакуна.

54

Ок. 543 г.

55

Имеется в виду древнегреческий миф о потопе, после которого уцелели лишь двое людей – Девкалион и Пирра, давшие начало новому поколению.

56

Убитого византийцами.

57

Возможно, это надо понимать как наследование власти вождя.

58

Бой произошел недалеко от г. Тебеста.

59

Византийский полководец, ранее вместе с Соломоном принимал участие в военных действиях 540 г., по имени – явный германец; с тех пор до описываемых ветераном событий прошло порядка двух-трех лет (хронология хромает неисправимо), также известен как Гонтарис. О его зловещей роли в разгроме Соломона повествует только Корипп; Прокопий Кесарийский утверждает, что византийские воины намеренно «подставили» своего полководца, отказавшегося перед тем разделить меж ними добычу и забравшего всю ее себе: «(Соломон), столкнувшись с каким-то отрядом неприятеля, имевшим при себе очень большую добычу, и победив его в сражении, забрал всю добычу себе и сам охранял ее. Солдатам, которые оказались крайне недовольны и подняли большой шум из-за того, что он не отдал им этой добычи, он сказал, что надо подождать до конца войны, чтобы тогда разделить добычу в зависимости от того, сколько кому придется по его заслугам. Когда же варвары вновь всем войском устремились в бой, одни из римлян отказывались сражаться, а другие шли в бой без воодушевления. Вначале сражение шло примерно с равным успехом, но потом, из-за того что маврусии сильно превосходили их своей численностью, масса римлян обратилась в бегство; Соломон же и немногие вместе с ним некоторое время выдерживали натиск неприятеля, но потом, ввиду чрезмерной силы одолевавших их врагов, поспешно обратились в бегство и попали в протекающий здесь бурный поток. В это время у коня Соломона подкосились ноги, он упал, и сам Соломон тоже свалился на землю. Его копьеносцы быстро подхватили его на руки и посадили на коня. Но так как Соломон от боли из-за всего случившегося не мог держать поводья, то варвары, догнав, напали на него и убили; вместе с ним погибло много его копьеносцев. Таков был конец жизни Соломона».

60

Надо полагать, речь идет об очередном переходе византийских воинов на сторону Стотзы.

61

Фракиец по происхождению.

62

Ветеран говорит о Гадрумете, как будет ясно далее.

63

Карфагена, надо полагать.

64

Так звали хитроумного грека, уговорившего троянцев ввести в город деревянного коня, наполненного греческими воинами; известный в Античности и Средневековье эпитет предателя.

65

Византийский полководец, сын Сисиниола, воевавший со Стотзой, тезка главного героя поэмы.

66

Гадрумет, ныне Сусс, а тогда – Юстинианополь.

67

Какая блестящая, чисто византийская формулировка!

68

Византийский полководец, посланный в Африку Юстинианом.

69

Обычная архаизация Кориппа, он имеет в виду североафриканский берег.

70

Далее Корипп повествует о вражде Ариовинда с Сергием – племянником убитого маврами Соломона, унаследовавшим его власть, однако без особых подробностей, не желая «срамить» имперских полководцев.

71

Вероятно, аллюзия на так называемый Золотой век; ср. с Овидием: «Первым посеян был век золотой, не знавший возмездья… Сладкий вкушали покой безопасно живущие люди. Так же, от дани вольна, не тронута острой мотыгой, Плугом не ранена, все земля сама приносила. …Вечно стояла весна; приятным прохладным дыханьем, Ласково нежил эфир цветы, не знавшие сева. Боле того: урожай без распашки земля приносила; не отдыхая, поля золотились в тяжелых колосьях. Реки текли молока, струились и нектара реки. Капал и мед золотой, сочась из зеленого дуба…» и Гесиода: «Большой урожай и обильный сами давали собой хлебодарные земли».

72

Возможно, Корипп намекает на убийство Авеля Каином.

73

Речь об убийстве Ромулом Рема.

74

Все того же сына Сисиниола, что не будет далее оговариваться. Описанный ниже бой с маврами и воинами Стотзы произошел у местечка, называемого Сикка Венерия (именно в тамошнюю крепость карфагеняне перевели своих наемников с их семьями, эвакуированных с Сицилии после проигрыша I Пунической войны в 241 г. д н.э.; отказ правительства выплатить им заслуженное жалование привел к знаменитому восстанию, длившемуся до 238 г. до н.э. и описанному в романе Г. Флобера «Саламбо»). Не последнюю роль в разгроме византийцев сыграло нежелание Сергия усилить своими войсками войска Ариовинда, которыми командовал Иоанн.

75

Странное оправдание для постыдного бегства и оставления военачальника в опасности…

76

Известный древнеримский заговорщик и бунтовщик против государства (I в. до н.э.).

77

Место липкое и мерзкое, отнюдь не красящее Кориппа. Впрочем, действительность опровергла старательного пиита-пропагандиста: повстанцы явно не послушали «последнего совета Стотзы» от Кориппа – после гибели Стотзы его сподвижник Иоанн еще некоторое время успешно возглавлял восставших. После поражения пленен, отправлен в Константинополь и по отсечении рук жестоко казнен.

78

Обычный для Кориппа анахронизм для обозначения жителей Северной Африки.

79

О его правлении много пишет Прокопий Кесарийский; за рамками повествования Кориппа осталось много интересного – захват Гунтарихом Карфагена, избиение всех греков и сочувствующих им (есть только глухое упоминание в начале VI песни); многочисленные интриги – Ариовинд пытался сговориться с Гунтарихом против мавров, Гунтарих приманивал к союзу с собой Анталу, предложив часть власти над Африкой; Ариовинд уговаривал вождя мавров Куцину предать Анталу; полководцы Ариовинда – Афанасий и Артабан – очевидно, вели тайные переговоры с Анталой; войска погибшего Стотзы перешли к Гунтариху; сам он заигрывал с Юстинианом, в надежде, что тот признает его законным правителем Африки… Потом узел завязывается еще туже – армяновизантиец Артабан вдруг командует у Гунтариха отрядом против Анталы, который в тот момент считает для себя благом поддерживать законное византийское правительство (об этом он с горечью вспоминает у Кориппа, см. эту же песнь)! Вот такая была весна 546 г. в Северной Африке… Пока переводчик Кориппа и автор этих примечаний пишет книгу о византийской Африке, интересующемуся всем происходящим читателю следует обратиться к сочинению Прокопия Кесарийского «Война с вандалами», статье З.В. Удальцовой «Народные движения в Северной Африке при Юстиниане» («Византийский временник», т. V (М.: Изд-во АН СССР, 1952) и статье К.Н. и Н.Н. Болговых «Византийская Африка: исторический фон «Иоанниды» Кориппа» (БелГУ, 2012).

80

Префект, прибыл вместе с Ариовиндом; к моменту описываемых Кориппом событий Ариовинд, женатый, кстати, на племяннице Юстиниана Прейекте, был убит Гунтарихом.

81

Артабан, византийский командир армянского происхождения, прибыл в Африку вместе с Ариовиндом и Афанасием.

82

Из текста можно было бы предположить, что Гунтариху перерезали горло; Прокопий так описывает его убийство Арташиром и Артабаном: «В начале пира Арташир, думая приступить к выполнению своего намерения, взялся было за рукоятку кинжала. Однако Григорий помешал ему в этом, сказав по-армянски, что Гонтарис еще вполне в себе, так как вина выпито немного. Арташир, вздохнув, сказал ему: «О человек! Как хорошо я был настроен, и ты не вовремя мне помешал». Когда пир зашел далеко и Гонтарис сильно подвыпил, он, желая проявить щедрость, дал и копьеносцам часть кушаний. Они, взяв их и выйдя из комнаты, собирались приступить к еде. При Гонтарисе остались только три копьеносца, одним из которых был Улитей. Вышел и Арташир, как бы для того, чтобы с остальными насладиться этими блюдами. Тут ему пришла мысль, как бы, когда он захочет извлечь кинжал, что-либо ему не помешало. Оказавшись за пределами зала, он незаметно бросил ножны меча и, взяв его под мышку обнаженным, прикрытым только верхней частью руки, быстро подошел к Гонтарису, как будто собираясь сказать ему что-то тайком от других. Когда это увидел Артаван, он пришел в сильное волнение, и, поскольку опасность была велика, его охватило глубокое беспокойство; он начал вертеть головой и меняться в лице, и, казалось, ввиду исключительности предприятия он совершенно был не в себе. Увидав это, Петр понял, что происходит, однако никому об этом не сказал, так как, будучи очень расположен к василевсу, вполне сочувствовал тому, что совершается. Когда Арташир подошел совсем близко к тирану, кто-то из слуг его толкнул и, когда он немного отступил, служитель заметил обнаженный меч и закричал: “Это что такое, милейший!” Гонтарис, приложив руку к правому уху, повернувшись к нему, смотрел на него. В этот момент Арташир ударил его мечом и отсек ему часть лба с пальцами. Тут Петр громким голосом начал побуждать Арташира убить самого безбожного из всех людей. Увидев, что Гонтарис вскочил, Артаван (ибо он возлежал рядом) выхватил большой обоюдоострый нож, висевший у него на бедре, всадил его целиком, до самой рукоятки, в левый бок тирана и так его и оставил в ране. Тем не менее Гонтарис попытался подняться, но, так как рана была смертельна, он тут же упал».

83

Дит – тот же Аид, бог подземного царства в античной мифологии. Сюжет, излагаемый Кориппом, не принадлежит к популярным или хотя бы даже известным. Впрочем, не исключено, что здесь автор по своей привычке к языческо-христианскому эклектизму смешивает Дита с Сатаной (а такое практиковалось не им одним), а уж последний-то – известный богоборец.

84

Корипп имеет в виду орла.

85

Как помнит читатель, он возглавлял разведку византийцев, описанную во II песни поэмы.

86

Памятный читателю, как попавший вместе с Либератом Цецилидом в плен к Стотзе и бежавший, как и Цецилид.

87

Как ни странно, имя собственное.

88

Нельзя допустить, что это – упоминавшийся ранее в примечаниях Улитей, служивший телохранителем Гунтариха, ибо он погиб вместе со своим господином.

89

Странная фраза, если понимать ее буквально, тогда создается впечатление, что прочие византийские военачальники ездить верхом были не мастера. Видимо, ее следует толковать как владение Ифиздайей искусством описанной ранее мавританской уловки – притворного бегства и затем атаки растянувшегося в преследовании противника. Тем более что имя и сам текст Кориппа выдают в этом военачальнике мавра.

90

Да, орган, пусть еще довольно примитивный, был известен не только в эпоху Византии, но и в Античности, причем он мог быть как духовым (каким мы привыкли его видеть), так и водяным, когда давление для извлечения звуков из труб производилось силой не воздуха, а воды.

91

Речь, конечно, о Тесее и Минотавре – полубыке-получеловеке, бывшем плодом нимфоманской страсти критской царицы Пасифаи к быку. Как говорит у Сенеки Федра: «В леса зовет весь род наш страсть преступная. // Тебя теперь жалею, мать: недугом злым // Объята, стад свирепого вожатого // Ты дерзко полюбила; соблазнитель твой // Был дик и не терпел ярма, но все-таки // Он знал любовь. Какие боги мне теперь // Унять огонь помогут иль какой Дедал? // Пусть он, могуч искусствами Мопсопии, // Чудовищ заточивший в дом безвыходный, // Вернется, помощь обещая, – что мне в том? // Венера роду Солнца ненавистного // Давно за цепи мстит свои и Марсовы, // Потомков Феба отягчая гнусными // Пороками. Из Миноид никто еще // Любви не ведал легкой: всех их грех влечет».

92

Марк Аврелий Валерий Максимиан Геркулий (ок. 250 – 310 гг., правил с 285 г.), известный соправитель Диоклетиана, воевал с маврами в 297-298 гг. Хотя они и действовали против него излюбленными методами партизанской войны, эта кампания не принесла им особой славы или достижений: Геркулий разорил их земли, перебил множество людей и изрядно укрепил границы, завершив военные действия против берберов триумфом в Карфагене, а затем и в Риме. Впрочем, сама описанная Кориппом сцена содержит некую долю комизма (даже если допустить, что в свое время Геркулий преувеличил свои успехи). В самом деле: если бы мавры тогда, в конце III в., победили бы Максимиана и отсекли ему голову, как царица Томирис Киру или парфяне Крассу, тогда, да, их племенная память могла бы сохранить это событие. А поверить в то, что варварский вождь в критическую минуту останавливает своих бегущих воинов, напоминая им о маловажном и далеко не славном для них событии четвертьтысячелетней давности, и, более того, они, все как один, тоже мгновенно это вспоминают, останавливают бегство и обращаются супротив врагов… Остается с горечью признать, что все это – не что иное, как плод фантазии нашего эрудированного византийца, Флавия Крескония Кориппа.

93

«Троянские дела» величайшего героя Греции, конечно, не столь известны, как его двенадцать подвигов, поэтому вкратце их перескажем: как-то в своих странствиях Геракл спас дочь троянского царя Лаомедонта Гесиону от морского дракона. Лаомедонт вообще был тот еще жучок – боги Аполлон и Посейдон, провинившиеся перед Отцом богов за поддержку «бабьего бунта» Геры, были направлены Зевсом на штрафные работы – строить Лаомедонту стены Трои. Тот обещал им заплатить за труды, но, как принято у большинства работодателей, как древних, так и особенно нынешних, обманул, за что боги и наслали на его державу морское чудовище. Когда Зевс в образе орла похитил царского сына Ганимеда, чтоб тот служил виночерпием на Олимпе, Лаомедонт выторговал за это у Зевса коней. Пообещав Гераклу этих коней в придачу к Гесионе, Лаомедонт, избавившись от чудища, обманул и Геракла, не отдав ни дочери, ни Зевсовых коней. Припомнив при случае проявленную царем неблагодарность, Геракл взял Трою, разрушил ее и перебил весь царский род, кроме самого младшего царевича – несчастного Приама. В итоге могучий герой даже после смерти помог грекам взять ненавистную Трою – город пал, когда на осаду прибыл друг Геракла Филоктет с отравленными ядом Лернейской гидры стрелами.

94

Место кажется несколько корявым, если не вспомнить о том, что животные были размещены маврами вокруг их лагеря; дальнейшие строки разъясняют это.

95

Корипп наверняка имеет в виду описанное в Ветхом Завете чудо, когда в бою израильтян с ханаанскими царями при Гаваоне солнце остановилось на небосклоне и тем самым дало евреям возможность окончательно разбить вражеское войско (Иис. Нав. 10:1—27).

96

Обычный поэтический анахронизм Кориппа, разъясненный ранее.

97

Речь идет о расправе, учиненной в Карфагене повстанцами покойного к тому времени Стотзы и воинами Гунтариха над богатыми римско-ливийскими сторонниками Византии (545—546 гг.). Как пишет Прокопий: «Ежедневно он (Гонтарис) казнил многих, на кого у него падало хоть малейшее подозрение, даже не имеющее никакого основания. Пасифилу, которого он намеревался поставить во главе охраны Карфагена, он поручил без всякого разбора перебить всех греков», то есть византийцев.

98

Возможно, это надо понимать как предсказание расцвета мавританской державы при следующем поколении, когда будут жить выросшие дети, не знавшие своих отцов, павших в битвах.

99

Потому что он был сыном Геи – богини Земли, придававшей своему сыну новые силы при соприкосновении с ней.

100

К сожалению, неясно, о чем идет речь, хотя Кориппу и его современникам это было, конечно, очевидно. Можно предположить, что речь идет о Гунтарихе.

101

Орел, мы об этом уже упоминали.

102

Напомним, что веселый и в то же время опасный бог вина был сыном Зевса от фиванской царевны Семелы, поэтому, конечно, заступился за «свой» город – то ли во время знаменитого «похода семерых», одним из предводителей которого явился упоминаемый далее Кориппом Адраст, то ли во время «похода эпигонов», в котором Адраст (единственный уцелевший из предводителей предыдущего похода) также участвовал.

103

Наверняка имеется в виду крылатое изречение Марка Порция Катона Старшего, которым упорный римлянин завершал все свои политические выступления: «И все же я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен» (Ceterum censeo Carthaginem esse delendam).

104

Место немного темное, можно предположить, что речь идет об отряде Куцины.

105

Или это другой командир Павел (хотя обычно Корипп оговаривает особо, когда речь идет о тезках), или автор забыл, что сам же написал в предыдущей песни: «Тогда Брутен нацелил свое копье на Павла, направившись на него. Дрожа в полете, копье пронзило теплую грудь героя, раскроив проходы его легких и, быстро и с силой выдернутое, раскрошило ребра с обеих сторон». Впрочем, если «первый» Павел пал, возможно, не было нужды особо оговаривать появление «второго». По крайней мере, не отметить это было нельзя.

106

Ранее его имя писалось несколько иначе – Соломут.

107

Эти слова заставляют полагать, что Иоанн приказал людям отступать.

108

Полагаю, Иоанн цитирует Псалтирь: «Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его; если Господь не охранит города, напрасно бодрствует страж» (Пс. 126:1).

109

Вновь видим, как полководец Иоанн (или Корипп, влагающий речи в его уста), неплохо богословствует и оперирует цитатами и образами из Святого Писания. На сей раз речь идет об аллюзиях Апокалипсиса. Позже св. Максим Исповедник (580—662 гг.) напишет практически то же, что Бог, «…пребывая неподвижным в любом движении времени, неизменно остается самим собою и в вечном движении времени и вечности, будучи Причиной и времени и вечности». Что же касается «свитка времени» – см: «И небо скрылось, свившись, как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих» (Апк. 6:14), что является парафразом из книги пророка Исайи: «И истлеет все небесное воинство; и небеса свернутся, как свиток книжный; и все воинство их падет, как спадает лист с виноградной лозы, и как увядший лист – со смоковницы» (Ис. 34:4). Вообще для Византии богослов без священного сана – явление не то что нормальное, но просто даже обыденное. Не будем забывать, что то были века становления христианской догматики и ожесточенных богословских споров о природе Христа, Богоматери и т.д. Тогда не только императоры и архиереи – простая торговка была вовлечена в богословствование, просто у последней было меньше возможностей на что-то влиять: как сатирически писал св. Григорий Нисский (ок. 335 – 394 гг.): «Все полно людьми, рассуждающими о непостижимом, – улицы, рынки, перекрестки. Спросишь, сколько оболов надо заплатить, – философствуют о рожденном и нерожденном. Хочешь узнать цену на хлеб – отвечают: «Отец больше Сына». Справишься, готова ли баня, – говорят: «Сын произошел из ничего».

110

Об этом укрепленном городе рассказывается в работе Шарля Диля «Отчет о двух археологических миссиях в Северную Африку (Апрель—июнь 1892 и март—май 1893 гг.)», Париж, 1894 («Rapport sur deux missions archologiques dans l’Afrique du Nord (Avril-juin 1892 et mars-mai 1893)», Paris, 1894), которую в данный момент исследует автор перевода. Он звался также Ларес и Лорбей, занимал важную стратегическую позицию между Карфагеном и Тебестом. После гибели Соломона именно его стены остановили победное продвижение восставших. Цитадель Лариба имеет следующие размерения – 230 на 200 м. Французская экспедиция подтвердила, что это была не просто крепость, но населенный город; были обнаружены остатки цистерн, гражданских зданий, большой базилики. Цитадель была трапециевидной, с четырьмя цилиндрическими башнями по углам; 8 или 9 меньших прямоугольных башен служили для защиты куртин. В кладке обнаружено немало более старых материалов, взятых из руин какого-то античного города. От лесов, окружавших Лариб при Иоанне Троглите, не осталось и следа – как пишет Диль, нет ни единого деревца в десятикилометровой окружности.

111

Т.е. Карфагена.

112

Здесь надо ненадолго остановиться. В самом начале, в примечаниях к предисловию Кориппа, уже было отмечено, что Корипп мог обнародовать свое сочинение как в Константинополе, так и в Карфагене, причем посвятив его Иоанну и его сыну Петру. Читатель наверняка заметил, насколько византийский поэт льстив по отношению как к главному герою, так теперь и к его сыну. Вот эта фраза очень явно свидетельствует, что Корипп якобы намеревался прочесть свой панегирик прямо в лица этих персонажей (а скорее всего, так и сделал). К.Н. и Н.Н. Болговы пишут в статье «Византийская Африка: исторический фон “Иоанниды” Кориппа»: «В своем предисловии поэт сообщает читателю, что он написал свое эпическое произведение для того, чтобы получить благосклонность римских правителей в Африке, по-видимому – Иоанна и его сотрудников… Поэт в таком положении может считаться с исторической точностью менее, чем с более важным для него получением покровительства. В связи с этим, вероятно, справедливо сделать вывод: что африканское происхождение Кориппа делало его компетентным в событиях, о которых он рассказывал, и, следовательно, может дать нам много информации и деталей. Факты, которые у него нет причин искажать, географические и этнографические сведения, вероятно, представлены достаточно точно. Вопросы, которые касаются его покровителей и их личных и имперских интересов, однако, часто приходится подвергать тщательной проверке». Кстати, те же авторы отмечают касательно роли Петра в описываемых сейчас Кориппом событиях: «Эти, казалось бы, зрелые действия сына героя предполагают, что он был значительно старше, чем был в то время, когда экспедиция прибыла в Африку, и что, следовательно, эта кампания имела место на несколько лет позднее». С этим, пожалуй, трудно не согласиться, если только не предположить, что Корипп просто отчаянно «накадил», явив читателю (и слушателям, в числе коих предполагаются все те же отец с сыном) «не мальчика, но мужа». Не проще ли наше предположение, заставляющее отказаться от «натяжек» в хронологии, и без того запутанной?..

113

Судя по источникам – в первую очередь, «Стратегикону» Маврикия, в византийском войске знаменитые римские «легионные» орлы существовали еще в VI—VII вв. Маврикий пишет о воинах-орнитоборах (орнитоворах) – если дословно, «птиценосцах» («И ему не следует вступать в схватку с врагами, равно как и орнитоборам, поскольку они безоружны»). Такая форма термина принята в науке, хотя с точки зрения греческого языка более верно было бы писать «орнитофоры» – ορνιθοφόροι. Правда, некоторые переводят термин Маврикия как «несущие урны», однако сторонников этой версии намного меньше.

114

Надо полагать, с византийской точки зрения.

115

О второй опасности Корипп умалчивает, но это, разумеется, Иоанн со своим войском.

116

Наверняка памятный читателю по длинной речи из III—IV песней «Иоанниды».

117

Скорее всего, последний вандальский вождь Гелимер, чей незаконный захват власти спровоцировал Византию на интервенцию.

118

А судя по имени, Varinnus, это мог бы быть и византийский дезертир из бывших войск Стотзы; правда, Корипп далее описывает его как туземца-насамона, поэтому это только лишь предположение.

119

Надо полагать, здесь Корипп делает отсылку к известному мифу об Эоле – боге или полубоге, царе ветров, который держал их заточенными в пещерах или завязанными в мехе и выпускал тот или иной по мере надобности или хотения, – у Гомера в «Одиссее» царь Итаки рассказывает о даре Эола: «Дал он мне сшитый из кожи быка девятигодового // Мех с заключенными в нем буреносными ветрами; был он // Их господином, по воле Крониона Дия, и всех их // Мог возбуждать иль обуздывать, как приходило желанье. // Мех на просторном моем корабле он серебряной нитью // Туго стянул, чтоб ни малого быть не могло дуновенья // Ветров; Зефиру лишь дал повеленье дыханьем попутным // Нас в кораблях по водам провожать»); еще точнее к словам Кориппа Вергилий в «Энеиде»: «Там, на Эолии, царь Эол в пещере обширной // Шумные ветры замкнул и друг другу враждебные вихри, – // Властью смирив их своей, обуздав тюрьмой и цепями. // Ропщут гневно они, и горы рокотом грозным // Им отвечают вокруг. Сидит на вершине скалистой // Сам скиптродержец Эол и гнев их душ укрощает, – // Или же б море с землей и своды высокие неба // В бурном порыве сметут и развеют в воздухе ветры. // Но всемогущий Отец заточил их в мрачных пещерах, // Горы поверх взгромоздил и, боясь их злобного буйства, // Дал им владыку-царя, который, верен условью, // Их и сдержать, и ослабить узду по приказу умеет».

120

Надо понимать, в Бизацену.

121

Корипп вообще пошел мешать все, что угодно: мало ему было приписать маврам поклонение египетскому бараноголовому Аммону, хорошо известному по истории Александра Македонского, так теперь он еще добавил в мавританский пантеон исконно римскую богиню войны. Впрочем, в раннее время многие греко-римские авторы поступали подобным образом, перенося привычные им имена их богов на богов туземных, и это было в порядке вещей – но это тогда, в Античности. Так что, видимо, здесь очередная архаизация, столь любимая Кориппом. Интересно объясняет тождество Зевса и Аммона Геродот: «Геракл захотел однажды непременно увидеть Зевса, а тот вовсе не пожелал, чтобы Геракл его видел. Когда Геракл стал настойчиво добиваться [свидания], Зевс придумал хитрость: он ободрал барана и отрезал ему голову, затем надел на себя руно и, держа голову перед собой, показался Гераклу. Поэтому-то египтяне и изображают Зевса с ликом барана… В Египте Зевса называют Аммоном». Геродота можно цитировать бесконечно, потому что он весьма подробен в изучении поднятого нами вопроса, поэтому обратимся к труду В.Г. Боруховича «Историческая концепция египетского логоса Геродота», в котором он пишет: «Совершенно естественно то, что Геродот постоянно называет египетских богов соответствующими греческими именами. Это одни и те же боги, только египтяне называют их иначе. “…Амуном ведь египтяне называют Зевса…” (II, 42). Саисская богиня Нейт оказывается Афиной, в Буто почитается Лето, в Папремисе – Арес и т. д. Геродот подчеркивает, что знает их греческие имена: “Исида же по-гречески зовется Деметрой” (II, 59). В основу идентификации Геродот кладет чисто внешнее сходство функций, атрибутов или деталей мифической биографии божества. Нейт подобна Афине тем, что является богиней-девственницей и покровительницей искусств и ремесел. Исида названа Деметрой потому, что изображается с младенцем Гором на руках и этим подобна Деметре, изображавшейся с Персефоной. Исида ищет своего супруга так, как Деметра Персефону; кроме того, она также является хтоническим божеством, связанным с земледельческим культом. Миф о жизни Осириса, умирающего и воскресающего бога, позволил отождествить его с Дионисом (но другие отождествляли Осириса с Аидом и даже Зевсом, исходя из других особенностей культа Осириса). Зачастую Геродот не может отыскать в египетском пантеоне богов, соответствующих греческим, – например Посейдону, – но только потому, что египтяне не имели морских богов и с отвращением относились к морскому делу. Малле предполагал, что идентификация египетских и греческих богов, с которой мы сталкиваемся у Геродота, основана на тех представлениях, с которыми Геродот столкнулся, побывав у навкратийских греков. Правильнее считать, что эти представления были выработаны в тех греко-египетских кругах, откуда происходили переводчики, сотрудничавшие с Геродотом во время его пребывания в Египте. Но уже совершенно неправ Видеманн, который считал эти идентификации совершенно лишенными ценности. Они помогают нам глубже узнать характер восприятия греками иноземных культов и получить более отчетливое представление о самих культах Египта».

122

См. прим. к песни V – с тем же выводом.

123

Не совсем ясно, какого рода казни были преданы пленные. Переводчик на английский язык пишет, что их повесили за шеи – но к чему тогда упоминание о двузубых заостренных шестах? Тогда хватило б обыкновенных деревьев. Можно было бы предположить, что их распяли на так называемой вилке – англ. forked cross, он же – «готический крест». Но опять же – заострение… Обращаемся к оригиналу: «Sic ait quinque erectis iubet ordine lignis // Stipite suspendi morientum bicorni», переводим в меру сил и разумения: «Так он приказал пять стоящих прямо в ряд бревен [поставить] // на колах двурогих, [орудиях] умерщвления, повесить». Итак, колья (видимо, заостренные, иначе это и не колья вовсе) есть, никаких шей нет. Так что либо пленников распяли на «вилке», либо, что также возможно, их на эти острия насадили обычным для казни на колу способом. Можно было бы и эти две возможности свести к одной, памятуя, что император Константин вроде как с принятием христианства отменил казнь распятием, но в том-то и суть, что «вилка» – это как бы и не крест, по крайней мере в привычной форме. Кроме того, на одной из миниатюр кодекса Гийома де Каурсена (1490 г., хранящегося ныне в Национальной библиотеке Франции и повествующего об осаде Родоса турками в 1480 г. и ряде последующих событий), на заднем плане изображена казнь турок, и вот один из них как раз подвешен на некоем подобии «вилки» – правда, за ногу.

124

Надо полагать, Корипп все же выражается метафорически. Не хотели б жить – не бунтовали.

125

Разумеется, Корипп здесь говорит о римском боге огня, аналоге греческого Гефеста, персонифицируя, т.о., пожар.

126

В английском варианте – с большой буквы, Fury, что придает дополнительный оттенок – это и ярость, и Фурия – персонификация той же самой ярости и гнева.

127

Вероятно, Корипп имеет в виду знаменитый случай, когда Юлий Цезарь подавил возмущение воинов фактически одной фразой, действительно презрительно наименовав воинов просто «гражданами», отчего те в ужасе смирились. Вот что пишет Светоний: «В его войсках за десять лет Галльских войн не случилось ни разу, в гражданской войне – лишь несколько раз; но солдаты тотчас возвращались к порядку, и не столько из-за отзывчивости полководца, сколько из уважения к нему: Цезарь никогда не уступал мятежникам, а всегда решительно шел против них. Девятый легион перед Плаценцией он на месте распустил с позором, хотя Помпей еще не сложил оружия, и только после долгих и униженных просьб восстановил его, покарав предварительно зачинщиков. А когда солдаты десятого легиона в Риме с буйными угрозами потребовали увольнения и наград, несмотря на еще пылавшую в Африке войну, и уже столица была в опасности, тогда Цезарь, не слушая отговоров друзей, без колебания вышел к солдатам и дал им увольнение; а потом, обратившись к ним «граждане!» вместо обычного «воины!», он одним этим словом изменил их настроение и склонил их к себе: они наперебой закричали, что они – его воины, и добровольно последовали за ним в Африку, хоть он и отказывался их брать. Но и тут он наказал всех главных мятежников, сократив им на треть обещанную долю добычи и земли».

128

К сожалению, топоним не идентифицируется. Некоторые исследователи считают, видимо, по самому значению, что Катоновы Поля находились недалеко от Утики, в которой Катон Младший покончил с собой, но Утика стоит на побережье, а Корипп ясно пишет, что «Иоанн покинул побережье».

129

Можно предположить, что в данный момент идет суббота, раз следующий – «день Господень», то есть воскресенье. Правда, это мог быть и какой-нибудь великий христианский праздник, поэтому это только предположение. Для Средневековья была весьма типична «оглядка» на святые праздничные дни при военных действиях. Можно вспомнить одну из величайших и кровавейших битв Средневековья – ирландский бой при Клонтарфе в Страстную пятницу 1014 года. Как сказано в «Саге о Ньяле»: «[Викинг] Бродир был раньше христианином и диаконом, но отошел от веры, стал предателем Бога, начал приносить языческие жертвы и был необычайно сведущ в колдовстве. У него были доспехи, которые не брало железо… Бродир никого не убивал ночью… Пользуясь колдовскими чарами, Бродир решил узнать исход боя, и полученное им предсказание гласило, что если бой будет в пятницу, то король Бриан погибнет, но одержит победу, если же бой будет раньше, то погибнут все его противники. Тогда Бродир сказал, что нельзя биться до пятницы».

130

Очевидно, речь о Куцине, о котором Корипп и ранее писал, что он не был чужд «римлянам» ни по духу, ни по крови; теперь второе становится более ясным.

131

В греческом варианте – Кинфия, одно из имен Артемиды (Дианы), являвшейся, среди прочего, богиней Луны (несмотря на «параллельное» существование Селены), отчего нередко изображалась с полумесяцем на головном обруче. Кроме того, можно предположить, что несколько туманная фраза Кориппа (или его англоязычного переводчика) имеет в виду «прибавление» площади лунного диска, а не сил римлян – либо то и другое вместе.

132

Вероятно, вернее всего было бы перевести это слово acolytes обычным – «псаломщики», или «церковные служки». Однако нельзя не отметить, что этот византийский термин (именно без перевода, ἀκόλουθος, мн. ч. – ἀκόλουθι; дословно – «тот, кто сопровождает») обозначал также наемников-гвардейцев византийских императоров – по крайней мере, с Константина Багрянородного и позже, до самого падения Византии. Это, конечно, намного позднее эпохи Юстиниана и Кориппа, однако не отметить это было бы невозможно. Естественно, с точки зрения здравого смысла, причетники больше подходят на роль плачущих сладкопевцев – однако утверждается, что отдельная прослойка пономарей (именно с названием аколуфов, иначе – аколитов) характерна была для древней римской церкви, византийские пономари так не именовались; т.о. приложимость этого термина к византийской церковной иерархии под вопросом (хотя Церковь тогда была единая). И если учесть, что сам Иоанн подолгу плакал и молился (кстати, давно надо было бы отметить, что для Византии и Средневековья вообще мужские слезы – вовсе не недостаток, а обычное явление, порой даже похвальное; «дар слез» ценился тогда особенно), а также весьма тесное соединение в Византии жизни церковной и гражданской, почему бы не представить и его телохранителей в виде этаких церковных ангелочков, поющих последование церковной службы?.. Как писал византийский святой Иоанн Лествичник: «Плач есть златое жало, уязвлением своим обнажающее душу от всякой земной любви и пристрастия, и в назирании сердца святою печалию водруженное… Не на брачный пир, о друзья, не на брачный пир мы приглашены; но Призвавший нас сюда поистине призвал на плач о самих себе… Слезы без помышлений свойственны бессловесному естеству, а не разумному. Слеза есть порождение помышлений; а отец помышлений есть смысл и разум. Ложась на постель, воображай твое возлежание во гробе; и будешь меньше спать. Когда сидишь за столом, приводи себе на память плачевную трапезу червей; и ты будешь меньше наслаждаться. Когда пьешь воду, не забывай о жажде в пламени неугасающем; и без сомнения понудишь самое свое естество… Как огонь пожигает хворост, так и чистые слезы истребляют всякие внешние и внутренние скверны… В бездне плача находится утешение; и чистота сердца получает просвещение». А в ранневизантийском «Стратегиконе» Маврикия прямо сказано: «Главнокомандующему, прежде чем предпринять какое-либо опасное предприятие, надо сперва снискать себе помощь Божью. Потому что, склоняя Бога на свою сторону, он будет отважнее».

133

В английском тексте это передано довольно коряво, будто Иоанн дошел до порога святилища и затем вошел [внутрь]. Гораздо логичнее предположить, особенно исходя из описания обустройства священником (походного) алтаря, что служба проводилась под открытым небом, наподобие «полевой обедни» швейковских времен, тем паче что плачущие и молящиеся византийские воины должны были (и были!) непосредственными участниками производимого действа. Вряд ли логично представить себе описание их мольбы и покаяния, происходивших в то время, как внутри, положим, шатра священник служил обедню только для главнокомандующего и его приближенных. Тем более что последующие строки вполне подтверждают все, изложенное в этом примечании.

134

Вулканический кратер на Флегрейских полях в Италии, принимался древними за один из входов в подземный мир теней. Странное, конечно, уподобление Бога, здесь Кориппа явно «занесло» в его любви к эпическим сравнениям.

135

Далее в тексте лакуна. Из последующего можно предположить, что союзник Иоанна Куцина начал терпеть поражение от восставших, равно как и положение другого союзника, Ифиздайи, тоже потребовало вмешательства византийской помощи.

136

Корипп сравнивает героическую гибель Пуцинтула со знаменитыми подвигами древнеримских полководцев, носивших одно и то же имя, – Публий Деций Мус; это были дед, отец и внук. Первые двое свершили один и тот же подвиг, пожертвовав собой ради спасения или победы римского войска: дед – в 340 г. до н.э., отец – в 295 г. до н.э.; внук неудачно попытался это сделать в 279 г. до н.э. Фронтин кратко пишет в трактате «Стратегемы»: «П. Деций, сначала – отец, позднее – сын, во время своей магистратуры обрекли себя на смерть за отечество и, направив коней в ряды неприятеля, достигли и доставили отечеству победу». Действительно, такая практика существовала, когда совсем в неблагоприятных условиях римский полководец обрекал себя на жертву ради победы. Тит Ливий так описывает подвиг Деция Муса Старшего в Латинской войне: «Римские консулы, прежде чем двинуть войска в бой, совершили жертвоприношение. Как говорят, гаруспик показал Децию поврежденный верхний отросток печени на благоприятной стороне, но в остальном жертва была богами принята; жертва Манлия дала прекрасные предзнаменования. “Что ж, – сказал Деций, – раз товарищу моему предсказан благополучный исход дела, значит, все в порядке”… Войска двинулись в бой. Манлий вел правое крыло, Деций – левое. Поначалу силы и ярость противников были равны, потом на левом крыле римские гастаты, не выдержав натиска латинов, отступили к принципам. В этот тревожный миг консул Деций громко позвал Марка Валерия: “Нужна помощь богов, Марк Валерий, – сказал он, – и ты, жрец римского народа, подскажи слова, чтобы этими словами мне обречь себя в жертву во спасение легионов”. Понтифик приказал ему облачиться в претексту, покрыть голову, под тогой рукой коснуться подбородка и, став ногами на копье, говорить так: “Янус, Юпитер, Марс-отец, Квирин, Беллона, Лары, божества пришлые и боги здешние, боги, в чьих руках мы и враги наши, и боги преисподней, вас заклинаю, призываю, прошу и умоляю: даруйте римскому народу квиритов одоление и победу, а врагов римского народа квиритов поразите ужасом, страхом и смертью. Как слова эти я произнес, так во имя государства римского народа квиритов, во имя воинства, легионов, соратников римского народа квиритов я обрекаю в жертву богам преисподней и Земле вражеские рати, помощников их и себя вместе с ними”. Так произносит он это заклинание и приказывает ликторам идти к Титу Манлию и поскорей сообщить товарищу, что он обрек себя в жертву во имя воинства. Сам же препоясался на габинский лад, вооружился, вскочил на коня и бросился в гущу врага. Он был замечен и в одном и в другом войске, ибо облик его сделался как бы величественней, чем у обыкновенного смертного, словно для вящего искупления гнева богов само небо послало того, кто отвратит от своих погибель и обратит ее на врагов. И тогда внушенный им страх охватил всех, и в трепете рассыпались передовые ряды латинов, а потом ужас перекинулся и на все их войско. И нельзя было не заметить, что, куда бы ни направил Деций своего коня, везде враги столбенели от ужаса, словно пораженные смертоносной кометой; когда же пал он под градом стрел, уже нескрываемо перетрусившие когорты латинов пустились наутек, и широкий прорыв открылся перед римлянами. Выйдя из благочестивого оцепенения, они с воодушевлением, как будто им только что подали знак к битве, снова бросились в бой… Тело Деция нашли не сразу, так как ночная тьма помешала поискам; назавтра его обнаружили в огромной куче вражеских трупов, и оно было сплошь утыкано стрелами. Тит Манлий устроил Децию похороны, достойные такой кончины».

137

Надо полагать наверняка, что варвар имеет в виду отца Иоанна.

138

Строки 621—623 серьезно повреждены.

139

Интересно отметить, что ранее Корипп описывал грядущую смерть Карказана иначе – что его привезут в Карфаген, там казнят, а голову насадят на кол. Впрочем, ничего не мешало византийцам насадить для всеобщего обозрения на кол и голову, отсеченную у убитого.

140

Далее в тексте лакуна.

Content

Флавий Кресконий Корипп
Иоаннида, или О Ливийской войне

От переводчика

Предисловие

Песнь I

Песнь II

Песнь III

Песнь IV

Песнь V

Песнь VI

Песнь VII

Песнь VIII

Вместо послесловия

Примечания