Жауме Кабре

Зимний путь

© А. С. Гребенникова, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023 Издательство Иностранка®

* * *

Маргариде

Посмертный опус

Девицы Редерлейн не без мучений продержались до Э 12, так как играл их учитель. Э 15 обратил в бегство двухжилетного франта.

Э. Т. А. Гофман[1]

Он крутанул стул, потому что тот оказался низковат. Хотя полчаса назад установил все как положено. Нет-нет, теперь слишком высоко. Да еще пошатывается, представляешь? Черт бы его побрал. Вот так. Не так. Так. Он достал из кармана пиджака платок и вытер потные ладони. А заодно обмахнул платком чистейшую клавиатуру, как будто и она вся взмокла от замешательства. Поправил манжеты. На мне живого места нет. В горле пересохло, весь будто изодран колючками до крови, а сердце только и ждет, чтобы разорваться на куски по множеству причин. Не хочу, чтобы руки дрожали. Справа мертвенный холод зала. Туда он старался больше не глядеть: вдруг он вовсе не обознался, когда, кланяясь, случайно взглянул на человека, сидящего в первом ряду. Без сомнения, он ошибся. В противном случае следовало бы немедленно положить всему конец. Какая-то дама кашлянула. Потом где-то в глубине зала звучно прокашлялся мужчина, и это напомнило ему, насколько огромен концертный зал. Это ничего, справа не происходит ничего, там ничего такого нет. Всего лишь лед, враг, смерть. Стул, на сантиметр назад.

На самом верху, в третьем ярусе, за несколько часов от сцены, неразличимые в полумраке зала, страдали глаза цвета янтаря и меда, ведь уже целых четыре минуты Пере Броз тщился стереть с ладоней страх, и публика битком набитой филармонии, безмолвно следящая за каждым его движением, мало-помалу приходила в волнение.

Пере Броз снова поправил манжеты. Пустота справа влекла его к бессмысленному саморазрушению, но он не поддался. Две большие капли пота скатились со лба и на миг затуманили взгляд, а на галерке глаза цвета янтаря и меда залились слезами сострадания к злополучному Пере, разве они не видят, как он терзается, почему не понимают, что мучают его. Броз снова достал платок и протер глаза. Закрыл лицо руками, изо всех сил стараясь избавиться от странного видения, представшего ему, когда он вышел на поклон, и ничего не приходило ему на ум, одна лишь смерть. Он сделал два глубоких вдоха, и зазвучали таинственные первые аккорды сонаты D 960[2]. По залу пробежал озноб смятения, как так можно, почему он начал с заключительного произведения, когда в программе сказано… Он что, сбрендил, зачем все ставить с ног на голову? а янтарные глаза сосредоточенно внимали сокровенному размышлению о смерти, даже не подозревая, что Вешшеленьи сказал, что в жизни нет ничего более трогательного, чем эта соната, они внимали сокровенному размышлению о смерти, написанному человеком, который привык плакать в си-бемоль мажоре.

По истечении сорока двух минут тринадцати секунд уже никто в зале не задавался вопросом о том, зачем пианист начал с заключительного произведения, все они внимали и внимали с открытой душой. Когда угасла последняя нота, Пере Броз простер руки над клавиатурой, подобно демиургу, являющему чудную силу, и в первый и последний раз за свою карьеру получил в награду десять, пятнадцать бесконечных секунд тишины. Тут он расслабил плечи и опустил руки в полном изнеможении, и зал взорвался аплодисментами. Пере Броз встал, посмотрел направо, в ту сторону, откуда веяло могильным холодом, и в самом деле увидел его снова: он сидел в первом ряду, в затейливых круглых очках, широколобый, кудрявый, экстравагантно одетый, в седьмом кресле справа, в смертном безмолвии, и глядел на пианиста в упор, из вечности слыша, как люди самозабвенно аплодируют, и, вероятно, осуждая его за посредственное исполнение. В холодном поту Пере Броз удалился со сцены под восхищенные возгласы публики. Вернувшись на сцену и склоняя голову в благодарность за рукоплескания, он внезапно подумал, что всамделишный Шуберт как две капли воды похож на свой портрет с обложки «Voyage d’hiver»[3], его скрупулезной, но спорной биографии авторства Гастона Лафорга, изданной в начале двадцатого века. Уходя, как полагается, за кулисы, он размышлял о том, что, по мнению Лафорга, все три сонаты 1828 года, не изданные при жизни автора, были написаны в лихорадке тщеславия, когда Шуберт узнал, что Бетховен скончался и путь свободен. Его ладони покрылись потом, как будто он все еще играл. Он снова вышел на поклон, и ему захлопали еще громче. Я больше не могу играть. Пусть Шуберт уходит. Пусть его выгонят из филармонии. Господи Боже, я не в силах перед ним играть. Он поклонился. И подумал о том дне в Вене, на Грабене, когда за чашкой дымящегося шоколада обожаемый Золтан Вешшеленьи сказал ему, помилуй, Петер, какая, к черту, лихорадка. Шуберт оставил наброски, черновики, сомнения, исправления и множество вопросов касательно трех сонат: лихорадка здесь ни при чем. (Шоколад был такой горячий, что Вешшеленьи обжег себе язык. Какой он все время рассеянный, какой он все время грустный, мой Золтан.) Шуберт знал, что делал, Петер; он знал, что размышляет о собственной смерти. Особенно в сонате D 960.

– Парень, ты просто гений. Хотя и сукин сын, – выпалил Пардо, выпихивая его снова на поклон.

Когда он вернулся, рукоплескания все еще не смолкли, но Пере Броз сухо сделал знак распорядителю, что больше не выйдет, чтобы тот закрыл дверь.

– Я не хочу больше играть концерты.

– Всего один концерт, тринадцатого декабря. Полный зал. На что тут жаловаться?

– Я пошел в гримерную, – ответил пианист, как будто вся беда была именно в этом.

– К тебе пришли. Мадам Гроссман.

– Я не хочу никого видеть.

– Это же мадам Гроссман.

– Я сказал, никого.

– Какого дьявола ты стал играть не в том порядке?

– После концерта пусть меня у входа ждет такси.

– И не мечтай. После концерта мадам Гроссман и интервью.

– Нет, говорю тебе, такси.

– А я говорю, что ты сукин сын.

В andante sostenuto сонаты D 960 смерть приближается из дымки над Дунаем, издалека, она все ближе и страшнее, и в исполнении Пере Броза трехминутную тему пронизывала непрестанная тревога, нарастая в постепенном крещендо, которое выдержать в силах лишь золотые руки с алмазом в каждом пальце. А при повторе темы в зале воцарилось безмолвие такой силы, что он чувствовал, как дышат деревянные панели на стенах. Исключительно, единственно по этой причине он только усмехнулся в ответ Пардо и направился в гримерную, а обиженный импресарио поплелся за ним. Пианист хлопнул дверью у него перед носом: как он смеет так обращаться со мной, ведь без меня он как без рук, без головы, без памяти!

Пере Броз налил себе бокал «Вдовы Амбаль», как будто это был самый что ни на есть обычный концерт и ничего особенного не произошло. Однако слез сдержать не смог. Он подошел к стоявшему у стены фортепиано и нежно погладил клавиши. Отпив еще глоток, Броз сел за инструмент и в глубоком отчаянии опустил голову. Тут пианист увидел бандероль, которую ему доставили прямо перед выходом на сцену. Срочная авиадоставка, из Вены. Он в нетерпении вскрыл пакет. Великолепное издание. Он увидел на обложке венскую францисканскую церковь, в которой Фишер тридцать три года служил органистом. И посвящение Золтана: «Пере Брозу, чьи уверения в том, что четверть века спустя мое исполнение сонаты D 960 кажется ему непревзойденным, подарило мне величайшую в жизни радость. От автора, у которого недостало мужества продолжать бесчеловечную карьеру пианиста. Да пребудут с нами образы любимого Шуберта и великого Фишера. Твой друг Золтан Вешшеленьи».

Он отхлебнул еще шампанского и устремил взгляд в прошлое.

* * *

Золтан Вешшеленьи наигрывал си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до на старинном фортепьяно в здании архива, откуда не выходил с утра до ночи с тех пор, как стал печальным. Вот он еще раз сыграл мелодию Фишера и подошел к окну. На улице венское небо разразилось внезапным, совершенно неуместным средиземноморским ливнем.

– Что это такое?

– Главная тема.

– Подожди, но ты же сказал, что Фишер умер в тысяча восемьсот двадцать восьмом году?

Вместо ответа музыковед указал на рукопись. Она пожелтела от времени, но отлично сохранилась. Партитура была сделана чисто, каллиграфически тщательно. Странная музыка, написанная с большой любовью. Броз поразился тому, как эту соль-мажорную сарабанду можно было сочинить из такой необычной мелодии. Или, может быть…

– Здесь нет ключевых знаков. В какой она тональности?

– Не знаю. Это не тональная музыка. И не модальная.

– Не может быть.

– Нет. Так оно и есть.

– Звучит очень красиво.

– Невероятно. У меня в голове не укладывается, как ему удалось такое написать во времена Моцарта и Бетховена.

Структурное развитие темы состояло из двух частей длиной в шестнадцать тактов, каждая из которых представляла собой сарабанду из четырех музыкальных фраз по два такта, начинавшихся с той же странной мелодии. Все было безупречно, мастерски построено.

Оба друга долго молчали, слушая нестройное звучание дождя. Отдельные капли ливня настойчиво стучали о какую-то забытую на земле железяку, и пронзительно раздавался до-диез. От этого становилось не по себе.

– Настоящая сенсация, – заключил Броз, проведя полчаса за чтением семи вариаций.

– Такую находку мне бы хотелось опубликовать как можно скорее. Фишер, никого не задевая, перешагнул через Брамса и Вагнера, превзошел Малера и опередил Шёнберга. Он хотел обновить музыку, пока она еще не изжила себя.

– Однако сам обнародовать свои творения не решился.

– Его, должно быть, ужасала мысль о том, что скажут люди.

– И все же партитуру он не уничтожил. – Тут Пере Броз посмотрел другу в глаза. – А вдруг это фальшивка? Тебе не приходило в голову, что кто-то решил над тобой подшутить?

– Сначала я так и подумал и отправил рукописи в лабораторию: все тщательно проверили, бумага и чернила того времени, без всякого сомнения.

– Можно я это сыграю?

На прощание, под уже потемневшим небом, Пере признался другу, что до сих пор со слезами на глазах вспоминает его блистательное исполнение шубертовской сонаты D 960 в Консерватории, и чуть слышно прошептал ему на ухо, Золтан, дорогой мой, зачем ты прекратил выступать, ты, лучший на свете пианист? А? Зачем, ведь ты был моим идеалом?

Пере крепко обнял его, будто этим объятием хотел сказать гораздо больше. Вешшеленьи высвободился, улыбнулся и сказал, что поделаешь, так уж вышло. И чтобы перевести разговор на другую тему, обещал, что пришлет ему книгу о Фишере срочной бандеролью в любую точку мира, как только она выйдет из печати. Если Пере согласен ее прочитать и поделиться впечатлениями.

* * *

Пере Броз налил себе еще бокал «Вдовы Амбаль». Кто-то нетерпеливо долбил в дверь гримерной. Он не ответил. Сидя за фортепьяно, он снова наигрывал си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до. Прошло три года со дня той встречи в венском архиве, но он не забыл ни мелодии, ни ее развития. Тут дверь широко распахнулась, поддавшись решительному и бесцеремонному толчку. Делая неимоверное усилие, чтобы не взорваться, побагровевший Пардо закрыл ее за собой.

– Что за шутки? Гроссман говорит… она хочет сама тебе сказать, что ничего на свете не пожалела бы, чтобы научиться играть, как ты. – Он оживился. – Ты произвел на нее впечатление, и этим нужно воспользоваться.

– Скажи ей, что я жизни не пожалел, чтобы научиться так играть.

– Нет-нет-нет, что ты. Нет. – Быть рассудительным стоило Пардо такого труда, что голова раскалывалась на части. – Я пытаюсь убедить Гроссман, чтобы за гастроли во Франции она платила нам вдвое больше. Это тебе не шуточки: будь с ней полюбезнее.

– Пошли ее подальше. Кстати, я после антракта не выйду.

Пардо поглядел, сколько осталось в бутылке, взял у него из рук бокал и ровным голосом сказал:

– Я это уже десять раз слышал. Хватит шутки шутить. На всех на вас, артистов, перед выступлением мандраж находит.

– Пока не дойдешь до точки. А я сегодня уже дошел до точки.

– Ты играл великолепно.

– Я умирал великолепно.

Ему хотелось поведать о своей печали. Хотелось кричать о ней во весь голос. Только не перед Пардо. Ему хотелось уехать в Вену, чтобы сказать, решено, Золтан, хватит колесить по свету, хватит раздумывать о том, что могло бы быть; я наконец сделал выбор между музыкой и тобой. И я выбрал тебя, невзирая на твое равнодушие и невзирая на долгие часы занятий и труда, которые пойдут теперь прахом; невзирая на сладость похвал, на аплодисменты и почести. Что-то в этом роде он хотел ему сказать. И чтобы тот ответил ах, как я рад, Петер.

– Зачем ты начал с последней сонаты? – не унимался Пардо.

– Не знаю. Само так вышло. Как будто это конец. Мне было очень… – И слегка изменившимся голосом он продолжал: – Там в первом ряду сидел Шуберт. На седьмом месте.

На этих словах Пардо вернул ему бокал.

– Уж лучше выпей. Только не напивайся. Не забудь, что к тебе пришла мадам Гроссман с подругой. Запомни: пусть удвоит гонорар. А журналист пусть завтра приходит.

– Я же тебе сказал, что я ухожу со сцены…

– Для успеха весеннего концертного турне нужно уладить пару пустяков и постараться сделать так, чтобы тебе не являлись призраки, чтобы ты доигрывал концерты до конца, умел мило улыбаться мадам Гроссман и вежливо принимал ее комплименты.

– Можешь ей от меня передать, чтобы шла в жопу.

– Если ты не выйдешь на сцену после антракта, клянусь, меня инфаркт хватит.

Они уставились друг на друга, и за двадцать секунд перед обоими пролетели годы трудностей, нескончаемых турне, перепалок, заработков, счастливых дней и слез, связавших их судьбы. Пардо указал на дверь и вкрадчивым тоном произнес, впусти ее, ладно?

Пере Броз брезгливо отвернулся, а Пардо, бледный от гнева, вышел из гримерной, закрыл за собой дверь и, широко улыбнувшись двум сгорающим от нетерпения дамам, штрихами, достойными Данта, стал расписывать им, как беднягу Броза сразил приступ язвы желудка. В это время в гримерной несчастный больной налил себе еще шампанского. Его рука дрожала. Уже тридцать восемь лет, с тех пор как в девятилетнем возрасте он начал заниматься у мадемуазель Труйольс, – а сейчас поднимавшему полный бокал «Вдовы Амбаль» минуло сорок семь, – у него дрожали руки. Он выпил за свое здоровье, за долгие часы, проведенные за инструментом для того, чтобы всегда быть идеальным, божественным, чувствительным, человечным, превосходным, сильным, убедительным, потрясающим, тонким, нежным, совершенным: постоянно, постоянно, постоянно и постоянно. Столько лет бесполезной долбежки, никому не нужной, потому что теперь, в крошечной комнатке, перед зеркалом, обрамленным тысячей лампочек, не доиграв концерта, он решил все бросить. Столько занимался, а Шуберта боюсь. Пусть его уведут, прошептал он по секрету своему верному другу бокалу. Пусть его выгонят отсюда. Он не имеет права!

Антракт подходил к концу, и Пардо тихо вошел в гримерную и уселся в ожидании взрыва. Однако Броз даже не удостоил его взглядом: он молча пил. Тогда импресарио перешел в атаку:

– Поверить не могу, что ни с того ни с сего твоя ноша стала неподъемной.

– Не ты же ее несешь, а я. – Тут Броз повысил голос. – А Шуберта ты видел?

– Нет в этом зале никакого Шуберта! Я лично проверял, клянусь тебе.

– Значит, он вышел в вестибюль выкурить сигарку. Я не в силах играть, когда он меня слушает.

– Ты не можешь бросить музыку!

– Я музыку не брошу. Просто перестану выступать.

– Послушай, завтра обсудим, выходить ли тебе на пенсию, и сделаем как скажешь… Но сегодня… Ты обязан доиграть. И пообщаться с Гроссман.

– Не буду.

– Так все и бросишь, посреди антракта?

– Ну да. Мне даже заниматься теперь тяжело, я каждую минуту думаю о том, как страшно выходить на сцену. Я не выношу такого напряжения. Я никогда не выносил такого напряжения.

– У тебя всегда все отлично получалось. Всегда! – И умоляющим тоном: – Неужели этого мало?

– Музыка для меня – путь к счастью. А я уже давным-давно не чувствую себя счастливым, выходя на сцену. И сегодня…

– Да кто тебе сказал, что в музыке есть счастье? – возмущенно перебил его Пардо. – Мне она тоже счастья не приносит, и ничего, терплю.

Броз поглядел ему в глаза: в них не было насмешки. Но тут заметил, что импресарио, который шампанского терпеть не может, наливает себе бокал, и понял, зачем он это делает.

– Не беспокойся, я не напьюсь. Мне нужно принять решение на трезвую голову.

Уяснив, что этот срыв не похож на все прочие, Пардо оставил при себе заранее припасенные ругательства и упреки. Сделал вид, что отпил глоток шампанского, и больше к бокалу не прикасался. Пианист молча смотрел, и Пардо начал загибать пальцы: во-первых, ты ничего не умеешь делать, кроме как выступать.

– Я мог бы отдохнуть. Мог бы преподавать.

– Во-вторых, о преподавании ты не имеешь ни малейшего представления; ты ни разу не зарабатывал себе на жизнь уроками; у тебя никогда не было терпения, чтобы давать уроки.

Пока Пардо загибал третий палец и обобщал следующий пункт, Броз подумал, это неправда, он некоторое время давал уроки своей соседке, девушке очень милой и очень… даже и не знаю, но очень.

– Ты уверена, что я вам не мешаю, когда занимаюсь?

– Да что вы! Мы только рады. Когда ты… когда вы… в общем, мы с мамой… даже и не разговариваем, чтобы не упустить ни звука. А ведь мы с ней болтушки. – И чуть тише она добавила: – А вот когда вы уезжаете, становится грустно.

– Зато вам без меня гораздо спокойнее. Я сейчас как раз уеду на пару недель.

– Не уезжайте.

– Не уезжать?

– Нет, понимаете…

Девушка с глазами цвета живого, драгоценного янтаря взглянула на него и подумала, почему же этот человек, такой… такой… даже не догадывается о ее существовании.

– Не беспокойся: когда я вернусь, мы дополнительно позанимаемся и наверстаем пропущенное.

– Нет, я не о том. Просто…

– У тебя есть способности. Но поищи себе лучше другого учителя. Организованного, такого, который умеет преподавать системно. Я очень…

– Я хочу быть… то есть заниматься… с вами. Только с вами. Всегда.

Его единственная ученица. Как-то раз ему было очень грустно и одиноко, и он признался ей, как мучается перед каждым концертом: она все поняла, молча глядя на него янтарными глазами, и не осмелилась взять его за руку. Странные эти занятия, нерегулярные, но насыщенные, длились года три. А закончились, когда он переехал на другую квартиру и думать забыл и о девушке, и об уроках. До сегодняшнего дня. Как же ее звали?

Тут задребезжал звонок, и Пардо поднялся, очень скованно, продолжая объяснять, что, в-пятых, должно же у профессионалов быть чувство ответственности, и кстати, подумай о нашей давней дружбе – как же нам дальше быть, если ты так со мной поступишь, и вообще, тебе давно надо было жениться, ты бы и успокоился. Завершив речь, он как бы невзначай заметил:

– Первый звонок. Пора бы…

Броз сделал жест, который мог значить что угодно. Пардо понял так, что он согласен, сдается, уступает. И вышел из гримерной, чтобы не стоять над душой.

Пере Броз знал номер телефона Musikwissenschaftzentrum наизусть, столько раз он открывал записную книжку и долгие минуты думал, не знаю, имею ли я право вмешиваться, но теперь, после смерти его Анны, я… и столько раз набирал номер и бросал трубку, не давая возможности секретарше сказать, чем я могу вам помочь, герр Броз.

– Я хотел бы переговорить с герром Вешшеленьи. Срочно.

Его нет на месте, ей очень жаль. Но принимая во внимание срочность дела, она дала ему номер мобильного телефона, и Пере настиг его на другом конце Вены. Каким-то отсутствующим голосом друг сказал, привет, Петер, чем я могу тебе помочь, и Пере ответил, нет-нет, я просто хотел поблагодарить тебя за книгу о Фишере. Я ее только пролистал, но сразу видно, что это шедевр. И умолк, чтобы дать собеседнику время поинтересоваться, как у него дела. Но Вешшеленьи, задавший вопрос исключительно из вежливости, молчал.

– Я не могу играть, – в конце концов признался Пере Броз, – и не играть я тоже не могу. – Последовало неловкое молчание. – Я часто думаю о тебе. Мне очень грустно, Золтан.

Он с нестерпимой болью заметил, что Вешшеленьи держит дистанцию, и подумал, почему ты всегда так холоден, Золтан. И, чтобы вызвать его на разговор, добавил:

– Я уже целых полгода не сплю от тоски и хочу отдохнуть. Помнишь, ты мне говорил…

Ответ Золтана застал его врасплох: тот предлагал обсудить это в другой раз, и Пере пришел в отчаяние оттого, что друг не понимает, что ему это необходимо или сейчас, или никогда. И еще раз попытался заставить его отреагировать:

– Ты мне сказал, брось музыку, если она не дает тебе быть счастливым.

– Послушай, давай потом созвонимся, ладно?

В судорожной попытке отыскать хоть какую-нибудь зацепку, чтобы не прекращать разговор, Пере выпалил:

– Мне привиделся Шуберт.

– Шуберт?

Замешательство на другом конце провода было слишком долгим; настолько долгим, что Пере почувствовал себя униженным и сдался.

– Ну хорошо, хорошо, – отрывисто пробормотал он.

– Позвони мне попозже, да?

– Золтан, не забывай, что я люблю тебя. Всем сердцем.

Он положил трубку, чтобы не отчаяться, услышав равнодушный ответ, и подумал, какая нелепая штука жизнь: за тысячу километров от моих гостиничных номеров, от моих заветных мечтаний, живет мой любимый человек и все это время даже не подозревает, как он мне нужен. Он осушил бокал шампанского и с обреченным видом стал дожидаться второго звонка.

Второй звонок застал Пардо за прощанием с Гроссман. Освободившись, он вернулся в гримерную, готовый в случае необходимости выволочь из нее Броза силком. Гримерная была пуста, похоже, Пере все-таки решил сбежать. С перепугу Пардо ощутил неизбежное приближение пятидесяти инфарктов, он перепугался еще сильнее и выбежал вон, сам толком не понимая, собирается ли догнать и убить пианиста или же пасть на колени перед кем бы то ни было и молить о прощении за невыполнение оказавшихся невыполненными обязательств. Раздался третий звонок, и зал взорвался аплодисментами. Это его удивило. Он подошел к двери и, приоткрыв ее, невзирая на протесты администратора, заглянул в щелочку. Публика еще ломилась в зал, удивляясь, почему все так спешат. Пере Броз уже вышел на сцену и раскланивался с закрытыми глазами. Пардо, немного успокоившись, подумал, что неплохо было бы, наверное, съездить в отпуск. Все шло как по маслу, кризис миновал, и он удалился в уголок с мобильным телефоном, чтобы назначить точную дату, когда этот псих Броз будет выступать в Ватикане.

Ах, что же, что это такое? – заволновались янтарные глаза. Си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до. Это вовсе не Шуберт. Через пару секунд после начала сарабанды по залу стал распространяться ропот, в котором слышалось, говорил я тебе, у него не все дома, совсем слетел с катушек; кто-то обиженно заметил, знал бы, что тут начнется авангард, вообще бы не пришел: надул он нас; другой пробормотал: ты узнаешь эту мелодию? ведь тут, в программе, сказано… Эй, я сюда пришел послушать три сонаты Шуберта 1828 года! А в третьем ярусе янтарные глаза застыли от ужаса, ведь возмущенный человек, который говорил, что Броз сошел с ума, был, вероятно, прав. Он обезумел от напряжения, никто не знал об этом, кроме нее, она хранила сладостную тайну, о, как бы ей хотелось ему помочь. Из боковой ложи раздался было свист, но кучке благоразумных друзей удалось унять бурю. Броз уже перешел ко второй вариации, глядя в раскрытую книгу Вешшеленьи, как в партитуру. Тут до Пардо, обсуждавшего по телефону возможные дни и часы с таинственным и никому не ведомым ватиканским епископом, монсеньором Вальцером, внезапно дошло, какая музыка уже некоторое время доносится до его ушей, и сердце его сжалось оттого, что никакого сукин сын Броз, черт бы его побрал, играет не Шуберта. Поток брани несколько озадачил ватиканского собеседника, единственной целью которого было подтвердить, что пианист сможет выступить на концерте для узкого круга избранных в зале Святой Клары. Да-да, к вашим услугам, господин епископ.

Вариация первая: никогда, никогда не слыхивал ничего подобного. Эта тема не меняет гармонический план и не модулирует в другую тональность. Это… Mein Gott[4], я никогда бы не подумал, что можно так писать музыку. Различные гармонизации темы сплетались с мелодическим варьированием гармоний. Как необычно. Нет ни тоники, ни привычных мажора, ни минора, есть только музыка, подвешенная в воздухе, mein Gott. Уродливое, причудливое совершенство. Постой… а где мои сонаты? Что же он не играет первую сонату 1828 года?

Вариация вторая: знатоки, собравшиеся в зале, переглядывались все чаще и беспокойнее, а из тринадцатого ряда партера кто-то ясно и отчетливо пробасил, не знаю, что нам играет этот парень, но он точно играет у нас на нервах.

Вариация третья: три человека встали с мест. В четвертом и восьмом ряду партера. Некоторое время они стояли неподвижно, в знак протеста против неуважения к Шуберту. Их смелый шаг подхлестнул еще семерых или восьмерых любителей музыки в разных концах зала, они тоже встали и на несколько мгновений как будто превратились в депутатов величественного парламента, где подсчет голосов ведется по старинке. Однако Пере Брозу не было дела до голосования, его всецело занимала сложнейшая четвертая вариация, сочиненная на четыре голоса с имитациями, похожая на паспье[5]. Значительная часть депутатов требовала тишины в зале и обращалась к коллегам по парламенту с просьбой не валять дурака и сесть на место, красиво же человек играет. Хорошо, пусть не Шуберта, но очень красиво.

К началу пятой вариации члены правления филармонии вызвали импресарио Броза на совещание в вестибюле 2А, чтобы обсудить, что это за фокусы, и, пока они обсуждали, началась седьмая вариация, довольно короткая, совершенно виртуозная, подводящая итог всем предыдущим, наконец, просто блистательная, ее несомненно стоило послушать.

– Кто-нибудь знает, что это за музыка?

– Что-то неизвестное. Но гениальное.

– Я как-то слышал похожую пьесу Берио[6].

– Да ну, еще чего. Это Лигети[7]. Не знаю, что именно, но уверен, что Лигети.

– А вы, Пардо? Вы нам ничем не можете помочь?

– Что же мне делать? Выйти на сцену и оттаскать его за уши?

– Ты думаешь, это Лигети, да?

– Да, или кто-то вроде него.

– В суд на него подам. За нарушение условий контракта.

– Что с вами, Пардо? Вы плохо себя чувствуете?.. Ух, прямо на ровном месте… Звоните в «скорую», быстрее.

– Господи, ну и денек.

По окончании последней вариации Лигети или кто-то вроде него снова вернулся к основному мотиву, как будто желая мягко и деликатно подшутить над слушателями, и сказка кончилась тем же, чем и начиналась. И под конец пять нот главной темы, обнаженных, болезненных, и тишина.

Пере Броз встал, бледный от решимости и утомления. Однако в присутствии Шуберта было в тысячу раз проще играть что угодно, кроме Шуберта. Теперь он осмелился взглянуть на него повнимательнее. И тут же увидел, что человек в кресле под номером семь, то есть Шуберт, вскочил и восторженно зааплодировал. Однако в зале царила тишина. Франц Шуберт хлопал ему, широко улыбаясь, и Броз заметил, что у него не хватает зуба. В зале все еще было тихо. Вдруг из третьего яруса, с самого верху, раздались янтарные аплодисменты, восторженные и нежные одновременно, как будто слушателю, кто бы он ни был, хотелось поддержать невидимого и неслышимого Шуберта или бесстрашного Фишера, а может быть, и сумасшедшего пианиста. Понемногу начали хлопать тут и там, как будто нерешительно накрапывал дождик, перед тем как обрушиться на землю ливнем, и наконец вскочили все присутствующие в зале. Броз потряс книгой, на которой большими буквами было напечатано имя Фишера, удостоверился в том, что Шуберт не перестает аплодировать, и навсегда ушел со сцены, не оглядываясь назад.

Завещание

Стук кайла по каменной плите казался ему бессмысленно жестоким. Надгробия заранее не заготовили: смерть всегда застигает врасплох. Особенно если покойная никогда не болела. Ведь это ему, а не ей нездоровилось, это он долгие месяцы скитался по врачам! Он, а не Эулалия воображал, что жизнь на исходе! Это он всю неделю терзался, сдавая всевозможные анализы, страшась, что его болезнь неизлечима! Почему же умерла Эулалия, как судьба допустила такую нелепую ошибку?

Могильщики завершили свое дело, и в окружении родных и близких Агусти почувствовал себя безумно одиноким. Эулалия – смысл моих дней, моих желаний, ты лучезарно улыбалась, ты так старалась меня понять, ты всегда была рядом, милая моя, отдаваясь без остатка и ничего не требуя взамен, любимая. Тут он отвлекся, потому что Амадеу отошел в сторону и с привычной любезностью, почти незаметно, положил сложенную купюру в пять тысяч песет в ладонь прораба, а тот что-то пробормотал в благодарность.

Вдовец попытался произнести прощальную речь. Объяснить всем присутствующим, что Эулалия озаряла его жизнь, и немногими словами отдать скудную дань негасимой любви. Но только раскрыл рот, как залился слезами. Амадеу нежно положил ему руку на плечо, давая понять, что он не одинок в своей печали. Тут несчастный увидел, что все трое детей стоят с ним рядом, ошеломленно наблюдая, как навсегда скрывается под грубым камнем последнее, что осталось от матери, скоропостижно скончавшейся в пятьдесят лет. Вся семья была вместе. И Агусти невольно задумался о том, как хорошо они прожили двадцать восемь лет, как долго мечтали о ребенке и уже почти отчаялись, когда наконец Эулалия неожиданно зачала и появился на свет их первенец Амадеу… И снова долго-долго ждали, пока не родилась Карла. Вскоре после ее рождения супруги впервые сильно поссорились из-за его чрезмерно пылкого увлечения одной молодой женщиной, совсем не похожей на Эулалию; но все встало на свои места, и, как будто в знак примирения, когда Карле уже исполнилось пять, у них появился Сержи, младшенький, его любимец. Агусти взглянул на сына: у пятнадцатилетнего подростка недоставало сил, чтобы смириться со смертью матери, и он опирался на руку сестры. Карла всегда была для отца загадкой: как только ей исполнилось восемнадцать, дочь переехала жить во Флоренцию, а потом в Мюнхен и за два года прислала родителям ровно шесть открыток, в которых писала, что живет хорошо и передает всем привет, а теперь, пару месяцев назад, вернулась, как будто подгадала, чтобы ненароком не опоздать на материнские похороны. Карла утверждала, что собирается пойти учиться в Автономный университет, что поступает на факультет истории искусств, но отец был уверен, что главной причиной ее возвращения к ним была несчастная любовь. Не переезд это был, а побег. За два года она невероятно похорошела. Да она и с детства была красавицей: даже трудно было поверить, что у него могла родиться такая дочь. Агусти не знал, сколько мужчин было у нее в жизни, – Карла была для него загадкой. А старшего, Амадеу, сейчас больше заботило то, как чувствует себя его беременная жена, чем последние штрихи погребального обряда; отец втихомолку завидовал его здравому смыслу. Вот и сейчас сын умело помог ему избавиться от нескончаемых доброжелателей, толпившихся вокруг, чтобы принести соболезнования. Агусти и сам толком не заметил, как уже шагал по тропинке к машине, под ногами поскрипывали камешки, а в душе ныло странное чувство вины оттого, что он оставил Эулалию одну, никому теперь не нужную, забытую. Но сейчас ему предстояло самое трудное: научиться существовать без нее, заставить Сержи поверить, что оба они вполне способны жить дальше вдвоем, без мамы.

– Приходите к нам обедать, – предложила невестка.

– Нет, спасибо. – Как бы оправдываясь, он добавил: – Нам нужно привыкать самим готовить. Правда, Сержи?

– До свиданья, папа. – Карла легонько чмокнула его в щеку.

Ему стоило больших трудов не настаивать, чтобы она не уходила, не говорить, что он болен, что именно сегодня днем получит результаты половины анализов, что умирает от страха и без Эулалии ему не на кого рассчитывать, кроме нее…

– Доченька, если тебе что-нибудь понадобится…

– Мне? Нет… – И в своем стиле: – Я тебе буду звонить, ладно? – Уже пободрее она потрепала брата по голове, ероша ему волосы: – Пока, Сержи.

Отец был рад, что не стал клянчить. Но после обеда предстояло идти к врачу, хоть с Карлой, хоть без Карлы; тут уж ничего не попишешь.

Из дома Агусти вышел слишком рано и так торопился поскорее услышать о своей участи, что очутился у ворот больницы на час раньше, чем был записан на прием. И не терпится тебе, дураку, подумал он, узнать, когда истекает твой срок годности. До смертного приговора оставался целый час, и, чтобы убить время, больной направился к Венскому кафе, думая, Эулалия, если бы ты была со мной, мы бы болтали о всякой всячине, не имеющей отношения к болезням, и мне бы стало гораздо легче… Это такая несправедливость. Чудовищная несправедливость думать, как мне ее не хватает, а не о том, что она стынет в царстве тьмы. Тут ему бросились в глаза плакаты на здании Фонда культуры, и, заинтересовавшись выставкой, он совсем забыл, что шел пить кофе, и его печаль ненадолго утихла.

В комнате преобладали насыщенно-желтые тона, и взгляд невольно притягивало окошко справа, не потому, что в этой точке сходились все параллельные линии созданного на плоскости пространства, а скорее, оттого, что оттуда в комнату врывались дерзкие, яркие лучи солнца, освещавшего каморку и старика. Философ, как следовало из названия картины, сидел за круглым столом, покрытым скатертью, и читал непомерной величины и мудрости книгу, пользуясь тем, что из окна льется солнечный свет, с тех самых пор как Рембрандт изобразил его на полотне четыре столетия назад. Борода доходила философу до середины груди, и весь он излучал безмятежность и покой, все в нем говорило, я здоров, я не записан на прием к врачу, который должен сообщить мне страшное известие, и никто у меня не умер. С другой стороны от окна в той же самой комнате просматривалась лесенка, чтобы по ней спуститься из этой башни слоновой кости в мир спешки, болезней и неожиданной кончины бедной моей милой Эулалии. На первом плане скорее угадывался, чем виднелся шкаф, полный таких же толстых книг, как та, что на столе. Отчего я не родился таким философом?

На выставке было двадцать шесть картин, которые Национальная галерея Осло возила по разным европейским городам, чтобы показать, чем богата, и привлечь в Норвегию побольше туристов. На несколько счастливых минут он забыл о том, что его ждет страшный диагноз, что Эулалию не вернуть, что Карле с ним скучно, Сержи льет бунтарские слезы, а Амадеу все молчит… и думал только о том, какое счастье жить в окружении такой красоты. Пять или шесть раз он совершенно не нарочно возвращался к портрету философа и пристально на него глядел, как будто стараясь выяснить, откуда на самом деле берется мудрость. И настолько увлекся, что потерял счет времени: взглянув наконец на часы, Агусти понял, что уже опаздывает к врачу. Он опрометью выбежал из здания, чуть было не сбил с ног инспектора дорожно-патрульной службы, бодро развешивавшую штрафы по лобовым стеклам неправильно припаркованных машин, и примчался в больницу, задыхаясь от страха, что в наказание его, опоздавшего на семнадцать минут, заставят еще двадцать четыре часа мучиться неизвестностью, и, не успев еще перевести дух, подлетел к администратору и выпалил, что записан к врачу. К какому врачу. К тому, который должен сообщить мне день и час моей смерти. Пройдите на третий этаж.

Ему пришлось подождать минут десять в обществе двадцати с лишним незнакомцев, тоже ожидавших своей участи, возможно, с тем же ужасом. Посещение выставки в здании Фонда культуры придало ему сил, и Агусти дал себе обещание, что, каким бы ни был результат анализов, сегодня вечером он посидит немного с Сержи, посмотрит с ним телевизор, а дня через два или три сводит его в кино. Ради любви к ребенку, ради любви к Эулалии. И уже потом, когда никого рядом не будет, вдоволь наплачется: мало-помалу ему становилось ясно, как безжалостно впивается когтями в сердце человека беспощадное одиночество.

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Он сел напротив женщины-врача, ни взглядом, ни словом не упрекнувшей его за опоздание. И как дурак уставился на карандаш, торчавший из кармана ее белоснежного халата, словно в нем заключались все ответы на терзавшие его вопросы. Медбрат, очень волосатый парень с постоянно сверкающими глазами, оставил на столе какие-то конверты, в которых, решил Агусти, таилась его судьба. Конверты глухо шлепнулись на стол со звуком, внезапно напомнившим ему стук кайла по каменной плите на могиле Эулалии. И чтобы еще больше отравить пациенту жизнь, волосатый стал шептать что-то не предназначенное для его ушей врачу на ухо, а та пару раз кивнула, подождала, пока медбрат не скрылся за дверью, на существование которой Агусти до этого момента не обращал внимания, помедлила еще две, три, четыре секунды, потом сняла очки и вперила в него полный жалости взгляд голубоватых глаз. Агусти решил, что все это означает, ты больше полугода не протянешь. И то в мучениях.

– Перед нами чрезвычайно странный случай, сеньор…

– Ардевол, – без промедления отчеканил пациент в надежде, что она поглядит на конверт, осознает свою ошибку и дружески с ним распрощается. – Агусти Ардевол, – уточнил он.

Однако это не помогло: в руках у врача оказался конверт, на котором четко и ясно значилось «Агусти Ардевол», она достала из него какие-то бумаги, пробежалась по ним глазами, и ему стало ясно, что эта женщина перечитывала их уже в тридцатый раз. Бедняга стал думать о том, как Сержи останется сиротой, без отца и без матери… И о Карле, хотя с болью понимал, что его смерть ее не слишком огорчит… И об Амадеу, который возьмет на себя все хлопоты, как человек немногословный и здравомыслящий… Как он любил своих детей! А говорил им об этом, кажется, очень редко. Видимо, не было у него привычки с ними откровенничать, однако он всем сердцем их любил. Видя, что врач все еще колеблется, не в силах терпеть, на грани истерики, несчастный вскричал:

– Доктор, говорите же, не томите! Сколько лет мне осталось жить? – И, видя, что та молчит, беспощадно, но мужественно поправил себя: – Сколько месяцев?

– Простите, я не совсем вас поняла.

– Как же, я думал… – Тут Агусти немного растерялся. – Тогда что со мной?

– Нет-нет… Ничего страшного, сеньор Ардевол, не стоит волноваться, хорошо? – ответила врач, снимая очки. – Вы практически здоровы.

Агусти откинулся назад, на спинку стула, вне себя от ужаса. То ли она решила над ним поиздеваться, то ли вместо нескольких лет, месяцев, дней ему оставалось жить всего несколько часов и медики решили, что лучше ему сойти в могилу в блаженном неведении… Эулалия, любовь моя… Если за гробом хоть что-нибудь есть, хотя, конечно, ничего там нет, скоро мы встретимся там. До той поры я черпаю силы в воспоминаниях о твоей любви, а то давно бы умер от разрыва сердца. Дети мои, ваш отец сделает все возможное, чтобы достойно прожить последние минуты, чтобы не померкла память о том, что я был таким же прекрасным человеком, как мама. Дети мои, я люблю вас.

Вдруг до него донесся голос терапевта; женщина простыми словами объясняла ему, чтó было обнаружено в результате бесконечных анализов: тут все в порядке, там все в порядке; прочла ему достаточно суровую нотацию касательно трансаминаз, об опасности плохого холестерина, о необходимости вести умеренный образ жизни, меньше курить и пить, есть овощи в большом количестве, и тогда он перебил ее и из глубин отчаяния взмолился:

– Значит, я не умираю?

Вместо ответа врач задала другой вопрос, как будто отбивая мяч теннисной ракеткой:

– Скажите, у вас есть жена и дети?

– Дело в том… – Ему впервые приходилось об этом говорить, и для начала пришлось набрать воздуха. – Моя супруга скончалась позавчера. От инсульта. – И, как бы извиняясь, он добавил: – Сегодня мы ее похоронили.

– Вот так штука… – Она сняла очки. – Примите мои соболезнования.

– Спасибо.

– У вас трое детей, не правда ли?

Сколько же раз она снимала эти очки, подумал Агусти, а между тем отвечал, да, у меня трое детей; я вообще не помню, чтобы врач их надевала, такое ощущение, что у нее в запасе тридцать или сорок пар очков, на случай если нужно будет сообщить что-нибудь важное. Вот и сейчас женщина опять сняла очки и пристально всмотрелась голубыми глазами в лицо недоверчиво уставившегося на нее Агусти.

– Дело в том, что… Трудно в это поверить, но результаты анализов… – продолжала она, размахивая одной из бумаг, – не оставляют сомнений.

– Послушайте, доктор… – Тут он собрался с силами, чтобы прийти в себя, и решил немного разрядить обстановку. – По правде вам сказать, раз уж я не умираю… говорите мне что хотите, больше мне нечего бояться, с любым известием я справлюсь без труда.

Врач поглядела на него, как будто сомневаясь, не слишком ли расхрабрился пациент. Потом вздохнула, взглянула на часы, висевшие на стене позади Агусти, и решила больше не тянуть.

– Как я вам уже говорила, – женщина выпустила из рук бумагу, чтобы та плавно приземлилась на стол прямо перед ним, сняла очки, да, снова их сняла, и, пристально глядя на него, сказала, у нас не остается ни малейших сомнений, что результатом осложнения… с тех пор как вы переболели паротитом… в тяжелой форме… Тут врач снова взяла лист в руки, и Агусти наконец заметил, что, перед тем как читать, она надевает очки, – …когда вам было… пятнадцать лет, стало бесплодие.

Не зная, куда себя девать от неловкости, врач сняла очки и положила их на стол. Звук отозвался в ушах Агусти, как стук кайла по каменной плите на могиле Эулалии. Он раскрыл рот и подумал… И ничего не смог подумать, потому что настало время смириться с тем, что не одна только смерть, но и вновь дарованная жизнь может оказаться немыслимо жестокой.

Надежда в руках

Не говори мне, что я обманут, что солнце не купается в море.

Фелиу Формоза[8]

– Хочу увидеть, как солнце садится в долине Сау[9].

– Охота ради такой ерунды жизнью рисковать.

– Я в молодости из самой Саксонии туда вернулся. Тосковал по дому.

– Дурная голова ногам покою не дает.

– Ага. Сау меня всегда к себе манит.

Палящее солнце нещадно жгло макушки, но им обоим хотелось постоять под ним подольше и пошептаться, выливая вонючие нечистоты, делая вид, что дерьмо прилипло к ведрам и его приходится соскабливать, чтобы никому даже в голову не пришло заподозрить их в том, что под жарким солнцем они ведут беседу. Олегер и вправду тосковал по пустынным пейзажам Сау. Но тревожило и тянуло его туда не это, а желание узнать, почему Селия ему не пишет. Среди тараканов и крыс вот уже двенадцать лет он каждый день, каждый час, каждую минуту ждал письма, а его все не было…

– Ты понятия не имеешь, какие у нас в Сау закаты, – ответил он Тонету, чтобы случайно не проговориться, что на уме у него только Селия.

– Сдались мне твои закаты. Никуда я не побегу. А то поймают и убьют на месте и спрашивать не будут, куда собрался. Так что считай, что я тебя не слышал. Ничего не знаю и знать не хочу. – И он удалился со своим ведром, уже пустым, но от этого не менее вонючим. Олегер поднял голову, несколько обескураженный, и увидел, что на него смотрит брезгливо скривившийся солдат со свежей веточкой тимьяна в зубах, презирающий мерзких тварей, прозябающих в тюрьмах славного короля Фернандо.

Шесть лет назад, в первый раз готовясь к побегу, Олегер Гуалтер и не думал ничего скрывать и все без утайки рассказал Массипу, которого выбрал в напарники, а тот, пожевывая сухую травинку, заявил ему, очень хорошо, только выброси-ка ты из головы эту дрянную девчонку.

– Не смей ее так называть. Кто знает, отчего она мне не пишет.

– Не пишет, потому что в гробу тебя видала.

– Нет-нет: наверное, у нее забот невпроворот. Вдруг она вышла замуж, вдруг у нее куча детей, и…

– Болван ты, – отрезал Массип. – И все же я дорого дал бы, чтобы иметь дочку и тосковать по ней. Да еще и грамотную. А про побег забудь. Больно рисковое это дело.

Тогда Олегеру Гуалтеру пришлось скрепя сердце отказаться от своей затеи, потому что в одиночку ему было не справиться; он понимал, что сможет ее воплотить только с Массипом, единственным соузником, ради которого он дал бы отрубить себе руку. Любой другой заключенный, узнав о намерении бежать, немедленно донес бы на него начальнику тюрьмы в надежде выгадать себе какую-нибудь мелкую поблажку: угодив за решетку, начинаешь до такой степени терять человеческий облик, что совести в тебе не остается.

Странная штука жизнь: семь месяцев спустя Массип сам пришел к нему, умоляя поделиться с ним планом побега, потому что другого выхода у него не оставалось. В то время у них была возможность поговорить на прогулке, потому что тогдашний начальник разрешал им ненадолго выходить на свет божий, хоть это и вызывало молчаливое негодование солдат гарнизона и злобных надзирателей.

– Придется лезть наверх в темноте. План все тот же.

– Согласен. Отличный план.

Три ночи подряд, тайком от сокамерников, они не спали, наблюдали и пришли к выводу, что около полуночи, во время смены караула, в тюрьме все спят и им удастся залезть на крышу при помощи веревки, которую он свил из соломы, ошметков надежды и недюжинного запаса терпения. Оттуда нужно будет спрыгнуть, если, конечно, их в последнюю минуту не парализует страх – здание-то высотой с двух рослых мужчин, – и пусть даже со сломанной ногой, превозмогая боль, бежать, хоронясь на чужих сеновалах, и так добраться до леса, а там, если на них не натравят собак, можно считать себя в относительной безопасности. Массипу, который семь месяцев назад недоверчиво поморщился и заявил, чтобы это сработало, необходима изрядная доля везения, пришлось признать, что других вариантов нет. Прошло уже три дня с тех пор, как его привели в кабинет начальника тюрьмы и зачитали ему приговор. Тут он наложил в штаны и помчался на поиски Олегера, чтобы осведомиться у него, послушай, как там насчет нашего плана, давай-ка поговорим.

– Придется лезть наверх в темноте. План все тот же.

– Согласен. Отличный план, – ответил Массип. – Составлю тебе компанию, и чем раньше, тем лучше, – добавил он.

Тогда Олегер решил, пусть это будет первая же ночь, когда пробьет двенадцать и лунные лучи не озарят мглу бледно-желтым светом. Подождем пять дней, Массип. Но почему-то Массипа решили казнить на несколько дней раньше, и все пошло прахом: Олегер распрощался со своими замыслами, а Массип – с жизнью. Несчастный унес Олегерову тайну в жалкую могилу узников его величества Безумного короля по имени Фернандо, по счету Шестого, по фамилии Бурбона.

Вот почему, поминая беднягу Массипа, сейчас он не стал рассказывать Тонету ни о чем, кроме того, какие в Сау прекрасные закаты. Тонет, с ведром дерьма в руке, покосился на него и поминай как звали. В раздумьях обо всем об этом Олегер решил прекратить подпирать стену тюремного двора и перешел на место, освещенное уже заходящим солнцем, где некого было смущать безумными идеями. Доверять он не доверял никому, но раз уж выбрал себе в спутники Тонета, то ничего не поделаешь, пусть будет Тонет, такой же низкорослый и сухощавый, как и Массип. Чтобы убить время, которого всегда было слишком много, Олегер принялся думать о Селии, о тех, кого на свете уже не было, о мастере Николау и о долинах Австрии и Саксонии, таких же причудливых, как и язык, ставший ему почти родным за шесть или семь проведенных там лет. А когда вспоминать стало больше невмочь, начал придумывать, как усовершенствовать план побега, которым он когда-то поделился с Массипом. Он знал, что после полночной смены караула большинство часовых ложились прикорнуть: происшествий в тюрьме не случалось никогда, а тьма была такая кромешная, что ходить по двору, не проваливаясь в бесчисленные наскоро зарытые ямы и канавы, было невозможно. Надзиратели и понятия не имели, что за двенадцать лет глаза Олегера, выцветшие скорее от горя, чем от недостатка дневного света, так приноровились к темноте, что видел он ночью не хуже кошки. А еще они не знали, что его путь лежит не через двор, как можно было бы ожидать, а по крыше, где шагу нельзя ступить во мраке, не сломав себе шею. Почему же она мне не написала хотя бы раз? Один только раз!.. За первые семь месяцев он отправил ей семь писем. Когда бывший начальник тюрьмы съязвил, что сразу видно, отвечать она не собирается, Олегер на время перестал писать. Из страха показаться смешным? Нет-нет: чтобы ее не беспокоить. Но через несколько месяцев снова послал ей несколько коротеньких записок с мольбой, доченька, Селия, пошли мне хотя бы весточку, что ты жива, что все в порядке, что ты замужем, что у тебя есть дети, что ты меня не забыла… Лист бумаги, а на нем, здравствуй, папа. Не прошу ничего больше, здравствуй, папа; я этого хочу больше всего на свете, Селия.

Потом сменили начальника тюрьмы и поставили этого треклятого Роденеса, самозваного барона, все счастье которого заключалось в любовании тем, как слабеют тела его подопечных в наказание за проступки, из-за которых они угодили за решетку. Прогулки по двору отменили и снова навязали им монашеский обет безмолвия, ишь, распустились. В то время и письма писать запретили, а что ты думаешь, Королевская почта должна с ног сбиться, исполняя твои прихоти? Закон не надо было нарушать. Так прошли шесть или семь лет, в каждодневном ожидании письма от Селии. Вот почему, а вовсе не из-за закатов в долине Сау, которые он толком и не помнил, Олегер дал себе зарок бежать из казематов его величества.

Когда ему было семь лет, его отец, перебравшийся из Сау в Барселону, отдал его в ученики к органному мастеру Николау Салтору. Знать бы тогда отцу, что знакомство с мастером Салтором обернется для его отпрыска пожизненным заключением, когда ему стукнет сорок, что, прогнив изнутри и снаружи, он будет ждать верной смерти в камере жесточайшего в королевстве острога, взял бы он сына и увез бы его с собой обратно в глухомань. Но такова судьба: никогда она тебе не скажет всей правды, а только часть и лицемерным смешком приправит, чтобы сбить тебя с толку.

Вышло так, что, не ведая о будущих ударах судьбы, Олегер тут же показал себя в мастерской Салтора с лучшей стороны. Недолго проходил он в подмастерьях. А к пятнадцати годам уже был правой рукой мастера, целиком полагавшегося на его тонкий слух в кропотливом деле настройки органных труб: кончиками пальцев он чувствовал прикосновение металла, дерева и войлочной ткани, умом проникал в тайны сложнейшей механики чуда органного звука и во всевозможные способы изготовления превосходных устройств нагнетания воздуха. Он начинал видеть жизнь через призму многообразия звуков органа и, сам того не зная, был почти счастлив.

У него даже челюсть отвисла от изумления, когда на следующий день, снова вынося помои, Тонет сказал ему, давай, да, я согласен, надоело мне на параше сидеть. Только для начала объясни мне все подробно.

Пришлось подождать перерыва. Отойдя от всех подальше, под жарким солнцем, чтобы никто их не беспокоил, он рассказал, обливаясь потом и не вытирая стекающих со лба капель, что вот уже двенадцать лет, с самого первого утра, проведенного в тюрьме, он хранит ключ от камеры. Это был подарок судьбы: кто-то из надзирателей уронил его в коридоре, и незаметно для всех ключ отскочил от пола и каким-то чудом закатился в камеру, прямо к его ногам. Олегер спрятал его в соломе, толком не зная, какой в нем прок, а тюремщики после бесплодных поисков замок менять не стали, просто заказали новый ключ. А несколько месяцев спустя, терпеливо наблюдая за надзирателями, он заподозрил, что ключик его подойдет и к замку на двери в конце коридора, ведущей на чердак, откуда через дымоход можно попасть на крышу. Все эти двенадцать лет Олегер томился мыслью, что в руках у него ключ к свободе, но сумел сохранить тайну до тех пор, пока не придет наилучшее время для побега. Да, именно на крышу. Туда, где их никто не ждет.

– Я не пролезу через дымоход.

– Посиди пару дней впроголодь, и пролезешь. Я-то точно пролезу.

– Даже добравшись до крыши… там шею сломать можно.

– Запросто. Зато на крыше нет караульных.

Седобородый солдат, жующий веточку тимьяна, издалека поглядывал на них с такой кислой миной, что казалось, их слова до него доносятся. Выслушав все до конца, Тонет набрал в легкие побольше воздуха, положил руку Олегеру на плечо и прошептал:

– Ничего не выйдет. – Он помолчал немного и добавил, покосившись на солдата, не спускавшего с них глаз: – Но я в деле. При одном условии.

– Каком таком условии.

– С нами пойдет Фанер.

Этого следовало ожидать. Тонет и Фанер были неразлучны. Они были не разлей вода, но, задумав бежать вместе с Тонетом, Олегер и думать забыл об этом. Он перебрал в голове все то, что им предстоит, воображая теперь, что они с Тонетом и Фанером, еще более тощим и юрким, втроем.

– По рукам, Тонет, – через некоторое время вздохнул он. – Возьмем и Фанера, если он не против переломать себе ноги. – Потом устало улыбнулся и добавил: – Но если проболтается, убью.

Так они и порешили бежать через две недели, когда снова будет новолуние. Считаные дни, остававшиеся ему до побега из тюрьмы, Олегер просидел, прислонившись к стене камеры, заложив руки за голову и думая о Вене, ставшей ему почти роднее Барселоны. Когда король Карлос отказался от трона, он перевез в Вену часть своих барселонских придворных и немало генералов и офицеров, бывших сторонниками австрийского дома. По особому желанию королевы в Вену вызвали и мастера Николау Салтора. Олегеру недавно исполнилось девятнадцать, родителей уже не было в живых, и в каждом взгляде его горело желание увидеть мир. Недолго думая, он последовал в качестве помощника за своим учителем в венское изгнание, поданное тому на золотом блюде, чтобы служить королю, который звался теперь императором и уже не Карлосом Третьим, а Карлом Шестым.

Тогда, да, именно тогда, когда Олегер вел счет своим последним дням в заключении, сидя у стены и обхватив руками затылок, думая о Вене, о Селии, о Сау, о смерти Марии, о страшном известии о Пере, которое прошептало ему сердце, треклятого Роденеса сменили. Несколько дней они провели в страхе, молясь, чтобы в тюрьме не изменились порядки, чтобы все оставалось так же ужасно, как раньше, и чтобы у них не отняли возможность бежать. А если ноги будут целы, то за лесом он упросит проезжего погонщика довезти его до Вика[10] и, как только доедет до места, пойдет прямо к дому, чтобы посмотреть, по-прежнему ли там живет Селия. Или в нем поселились новые жильцы, у которых можно будет разузнать, куда она переехала. Он поглядит ей в глаза и скажет, не волнуйся, доченька, родная, я ухожу, я не хочу быть для тебя обузой… Но отчего же за двенадцать лет ты мне ни разу не написала, ни единого разу? Письма твои наполнили бы мою жизнь надеждой. Я бы держал в руках листы бумаги, и мне бы не было так больно жить. Когда каркас органа в августинском монастыре внезапно развалился, погребя под обломками двух монахов, и приставы явились с ордером на мой арест, я видел, милая моя красавица, как твои глазки, две жемчужинки, все слезы держали внутри, чтобы я меньше страдал, а у меня только и хватило времени сказать тебе, беги к Бертране, там приютят тебя и обогреют, а через несколько дней я вернусь. Но так вышло, что один из погибших монахов оказался генерал-приором ордена и приходился кем-то вроде двоюродного брата одному из министров Безумного короля, который все устроил так, чтобы по высочайшему велению несколько дней обернулись долгими годами тюрьмы. А я принялся писать тебе, милая моя, не обижают ли тебя там, у Бертраны, как ты, что ты, я скоро вернусь. А от тебя ни слова. Но так как сердце у меня в груди не екало, я писал тебе письмо за письмом.

Дело в том, что как-то раз Массип сказал ему, не приведи Господь, конечно, но, может быть, она не пишет потому, что умерла. А Олегер снисходительно улыбнулся и ответил, ишь, чего придумал; нет, я бы догадался. Ведь я почувствовал, что умерла моя Мария, а смерть жены его застигла далеко от дома, за продлившейся два месяца реконструкцией поврежденного сыростью органа, который он сам когда-то смастерил для кафедрального собора Манрезы[11]. Углубившись в настройку труб, расположенных с правой стороны от алтаря, все еще неодобрительно морщась, он вдруг заметил, что сердце как-то странно екнуло: потом ему сказали, что затрепетало оно тогда же, когда сердце его Марии неожиданно, без всякого предупреждения, перестало биться. А когда Пере попал под колеса той злополучной телеги, он, Олегер, шел пешком из Пратса в Мойя[12] с отличным заказом на починку трех фисгармоний, и снова сердце екнуло в груди. Ему стало так больно, что он развернулся, не выполнив заказа, и направился домой, где ему подтвердили, что предчувствие его не обмануло и его первенца уже нет в живых. А в этот раз сердце все время бьется ровно, Массип. Я знаю, моя Селия жива, только ума не приложу, отчего она мне не пишет.

Роденеса сменили, и на его место поставили долговязого, сухого и молчаливого субъекта, у которого свеча горела далеко за полночь, и в первые дни надзиратели все время переглядывались, чтобы понять, где возможны какие-то послабления и какие непредвиденные затруднения им может создать новый начальник.

На койке, в темноте, Олегеру никак не удавалось выбросить Селию из головы, и, чтобы сосредоточиться на чем-нибудь другом, он вспоминал Вену, два года, проведенные в Шенбрунне, где еще продолжались строительные работы[13], сооружение великолепного органа в императорской часовне, предпоследнего органа из тех, что успел построить и увенчать своим именем мастер Салтор, которого вскоре после того унесла лихорадка. Император остался так доволен работой мастера Салтора, что дал ему высочайшее позволение объехать всю империю, все немецкие земли, и осмотреть на своем пути все органы. Целый год они провели в пути, не переставая слушать, играть, запоминать, сравнивать разные инструменты и проникать в самые что ни на есть сокровенные тайны мастерства, чтобы когда-нибудь построить орган, являющий собой немыслимое совершенство. В семнадцатом году, когда Олегеру было двадцать два, мастер Николау приступил к работе над заказом в Марклеберге[14] и оборудовал себе временную мастерскую на зеленом берегу реки Плайсе[15]. С непривычной быстротой он соорудил орган-позитив: совсем небольшой передвижной орган ангельского звучания, задуманный для деревенской лютеранской церкви. Олегер знал, что это лучшая работа его учителя. А учитель был счастлив завещать частичку своего таланта деревне необычайной красоты, затерянной в саксонской глуши. Он заказал железную табличку с надписью «Saltorius barcinonensis me fecit, anno 1718»[16], облегченно вздохнул и умер.

За неделю Олегер смог удостовериться, что план побега все еще можно привести в исполнение. И сказал об этом двум своим сообщникам, которые покамест тайком с большим трудом пытались свить ужасно ненадежную веревку из выдернутых из матрасов стеблей соломы. Они договорились, что устроят побег в пятницу, семнадцатого числа, в день новолуния, даже если разразится гроза. Одного ему не удалось предвидеть: новый начальник тюрьмы работал не покладая рук.

Пришел долгожданный день, настала и ночь. С бешено колотящимся сердцем они стали ждать, когда остальные сокамерники крепко уснут и слабый свет надзирательского фонаря скроется вдалеке, чтобы можно было вздохнуть свободно и достать из тайника ключ. Их товарищи по несчастью, один за другим, начинали безмятежно похрапывать, но фонарь надзирателя, вместо того чтобы раствориться вдали, как положено, как происходило всегда, тысячу ночей подряд, светил все ярче и ярче. Застыв от ужаса, они услышали, что кто-то отпирает дверь их камеры. Коридорный надзиратель, злобный тип с изъеденными кариесом черными зубами, указал на Олегера и пробурчал, эй, ты, живо. И немилосердно ухмыльнулся, обнажая жуткие челюсти. У сообщников душа ушла в пятки, а Олегеру камнем легла на сердце тоска. Непонятно было, как им стало известно о готовящемся побеге. Узник негодующе покосился на своих напарников, но взгляд его остался незамеченным, так они были напуганы. Смирившись со своей участью, он поплелся за надзирателем и подумал, Селия, никогда не суждено мне больше видеть твои глазки-жемчужинки. Ах, если бы ты хоть раз мне написала… Как молния, пронеслось перед ним воспоминание о похоронах мастера Салтора и о том, как он решил довести до конца все заказы, которые оставались у учителя в Марклеберге, и он почувствовал, как одиноко человеку, когда ему некуда податься, потому что родителей уже нет в живых, учителя тоже, а тебе самому приходится решать, на что соглашаться, на что нет, налево идти или направо, удариться головой об стену, чтобы наконец перестать мучиться, или плестись за надзирателем по длинному коридору туда, где расположены комнаты начальника тюрьмы.

Новый начальник стоял посреди своего кабинета, уставившись во тьму, едва различимую за грязными оконными стеклами, и, по всей видимости, стремился распознать маршрут побега. Светильник, огонь которого был виден им из камеры, горел и недурно освещал комнату. На столе лежала кипа бумаг. Новый начальник сел на свое место, а Олегер, повинуясь его резкому кивку, отошел в другой угол и замер в ожидании пытки или смертного приговора за попытку к бегству из тюрьмы его величества Безумного короля дона Фернандо.

– Ты просидел в этой тюрьме двенадцать лет.

– Да, ваша честь.

– Дольше всех остальных.

– Да, ваша честь.

Начальник тюрьмы взял несколько бумаг из стопки и стал рассматривать одну из них, словно забыл о его присутствии. Это дало Олегеру время поразмыслить, и, чтобы поменьше бояться, он принялся думать об уютной мастерской в Марклеберге и о своем первом органе, не очень большого размера, который он, пользуясь авторитетом славного Салтора, построил для частного пользования по заказу школы Святого Фомы, расположенной в густонаселенном городе Лейпциге, неподалеку от Марклеберга. А потом на него накатила тоска, не по Барселоне, где он вырос, а по более дальним и неясно помнимым краям, по родному Сау, и он не успокоился, пока не продал мастерскую за хорошую цену, не сделал солидный крюк, чтобы не заезжать в Вену, и не вернулся в пустынные и тихие горы Сау, где предался своим мыслям и встретил Марию, уготовленную ему всегда таящейся за ближайшим деревом, никогда не действующей напрямую судьбой. Когда он обосновался как органных дел мастер в Вике, Мария уже ждала первенца. Селия родилась только три года спустя, когда он уже соорудил великолепные органы для университета Серверы[17] и для кафедрального собора Манрезы. А теперь ему предстояло проститься с ней навеки, Селия, душенька моя, единственное родное существо, которое теперь останется в живых из всей моей семьи, потому что и за побег, и за попытку к бегству положено одно и то же наказание – казнь через повешение.

Начальник тюрьмы тоже ушел в себя, увлеченный чтением каких-то бумаг. Как будто забыл, что к нему привели узника, который ожидает заслуженной кары. Затем внезапно сложил один из этих листов, очень аккуратно сложил, потом поднял голову и впервые взглянул Олегеру в глаза:

– Тебе приходили когда-нибудь письма?

– Никогда.

– Кто такая Селия Гуалтер?

– Моя дочь.

Тут начальник тюрьмы обхватил руками кипу бумаг, лежащую на столе, и пододвинул ее к заключенному.

– Все это – письма от твоей дочери. В них много интересного.

У него подкосились ноги, наконец-то, пришел мой час, Селия, родненькая, сколько писем сразу, не может быть. Все они были распечатаны. Начальник объяснил ему, что Селия писала ему регулярно, раз в месяц, и обо всем подробно рассказывала, даже о рождении внуков.

– Внуков?

– Ты ничего о них не знаешь?

Движением руки он дал понять, что весь этот ворох писем можно забрать с собой. Узник не знал, лишиться ему чувств прямо на месте или дождаться возвращения в камеру. Начальник продолжал почти извиняющимся тоном:

– Не знаю, почему их тебе не передавали, но она пишет тебе уже много лет. – Потом не сдержался и добавил: – Мне кажется, я теперь лучше знаю твою дочь, чем ты сам.

Тут он кивком указал ему, что пора назад в вонючую камеру, к крысам и тараканам. А письма можно взять с собой. Олегер вернулся почти обессиленный, крепко держа в руках свое сокровище. Чувств он лишаться не стал. По-видимому, долговязый и сухой начальник приказал надзирателю поставить у дверей камеры лампаду, чтобы заключенный мог прочитать некоторые из дорогих его сердцу посланий еще до зари. Войдя, он сел на койку, с силой сжимая в объятиях солидный ворох писем.

– Что они с тобой сделали? – прошептал Фанер.

Но отвечать у него не было сил. Слишком многое переполняло душу.

– Тебя про нас спросили? – волновался Тонет.

Тут он их наконец заметил. Как же ему хотелось, чтобы его оставили в покое, чтобы дали побыть наедине с Селией, девочка моя, а я-то жаловался Массипу, что ты мне не пишешь. А Массипа, бедняги, вон уже сколько лет как нет в живых.

При тусклом свете светильника, который, чертыхаясь, оставил ему беззубый тюремщик, ему удалось прочесть первое письмо, где она писала, папенька, как вы поживаете? Скажите мне, чем мы вам можем помочь, сноха Бертраны мне сказала, что брат одного ее знакомого служит в какой-то компании и попытается помочь нам, чем сумеет. Папенька, я так без вас тоскую, писала Селия; но больше ничего он разобрать не смог, потому что глаза заливались слезами и милые буквы исчезали бесследно, а Фанер и Тонет, наклонившись к нему, испуганно шептали: да что с тобой такое, будь ты проклят?! Это что, смертный приговор? А он качал головой, плакал и не мог поверить, что дочь написала ему столько писем. Внуки. У него есть внуки. И он снова разрыдался. Тонет и Фанер растерянно переглянулись. Через минуту злой надзиратель вернулся и потушил светильник; в темноте они притихли.

– Скоро полночь, – заметил Тонет, когда прошла уже вечность.

Олегер не ответил. Он прижимал к себе ворох писем и думал, доченька, глазки твои жемчужинки, и не было ничего важнее.

– Уже полночь, – снова повторил Тонет через несколько минут. И оживился. – Пора.

– Я не пойду.

– Ты чего?

Во тьме Олегер передал ему ключ, который хранил двенадцать лет.

– Не пойду, сказал.

– Но ты же… – недоверчиво начал Тонет. – Да как же! – не укладывалось у него в голове. – Ты же столько лет просидел. – И уже в отчаянии: – Почему не пойдешь? Почему?

– Потому что я должен прочесть письма дочери. Когда-нибудь в другой раз убегу.

– Послушай… Если побег удастся, ты ее увидишь…

– Столько лет я ждал этой минуты… – пробормотал он себе под нос, так тихо, что друзья толком его не расслышали. И чуть повысил голос: – Письма нельзя не прочесть. Ступайте без меня.

– Но это же твой план. Если мы приведем его в исполнение, ты уже никогда не сможешь им воспользоваться…

– Ребята, я занят. В другой раз подумаю. – И с ноткой нетерпения в голосе: – Прощайте, бог в помощь.

Те двое печально переглянулись. Тонет пожал плечами и сказал, пошли, Фанер. И как-то даже злобно ткнул пальцем в распростертого на койке человека, прижимающего к сердцу бумажки: у тебя от сырости мозги заржавели.

– Не теряйте времени, – ответил тот, мечтая остаться в одиночестве.

Сообщники повернули в замке заветный ключ и крадучись проследовали до конца коридора, к двери, ведущей на чердак. Когда шорох их осторожных шагов затих, Олегер устроился на койке поудобнее, подложив под голову дочкины письма вместо подушки. Впервые за двенадцать лет в ту ночь он уснул сладким сном.

Пара минут

Она с довольным видом выпустила дым. Ну вот, все шито-крыто. Изменить мужу оказалось проще простого: пара минут, раз-два – и ты неверная жена. Похоже, что карающие ангелы не собираются спускаться с неба, трубя в медные трубы. А фигура у этого полузнакомого парня как с картинки, сразу видно, что пьет один кефир.

– А почему у тебя пуза нет? – спросила она фамильярно, пользуясь тем, что познакомилась с ним поближе.

– Так я спортсмен. А ты бы не курила.

Спортом занимается. Заботится о себе. Не то что я или мой Рикард, приходит время, распустишься, и некогда красоту наводить, когда твоя вторая половинка тобой уже не интересуется.

– Я пошел.

– Подожди пару минут. Я тебе нравлюсь?

– А как же, – соврал любитель кефира.

Первый в жизни адюльтер доставил ей эпохальное наслаждение; а Неус-то ей пела, что если она и отважится, то больше в этом страха, чем удовольствия: не застанет ли ее Рикард, не будет ли это страшным грехом, как бы чего не стряслось, вот выйду на улицу, и все заметят, чем я тут занималась, обо всем этом Неус предупреждала, а про кайф – ни слова. А смотри, оргазм-то был мощнейший, и не с кем-нибудь, а с мастером по ремонту стиральных машин, с очень милым спортсменом, полным силы, как бык. Да и чего ей бояться? Ничего она Рикарду не должна, любить они друг друга не любят, нет… А вдруг он именно сегодня решит вернуться домой пораньше? Нет-нет, такого за двенадцать лет ни разу не случалось.

– Знаешь что? Лучше ступай.

Парень покорно встал, не торопясь, чувствуя, что распалившаяся жарче, чем лучина в печке, женщина пожирает его глазами, и подумал, бедная, но, впрочем, потрахаться перед обедом всегда приятно, потрепал ее по щеке, чтобы дать время получше на него насмотреться, и стал одеваться.

– Это тебе, – сказала она.

К оплате по квитанции за ремонт стиральной машины прилагались колоссально щедрые чаевые. Парень поразмыслил, а может, кинуть их ей в лицо, но в конце концов решил сделать вид, что ничего не заметил, и сунул деньги в карман. Свожу Кэтти поужинать.

– Как тебя звать? – окликнула она, еще лежа в кровати, взволнованно кроша только что зажженную сигарету о пепельницу, тая от восторга, подавляя желание закричать, хочу, чтобы ты ежедневно устранял у меня неполадки в бытовой технике. Вместо ответа он поцеловал себе указательный палец и улыбнулся, повторяя жест модели Синди Кроуфорд, виденный им когда-то на обложке американского журнала. Выдерживая характер, направился к двери, не оглядываясь. Взял ящик с инструментами, молясь всем богам, чтобы никто не вошел и не поставил его в неловкое положение. Почти бесшумно закрыл дверь и на несколько мгновений задумался о времени, проведенном в чужой постели с незнакомой женщиной. Ему не было ее жалко. Но он и не сожалел о содеянном, а напротив, прикинул, не стоит ли ради таких денег поменять профессию и заделаться профессиональным альфонсом, но со смущенной улыбочкой отмел этот вариант. Выйдя на улицу, он достал сигарету, с наслаждением затянулся – ему уже давно хотелось покурить, – вспомнил, где припарковал фургон, и просмотрел адреса клиентов, чтобы решить, по какому маршруту лучше следовать, чтобы наверстать потерянное время. Когда стал переходить дорогу, бесшумно подъехал лимузин. Вот это тачка, подумал он. За рулем нескончаемого автомобиля сидел чрезвычайно напыщенный водитель в серой ливрее и с видом весьма недружелюбным; а в нескольких метрах от него, но в той же самой машине находилась неотразимая женщина, темнокожая, такая же темнокожая, как Наоми Кэмпбелл; кандидат в альфонсы подумал, что к этой-то даме он бы с удовольствием наведывался на дом осуществлять любого рода техобслуживание.

Злобному шоферу пришлось снизить скорость, потому что некий тип с сигаретой в зубах и ящиком для инструментов в руке стоит на проезжей части, разинув рот и уставившись на его пассажирку.

– Куда прешь, сука? Ослеп, что ли? – раздраженно прошипел шофер. И быстро поглядел в зеркало заднего вида на царицу Савскую, чтобы удостовериться, что до ее слуха не донеслись ругательства. Нет, царица была погружена в свои мысли. А может быть, и нет, потому что подняла голову и, не повышая голоса, хотя сидела от него в отдалении, с неколебимой уверенностью, которую придавали ей богатство и красота, приказала ему проехать еще двести метров, остановиться на углу ювелирного и подождать ее там.

– Здесь стоянка запрещена, – предупредил он, неодобрительно поглядывая на окутанную облаком дыма, как нимбом, фигуру типа с сигаретой, крошечную в зеркале заднего вида; тип все еще глазел на них с раскрытым ртом, то есть глазел на лимузин или на сеньориту Бланку; шофера никто никогда не замечал.

– Разберешься; я на пару минут.

За пару минут царице Савской предстояло зайти в ювелирный, лучезарно улыбнуться, отмахнуться от трех продавцов, срочно вызвать из кабинета сеньора Лапорте, сообщить ему, что недавно приобрела «Вузию» в сто два и три десятых карата, добавить, что принесла ему фотографию бриллианта (я уверена, что и «Вузия», и «Иезекииль» вам небезызвестны, сеньор Лапорте), чтобы он начинал работать над дизайном золотой подвески, которая послужила бы достойным обрамлением для этого чуда природы и изысканного свидетельства тонкого вкуса и блестящего профессионализма огранщика, и пообещать, что на днях зайдет еще раз, чтобы все спокойно обговорить. И еще секунд двадцать лишних осталось бы.

Поскольку другого выбора у него не было, водитель оставил при себе свое мнение о хозяйкином обещании насчет двух минут. Подъехав к ювелирному, он осторожно затормозил.

– Пару минут, – повторила сеньорита Бланка, выходя из машины.

Шофер решил припарковаться во втором ряду, поскольку встраивать этот автомобиль, длинный, как сосиска, туда, где еще оставалось свободное место, было небезопасно. Он вышел из машины и начал судорожно шарить по карманам ливреи в поисках сигарет. Чуть ли не страстно затянулся, глотая дым, бесконечные клубы дыма, через дырку сломанного зуба, и ему заметно полегчало; тут он по привычке взглянул на часы, чтобы понять, сколько еще продлится та пара минут, по истечении которых сеньорита Бланка выйдет из магазина.

– Хватит раздумывать: проезжайте.

Водитель обернулся и увидел, что к нему направляется сотрудница инспекции, решающей, где людям парковаться.

– Я на пару минут, – сказал он, выпуская струю дыма.

Ничто на свете ее так не раздражало, как прихвостни миллионеров, которые встают на защиту хозяев, будто те им родня. Да еще в такой день, как сегодня, когда возле здания Фонда культуры полным ходом идет разгрузка картин с огромного норвежского грузовика, а вокруг толчется армия охранников с пистолетами, как у нее, но без морального авторитета, данного ей муниципальными властями. Она цокнула языком и повторила тем же самым тоном, чтобы было заметно, что повторять ей уже осточертело:

– Хватит раздумывать. Здесь стоянка запрещена.

– А что же мне делать? В карман лимузин засунуть?

– Это ваши проблемы. Или выпишу штраф. Как хотите.

– А грузовик что тут делает? А?

– Разгружает.

Она видела, что лакей раздумывает, упоенно присосавшись к сигарете, и, словно в поисках выхода, поглядывает на часы.

– Если сеньорита выйдет и увидит, что я уехал, мне несдобровать.

– Я же сказала, это ваши проблемы, – брезгливо поморщилась она. – Поищите парковку.

– На какую парковку меня пустят с этой зверюгой? – Он указал на лимузин, как рыбак, гордый солидным уловом. – Честно, всего пару минут.

Чтобы унять растущее раздражение, она вытащила книжечку со штрафами и приготовилась действовать.

– Ну что ж, начнем.

И направилась к капоту, чтобы записать номер. Шофер с еще более недовольным видом бросил до половины выкуренную сигарету на тротуар и сел в машину. Не спуская глаз с номера машины, инспектор услышала, как он в бешенстве хлопнул дверью. Смотри-ка, внял голосу разума, подумала она. Потом отошла, чтобы не попасть под колеса, и сделала вид, что занимается другими делами. Пока женщина глядела вслед удаляющемуся лимузину, до нее донесся запах дыма от догоравшей на тротуаре недокуренной сигареты. Инспектор отошла к подъезду, огляделась по сторонам, удостоверилась, что на охранников, толпившихся вокруг норвежского грузовика, не собираются напасть ни мафиози, ни налетчики, ни барыги с черного рынка произведений искусства, и решила, что бояться нечего. А потому со знанием дела прикурила и затянулась, немедленно пряча за спину орудие преступления. Передохну пару минут. И только успела сделать несколько затяжек, как из ювелирного магазина напротив вышла ослепительной красоты мулатка и принялась сердито глядеть на дорогу. Инспектору показалось, что красавица ждет такси. А мне какое дело, решила она. И продолжала из-под полы курить сигарету, рассуждая про себя, что Карлес с каждым днем все больше от тебя отдаляется, а представляешь, если вдруг… Не может быть, ведь говорят, что жена сразу замечает признаки супружеской измены, а я ничего подобного не вижу. И все же сама мысль об этом ее разозлила. Тут она заметила синюю машину. Вы поглядите, какое нахальство, встал прямо под знаком и весь проезд загородил. Тушить недокуренную сигарету, конечно, жалко, но штраф этому типу обеспечен.

– Твою ж мать, – выругался тот на бегу, видя, что какая-то тетка вешает ему штраф на лобовое стекло. И подбежал к ней, тяжело дыша. – Я ведь всего на пару минут остановился! – сердито заорал он.

– Все тут на пару минут паркуются, – ледяным тоном отвечала женщина. – Вы перекрыли проезд.

– Да бляха-муха, да ведь я…

– Послушайте, это ваша проблема. Я действую в соответствии с регламентом.

Тут он взбесился: пришла и говорит, ты сам виноват, что все утро мечешься как белка в колесе, за два часа в тринадцать мест успел, кучу денег оставил на парковках, на одну секунду встал под знак, напал на болтливого заказчика, и на тебе, штраф. Сука.

– Смотрите, что с ней сейчас будет, с вашей проблемой, – вскричал гражданин на грани сердечного приступа, выхватывая у нее штраф. Инспектор стояла рядом и терпеливо ждала, пока человек отведет душу. Так он и сделал: одной рукой смял штраф и швырнул его на землю. Те же манеры, что и у Карлеса. Точь-в-точь. И он ушам своим не поверил, когда инспектор с улыбкой заявила:

– Дело ваше: а я пока вам выпишу еще один штраф за то, что вы сорите на улице.

Вот это, мать твою, было уже слишком. Он сел в машину и, даже не отдавая себе в этом отчета, не хлопнул дверью, чтобы эта стерва не подала на него в суд за нарушение тишины в каких-нибудь трехстах метрах от больницы. Потом завел мотор, уже не думая о том, подняла она штраф с дороги и расправляет ладонью или целится ему в затылок из пистолета, бляха-муха. Чуть не въехал в лимузин, расположившийся теперь перед ним, во втором ряду. Сверкнул поворотником, рванул на середину дороги и давай повторять, сука, сука, сука. Вдобавок ему пришлось сбавить скорость из-за того, что там расположился здоровенный грузовик, все перегородил, как будто… Вот что меня доводит, если уж штрафовать, так почему она грузовик этот не оштрафует? Чертыхаясь себе под нос, он остановился на светофоре на красный. И, вне себя от злобы на все на свете, ударил кулаком по рулю, и гудок зазвучал насмешливо, гулко, хоть сейчас в суд подавай.

Со зрением у нее все было в порядке, и зубы почти все свои, и ноги ходили будь здоров, но бегать по пешеходным переходам она отнюдь не собиралась. А потому подумала, погуди, погуди, я-то никуда не тороплюсь. И вызывающе поглядела на взвинченного человека за рулем синей машины, который высунул руку из окна и нервно постукивал по кузову, другой рукой поднося зажигалку к сигарете. Это он ей гудел, как будто она не видит, что для пешеходов все еще горит зеленый. Поспешишь – людей насмешишь.

Старушка тут же выбросила этого нахала из головы и принялась глазеть на витрины: самое любимое ее занятие всякий раз, как она возвращалась домой этой дорогой. Ах, какое платьице. Была бы я помоложе. Все-таки хочется спросить, сколько оно стоит, но как-то неловко. Скажу им, что хочу его племяннице купить. Хотя какое им, в сущности, дело? По дороге она заметила, как инспектор дорожного движения остановилась перед машиной и что-то пишет, и решила, наверное, штраф выписывает. Быть бы мне помоложе, давно бы сдала на права, подумала она. И пошла дальше; ей хотелось поскорее прийти домой: она никогда не курила посреди улицы, считая, что в таком возрасте это неприлично. И снова засмотрелась на какое-то платьице. Нет, такое бы я не надела, если бы даже была помоложе. Сплошные мини-юбки теперь. Хотя платье-то красивое, ничего не скажешь. Она подняла голову и застыла: в витрине высилось отражение чернобородого мужчины, который низким голосом напевал себе под нос мелодию из хора рабов в опере «Набукко»[18]. Напугалась бабушка, подумало отражение. И он тут же забыл про старушку, которая продолжала путь, перебирая в голове свои неясные мечты, и сосредоточился на витрине. Эротичная женская одежда. Это зеленое платье жене бы не подошло: у нее слишком широкая талия. С некоторой горечью он поправил себя: у нее талия с каждым днем все шире. А вот Сильвии бы подошло. Сильвии все к лицу. Он поднапрягся и разглядел цену. Черт. Черт. Не похоже, что он может себе такое позволить, не возбуждая подозрений супруги.

Смирившись со своей участью, он отошел от витрины. И разозлился, что какие-то охранники в форме не дают ему пройти по тротуару, потому что в это самое время тут остановился грузовик, из которого носильщики выгружают деревянные ящики для перевозки предметов искусства. Картины привезли, подумал он. В Фонд культуры их несут. Ему стало досадно, что приходится идти по дороге из-за того, что у них тут разгрузка. Не пропустить бы эту выставку. Не пропустить бы много чего интересного, ведь даже встречи с Сильвией понемногу начинали покрываться налетом скуки. И он тихим-тихим баритоном принялся напевать какую-то песню из «Winterreise»[19], в которой говорилось «Eine Strasse muss ich gehen, Die noch keiner ging zurück»[20], и ему взгрустнулось. Прямо перед ним бесшумно и стремительно начал свой путь в никуда величественный лимузин, чтобы через тридцать метров остановиться на светофоре. За несколько шагов до подъезда бородатый баритон достал из кармана связку ключей и на автомате, уверенными движениями стал выбирать нужный ключ. Поднимаясь по лестнице, он насвистывал предназначенную для этого мелодию (адажио из «Американского» квартета Дворжака)[21], как делал каждый день и каждый год. Как всегда по четвергам, из духовки доносился аромат запеченного риса, и он подумал, какое счастье, что жена так хорошо готовит, уж этого у нее не отнимешь.

– Привет, – донеслось до него с другого конца квартиры. – Ты чего сегодня вернулся так рано?

– Да так… – И, проходя по коридору: – Что, починили нашу стиральную машину?

Пыль

Корешок нераскрытой книги, стоящей на полке, пытается заговорить с той же отчаянной беспомощностью, с какой мычит узник, которому разбойники завязали глаза и вставили в рот кляп.

Гастон Лафорг[22]

Ей часто приходил в голову вопрос, сколько тысяч книг в этом доме. Однако переступала его порог она с таким благоговейным ужасом, что даже вздохнуть боялась, и так старалась не допустить ни малейшей ошибки, чтобы не потерять работу, что не решалась спросить об этом сеньора Адриа. И делала все то, что ей было велено: по понедельникам, средам и пятницам заполняла карточки своим красивым почерком. А по вторникам и четвергам стирала пыль, потому что слой пыли на книге – признак постыдной небрежности и низости. Сперва она взялась обтирать их мокрой тряпочкой, но их корешки, почерневшие за долгие годы забвения, от влажности превращались в темную кашицу, что ухудшало положение вещей. Тогда Тере посоветовала, что лучше всего пользоваться пылесосом, а если нет такой возможности, то традиционной перьевой метелкой. Ей пришлось прибегнуть к традиционному способу, потому что спрашивать у сеньора Адриа, не найдется ли у него в хозяйстве пылесоса, ей не хватило духу. А на книгах, которые она сейчас обмахивала этой метелочкой, лежал толстенный слой пыли, от которого Виктории хотелось избавиться, не дожидаясь, пока он сам его заметит.

Сеньор Адриа был для нее загадкой. По всей вероятности, человек богатый; без всякого сомнения, одинокий. Он никогда не выходил из дома, вообще никогда, и все время читал, перебирал руками книги, заполнял карточки или рассматривал их; или же с нескрываемым удовольствием распаковывал посылки с новыми приобретениями – в большинстве своем потертыми, старыми, иногда очень старинными книгами. Книги его с ума сводили. Тони был помешан на сексе, а сеньор Адриа был помешан на книгах. Сегодня ей предстояло смахивать пыль, а значит, к вечеру она будет валиться с ног от усталости, с пересохшим горлом и носом, со вкусом пыли во рту, ведь в этом доме книжных полок видимо-невидимо, и пыли на них великое множество.

Она почувствовала, как за ее спиной он перелистывает страницы книги, стоящей на пюпитре, и подумала, что нельзя так жить: человек должен двигаться, дышать свежим воздухом, беседовать с друзьями, хотя бы сходить полакомиться чем-нибудь вкусненьким. А ему это не нужно.

Виктория спустилась со стремянки, на которую пришлось взгромоздиться, чтобы уделить внимание ВОСТОЧНОЙ ПОЭЗИИ. Краем глаза она заметила, если, конечно, не ошиблась, что сеньор Адриа за ней наблюдает. Но когда попыталась в этом удостовериться, убедилась, что он с головой погружен в книгу.

В первый день, когда он отворил ей дверь с привычным равнодушием, которое испытывал ко всему на свете, кроме книг, он спросил, сколько ей лет. Виктория ответила, что двадцать, и подумала, что ему она не подходит, потому что слишком молода; а работа ей была нужна, потому что они с Тони собирались пожениться следующей осенью. Оказалось, возраст не имел значения; как, впрочем, и отсутствие опыта. Скорее всего, то, что она едва не поступила в институт по специальности библиотечное дело, тоже было ему безразлично. Несомненно, выбор сеньора Адриа пал на нее из-за того, с какой деликатностью эта девушка отнеслась к книге, которую я без предупреждения протянул ей: она взяла ее нежно, почти любовно, так же, как Элиза из «Элизы Грант» Балли (изданной в Питтсбурге в 1833 году) взяла коробочку для рукоделия, получив известие о гибели своего возлюбленного. И по воле случая нам улыбнулось счастье, и оказалось, что пишет она изумительным почерком. Хорошо, что мне пришла в голову мысль найти себе помощницу, сам я не в силах справиться со всем.

Сегодня я надеюсь дочитать Voyage d’hiver (изданный в Лионе в 1902 году). Гастон Лафорг – в известном роде педант и высокопарен, но дал мне возможность добавить в картотеку шесть длинных цитат. В одной из них – изящнейшее размышление о природе искусства. Хотя о жизни Шуберта он знал ничтожно мало. А с завтрашнего дня меня ждет полное собрание сочинений Дарио Лонго (изданное на средства автора в Триесте в 1932 году), готовое порадовать приятными неожиданностями, в чем мне удалось убедиться, когда позавчера я впервые раскрыл его страницы разрезным ножом. Не следовало ей сегодня поручать ВОСТОЧНУЮ ПОЭЗИЮ, чтобы она не мешала мне сосредоточиться. Лучше бы попросить ее заняться СРЕДНЕЕВРОПЕЙСКИМИ МОРАЛИСТАМИ XVIII–XIX ВВ., прошло ровно столько же времени с тех пор, как она в последний раз приводила их в порядок.

Тут Виктории снова пришлось карабкаться по лестнице за тряпочкой, забытой на книгах жанра фу эпохи династии Хань[23], и в близком соседстве от сеньора Адриа оказались ее ягодицы, которые, по его мнению, были чрезвычайно схожи с ягодицами Андромахи, описанными в кембриджском издании, и сочетали в себе изобилие и умеренность. Наконец-то ушла, вздохнул он про себя и углубился в чтение, в то время как Виктория тихонько вышла из читального зала со своим ведром, тряпками, перьевой метелкой, стремянкой и Андромахиными ягодицами, удостоверившись, что сеньор Адриа все так же увлечен фолиантом о Шуберте, и зашагала по коридору, заставленному книгами, повторяя про себя: как же так, как же так; несколько дней назад он с упоением читал филологический словарь итальянского языка; а перед этим прочел The Emotions and the Will Александра Бэна[24] и пару дней ходил как в тумане. Что же это за Бэн, удивлялась она. А мне какое дело, видал я его в гробу в белых тапочках, отвечал Тони, которого раздражало, что Виктория опять заговорила о работе, когда они вместе отдыхали. Он был уверен, что у сеньора Адриа просто с головой нелады, и точка. Виктория помалкивала, уже почти смирившись с тем, что с каждым днем им с Тони все сложнее достичь взаимопонимания. Ведь для того, чтобы Тони стал идеальным мужчиной, ему не хватает такого образования, любви к культуре, скромности и интеллектуальной любознательности, как у сеньора Адриа. Отчего же Тони настолько с ним не схож? На этот вопрос она ответить не умела. А еще ей было непонятно, почему в этом доме не было ни одной книги Магриса, Гарсия Маркеса, Гёте, Педроло, Гордера[25] или Манна. Почему сеньор Адриа читает Людвига Тика (Kaiser Octavianus)[26], Джузеппе Спаллетти (Saggio sopra la belleza)[27] или Жакоба Монфлери (L’école de jaloux)?[28] Зачем он коллекционирует цитаты из этих авторов, но ни разу не купил ни единого томика Фолкнера? Как-то раз она наугад записала несколько названий, чтобы узнать, есть ли эти книги в городской библиотеке, но их там отродясь не бывало. Сама Тере, столько лет проработавшая в библиотеке, никогда о них слыхом не слыхивала. Никогда-никогда.

Кроме того, там был еще и чай. Не только книги, но и чай. Каждый день он выпивал шесть или семь кружек. То был зеленый чай, по его словам, напиток, умиротворяющий тело и бодрящий ум. Виктории было неведомо, что сеньор Адриа был любителем растительной пищи – при непременном условии, что его кулинарные предпочтения не мешали чтению. Этого она знать не могла: доступные ей сведения о нем ограничивались тем, что человек он был опрятный, платил исправно, включая дополнительную премиальную зарплату на Рождество, никогда не ворчал и редко вступал в разговоры, как будто осознавая, что в его возрасте в запасе остается слишком мало времени, чтобы тратить его впустую. И никогда не выходил из себя. Никогда. Идеальный мужчина, хотя и старше ее на тридцать лет.

Тут идеальный мужчина достал лупу и принялся разглядывать фотографию с эффектом сепии, на которой бесталанный автор биографии в дружеском окружении позировал для потомков возле могилы Шуберта. Сеньор Адриа навел лупу на надпись на постаменте памятника. SEINEM ANDENKEN DER WI…[29] Дочитать ее до конца было невозможно, потому что остаток надписи скрывался за правой ногой самодовольного Лафорга. Сеньору Адриа стало тошно от мысли, что этот человек загородил от него слова, разгадать которые до конца ему не удастся никогда в жизни. Он перелистнул страницу: на следующей иллюстрации с вечным эффектом сепии Лафорг с улыбкой указывал на дом, в котором умер композитор. На улице была слякоть, над головой угадывалось небо свинцово-серого цвета. Сеньор Адриа отложил книгу в сторону и позвал, Виктория, принесешь мне чаю, а Виктория, занятая КНИГАМИ О ПУТЕШЕСТВИЯХ. ЕВРОПА, откликнулась, иду, сеньор.

– Часами взаперти наедине с мужчиной, – заявил ей как-то Тони в один из тех дней, когда был особенно невыносим. Виктория обиженно ответила, что сеньор Адриа настоящий джентльмен, и не сочла нужным упомянуть, что по необъяснимой причине он время от времени засматривается на ее ягодицы, поскольку была уверена, что сеньор Адриа так же далек от людских страстишек, как ангел во плоти, и боготворила его за это. Узнай Тони про эти взгляды, он, без сомнения, взбесился бы и отправился к сеньору Адриа выяснять отношения, чего доброго, полез бы драться; сам-то он беззастенчиво глазел на нее с утра до вечера: в глубине души она гордилась тем, что его так к ней тянет, и иногда мечтала о том, чтобы на его месте был сеньор Адриа. Что же у Тони всегда только одно на уме? Почему ему даже в голову не приходит, что можно как-нибудь сесть и прочитать хоть одну книгу? Из книг как таковых у Тони был только телефонный справочник (часть первая и часть вторая). То густо, то пусто, думала Виктория. Ведь кажется, совершенно невозможно вообще никогда ничего не читать. Однако, похоже, для Тони нет ничего невозможного. Кроме того, чтобы внятно объяснить ей, чем он занимается по понедельникам вечером вот уже три недели подряд.

– Семнадцать тысяч пятьдесят две, включая Шварца, которого я только что приобрел и еще не включил в каталог, – провозгласил сеньор Адриа, пытаясь скрыть, как он этим гордится.

– Больше, чем в районной библиотеке.

– Так и есть. – И вручил ей деньги за неделю работы тем же движением, что и Фине, оплачивающий услуги предателя в заключительной части «Меровингов» Вержа (изданных в Лионе в 1899 году).

– И они совсем не такие. У вас совершенно другие книги.

– Так и есть.

Пытаясь уйти от прямого ответа, он искоса поглядел на нее неверным взглядом предателя (точь-в-точь как в упомянутом издании Вержа), в надежде, что она вот-вот отправится восвояси и оставит его наедине с терпеливо ожидающей предварительной оценки перед включением в каталог Die Natur von der Klang некоего Клемента Шварца[30] (издана в Лейпциге в 1714 году). Однако Виктория задала еще пару вопросов, на которые, чтобы прекратить разговор, он отвечал: я, может быть, когда-нибудь потом тебе об этом расскажу, и с сияющими глазами, словно Ракель из книги Фелипа Корнудельи «Ракель», изданной в Барселоне в 1888 году, она ушла вниз по лестнице, отчасти стыдясь своей дерзости, отчасти радуясь, что все позади. Книга Шварца представляла собой трактат о звуках в живой природе и о том, как их передают музыкальные инструменты, и из него, подумал сеньор Адриа, скорее всего, удастся выписать много интересного, как чаще всего происходило с произведениями, бывшими отчасти научными исследованиями, а отчасти отражением поэтического взгляда на мир. Раскрыв книгу, он заметил, что внутри находится наполовину прилипшая к обложке потертая кожаная закладка, едва сохранившая свой желтоватый цвет, на которой было вытиснено изображение фантастического неузнаваемого зверя. Он аккуратно записал, из какой книги достал эту закладку, в тетрадку со списком примечательных случаев, но забыл положить ее в витрину для находок, где уже хранились шестнадцать закладок, дюжины офортов с посвящениями, сложенные листы бумаги, содержащие глубокие мысли неизвестных читателей (две из которых удостоились карточки в коллекции сеньора Адриа), списки покупок, счета и еще один документ, которым он дорожил больше всех предметов, случайно оказавшихся узниками недочитанной книги, как будто их застигла внезапная смерть: это было письмо на идише, написанное в Варшаве весной двадцать девятого года, в котором некий Моисей Лодзер, ювелир, сообщал своему корреспонденту, как они с женой были счастливы узнать радостную весть о помолвке их единственного сына Иосифа, недавно получившего степень доктора медицины, с Мириам Леви из семейства Леви с улицы Иерусалимской, и благословлял будущих супругов на благоденствие, изобилие и долгие годы жизни. С почти благоговейным уважением к своим любимым предметам сеньор Адриа нежно провел рукой по стеклу витрины, вздохнул и впервые погрузился в книгу Шварца.

Спускаясь по лестнице, Виктория не смела поверить, что у нее хватило духу завести эту беседу. Она уже несколько дней про себя репетировала: почему у вас нет ни одной книги Бальзака, Нарсиса Ольера[31] или Грэма Грина? Почему вам не нужен ни Фош[32], ни Харди, а вместо них вы коллекционируете Де Ла Тапинери, Гафоргов, Триклини и Шульцев? Так начинался разговор. Потом он перешел на количество книг, а после, хотя и с большим трудом, они вернулись к их содержанию. День у книголюба выдался немногословный, и разговор не клеился. Однако она решилась спросить, почему же, сеньор Адриа, почему вы покупаете именно такие книги?

– А чем они не хороши?

– Это странные книги. Это книги… – тут у нее вырвалось клеймившее их прилагательное, – неизвестные.

Когда они дошли до этой точки, сеньор Адриа уже отворил дверь квартиры и с нетерпением ожидал перемещения ягодиц Андромахи кембриджского издания на лестничную клетку.

– Когда-нибудь я, может, тебе об этом расскажу, – проговорил он, когда Виктория начала спускаться по ступенькам, будто Ракель. Она обернулась в надежде, что разговор продолжится, но дверь уже успела бесшумно закрыться.

Несколько дней подряд Виктории казалось, что сеньор Адриа никогда не раскроет ей загадку этих книг, и это ее расстраивало, ведь она считала себя женщиной неплохо образованной, с приличным знанием английского, некоторым представлением о французском и твердой четверкой в аттестате. Несмотря на все это, выходя с работы, она пыталась полностью выкинуть сеньора Адриа из головы, потому что больше всего ее занимал вопрос, какого черта Тони пропадает в гостях у Лурдес каждый понедельник, а потом уверяет, что они почти не знакомы; и как же это Лурдес, которая называет себя моей подругой, может так со мной поступать. Но действительно ли между ними что-то было, Виктория не могла знать наверняка. И почему мамино лицо с каждым днем становится все печальнее. А сеньор Адриа в свободное от работы время был ей глубоко безразличен. И все же она думала о нем.

По истечении последующих семисот двенадцати книг Виктории удалось убедиться, что сеньор Адриа стал еще немногословнее и ни разу не вернулся к их разговору на лестничной клетке, а она все больше его боготворила и в открытую любила каким-то не подлежащим определению образом. Вдвоем они исписали многочисленными цитатами еще три или четыре тысячи карточек, которые он неизменно перечитывал субботним утром, как будто ему хотелось заучить их наизусть. Его любимыми днями недели были суббота и воскресенье, потому что он проводил их дома в одиночестве, свободный от непредсказуемого влияния Виктории. Во время совместной работы она поставила себе целью познакомиться с ним получше и решила выпытать, давно ли он перестал ходить в кино или в театр, когда в последний раз сидел за стойкой бара и прочие важные вещи; вследствие чего его мнение о ней на несколько пунктов понизилось в сравнении с категорией, в которую он ее первоначально поместил. И поскольку бесед они не вели, сеньор Адриа понятия не имел, что свадьба Виктории пару раз откладывалась на потом: сперва потому, что Тони так и не сумел внятно объяснить, что Лурдес делает у него в гостях, а после, когда они уже помирились, из-за скоропостижной смерти мамы. На самом деле сеньор Адриа не знал даже и того, что у Виктории есть парень. Однако теперь он настойчивее всматривался в полюбившиеся ему ягодицы Андромахи и с изумлением начал замечать, что грудь у нее как у Ариадны. Он никогда раньше не обращал внимания на то, какая пышная и красивая у Виктории грудь. Но столько было стерто пыли, столько раз взбиралась она по лестнице вблизи сеньора Адриа, столько карточек было заполнено, столько раз она склонялась над строчками, на которые он указывал ей пальцем, что грудь Ариадны в конце концов стала для него предметом пристального изучения, и он вообразил себя Понквиелло, тянущимся к торсу пастушки Фиды в «Пасторали» Камдессю (изданной в Антверпене в 1902 году).

Как-то жарким днем сеньор Адриа заболел. Сеньор Адриа, в постели, в розовой пижаме. Это было нечто совершенно новое. Он казался почти что другим человеком, если не считать того, что по его холостяцкому ложу были разбросаны пять или шесть книг. Не больше ли вдруг стало в бороде седых волос? Наверное, так просто падал свет. Сеньор Адриа пригласил ее присесть на край кровати, на работу с картотекой хватит времени потом. Протянул молча руку, всего на несколько секунд, а потом сказал, не подходи так близко, мне бы не хотелось тебя чем-то заразить. Полная противоположность Тони, подумалось ей, ведь тот, когда болел как-то раз обычным гриппом, весь день приставал ко мне, чтобы я с ним легла в постель, а то он без меня скончается на месте от ужасного озноба.

Как-то раз, она не помнила другого случая, в доме сеньора Адриа ей стало плохо. Она стояла на самом верху лестницы, стирая пыль с БАЛТИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XIX ВЕКА, и думала о том, что чувство, связывающее ее с сеньором Адриа, совершенно бестелесно. Придя в восторг от этой мысли, она схватилась за корешок романа Лаутаниаса, и у нее закружилась голова. Сеньор Адриа, вроде бы погруженный в чтение «Кобры» Марселя Жибера (изданной в Монреале в 1920 году), проявил неожиданную наблюдательность, заметив неловкое движение девушки, и спас ее от травмы, подхватив почти на лету. Потом уложил на диван, налил ей чаю и сказал вызвать такси и до завтра не возвращаться. Следует заметить, что она лишилась чувств не оттого, что уяснила истинную природу невидимой связи двух благородных душ, а оттого, что рано пришли месячные. Виктория два дня пролежала в постели с грелкой на животе, а Тони даже не зашел ее навестить, сказав, что не может на нее смотреть, когда она такая бледная, у него сердце разрывается от горя. На самом деле он не хотел, чтобы пропали билеты на баскетбольный финал. По-моему, взял с собой Лурдес. Как они были друг на друга не похожи: Тони никогда не ходил в розовых пижамах. Он и спал без пижамы.

– Знаешь почему? – спросил одетый в розовую пижаму сеньор Адриа, продолжив разговор, который они начали за семьсот двенадцать книг до того и прервали на лестничной клетке.

– Нет. Понятия не имею.

– В погоне за мудростью… Мудрость робка и любит чинить препятствия, чтобы ее оставили в покое. А я бросаюсь на поиски неведомой мудрости, которая всегда скрывается…

– Но где?

Он притих и глядел на нее, раскрыв рот. В ту минуту, в лихорадке, он по-настоящему почувствовал присутствие Виктории, как будто целых двести лет на краешке его постели сидела богиня. Он увидел ее первозданную красоту, потому что глаза ее сияли таким пытливым интересом, как будто вовсе и не глаза это были, а алмазы, ограненные мудростью. Она сидела на кровати, повернувшись к нему в профиль, и библиофил любовался великолепной грудью и изгибом бедер. Он давно и много читал о возрасте, когда все тебе к лицу, когда жизнь к тебе добра и твою красоту подчеркивает все, к примеру, в песне Гвиниццелли в «Il ragno e la farfalla»[33] (изданной в Милане в 1800 году). Столько-то лет и было Виктории. Сеньор Адриа сделал над собой усилие, чтобы сосредоточиться:

– В том, что на первый взгляд кажется посредственным. Гляди.

Он взял одну из книг, лежащих на кровати, и она, как профессионал, вынуждена была признать, что верхнюю часть корешка покрывает темная патина старинной пыли. Это была Pauvre Dido[34] аббата Ренуо.

– Лиро-эпическая поэма, насчитывающая три тысячи александрийских стихов.

– Хорошая?

– Ужасная. – И он задумчиво добавил: – С какой стороны на нее ни глянь, ровным счетом никуда не годится.

– Зачем же терять время и ее читать?

– А как, по-твоему, с пользой проводить время? В кино ходить с женихом?

Жениха он ввернул туда по инерции, чтобы не обрывать фразы на полуслове, а не потому, что ему подумалось, будто девственной красе Андромахи по душе плотские утехи. И тут поймал себя на том, что неожиданно спросил:

– Ведь у тебя есть парень, правда?

– Да, конечно.

А как по-твоему? Ты думал, Ариадна одиноко бредет по миру, растерянная, девственная, и, содрогаясь, хранит память о Тезее?

– И ты считаешь, что с пользой проводишь время, когда идешь с этим парнем в кино?

– Не знаю. И все же, когда вы сейчас сказали, что Pauvre Dido – никуда не годная поэма…

– Ужаснее не придумаешь. Но я вовсе не говорил, что читать ее равносильно пустой трате времени. А как зовут твоего парня?

– Тони. Он медбрат.

От зависти не раз менялся мир, перескакивали с одной головы на другую королевские короны и головы отделялись от тел. Говорят, Макбет с супругой были движимы, в сущности, не честолюбием, а завистью. Зависть способна сделать богача несчастным человеком, бедняка – злобным гением, заставить отъявленного флегматика грешить. Зависть возбуждает низменные страсти и пропитывает все роды людской деятельности, как доказал святой иезуит Алонсо Родригес, что и описано в Leven, doorluchtige Denghden ende Godturchtige Offeninghen von Alphonsus Rodriguez[35] члена ордена иезуитов Л. Жакоби (изданном в Антверпене в 1659 году). Внезапно сеньор Адриа, самолично вносивший вышеупомянутые мысли в свою картотеку, впервые в своей жизни почувствовал зависть. Зависть темную, страшную, хитросплетенную, жгучую, жестокую, горькую, наделенную всеми эпитетами, какие использует Клемансо, описывая гнев, охвативший Виргинию в Terre de Feu[36] (изданной в Орлеане в 1922 году) при вести об отплытии корабля с Колеттой на борту. Зависть к тому, что, когда Тони ласкал свою Дидону с головы до ног, пальцы его, по выражению Ануара ибн Аль-Баккара («Три газели», парижское издание 1858 года), насквозь пропитывал аромат далий и роз. Да, и ему было дано ласкать свою Дидону, бедняжку, до полного пресыщения. Но пальцы его при этом чернели, темнели от накопившейся пыли. И сеньор Адриа возжелал быть Тони, медбратом.

Он напрягся, чтобы сосредоточиться. Еще нельзя было давать волю этому новому чувству («Новому чувству?» – вопрошала себя Марта в «Чайках в порту» Бартомеу Кардуса [Реус, 1881], когда обнаружила огромную дыру в сети, которую чинила), потому что разговор шел совсем не об этом, и между его новообретенной страстью и ее телом лежало непреодолимое расстояние в тридцать лет. Весьма кстати ему пришли в голову слова Т. С. Тейлора о том, что нет расстояния более смехотворного, чем тридцать лет. Тут он представил себе их обнаженные тела и то, как ей была бы смешна его старость, и это ему тоже помогло. И, оправившись, он продолжал:

– Читая Pauvre Dido, я время от времени нахожу в ней мысли, полезные для человечества.

– И заносите их в картотеку.

– И заношу их в картотеку, или их переписываешь ты. Например… – Он раскрыл книгу и перелистал множество страниц, пока наконец не нашел того, что искал. – Перевожу, – предупредил он и откашлялся, чтобы прочистить горло. – «„Так велика моя любовь к тебе, царица, что я желаю взять тебя в жены, – сказал царевич. – А если я тебе не люб, то раздроблю кулаком твои зубы и исколю твою печень кинжалом. И если от тебя, моя любовь, останется хоть что-нибудь еще, я буду воевать с тобой до самой смерти“. Знай же, о человек, что между любовью и ненавистью есть только один тонкий слой, тончайший, как кожа. И посему Дидона, которой и без того все было ясно, разожгла похоронный костер и вонзила кинжал себе в живот».

Несколько секунд они молчали. Потом сеньор Адриа расстроенно добавил:

– Я не сумел перевести тебе его слова александрийскими стихами… – И немного приободрился: – Неведомая мудрость, заключенная в этом отрывке, содержание которого известно любому, ибо источником вдохновения для него послужила «Энеида», таится не в том, чтобы воскресить для нас страдания бедной Дидоны, отчаявшейся после отъезда Энея, а в незаметном «которой и без того все было ясно». Дидона, новая Ариадна, снова навеки обманута, потому что судьба добросердечной женщины состоит в том, что она беспрестанно позволяет пронырливому самцу обвести себя вокруг пальца. Теперь ясно?

– Нет.

Беседа прервалась страниц на пять, а девушка все сидела с раскрытым ртом. Потом недоверчиво покачала головой:

– Не верю.

– Чему не веришь?

– Что вы тратите целое состояние на поиск перлов типа «которой и без того все было ясно». Иногда и веселее, и полезнее в кино сходить.

– С женихом.

– Познавательнее смотреть телевизор, чем искать «которой и без того все было ясно» в книге в пятьсот страниц.

Они снова умолкли. Как же он раньше не замечал, какая Виктория красивая женщина? Сейчас она немного рассердилась и снова напомнила ему печальную Андромаху[37]. И снова тишина. Дочь Ээтиона глубоко вздохнула, и ему пригрезилось скорое и неизбежное объяснение в любви.

– А вы, – добавила Виктория почти с упреком, – еще и говорите, что литература в вашей коллекции посредственная.

– Да, в большинстве своем. И неизвестная. И может быть, ничьи глаза не уделили ей достаточно внимания, чтобы отыскать в ней великую правду. Кому-нибудь да нужно этим заняться.

Величественная супруга Гектора поднялась с места, очень женственным движением оправила на себе библиотечный халатик, и сердце его впервые екнуло в груди. Уставив руки в боки, она спросила, несколько задорно:

– Что это вообще такое за неведомая мудрость?

– Возможно, этого тебе пока что не понять.

Андромаха не сдалась: с истинно царской гордостью она обмерила Пирра взглядом и бесцеремонно заявила:

– Все дело не в поисках неведомой мудрости.

Больной замер. Осмелиться ли ей противоречить? Она уверенно продолжала:

– Вы читаете эти книги, потому что у вас сердце разрывается оттого, что никто их больше не читает. Вы не выносите забвения, и вам жаль забытых людей.

Он не ответил. Андромаха разгадала его сокровенную тайну с такой же легкостью, с какой Белисарио вырвал сердце из груди поверженного врага в Oro en ramas[38] Переса Харамильо (Буэнос-Айрес, 1931).

– Вам бы хотелось воскресить их силой чтения.

Не дав ему откликнуться, она сказала, что идет готовить чай, и вышла из комнаты. Сеньор Адриа похлопал себя по груди, чтобы убедиться, что из нее не выскочило сердце. И обреченно заключил, что в отсутствие Андромахи Троя неотвратимо скрылась во тьме.

Сидя на кухне, Виктория кипятила воду на медленном огне, перебирая в голове обрывки разговора и многие другие вещи, о которых она с каждым днем задумывалась все глубже, да, они уже начинали бороздить ее молодую, нежнейшую, тонкую кожу, хотя Тони этого пока и не замечал. Тут, как эхо Роландова рога, издали донеслись до нее слова:

– Это еще вопрос стиля, слышишь?

Так кричал ей сеньор Адриа, из-за далеких гор, хриплым от ангины голосом. Виктория направилась к нему в комнату в некотором волнении. Впервые она почти физически почувствовала, что, проходя по коридору вдоль полок, посвященных ФРАНЦУЗСКОМУ ТЕАТРУ XVIII ВЕКА, приближается к его спальне, потому что он тянет за соединяющую их невидимую нить, как Тезей возвращался в укрытие к Ариадне после победы над минотавром.

– В каком смысле вопрос стиля? – И над ложем больного вновь засияло солнце.

– Я имею в виду, что многое зависит от стиля. – Он взмахнул рукой. – Если произведение хорошо написано, между его строк живет создавший его человек.

Она не совсем поняла, что это значит, но образ произвел на нее впечатление. Словно читая ее мысли, сеньор Адриа продолжал:

– Это вовсе не образ, так оно и есть на самом деле: в стиле живет душа. Хорошо написанную книгу невозможно забыть. Я люблю тебя.

– Простите?

– Такие затертые слова, как «я люблю тебя», могут быть частью души, если искусно вписать их в стилистически верный и продуманный контекст. Видишь? Я люблю тебя.

– Конечно, но если эти слова ни с чем не связаны…

– Ты права: нужно рассматривать их в связи с тем, что их окружает… Сейчас поймешь: скажи их ты.

– Я тебя люблю.

И сеньор Адриа растаял, кровь застыла в его жилах от восторга, и мощный электрический разряд пронзил его память, потрясая до мозга костей. Сокрушенная Андромаха призналась ему в любви. Тут засвистел чайник, и они очнулись. Она встала с кровати, а он протянул к ней руку, будто Эней, словно говоря, да-да, конечно, гаси огонь, горящий там, не тот огонь, что у меня пылает в сердце.

Дидона вышла из спальни в некоторой растерянности. Выходит, это было признание в любви?

Сеньор Адриа лежал в кровати, прислушиваясь к звукам, доносящимся из кухни, пытаясь угадать по ним, чем занято его божество, коря себя за трусость, за то, что не способен взять ее за руку, привлечь к себе в постель и, обнаженную, ласкать, следуя примеру Игнациуса, который так и сделал с Лаурой в Laura und Ignatius[39] Лоттара Мартина Грасса (Мюнстер, 1888).

– И вовсе я не трус. Просто у нее есть парень, – проговорил он вслух, чтобы проверить, как это звучит: однако сам себя не убедил.

– Что вы сказали?

Виктория в тишине входила в комнату с дымящимся чайником на подносе. Хотя несла его не в холода троянских зим, а в жаркую спальню сеньора Адриа.

– Да так, сказал, давненько не болел, лет десять.

Она машинально потрогала ему лоб.

– У вас жар, сеньор Адриа.

– Ты умеешь класть на лоб холодные компрессы?

В тот вечер Андромаха не стала заниматься картотекой и не стирала с полок пыль. Она была утешением страждущего, здравием увечного, прибежищем грешника, раем земным, царицей ангелов, башней из слоновой кости, святой Викторией, печальной Ариадной, девой из дев, сокрушенной Андромахой. Ее стараниями новоиспеченный раб любви даже немного вздремнул. Как в мистическом озарении, словно участвуя в древних мистериях, даруя успокоение пылающему жаром лбу сеньора Адриа, Виктория, как новая Ника, богиня победы, мало-помалу почувствовала, что превзошла усердного студента из Der Zauberlehrling[40] и посвящена, помазана на царство, облечена неизведанной, глубинной и великой властью (см. Skog[41] Анлунда). Даже глядела она отныне по-иному, пленительная жрица, вступившая в новый сан.

– «„Так говорил Гонзага Изабелле, – грудным голосом провозгласила Виктория, впервые совершая обряд, – я излечу тебя от жара, а ты подаришь мне мучения“. Послушница обратила на него нежный взгляд и возлюбила его тем больше».

Внезапно сеньор Адриа открыл глаза, как будто ему хотелось удостовериться, что слова эти произносит именно Виктория. Несколько строк молчания. Приняв их за упрек, она поспешно заключила:

– Forse che no[42], Джузеппе Грильи. Неаполь, 1912.

По истечении тридцати пяти новоприобретенных старых книг и нескольких таинственных запросов сеньору Адриа было уже известно, что полное имя Тони – Тони Деместре, что по профессии он не медбрат, а санитар, что ему двадцать пять лет, он часто ходит по борделям и крутит роман на стороне с некоей Лурдес Кольядо. Все это он достоверно знал, но сомневался, рассказывать ли об этом Виктории. Устраивать за людьми слежку само по себе некрасиво, но совсем уж безобразно быть стукачом. Так, значит, единственное, что движет твоими действиями, – эстетика? А как же счастье Виктории? Разве не обязан ты разрушить свой облик деликатного человека, если тем самым спасаешь Андромаху от роковой ошибки в любовных делах?

Прислушиваясь, как она хлопочет в коридоре, он ждал подходящего момента для того, чтобы сообщить ей все, что ему стало известно. И все же от сомнений его бросало в дрожь. Уже несколько дней назад он заметил, что взгляд ее теперь сияет по-другому, с неведомой доселе силой. Два раза, заходя после нее в уборную, он отмечал, что, очевидно, она сидела в туалете с книжкой. Сеньор Адриа мечтал, что, может быть, в один прекрасный день привьет Андромахе великую любовь к чтению. Поскольку неотложные нужды неизменно заслоняют собой самое существенное (ср. Feliz resoluçao[43] Антонио Альбеса, Лиссабон, 1957), сеньор Адриа снова задумался, что же ему делать, рассказать ли ей всю правду о медбрате или сделать вид, что он тут ни при чем? Хватит ли у него духу подвергнуться риску опозориться перед Викторией, если она сочтет его презренным сплетником? Кто его просил шпионить за чужими людьми? (Именно так сказала бы она, следуя примеру Фелисы Гравес, грациозно подпирая руками дивный стан.) А может быть, и нет: быть может, она была бы ему вечно благодарна за то, что он открыл ей глаза. Или нет. Или…

Сеньор Адриа хранил тайное досье со сведениями, касающимися Андромахи, в большом шкафу, под простынями, и ошеломленно барахтался в океане сомнений, даже не знаю, сказать ли ему, что удивлена, что за целый месяц он исписал всего штук пять библиотечных карточек, как будто уже не верит в свое предназначение, как будто мы можем себе позволить, чтобы Örökkön-örökké[44] Кальмана Сия (Будапешт, 1922) оставалась заброшенной нивой, борозды которой вовек не вспашут пытливые взоры (см. Letters and papers[45] Т. С. Тейлора-младшего), чтобы спасти ее от забвения. Он бродит с рассеянным, отсутствующим видом, как будто разлюбил читать, и, к вящей моей печали, ни одна из последних тридцати пяти книг, его недавних приобретений, не удостоилась большей чести, чем беглый невнимательный взгляд, как у Дороти из Оливера Кэйджа. Что станется отныне с Маззарино, Спендером, Кабальеро-Ринконом, Сеамброй Пинто и прочими? О чем с утра до ночи раздумывает сеньор Адриа? Подчас Виктории казалось, что ангина помутила его сознание.

Тогда с уверенностью, приходящей, когда знаешь, что творишь правосудие, Виктория, посвященная в великие тайны, помазанная на царство, спустилась по лестнице, стоя на которой стирала пыль с АФРИКАНСКОЙ ПОЭЗИИ, и вошла в кабинет. Она чрезвычайно нежно взяла под руку сеньора Адриа, вручила ему перьевую метелку, прошептала, что обязательно нужно довести до конца работу над АФРИКАНСКОЙ ПОЭЗИЕЙ, там, в коридоре, а сама опустилась на стул, у стола, в кабинете. Сеньор Адриа поглядел на перьевую метелку, внимательным взглядом окинул все вокруг и вышел из комнаты, не говоря ни слова. А Андромаха не теряла времени; ей была уже предельно ясна предстоявшая задача: в размышлениях Сеамбры Пинто о Коимбре межвоенного периода, несомненно, содержались более глубокие тайны, чем в религиозных сонетах Уильяма Спендера. Она открыла книгу и заметила, что на корешке тома, еще даже не поставленного на полку, уже скопилась пыль. Она брезгливо поморщилась и пометила себе на бумажке, что придется объяснить сеньору Адриа, когда он к ней зайдет, что книги, лежащие на столе, тоже необходимо содержать в чистоте. Уже на третьей странице она нашла отличную цитату: «Коимбра, ты не одинока, если каждое утро раскрываются окна твоих домов и ставни весело стучат о стены». Веселье ставен, веселье женщины, распахивающей окна своего дома в Коимбре навстречу новому дню… Виктории бы хотелось быть рядом с Сеамброй Пинто, когда ему пришла в голову эта мысль; однако приходилось довольствоваться тем, чтобы найти ее в книге много лет спустя, когда писателя уже нет в живых. Она с уважением перечитала ее, переписала на библиотечную карточку и добавила: «Коимбра». Антонио Сеамбра Пинто. Лиссабон, 1953. И тут же решила, что ей было бы очень интересно, раз уж она теперь рассталась с Тони, который с каждым днем становился все невыносимее (она застала их с Лурдес у него дома на диване, это стало последней каплей), раз уж теперь у нее больше свободного времени, попробовать установить связи, нерушимые узы, существующие между книгами; поскольку это непосредственное, очень южное описание, найденное в произведении Сеамбры Пинто (см. выше), напомнило ей, как «порт покрылся тонким слоем пыли, заметной лишь ее чуткому сердцу» (Selbstaufopferung[46] М. Хенша. Берлин, 1921).

В коридоре, дыша пылью АФРИКАНСКОЙ ПОЭЗИИ, чихнул сеньор Адриа, подсчитывая, что ему понадобится еще не меньше часа для того, чтобы довести свою работу до конца: смахнуть пыль с каждой книги, с каждого корешка, чтобы постыдной небрежности и низости забвения не осталось и следа в дивной библиотеке Андромахи.

Глаза как бриллианты

И Яхве сказал мне: «Как алмаз, который крепче камня, сделал Я чело твое. Не бойся сынов дома Израилева и не страшись перед лицем их, ибо они мятежный дом».

Иезекииль

1

Исаак Маттес с торжественным видом поднялся и заключил юношу в объятия. За что ему выпала такая честь? По какой причине, да славен будь Господь, почтенный Мартен Амстердамский оказался к нему столь благосклонен? Все еще стоя, неторопливо, чтобы Баруху было понятно каждое слово, он произнес на безупречном идише, сын мой, да запечатлеется навек в нашей памяти сегодняшнее празднование священной субботы. Вся семья Маттесов, кроме недоверчивого Хаима, сказала аминь. И Господь услышал его молитвы, и этого шаббата никто из них не забыл до конца своих дней. Ни достойный Исаак, ни его супруга Темерль, ни их красавица-дочь Сара, глаза которой глядели на гостя, сияя, как бриллианты, ни осмотрительный старший сын Хаим, главный книжник в семье, равнодушный к ремеслу ювелира и преданный изучению Торы, ни младшие, Аарон и Даниил, которым далеко еще было до бар-мицвы, ни дальние родственники, только что прибывшие из Варшавы, никогда уже не смогли забыть ни тот шаббат, ни те четыре дня, что прошли после того вечера, когда Исаак Маттес, вздымая ладони, попросил Баруха Ансло поведать им свою историю.

Барух, устремив взгляд памяти далеко в прошлое, начал свой рассказ с пролога. Имя мое Иосиф Коэн, сказал он, и долгий зимний путь привел меня к вам по воле и приказу моего почтенного учителя. Его желанием было поведать им, что много недель шагая в ненастье по нескончаемой дороге из Амстердама в Лодзь, прозябая в невыносимых для жизни условиях, он тем не менее в любой момент с радостью отдал бы такие невинные и простые наслаждения, как сон на доброй охапке соломы на постоялом дворе или ломоть сыра, купленный на деревенской ярмарке, за одну-единственную молитву Арвит в неверном свете сумерек или же за благословение Ашер яцар.

(Он человек святой. Выше всяких похвал.)

– Мой господин, Мартен Класон Сорг, – продолжал Барух, – известный в Амстердаме бриллиантовых дел мастер.

– Да явит ему себя Адонай в своей славе, когда придет его время, за дела его праведные, – отозвался Исаак, и все, кроме Хаима, сказали аминь.

– Как-то раз я увидел, что учитель в крайнем беспокойстве склонился над бухгалтерскими книгами: он с каждым днем уделяет все больше внимания им, а не бриллиантам, ибо медленно, но неотвратимо теряет зрение. «Что с вами, мастер Мартен?» – вырвалось у меня. И он ответил мне, что думает об одолжении, какое мог бы оказать ему лишь я один, и все же у него не хватает духу попросить меня об этом. «Из всех услуг на свете, мастер Сорг, какую же, по-вашему, я не сумел бы оказать вам?» Почтенный мой учитель устремил на меня взгляд светящихся мудростью серых глаз и проговорил, мне хотелось бы выразить свое почтение мастеру Исааку Маттесу из города Лодзи, что в далекой Польше.

– Велик Господь! – вновь изумился цадик Исаак Маттес. – Кто же поведал ему обо мне, если мне он вовсе не знаком?

– Вашу работу знают в Амстердаме. Ваша огранка всем известна и вызывает всеобщий восторг.

– Ты слышишь, Темерль? – с гордостью обратился к жене Исаак. – А я-то думал, что делю радость труда лишь с алмазом в тот час, когда получается удачной огранкой разбудить потаенный в нем огонь.

– Меня всегда восхищала, – смиренно промолвил Барух, – способность разжечь драгоценный огонь во льду алмаза. – И чуть потише, таким голосом, что у иных пошли мурашки по коже, закончил: – Господь не дал мне этого дара.

В наступившей тишине каждый из них молча возблагодарил Элоима.

(А руки-то, руки у него, как у бриллиантовых дел мастера, такие тонкие, такие благородные, с так аккуратно подрезанными ногтями. Красивые какие.)

После того как все благочестиво помолчали, Барух продолжил:

– Он дал мне три тысячи голландских флоринов и коня, посоветовал мне постараться узнать и полюбить на моем пути новых людей, незнакомые селения и чужие языки и строго наказал мне продвигаться на восток в сторону Лодзи, где, он был уверен, я смогу на некоторое время остановиться, пользуясь гостеприимством мастера Исаака, перед тем как снова пуститься в дорогу.

(О, пусть он останется здесь навсегда, пусть останется здесь навсегда.)

Исаак Маттес встревоженно погладил себя по подбородку, посмотрел на Темерль, увидел поддержку в ее взгляде и одобрительно кивнул в ответ на просьбу гостя.

– Я выехал из Амстердама в один из солнечных, но самых морозных дней в начале зимы. Снега на полях не было, но ветер, пришедший с востока, может быть даже из ваших краев, дул ужасно студеный, мешая Ламберту продвигаться вперед. В Утрехте, слишком похожем на Амстердам, я провел лишь одну ночь, следуя совету учителя ехать на поиски новых людей, неизвестных стран и незнакомых языков. В Мюнстере я пробыл уже чуть дольше: наречие их сродни нашему, но рот будто соломой набит, они молчаливее и имеют странное обыкновение…

– Мюнстер – прибежище папистов, – раздался ледяной голос Хаима, будущего рабби, впервые за весь вечер.

– Да. И должен признаться, что, будучи сыном дома Израилева, там я встретил несколько неприязненный прием. Мюнстер был первым иностранным городом, который я посетил за двадцать три года жизни.

(Двадцать три. А мне пятнадцать, и мама уже места себе не находит.)

– Там я исполнил некоторые поручения учителя и, не имея других занятий, затворился в своей каморке на постоялом дворе, чтобы так свято, как только возможно, провести шаббат и решить, в какую сторону направить назавтра коня, благословен будь Элоим.

Последнее замечание Баруха встретили возгласы всеобщего одобрения. Лишь юный благочестивый Хаим хранил молчание.

* * *

Барух закрыл дверь на засов и повернулся к кругу света на столе. Нетерпеливыми руками, при помощи ножика, которым в мастерской разрезал войлок для изготовления футляров под бриллианты, он начал осторожно вскрывать сверток. Разложил содержимое на столе и так и застыл с раскрытым ртом. Там был кусок холста и два больших конверта, набитые, на ощупь, одной только бумагой. Он в ужасе развернул холст, получше прощупал конверты, но нигде не обнаружил черного мешочка с бриллиантами. Не было там никакого черного мешочка с двумя бриллиантами. Черт бы побрал Мартена Сорга: мерзавец послал меня отвезти в Стамбул два огромных, как горошины, бриллианта, а бриллиантов-то в сверток не положил. Куда же запропастились «Вузия» и «Иезекииль»? Что происходит?

Озадаченный Барух выглянул в окно. Зима в этой части Вестфалии стояла суровая, и дождь, хлеставший весь день, теперь уже превратился в тихо падающий снег, понемногу покрывающий белым ковром весь город Мюнстер. Едва видны были ужасающие клетки с анабаптистами, висящие на башне церкви Святого Ламберта.

Он снова развернул холст, но теперь разглядел его повнимательнее. Значит, мерзавец Мартен Сорг решил отправить сыну в Стамбул портрет, из-за которого в прошлую весну разгорелся изрядный сыр-бор. Отложив холст в сторону, он сосредоточился на конвертах. На одном из них ничего написано не было, а на другом значилось имя и адрес получателя: Ян Мартенсон Сорг, Галата, Стамбул. Поднеся этот конверт поближе к свече, он долго раздумывал, что теперь предпринять. И по прошествии долгого времени вскрыл ножиком печать на конверте. В нем была толстая пачка листов, исписанных мелкими буквами. Никаких бриллиантов среди бумаг не обнаружилось. Барух жадно принялся читать в надежде разгадать мучившую его загадку. После привычного вступления, в котором распроклятый негодяй Мартен Сорг благодарил Элоима за все его дары, он спрашивал своего возлюбленного сына, как у него идут дела в Стамбуле, добавляя, что шлет ему это письмо по суше и посредством своеобычного гонца с тем, чтобы сведения, которые я тебе сообщу, сын мой, не оказались в руках османской портовой стражи, которая, как сообщает Компания всем тем из нас, кто ведет дела с Турцией, непрестанно выведывает секреты наших торговцев. Шлю тебе во втором конверте доскональный список поставщиков, покупателей, владельцев бриллиантов, от самого Египта до Болгарии и дальше к северу, до Польского королевства и Балтийского моря. Сам я пользы из него извлечь уже не могу, поскольку путешествовать у меня охоты нет, а от Амстердама эти края далеко. Зато тебе он может принести хорошую выгоду и, вероятно, поможет преуспеть. Употребляй его благоразумно и никому не упоминай о его существовании. Составить его стоило мне многих лет и огромных денег, и я не хочу, чтобы он был доступен кому-либо, кроме тебя. Тот, кто раньше других узнал, где протекает река, может стать хозяином ее русла: есть такая народная мудрость у иноверцев. Береги этот список, сын мой, как зеницу ока, и пользуйся им с осмотрительностью.

Еще я хочу, чтобы ты знал, что год назад, как раз тогда, когда ты покидал Венецию, чтобы обосноваться в Стамбуле, ко мне в мастерскую привезли Имперский алмаз. Он происходит из Дехана, размером с речной булыжник и массой в 221 карат. Трудность заключалась в том, что он был очень неровный, даже слишком, однако никогда я не видел камня такой прозрачности, как этот. Я несколько недель изучал его, но мне не удалось увидеть таящиеся в нем возможности. Мое зрение, сын мой, уже не таково, как было раньше. Тогда я показал его Баруху Ансло, необычайно талантливому огранщику, которого шлю к тебе с этим посланием. Он осмотрел камень и пришел к выводу, что может сделать из него два бриллианта. Османский посол дал согласие, и Барух разделил Имперский алмаз на части. Из него получилось, как он и предсказывал, два бриллианта весом примерно по сто каратов и еще изрядное количество маленьких бриллиантиков. Огранка Ансло не знала себе равных: его работа – шедевр ювелирного дела. Меньший из бриллиантов, размером в девяносто шесть каратов, был назван именем пророка, «Иезекииль», а больший, в сто семь каратов, был назван «Вузией», именем отца пророка. Они волшебны: солнечный свет отражается в них тысячей искр. Когда они прибудут к тебе по морю через официальное торговое представительство, передай их лично от моего имени в Блистательную Порту. Мой труд уже был мне оплачен сполна, однако не отказывайся от вознаграждения за посредничество в этом деле, ибо я уверен, что оно принесет тебе доброе имя и высокое положение, и не только в Стамбуле.

Это письмо привезет тебе Барух Ансло: как я уже упоминал, он хороший огранщик. Коли путешествие его увенчается успехом, имело бы смысл временно воспользоваться его услугами, ежели ты сочтешь, что это в твоих интересах, но ради всего святого, не доверяй ему, потому что он способен заговорить язык любому. Не дай его юношеской внешности ввести тебя в заблуждение. Этой осенью ему исполнилось тридцать лет. К огранке он имеет природный дар, но дар этот вдвое превышает его природная жестокость, хватка и жадность, по коей причине бриллианты я ему не доверил, а вместо этого решил использовать его для отвода глаз тех, кто желал бы их украсть, не утаив ни от кого, что именно он повезет драгоценности. К тому же в последнее время негодяй начал слишком засматриваться на мою племянницу Ракель. Если же он тебе ни к чему, отошли его прочь, не задумываясь.

Барух Ансло оставил недочитанное письмо на столе. Всю жизнь он считал себя хитрее всех, но Мартен Сорг обошел его по всем статьям. Старая паршивая гадкая помойная крыса, протянул он вслух, да чтоб ты провалился в своей Зеландии в дюну и сгнил там без остатка, к вящей славе Господней. И ему полегчало. Он взял письмо и стал читать дальше.

Чтобы положить в сверток что-нибудь стоящее, раз уж я затеял все это путешествие, шлю тебе портрет, который не имеет особенной ценности, но очень хорош. Он стоил мне всего пятьсот флоринов. Его написал с меня прошлой весной мастер Рембрандт Харменсон ван Рейн, художник в прошлом славный, но теперь уже порядком сдавший. И все же следует признать, что вышло у него красиво. Работал он над картиной долго. Художник приходил к нам по утрам, после Ашер яцар, когда я просматриваю списки покупателей и пишу письма каждый божий день, кроме субботы, при свете восходящих лучей солнца, которые по великой милости своей ежедневно дарует нам Адонай. Мастер Рембрандт выбрал мою комнату, ставшую теперь слишком просторной и – увы! – пустынной, потому что в ней больше всего света. Я хочу, чтобы ты сохранил эту картину, возлюбленный сын мой, не потому, что она сколько-нибудь ценна, ведь стоимость ее совсем ничтожна, а просто для того, чтобы теперь, когда я знаю, что ты уж никогда не возвратишься в отчий дом, поскольку дела твои идут прекрасно, ты мог всегда иметь перед глазами воспоминание о старике-отце, а главное, о комнате, в которой много лет назад мать произвела тебя на свет. В этом ее истинная ценность, сын мой. Вози ее с собой везде и покажи ее своим детям и детям своих детей, чтобы и они подумали, быть может, о бедной своей бабушке. Тебе же картина будет напоминать о том, откуда ты родом, ведь нет смерти страшнее, чем забвение.

Барух Ансло отложил письмо и развернул картину. На портрете скряга Мартен подыскивал в своей Дьявольской книге, какому простофиле продать бриллиант в три раза дороже истинной его стоимости, и записывал в столбик прибыли те деньги, которые он вычитает из моего жалованья из-за того бриллиантика, который необъяснимым образом пропал полтора года тому назад.

Барух Ансло встал и подошел к огню. Он чувствовал себя униженным проницательностью старика. После долгих колебаний он распечатал и другой конверт и стал внимательно изучать тайные списки. К полуночи, когда мороз уже выбелил городские улицы, у Баруха Ансло появился ряд идей, но их нужно было еще продумать.

Решение пришло к нему назавтра, когда, несмотря на шаббат, он прогуливался вдоль Епископского дворца, топча грязный снег, переодетый Бенедиктом Ольсоном, и Божий промысел остановил его у каштана, ветви которого были изрядно обморожены, как раз когда, славен будь Господь, возле дерева остановилась коляска епископа, возвращавшегося в город. Его преосвященство Иоганн Христоф Гётц, защитник Креста и епископ Мюнстерский, вышел из коляски в сопровождении своего секретаря; он желал посмотреть на каштан, плачевным состоянием которого, по-видимому, был весьма обеспокоен. Он пощупал его ствол, что-то сказал секретарю, который в ответ кивнул, и Барух Бенедикт увидел, как они снова садятся в коляску и подъезжают ко дворцу, расположенному всего в ста метрах оттуда. При виде монсеньора епископа Барух Бенедикт от изумления даже рот раскрыл. Придумывать было больше нечего, оставалось только найти умелого столяра.

– Как вы сейчас увидите, мой господин, – провозгласил Барух, указывая на мольберт, накрытый простыней, реквизированной с постоялого двора, – гениального Рембрандта озарила идея таким образом увековечить свое известное всем обращение в католическую веру…

– Я не знал, что он принял католичество.

– Молва, мой господин, – перебил Барух Бенедикт Ансло Ольсон, – всегда плетется в хвосте у истины. – И, не давая собеседнику выразить свое восхищение красотой и силой афоризма, продолжал: – В честь этого знаменательного события мастер решил запечатлеть на холсте его преосвященство монсеньора Гётца.

Отточенным движением он откинул простыню, и взору епископского секретаря предстал развернутый холст, натянутый на подрамник и вставленный в простую, без прикрас, и все же величественную раму. Его преподобие в изумлении раскрыл рот. Он поглядел на Баруха, снова уставился на холст и проглотил слюну.

– Но ведь Рембрандт никогда к нам не заезжал, – проговорил он. – Вы, господин…

– Геррит ван Ло, из Веспа, – смиренно ответствовал Барух Бенедикт Ансло Ольсон из Амстердама.

– …господин ван Ло, знакомы с его преосвященством?

– Да, я имею честь гордиться его знакомством.

– Но ведь Рембрандт ни разу не был в Мюнстере!

– Мои глаза сослужили ему службу. – Смиренно потупившись, он продолжал: – Я был в Мюнстере в день рукоположения его преосвященства по поручению мастера, который прислал меня для того, чтобы я детально описал ему черты его лица. По возвращении в Амстердам я во всех подробностях объяснил господину ван Рейну, как выглядит его преосвященство, и мастер решил, дабы избежать досадных несоответствий, что напишет его фигуру чуть поменьше и придаст большее значение его ореолу святого и мудрого человека.

– Ну просто вылитый, – все никак не мог прийти в себя от изумления епископский секретарь.

– Этой картиной мастер Рембрандт хотел почтить всех тех мудрецов, которые, подобно его преосвященству, проводят лучшие часы дней, а вероятно, и ночей за изучением философии и священной теологии и ищут путь к истине в ученых древних книгах. – Он воздел палец и заключил: – Представляете, маэстро Рембрандт с начала и до конца прочел Tractatus philosoficus[47] Гётца.

– Невероятно, – в приступе откровенности выпалил секретарь. – А я, как ни бился, не сумел.

– Обратите внимание, – настаивал Барух Бенедикт Геррит Ансло Ольсон ван Ло, – книга, которую держит в руках на портрете его преосвященство, – это Summa Theologica[48] Фомы Аквинского. Вследствие чего главным действующим лицом картины является не только его преосвященство епископ Гётц, но и сама комната, и царящая в ней атмосфера. – Он указал на нее с видом эксперта. – Именно поэтому в цветовой гамме доминирует темная охра и наше внимание сосредоточивается на точке схода – на окне, откуда проникает сияющий свет, который Всемогущий Господь дарует нам каждый день.

– Действительно, очень красиво.

– Видите, мой господин? Вот лестница, которая спускается из этой в некотором смысле башни слоновой кости в наш мир, где мы, простые смертные, бесславно прозябаем от мудрости вдали.

– Я хотел поинтересоваться, почему вы предлагаете нам ее приобрести, если…

– По окончании работы мой мастер сказал мне, Геррит, сын мой, у этой картины есть особое предназначение. Доставь ее к его преосвященству епископу Мюнстера как дань уважения городу, который сумел сохранить верность католичеству в самые тяжелые времена.

– Я в первый раз вижу картину Рембрандта. В наших краях больше известен Рубенс.

– Знатоки утверждают, что никто, кроме мастера ван Рейна, не умеет изображать на полотне воздух.

Он был прав, комнату наполнял воздух, пространство, свет, контрасты света и теней. Картина была великолепна.

– Дар вашего учителя кажется мне невиданной щедростью. Передайте ему, что его преосвященство с благодарностью примет подарок и дань уважения.

– Видите ли, – вкрадчиво проговорил Барух Бенедикт Геррит Ансло Ольсон ван Ло, – учитель велел мне предложить эту картину его преосвященству за пять тысяч голландских флоринов, несмотря на то что она стоит в три раза дороже.

– Понятно. – Епископский секретарь снова поглядел на полотно, умело расположенное неподалеку от окна. – А если бы его преосвященству не захотелось платить такие деньги?

– Он со слезами на глазах сказал мне, что в случае, если нам не удастся прийти к согласию, я должен скакать прямо в Рим и предложить эту картину лично папе Александру.

– За ту же цену?

– Вдвое дороже.

Секретарь нагнулся к картине поближе, чтобы полюбоваться крохотной деталью. Потом отошел на несколько шагов, чтобы видеть ее всю. Глаза его сияли, как бриллианты.

– А как мастер Рембрандт назвал эту картину?

Его собеседник на мгновение замешкался и сделал вид, что поперхнулся.

– «Философ». – И еще раз закашлялся. – «Философ Гётц», – договорил он по окончании приступа притворного кашля. – Из уважения к его преосвященству, широко известному своими познаниями в области философии. – На этих словах секретарь впервые оторвался от картины и посмотрел Баруху в глаза. Тут ему все стало ясно.

2

В Мюнстере, возлюбленные братья мои, я понял, до какого предела способна дойти ненависть католиков к представителям других вероисповеданий, даже тех, что вместе с ними принадлежат к секте христиан. Здесь, среди нас, есть малыши, и потому я не смогу поведать вам об ужасе мучений, которые католики причинили нераскаявшимся анабаптистам, повесив их живыми в клетках и приговорив умирать от голода, холода, головокружения и жажды.

(Какой он милый. Не рассказывает страшные подробности.)

– Смерть от голода, – прозвучал настороженный голос Хаима, – у многих народов была уготована предателям и лжецам; они обречены вечно питаться своей собственной ложью.

– Сущая правда, благородный Хаим, – отозвался Барух. – Однако доверять иноверцам я не мог и в некотором роде их чуждался. Поэтому мне приходилось скрывать свою истинную веру, и я постарался полностью выполнить поручения своего учителя, чтобы покинуть этот город, полный опасностей для всех, кроме приверженцев Рима.

(Какой он смелый. А глаза голубые, серые и зеленые.)

* * *

Барух Ансло провел свою последнюю ночь в святом городе Мюнстере, заметая следы. Для начала он сжег письмо паршивой старой крысы Мартена сыну. Потом спрятал в самом недосягаемом уголке своего тела список покупателей и имена значительных лиц, открывающие доступ в Блистательную Порту. Удостоверился, что ни один клочок обреченных им на уничтожение бумаг, ни один кусочек сургучной печати не избежал сожжения в пламени очага его каморки. Потом сочинил себе верительные грамоты, не имевшие никакого основания, кроме чернил и его собственного воображения. Когда труд был завершен, стояла глубокая ночь. Он хорошенько закутался и вышел во тьму, на белые улицы, держа за узду своего верного притихшего Ламберта, которого подвел ему хозяин постоялого двора.

3

– Моего коня зовут Ламберт.

– Нехорошо звать таким именем коня, – холодно протянул издалека Хаим.

– Невинный каприз почтенного Мартена. Ни на какое другое имя эта лошадь не отзывается.

(Ламберт, какое красивое имя у этого коня. Если когда-нибудь заведу коня, то назову его Ламберт, и пусть Хаим на меня злится, если хочет. Ламберт.)

– Ламберт очень мне помог, он верное, покорное создание и дважды спас меня от смерти.

(Как!)

Исаак Маттес предложил гостю отведать праздничного хлеба, халы, быть может, чтобы дать ему передохнуть или же попытаться как-то отплатить за множество опасностей, которым тот подверг себя, для того чтобы вручить ему бесценные бумаги. Барух благоговейно преломил плетеный хлеб. А Саре показалось, что прекрасные руки Баруха не преломляют хлеб, а гладят ее косы, и дрожь пробежала по всему ее телу.

– Дважды. Как-то раз темной ночью за мной погнались разбойники по самому краю заледеневшего озера Шармютцельзее, и я в седле лишился чувств от холода и от усталости; тогда он сам, стараясь не трясти меня, чтобы я не упал, доскакал во тьме до ближайшего постоялого двора и ржал возле дверей, пока хозяева не вышли мне помочь.

– Что за разбойники? Что за погоня? Что вы за бесстрашный человек?

– Мне страшен только мрак могилы, – мужественно произнес он. Потом улыбнулся, что-то ища глазами, и Темерль поняла, что ему нужно запить халу глотком вина. И сама наполнила кубок.

* * *

Он явился на площадь Святого Апостола Павла в назначенный час. Как ему и было обещано, у северного крыла здания, возле крытой галереи, не отделяясь от стены, его ждала неподвижная тень. Он привязал Ламберта к дереву и подошел к тени поближе.

– Ну что? – спросил он вместо приветствия.

– Его преосвященство согласен заплатить вам только четыре тысячи флоринов.

– В таком случае верните мне картину.

– Нет. Он уже оставил ее себе. Она ему полюбилась.

– Но стоит-то она пять тысяч!

– Нет. Она стоит столько, сколько вам соблаговолят заплатить.

– Я буду на вас жаловаться, ваше преподобие.

– Валяйте. С чего начнете? Где вы украли эту картину?

– Какое оскорбление. Я подмастерье в мастерской…

– Так вам нужны три тысячи флоринов или нет?

– Вы же сказали четыре?

– Теперь стало три.

Тень протянула ему руку с полным кошелем. Барух Ансло взволнованно взял его и заглянул внутрь. В сияющей белизне холодного снега он посчитал на глаз, что там лежало, золотыми монетами большого достоинства, что-то около двух тысяч пятисот флоринов. По его позвоночнику пробежала дрожь ярости. Он усмехнулся:

– Приятно было вести с вами дела, ваше преподобие.

Сначала он покрепче примотал кошель к поясу, потом вынул ножик и вонзил его сквозь бесчисленные слои одежды в живот епископского секретаря. Все произошло так быстро, что, когда его преподобие упал на землю и по снегу стало расходиться темное пятно, с его лица еще не успела исчезнуть язвительная улыбка, с которой он протянул кошель с двумя тысячами флоринов обманутому обманщику. Увидев, что несчастный еще жив, Барух начал кромсать его одежду. Стон секретаря сменился предсмертным хрипом.

– Не дери глотку, я знаю, что ты явился один.

– Позови на помощь. Я не хочу умирать. А скрыться ты и так успеешь.

– Сперва гони деньги.

Епископский секретарь простонал «не убивай меня» и лишился чувств. Бенедикт Ансло наконец нащупал его кошель. Этот был куда толще. Он так разозлился, что снова вонзил нож в благородное брюхо епископского секретаря. Потом оттащил его преподобие в угол у стены собора и там в конвульсиях оставил. Однако, отойдя на несколько шагов и, вероятно, сжалившись над бесполезным его страданием, вернулся к своей жертве. Нож ловко скользнул по горлу, прорезая в нем зловещую улыбку, и бесконечно измученный секретарь, обманутым обманщиком обманутый обманщик, перестал дрожать и утих.

Вместо того чтобы ехать по дороге на Франкфурт, которая вывела бы его прямо к Дунаю, вместо того чтобы отправиться в Стамбул, как два или три раза говорил хозяину постоялого двора, он повернул коня навстречу восходящему солнцу, в сторону Вальдорфа, по заброшенной тропе, в надежде отомстить. Прощай, Ракель Сорг. Бьюсь об заклад, мы снова встретимся в Магдебурге или где-нибудь еще ближе к востоку.

Когда солнце осветило заснеженную дорогу, он осадил Ламберта и заглянул в кошель его преподобия. Вороватая дрянь знала свое дело и умело сыграла на тщеславии его преосвященства сиятельного епископа города Мюнстера: в кошеле лежало, монетами большого достоинства, более тринадцати тысяч золотых флоринов. Вот и верь после этого людям.

4

– Но что же это были за разбойники?

– Это произошло за Мюнстером.

– Прошу тебя, не будь столь нетерпелива, возлюбленная Темерль. Дай гостю время рассказать все по порядку.

(Пусть он располагает моим временем, как хочет.)

Барух Ансло поблагодарил Исаака Маттеса за добрые слова. Отхлебнул вина и продолжал:

– Когда все доверенные мне поручения были исполнены, ничто более не удерживало меня в этом городе, нетерпимом к чужестранцам, и, следуя наказу почтенного учителя, я направился по дороге на восток, которая вела меня к еще далекой Лодзи.

(Как он красиво говорит. Уста поэта. И поэзия в очах.)

– Я возлагаю свои надежды лишь на Элоима. А посему, когда в трактире неподалеку от Магдебурга я столкнулся с разбойниками, о которых вам рассказывал, Господь устроил так, что сперва они не смогли поймать меня, чтобы украсть ту толику денег, которую я вез с собой, а потом бросили погоню, решив, что я убит. – Он указал на шрам на руке, полученный им три года назад в одном из амстердамских каналов, и зелено-голубые непроницаемые глаза внезапно налились слезами.

(Быть бы мне там, возле него, я бросилась бы на его защиту или закричала, позвала на помощь…)

– Жестоких бандитов было трое. – Воспоминания взволновали Баруха. – Одного мне удалось обезвредить. Однако двое от меня ускользнули, и так как я был ранен… Но самое ужасное было впереди: когда я проезжал через лес, который в том краю зовется Schönenbaumgarten[49], густую чащу, где деревья растут так близко друг от друга, что в ней никогда не рассеивается мрак, оба негодяя, пылая местью, подкараулили меня. Пустившись в путь безоружным, я пал жертвой людской злобы.

(О Господи, владыка неба и земли. А я-то все сидела тут и не подозревала…)

– И вот тогда Ламберт меня спас. Не дожидаясь моего повеления, он свернул с дороги и пустился вскачь, как будто лес тот был ему знаком с младенчества, по непролазной чаще, и нам удалось оторваться от преследователей. Не заблудились мы потому, что через несколько часов конь сам отыскал выход на большую дорогу. И больше я этих зловещих разбойников не видел никогда.

(У человека, который думает, что Ламберт – плохое имя для коня, пожалуй, нет сердца.)

* * *

Ламберт поднял голову. Заметно было, что он до крайности измучен, хотя Барух его и не погонял. Он повернул к постоялому двору. Несомненно, запах тлеющих дров напомнил ему о том, что есть на свете место, где можно передохнуть, вдалеке от этой бесконечной заснеженной равнины. Несмотря на мороз, несчастная скотинка обливалась обильным потом, и Барух, скорее всего, чувствуя себя перед ней в долгу, тихонько похлопывал ее по шее, чтобы успокоить.

Он не заметил их, пока не соскочил с лошади. Их было трое: они выходили с постоялого двора с угрожающим видом. Тот, что в шляпе с пером, подошел к Баруху, как только тот спешился.

– Сударь, нам приказано обыскивать всех проезжающих по этой дороге.

– Разрешите поинтересоваться, что тому причиной, капитан?

– Убийство высокопоставленного духовного лица.

– Я только что из Бремена. А где произошло такое ужасное событие?

– В Мюнстере, пять дней назад. Нам дан приказ все, что везут, проверить. Откуда бы вы ни ехали.

Барух предъявил им верительные грамоты посланника Датского королевства, путешествующего в Лейпциг, и с изысканной любезностью попросил капитана не ворошить остальные бумаги в сумке с документами, на что капитан благосклонно согласился, потому что мы ищем не бумаги.

– Что же вы ищете?

– Об этом говорить никому не велено.

– Что ж, раз так, я к вашим услугам, господа.

Да, осматривали эти дряни все до последнего. До последнего, то есть завели его в каморку на постоялом дворе, потребовали имя и фамилию (Питер Нильсен), место рождения (Ольборг)[50], род занятий (оптик) и цель путешествия (к сожалению, господа, по очевидным на то причинам я не могу ничего добавить к уже сказанному). Потом вежливо, но решительно раздели догола и протрясли всю его пропахшую потом одежду, перерыли мешок с провиантом, прощупали попону, переметную суму, надетую на Ламберта, и туфли, а ты дрожи себе от холода и от негодования. Одевшись, он потребовал, чтобы капитан принес свои извинения посланнику Датского королевства, путешествующему в Лейпциг, но ни тот, ни его солдаты церемониться ни с кем не собирались и посему оставили просьбу без ответа. К тому же только что прибыли еще двое проезжающих. В эту ночь на постоялом дворе ему сказали, что его конь захворал и упряжь пора переменить. Барух ничего не ответил, но спал чутким сном, прислушиваясь время от времени к ржанию бедняги Ламберта и до рассвета, вопреки совету конюха, сел на Ламберта и поехал навстречу солнцу. Вдали, все еще во тьме, его ждал знаменитый город Магдебург. Ламберт, начавший уже мочиться кровью, покорно шагал, повинуясь хозяину. Дойдя до берега Эльбы, он снял со скотинки седло и уложил ее на землю. Лошадь дышала так тяжело, что сердце разрывалось, и было ясно, что она страдает от невыносимой боли.

– Прости меня, милый Ламберт, – прошептал ему на ухо хозяин. И полоснул его ножом по шее. Конь вздрогнул всем телом, сильнее, чем епископский секретарь, и глаза его остекленели. Не дожидаясь, пока тот умрет, Барух, удостоверившись, что никто за ним не наблюдает, ловким движением распорол ему живот. Запустил руки в вонючую полость гниющего брюха и продолжал резать, чтобы добраться до желудка. Монеты посыпались одна за другой, окровавленные, грязные, но целые и невредимые, возвращая Баруху его золото. Он собрал их все до единой. Когда он вынимал последнюю монету, ему почудилось, что тело Ламберта еще подрагивает. Прощай, Ламберт, пробормотал он, не оборачиваясь, и ушел, унося седло.

Барух Бенедикт Геррит Питер Ансло Ольсон ван Ло Нильсен пару дней прошел пешком. Потом, в окрестностях Медкема купил себе гордого горячего скакуна, назвал его Ламбертом и поскакал вперед, подальше от тех мест, где, сам того не желая, оставил следы своего присутствия.

5

По прошествии тридцати шести дней полного лишений пути, славен будь Адонай, я наконец достиг цели. Перед моими глазами, до боли наглядевшимися на зимние равнины, простирался город Лодзь, и где-то там, в одном из его домов, меня ждала семья, которой я должен был вручить драгоценный подарок.

(Как нам выпало такое счастье.)

– Вас все в округе знают и уважают, реб Исаак: стоило мне спросить, и мне тут же точно указали, где вы живете. А первым человеком, которого я увидел, подходя к дому… была милая Сара, она стояла на куче угля и глядела на дорогу.

(Что он за прелесть. Сладкий ты мой.)

– Так я приехал к вам. Теперь вы все обо мне знаете.

Все чинно помолчали, не нарушая наступившей тишины. Молчание прервал сам Барух, отпив глоточек теплого, такого вкусного, вина.

– Я не хочу быть для вас обузой, – сообщил он. – А потому, если вам это не в обиду, начну готовиться к отъезду домой, в Амстердам, как только немного отдохну.

(Что он такое говорит, не успел приехать и назад?)

Тишина. Исааку Маттесу казалось, что недурно было бы гостя к себе в помощники, открыть ему тайны искусства огранки бриллиантов, раз уж Хаим так отдалился от него и погрузился в книги и молитвы. Темерль думала, бедный мальчик, пусть отдохнет, сколько ему необходимо, дорога очень опасная. До лета ему никуда не уехать. Хаим зорко глядел Баруху в глаза, но молчал. Даже про себя молчал.

(Пусть он останется. Останься. Навсегда, Иосиф.)

Ночью, когда все спали, Хаим Маттес настойчиво потряс его за плечо. Юный Барух в полусне решил: ну всё, Мартен велел меня разыскать, и мне конец.

– Иосиф, проснись!

Прошло некоторое время, пока он не понял, что перед ним недоверчивый Хаим со свечой в руках. Барух чуть привстал, раскрыв глаза от испуга. Да, это был Хаим. Он успокоился.

– Что тебе нужно? Что случилось?

Хаим положил ему руку на плечо, не давая встать.

– Ты нам весь вечер врал.

– Чего?

– Никто моего отца в Амстердаме не знает. Это неправдоподобно.

– Он был в списке. И ему все показалось правдоподобно.

– Гордыня и тщеславие застилают нам глаза.

– Читай сам свою Тору, а меня оставь в покое.

Хаим поставил свечу на столик. Светотень в комнате наводила на мысли о Караваджо и Рембрандте. Хаим снова не дал Баруху подняться.

– Зачем ты вообще приехал?

– Меня прислал учитель.

Хаим разжал кулак. Пять золотых флоринов. Он положил их на столик.

– А откуда у тебя такое богатство? У тебя ими вся сумка набита.

– Такими поступками ты оскорбляешь гостеприимство собственной семьи.

– Зачем ты сюда явился?

– Хочешь успокоиться, скажи отцу, чтобы посмотрел… ну, например, правда ли, что Ицке Герц из Варшавы продает второсортный товар по цене первосортного.

– Если узнаю, что на самом деле ты решил обворовать отца, убью.

Он вполне дружески похлопал его по щеке и вышел из комнаты со свечой. Барух в темноте принялся делать подсчеты.

За две комнаты от него спала Сара, творя во сне хвалебную молитву Алену, окрыленная радостью оттого, что Иосиф есть на свете, прося, пусть он не уезжает, не уезжает больше никогда.

Ему пришлось подождать три дня. На четвертый день Исаак Маттес, проведя несколько часов взаперти в мастерской с сыном наедине, направился в Варшаву, чтобы разузнать, как ведет дела некий Герц. Баруху оставалось только дождаться, пока его недоверчивый приятель уйдет в хедер обучать малышей основам Мишны, толкованиям Гемары и истории народа Божьего, как она изложена в Торе. Благословен будь Элоим, наконец-то перестали меня буравить каждую минуту глаза Хаима.

Барух улучил минуту, когда Темерль была особенно занята приготовлением вечернего борща, и улыбнулся Саре своей самой лучезарной улыбкой:

– Покажешь мне мастерскую?

– Когда отца нет, входить туда нам запрещено.

Барух положил ей руку на плечо так, что она вздрогнула от восторга, и сказал, но ведь я-то здесь, я тебе словно старший брат, правда?

(Старший брат, младший брат, брат мой родной. Люблю тебя, Иосиф.)

– Да.

– Ну так что же?

Отметя последние сомнения, она достала ключи из-за печки (очень хитрый тайник, сам бы я никогда в жизни не догадался), взяла своего Тезея за руку, не зная, что становится Ариадной, и повела его в темный лабиринт.

Тени, тьма, лестница, спускавшаяся так глубоко, что и представить было невозможно, и несколько витков спустя он почуял ни с чем не сравнимый запах бриллиантов, скрытый от всех, кроме него самого.

– Мне бы хотелось тебе сказать… – Он озабоченно покачал головой. – Нет, не стоит, забудь.

(Милый мой, в чем же ты не решаешься мне признаться? Ты любишь другую? Ты женат?)

– Нет-нет, говори, что такое… Я готова…

– Тогда я хотел тебя спросить, ты не… не против… не против, если я тебя поцелую.

(Благословен будь Господь.)

– Ты правда об этом? Ты точно не…

– Да, ты права, Сара. Я не хотел тебя обидеть.

– Нет, я хотела сказать, что…

(Да, да, возлюбленный, целуй меня, и я тебе отвечу сотней поцелуев, и, питаясь твоей негасимой любовью, мы будем вечно жить в раю, где реки и ручьи текут молоком и медом.)

– У тебя глаза изумительной огранки, любовь моя. – Он поднес свечу поближе. – И когда на них падает свет, они взрываются тысячью искр, как бриллианты. Я люблю тебя, Сара.

Сара вместо ответа встала на цыпочки и зажала ему рот поцелуем, неприличным для ее возраста, но весьма приятным Баруху. Тысячу дней спустя она выпустила из объятий своего Иосифа, и тот сказал ей, я ошибся, с твоими глазами бриллианты сравниться не могут.

– Мне тоже очень нравятся твои глаза, Иосиф Коэн. И твои руки.

– Где твой отец хранит бриллианты?

– В тайнике. А что?

– Хочу сравнить перед зеркалом. При свете твоих глаз бриллианты меркнут.

– Значит, у меня такие красивые глаза?

– Они сияют таким изумительным светом, какой мне никогда не снился. Пойми, для того чтобы разжечь огонь, таящийся в глубинах бриллианта, нужен солнечный луч. Твои же глаза… – признался Барух со слезами. – Я не знал, что в мире бывает такая красота.

Дрожа, Сара отодвинула стол в мастерской, пока Барух, на почтительном расстоянии, поднимал свечу повыше. За матерчатой занавеской, висящей на стене, скрывался вход, закрытый массивной деревянной дверью.

– А где же ключ? Обычно он здесь, в дверях, чтобы…

Барух поднес свечу поближе. На двери висел замок типа «Ларссон».

– Какая жалость, – сказал он вслух. – Когда твой отец или твой почтенный брат Хаим вернутся, мы их попросим, чтоб они дали нам сравнить.

Когда блаженные и простодушные спали глубоким сном и в доме стояла тишина, Барух достал из-за печки ключ, спустился в глубины мастерской и остановился перед замком типа «Ларссон» с отмычкой и ножом. Свеча не успела уменьшиться и на длину ногтя, как замок был вскрыт. Дверь открывала путь к шкафу, встроенному в стену. Сбоку на полках лежали коробочки. Он поднес свечу поближе: бриллианты отозвались радостным сиянием, отразившимся в глазах Баруха. Одна из коробочек привлекла его внимание. Он поднес к ней свечу и шепотом сказал, черт бы подрал почтенного пройдоху Исаака и его тихоню-сына. Он почуял стекло. Стекло! Грубую подделку… Тут он заметил, что в глубине шкафа стоят еще коробочки, и сделал шаг вперед вместе со свечой. За ним раздался тихий стук, и чуть заметное колебание воздуха враз потушило свечу. Дверь захлопнулась, и кто-то поворачивал ключ в замке типа «Ларссон», молча запечатывая могилу Баруха Бенедикта Геррита Петера Иосифа Ансло Ольсона ван Ло Нильсена Коэна.

– Вот и питайся теперь своей собственной ложью, – едва слышно донеслось до него из-за массивной двери, и от ужаса он лишился чувств.

Сон Готфрида Генриха

Это музыка: она вылилась из сердца.

И. С. Б.

В четыре часа дня старик привстал на кровати и позвал, Каспар, сыночек, куда ты запропастился? Си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до. Внезапно ему снова пришла на память эта музыкальная фраза. Слушать, как бедняга Готфрид[51] играет на клавесине, всегда было ему больно, очень больно. Он помнил Готфридовы серые глаза, раскрытые так, будто он пытался убежать оттуда, где его длинные нервные руки нажимают на клавиши. Он представлял себе его необузданное сердце, которое заставляло Готфрида заглядываться на женщин с вожделением, не раз вгонявшим старика в дрожь… А главное, путаницу в мыслях, из-за которой голова его была постоянно не в порядке.

Все это стоило им обоим горьких слез, ему и его верной Магдалене[52], когда доктор Мютель сказал им, что Готфрид Генрих не в себе: он будет расти, как и прочие дети, но нет смысла требовать, чтобы он сосредоточился, потому что мысленного процесса в нем не происходит. Несмотря на это, в один прекрасный день их озарила надежда, как вспышка радостного света. Им удалось убедиться, что доктор сильно ошибся: думать Готфрид умел. Только оказывается, мысли его жили в сердце, а не в голове. Это был морозный, очень снежный день, день, когда он возвращался особенно усталый из школы Святого Фомы, сгорая от желания разогнать всю Шайку недотеп. Пересекая узкий проход, отделявший его от дома, он услышал, как у клавира кто-то странно кряхтит, и увидел, что семилетний Готфрид сидит за инструментом в такой же позе, как и он сам, склонившись над клавишами, закатив глаза, и не очень чисто играет «Contrapunctum VIII»[53], который композитор в последнее время часто репетировал; мальчик, погруженный в звуки, весь в поту, так сосредоточился, что даже не заметил присутствия отца. Искусству играть на клавире Готфрида никто не учил, потому что ребенка, не умеющего думать, ничему учить не полагается. Отец с раскрытым ртом и париком в руках стоял рядом, убеждаясь, что у его обожаемого Готфрида есть мысли, есть память и воля, потому что, если он способен исполнить нечто столь сложное, это означает, что он, слава Всевышнему, думает, помнит и старается преуспеть. И маэстро стал решать, в какую школу отведет его прямо с завтрашнего дня. Однако после многочисленных попыток полный провал этого начинания заставил их трезво заключить, что Готфрид был наделен мыслями, памятью и волей только по отношению к музыке; во всем остальном он остается тем, чем назвал его доктор Мютель: идиотом. И останется им на всю жизнь. И все же с того самого дня, с первого исполнения Contrapunctum, Готфрид получил особое разрешение отца играть на клавире, как и все остальные братья и сестры. Старшие с благоговением, а младшие с неким страхом часто молча слушали его безумные импровизации, подчас длившиеся долго-долго, от которых наворачивались слезы на глаза Магдалены, молившейся про себя и думавшей, несчастный сын мой, несчастный сын мой, лишенный мысли для всего, кроме диковинной музыки.

26 февраля, когда праздновали день рождения Готфрида, которому исполнялось шестнадцать лет, все присутствовавшие братья и сестры попросили, чтобы он сел импровизировать, и подросток, как делал всякий раз, прежде чем прикоснуться к какому угодно инструменту, поднял глаза и взглянул на отца с умоляющим видом, раскрыв рот и обнажая, не отдавая себе в этом отчета, дыру от зуба, выбитого два года тому назад в драке в переулке, из которого в реку Плайсе[54] хлестала грязь и черная вода, как будто прося разрешения на что-то очень важное: его слабый ум не мог понять, что разрешили ему это навсегда. А отец должен был кивнуть, чтобы блаженненький Готфрид мог играть со спокойной душой. Старик помнил, что в тот день это давалось ему особенно трудно, потому что Готфрид начал с престранной темы, си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до, вызвавшей неудовольствие братьев и сестер, которых композитор, однако же, заставил замолчать, чтобы посмотреть, куда она его приведет. Всем стало ясно, что импровизации на эту тему заведут Готфрида прямиком в ад. И все же, поскольку он был пустоголовый, они над ним сжалились и не мешали ему играть почти до самого вечера, когда Элизабет, благословенная Лиза, решила помочь ему выбросить эту дьявольскую музыку из головы и предложила сходить поиграть в снежки на площади Святого Фомы. Си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до, некое фантастическое и уродливое преображение знакомой темы, буквенная нотация которого выглядела как BADESHC, слово, никому ничего не говорящее, если, конечно, не окажется, что на каком-нибудь странном древнем языке Badeshc – это тайное имя Сатаны.

Эта тема и вылившаяся из нее музыка снова пришли старику на ум. Поэтому он сел на кровати, устремил незрячие глаза куда-то в стену и пробормотал, Каспар, сынок, Каспар, ты что, не слышишь?

– Нет, ничего не слышу, маэстро.

Мальчишка поежился. Он уснул над раскрытой книгой. Маэстро задремал еще раньше, чем он, под конец седьмой главы. Этот трактат о звуках в живой природе был так невыносимо скучен, что от одного воспоминания о прочитанных страницах его тут же клонило в сон.

– Что Готфрид, вернулся?

Каспар покачал головой. Он заложил соответствующую страницу кусочком желтой кожи с вытисненным львом, издавна служившим маэстро закладкой во время чтения, закрыл книгу и положил ее на столик, подле чашки с коричневатым лекарством. Умный, живой мальчик быстро сообразил, что к чему:

– Он будет у господина Альтниколя[55], пока…

– Пока я не умру.

– Таковы были ваши распоряжения.

Каспар в тревоге ждал, не откликнется ли старик на это как-нибудь не так. Однако тот не рассердился, хотя и не улегся обратно на подушки. Напротив, откинул тонкую простыню и стал слезать с кровати. Бедняга Каспар перепугался и не знал, что делать.

– Но маэстро… Вам нельзя…

– Можно-можно. Я еще не умер. Где моя трость?

– Не знаю, я не… – И, в недоумении: – Как трость? Вы сказали, трость?

– Никто не думал, что я встану и пойду. Ее что, выбросили?

– Я могу сам служить вам тростью, маэстро.

Старик согласился, дивясь, как быстро и толково соображает этот мальчуган; он ласково звал его сыночком и был бы рад иметь такого сына. Бедняга Каспар, напротив, проклинал свое невезение. Госпоже пришлось отлучиться до вечера, и ему поручили потакать всем желаниям маэстро, даже самым пустяковым.

– Веди меня к органу.

Так Каспару нежданно-негаданно пришлось служить учителю подпоркой. Он уже мог себе представить, как вытянутся лица у всей семьи, когда они узнают, что случилось. Но ему поручили потакать желаниям маэстро, даже самым пустяковым.

Они прошли через столовую и клавирную залу до дверцы, ведущей в помещение, где стоял орган.

– Ключ, наверное, в замке, – сказал маэстро.

Да-да, там он и был. Тяжело дыша от усилия, маэстро прислонился к стене и подумал про себя, стена, благословенная стена, а ты, наверное, и не подозревала, что я к тебе еще раз прислонюсь.

– Хотите вернуться в кровать? – с надеждой осведомился Каспар.

– Ни в коем случае.

Оправившись от усталости, маэстро постучал несколько раз по стене каким-то тайным стуком и, опираясь на руку парнишки, вошел в органную залу. Казалось, он видит его: инструмент небольшой, и регистров[56] у него немного, но механическое устройство надежное и очень крепкое, и настройка совершенно идеальная. Каспар распахнул ставни, и солнце, какое бывает в начале июля, благодарно отразилось в его глазах, равнодушно миновало глаза маэстро и осветило клавиатуру органа и любимый клавир маэстро, «Хаусманн».

– Меха, Каспар.

Мальчик встал на место кальканта[57] и открыл воздушный клапан. Он подал воздух в воздуховод, и тут же зазвучала тема си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до, дьявольская тема бедняги Готфрида, которой Каспар не знал, потому что еще не родился, когда она в первый раз была сыграна в этих стенах. Далее тему развивали тридцать с лишним тактов контрапункта, уходящих в нелепый, диссонансный скрип, полный септим и нон, без малейшего содержания и структуры, именно то, чего маэстро велел никогда не делать; с полным презрением к голосоведению, потому что везде были полные аккорды. Или нет, вот вылилась из резчайшего трубного регистра горькая мелодия и ее imitatio, диссонансное и мимолетное… Такое Каспар отказывался признать мелодией. Он поглядел на маэстро и в изумлении увидел, что тот улыбается.

Маэстро улыбался, признавая сон Готфрида, понимая теперь, что визгами этими его сын говорил, что по-своему он тоже существует; у него в груди гнездилось смутное чувство, что когда-нибудь это тоже может стать музыкой. Закончил он обрывисто, коротким немыслимым аккордом из до, ре-бемоля, ре, ми-бемоля, ми и фа, и когда наступила тишина, до маэстро донеслись приглушенные всхлипы Каспара, положившего голову на находившуюся у него под носом позеленевшую металлическую табличку инструмента, на которой значилось, что Olegarius Gualterius sauensis me fecit in Markkleeberg. Anno domini 1720[58]. Из своего уголка кальканта Каспар не решался даже посмотреть маэстро в глаза.

– Каспар, я не сошел с ума.

– Что же это такое?

– Сон блаженного. А сейчас я сочиняю на него семь вариаций. Они почти закончены.

Каспар подумал, что попал в адский кошмар. И его передернуло, когда он услышал, что маэстро, вместо того чтобы попросить его, отведи меня в кровать, я устал, сказал, запиши нотами то, что слышал, Каспар, у нас еще много работы.

– Но ведь это же не музыка!

– Ты что, хочешь сказать, что уже забыл ее…

Это он проговорил тоном мягкой угрозы, от которого пуще всего мурашки бежали по коже. Каспар, привыкший повиноваться, подошел к пюпитру, достал перо, чернильницу и бумагу с нотным станом и с легкостью, которую давала ему превосходная память, начал записывать этот ужас, как будто музыку.

– Очень некрасиво звучит, маэстро, – сказал он, увидев, что приходится повторять двадцать седьмой такт темы.

– Так это звучит для чистых сердцем.

Теперь Каспар уже точно был уверен, что маэстро сошел с ума. Он вздохнул и закончил партитуру, записывая возвращение к главной теме и этот леденящий душу финал с его до, ре-бемолем, ре, ми-бемолем, ми и фа, и с нескрываемо брезгливым выражением лица отложил перо.

– Готово, маэстро.

– Тогда сыграй это на клавире.

Полное безумие. И все же Каспара с младенчества приучили слушаться и играть на музыкальных инструментах, и он повиновался: но музыки не произвел; а произвел леденящие душу крикливые звуки, какие не приходят в голову даже самым отъявленным шалопаям, без присмотра добравшимся до клавира.

– Фа-диез, соль-диез, ля! – строго поправил его маэстро.

– Но так звучит еще хуже, – стал оправдываться Каспар. – Если мы идем из ми-бемоль мажора…

Слепым взглядом проницая несуществующее для него будущее, маэстро пробормотал нечто такое, чего никогда бы не решился сказать, если бы не милый его Готфрид.

– Не важно, откуда ты выходишь. Тоники не существует. И тема, и ее развитие – всего лишь мираж… Музыка всегда звучит не так, как ждешь.

– А как же диссонансы?

– И их создал Господь. – Помолчав несколько секунд, он протянул руку туда, где должен был сидеть Каспар, и почти шепотом еще раз приказал: – Фа-диез, соль-диез, ля…

И Каспар сыграл фа-диез, соль-диез, ля, и ужасающие звуки свершились, как предполагал маэстро. Тогда маэстро принялся диктовать, яростно, с торопливостью умирающего, который не желает уйти, не оставив, словно якорь памяти, своего последнего замысла, освещенного решимостью, своего последнего классического контрапункта с идеальным равновесием между частями фуги, если не считать безумия первоначальной темы. А на эту тему еще шесть вариаций, и все они в той же… в том же отсутствии тональности, как будто все звуки имеют одинаковую ценность и не существует реальности, в которой есть тоника, доминанта, субдоминанта и смысл. Каспару казалось, он вот-вот сойдет с ума, но он повиновался и записывал с абсолютной точностью все то, что диктовал маэстро. По истечении двух часов маэстро был бледен и весь в поту от титанических усилий. И тогда, не сдвигаясь с места, крепко держась за углы стола, прохрипел, а сейчас, Каспар, я сыграю все это на органе. Запоминай, пока подаешь воздух, чтобы в партитуру ненароком не закралось ошибки.

– Я не допустил ни одной ошибки, маэстро, – сказал Каспар без хвастовства: просто он всегда был предельно точен во всем, что касается музыки. – Если кто и ошибся, так это, наверное…

– Мысль не ошибается, Каспар… – суховато прервал его тот. – Постарайся быть щедрым. Или ты его никогда не поймешь.

Маэстро сыграл тему и ее полифонические вариации, и стены здания рыдали оттого, что им было непривычно, чтобы именно здесь, в этом самом доме, слышались такие несдержанные стоны.

По окончании маэстро опустил голову, заметно было, что он утомлен, но все же изо всех сил думает о том, как претворить в жизнь сон своего сына. Тут слепые глаза засияли и обратились к уголку кальканта.

– Каспар, ты умеешь хранить тайны?

– Да, маэстро.

– Принеси перо и бумагу.

Мальчик немедленно повиновался. Композитор указал на лист, словно прозрел.

– Записывай название пьесы. – Он посмотрел вдаль, словно искал вестей за пределами памяти, и почти благоговейно продекламировал: – Контрапункт на тему Готфрида Генриха Баха. – И, в нетерпении дожидаясь: – Готово?

– Да, маэстро.

– Мне она больше нравится на органе, чем на клавире. К завтрашнему дню подготовишь мне транскрипцию для лютни. Слышишь, Каспар?

– Да, маэстро, для лютни. – Каспар сглотнул слюну.

– Тебе она понравилась?

– Нет, маэстро. Ни капельки.

Во второй раз за день старик заулыбался:

– А мне понравилась. Подпиши ее моим именем.

– Вы хотите ее подписать? – снова перепугался бедняга Каспар. – Вот эту пьесу?

– Именно так, Каспар.

Дрожащими буквами Каспар вывел подпись, которую маэстро крайне редко просил его ставить на партитурах: «Johannes Sebastian Bach fecit»[59].

– Спасибо, мальчуган… – вздохнул старик, силы его были на пределе. – А вот теперь тебе и вправду придется побыстрее отвести меня в кровать. А то, что мы с тобой написали… это пока что спрячь. – Он вздохнул. – Могу я тебе доверять?

– Вы прекрасно знаете, что за вас я бы жизнь отдал.

Старик, обрадованный ответом, помолчал: быть может, упиваясь таким доказательством преданности; быть может, все еще вспоминая тему Готфрида и представляя ее себе на струнном инструменте.

– Когда я умру, отнеси партитуру лично моему старшему сыну.

– Господин Фридеман[60] разорвет ее на мелкие кусочки.

– Скажи Вильгельму Фридеману, – процедил старик усталым голосом, который прерывало тяжелое дыхание, – что в сию минуту эта тема его брата Готфрида мне дороже всего на свете и воля моя в том, чтобы она сохранилась после того, как распродадут все мои книги и рукописи.

– Да с чего вы взяли, что кто-то будет распродавать рукописи…

– Вскоре ты об этом услышишь, – перебил его маэстро. – Только вот это продавать нельзя.

– Почему, маэстро?

– Не знаю. – Старик, словно зрячий, мечтательно обратил взгляд к свету, льющемуся из окна. – По правде сказать, не знаю…

– Это не музыка, маэстро.

– Это музыка: она вылилась из сердца. – Он повернул слепое лицо на звук голоса Каспара, считая вопрос закрытым. – А пока спрячь ее. Не показывай ее моей Магдалене, чтобы она не огорчилась.

Он с трудом приподнялся, и мальчик подбежал к нему.

– Я очень устал. Скоро конец… – И, когда мальчик был уже рядом: – Думаешь, я сошел с ума, Каспар?

– Осторожно, здесь ступенька, маэстро.

Каспар помог изможденному маэстро лечь в кровать. Наступал вечер, и шел проливной летний дождь; мальчик думал, ну что же они не идут, почему никто не идет, пусть придут, пусть придет кто-нибудь, потому что маэстро начал повторять хриплым голосом, Магдалена, ты где, где мои дети, я умираю, где моя музыка, что это, почему так темно… Потом глухим, фальшивым голосом пропел в стену, довольно, Господи: когда тебе угодно, освободи меня от этих пут. Гряди, Иисус. О мир, прощай. Я ухожу в небесные покои. Я ухожу в уверенности и мире и оставляю позади страданье. Довольно, Господи[61]. И Каспар не знал, не лучше ли оставить его одного и позвать кого-нибудь на помощь. Однако не мог сдвинуться с места, потому что маэстро схватил его за руку и с силой вдохнул весь воздух, бывший в мире. И еще сильнее сжал руку Каспара, как будто держался так за жизнь. Выдохнуть ему было уже не суждено. Каспар в испуге принялся плакать, потому что маэстро только что скончался у него на руках, а он был один дома и не знал, что делать.

Летний дождь продолжал с силой стучать в окна комнаты. Вдруг Каспар высвободился из сжимавшей его руки и испуганно подумал: госпожа Магдалена, господин Фридеман, господин Альтниколь… все они будут винить его в смерти маэстро, ведь он дал ему пойти работать, хотя ему и поручили о нем заботиться, он дал ему сочинить музыку, которая его убила. Охваченный смятением, он помчался в органную залу. Со слезами на глазах собрал все партитуры, написанные в этот жуткий день. Потер себя по лбу, чтобы выкинуть из головы любое воспоминание об этой дьявольской музыке, как будто мог забыть хоть одну ноту из тех, что слышал в жизни, выбежал из залы, в бешенстве сжимая пачку бумаг, и направился к кухонной печи. Лист за листом он кидал их в огонь, чтобы не осталось ни единого следа его самовольства, ни одного доказательства его преступления, пока с последним листом не сгорел в огне сон сумасшедшего и не исчез, как жизнь человеческая, став дымом в каминной трубе и улетев в серое небо Лейпцига.

Я помню

Это произошло потому, что на маленького Исаака накатил нестерпимый приступ кашля. Он прижимался лицом к телу матери, а она в отчаянье хватала его за затылок, вдавливая себе в грудь, рискуя задушить, но мальчик не смог сдержаться и три раза кашлянул. Три приглушенных звука всей семье показались оглушительными пушечными выстрелами. Услышали их и солдаты, которые уже заканчивали обыск.

Дом тут же наполнился грохотом беспорядочной пальбы, и по звону разбитого стекла Мириам поняла, что они попали в сервант со свадебной посудой. Дедушка замычал что-то себе под нос, а доктор Лодзер бешено сжимал кулаки от бессилия. Не прошло и полминуты, как был обнаружен механизм, раздвигавший перегородку, за которой скрывалась узкая-преузкая каморка, служившая им убежищем. Лодзеры явились взгляду в игре света и теней, как на картине Рембрандта, замершие и перепуганные, ослепленные светом мощных фонарей вермахта, которыми был экипирован явившийся за ними украинский отряд СС. Истерические выкрики немецкого офицера были понятны одному доктору, но все догадывались, что они означали. Пока их грубо выталкивали наружу, дедушка Лодзер декламировал Плач Иеремии и говорил, что великий между народами стал как вдова, горько плачет он ночью, сетуют пути Сиона. И чтобы заставить его замолчать, офицер ленивым движением выбил его последние три зуба прикладом маузера. За воротами, на улице Новолипки, хотя не наступил еще и полдень, было темно, потому что туман, испуганный визг, злобные крики, дым пожаров и ужас затмевали слабый зимний свет, который милосердный Адонай, Бог воинств, благоволил пролить на гетто. А малыши, прижавшись к матери, говорили, куда мы идем, а, мама?

Их заставили влезть в переполненный грузовик. Лодзеры в последний раз оглянулись на дом, в котором прожили два последних страшных года, и доктор внезапно вспомнил все, что было до катастрофы, как он мальчишкой бегал, когда можно было кашлять сколько влезет, по отцовской ювелирной мастерской, долгие часы занятий и долгие дни работы в приемном покое на улице Сиенна, каждого из своих пациентов, рождение Исаака и Юдифи и великую любовь Мириам, которая сейчас стояла перед своим возлюбленным, поверженным, бессильным, и думала о нем, и отчаянно прижимала к себе обоих детей, боясь, как бы злобный порыв ветра не унес их в долину смерти, и чувствовала, что осталась одна, без ничего, в такой лютый холод, а они в чем были, в том и остались, даже завалящего пальтишка им не дали с собой взять, не то что чемодана, потому что офицер так разозлился (нашли время в прятки играть), что ничего им не позволил. Доктор Лодзер покосился на деда, мужественно терпевшего боль, которую причиняла ему рана во рту, и, против обыкновения, чертыхнулся про себя, потому что Элоим оставил его, а ведь он праведник. Маленький Исаак вопросительно посмотрел на отца и не решился сказать ему, папа, за что они нас так, что мы им сделали, и только молча заплакал, потому что их нашли из-за его кашля.

Грузовик, следуя за колонной из восьми или десяти машин, выблевал дюжины перепуганных людей на улицу Ставки, на углу улицы Дзика, где их ждал вагон для скота, отбывавший в назначенное время, проследовал по гетто и по притихшей Варшаве, изо всех сил старавшейся его не замечать, пересек Вислу и выехал из города по направлению на Воломин и Тлущ, к веселому летнему поселку под названием Треблинка.

В отличие от всех остальных, их не стали ни раздевать, ни брить. Просто-напросто заперли их вместе с другой семьей с той же самой улицы в маленькой студеной и темной комнатушке, на окна которой даже не потрудились установить решетки, потому что тюремщики знали, что они уже не люди и вместе с достоинством потеряли инстинкт самосохранения. Там их забыли, как будто у них было столько работы с прочими узниками, что на всех рук не хватало. Или как будто не знали, что с ними делать.

Они целыми днями просиживали молча у стены, широко раскрытыми глазами глядя на слабый свет, едва пробивающийся сквозь грязные стекла. Время от времени до них долетали злобные окрики офицеров СС и непристойный хохот украинских добровольцев. Когда в первый раз открылась дверь и им оставили на полу несколько корочек заплесневелого хлеба и кувшин грязной воды, доктор Лодзер пришел в себя. Вместе с господином Лангфусом, постоянно взвинченным стариком, потерявшим свой магазин тканей на Сенаторской улице, когда его заперли в гетто, они завели порядок в этой берлоге, основанный на отчаянном понимании того, что, с тех пор как все завертелось, они заперты в кругу судьбы и этот круг с каждым днем сжимается все сильнее; они пытаются к этому приспособиться, славословя Бога за его благость, а круг сжимается больше и больше, до тех пор пока не наступит день, когда они больше не смогут благодарить Бога, ибо круг станет маленьким, как смерть. Однако пока что они выживали на основе идей, на основе решения, что в дальнем уголке будет уборная, что Руфь Лангфус будет делить корочки хлеба на равные части для всех; что каждый из взрослых, способный сдержать слезы, будет каждый день в течение часа рассказывать детям сказки. Одна Мириам не принимала участия в этой отчаянной попытке привести в порядок тесный круг, в котором они были заперты. Она весь день держала Юдифь на руках, пытаясь излечить ее от лихорадки взглядом или кладя ей ладонь на лоб, и только ей рассказывала сказки, сказки, которые пробуждали в ней память о счастливых временах на улице Иерусалимской, когда она сама была маленькой и жадно слушала мамины истории. Теперь сочинять их приходилось ей самой, чтобы у ее дочки был повод не умирать в шесть лет. Мириам думала, что она бы перелила в ее жилы всю свою кровь, только бы ее спасти, только бы Исаак и она были спасены.

Через неделю пришел угрюмый капрал в сопровождении украинского солдата, обругал их за то, что у них воняет, как в хлеву, и сказал, чтобы Лангфусы собирались на выход. Как молчаливые автоматы, Станислав Лангфус и его семья встали в ряд, старые и малые вперемешку, но все в затылок друг другу, и ушли, не прощаясь, не оборачиваясь, напоследок не посмотрев на Лодзеров, чтобы не злить нацистских собак. Лангфус еще успел передать Мириам свое обручальное кольцо, ему удалось спрятать кольцо при обыске, которому их подвергли, как только они приехали в Треблинку. И Лодзеры остались одни, без посторонних звуков, кроме злополучного кашля Исаака, из-за которого сузился их круг. Еще два дня они просидели в тишине, мучаясь вопросом, что сталось с Лангфусами, что сталось с синеглазым дедушкой Станиславом, который вечно ходит, засучив рукава; и с его внучкой Руфью, и с зятем, и с тремя малышами. Все они, кроме Исаака и Юдифи, знали, что веселый поселок Треблинка был конечной остановкой, откуда можно было только улететь в серое небо через дымоход, по зловещей печной трубе, как будто ты не человек, а сон. Все они это знали, но никто в это не верил, потому что явь не могла быть настолько омерзительна. Когда прошло четыре дня без известий о Лангфусах, они поняли, что больше никогда их не увидят, и наступила суровая, непроницаемая тишина, прошитая косыми взглядами, и нарушали ее только песни, которые Мириам пела тихо-тихо, чтобы усыпить свою малышку, потому что ей хотелось, чтобы та весь день спала, вместо того чтобы жить в таком кошмаре.

– Всем встать! Иосиф Лодзер!

Дверь внезапно распахнулась, ударившись об стену, и задремавшая за минуту до того Юдифь в ужасе проснулась, но даже не всхлипнула, потому что, хотя ей было всего шесть лет, она уже научилась молчать и хранить страх внутри. Она только крепко сжала руку матери.

– Сейчас вернусь, – успокоил их доктор. Уходя, он с нежностью посмотрел на деда, сидящего в своем углу, на обоих детей и на Мириам, чтобы унести память о них в вечность.

– Прости меня, – сказал ему Исаак, все еще коривший себя за то, что закашлялся.

– Если останетесь в живых, – прошептал ему доктор, – поезжайте в Палестину. – И исчез, а за ним и собаки.

Рядом с гауптфюрером[62] СС сидел сухопарый лысый мужчина в очках и вглядывался в лицо доктора Лодзера, пытаясь уловить, как он откликнется на сделанное его коллегой предложение.

– Какие у меня гарантии, что вы сдержите свое слово?

– Никаких. Но боюсь, что выбора у тебя нет.

Доктор Лодзер, привыкший к повиновению, опустил голову. С невыносимой болью в голосе он спросил:

– Кто из нас останется в живых?

Тут лысый впервые взял слово и вежливо, как образованный человек, произнес:

– Это должны будете решить вы сами. – Любезно улыбнулся ему и закончил: – Все вместе.

По окончании разговора доктор нарушил обычаи Треблинки и с ненавистью посмотрел в глаза гауптфюрера и лысого незнакомца. Бога нет, подумал он, возвращаясь в камеру.

Иосиф Лодзер рассказал все Мириам и деду, когда дети уснули. У них было два часа, чтобы подумать и сообщить свое решение. Мужчины дали Мириам выплакать всю невыносимую горечь такой жестокости. Когда все успокоились, дед решил процитировать Плач Иеремии, что делал каждый день, с тех пор как к ним вплотную приблизилась смерть, и продекламировал, помни, Иерусалим, дни бедствия своего и страданий своих. А Мириам надтреснутым от горя голосом пробормотала, и удалился мир от души моей; я забыл о благоденствии. А доктор Лодзер, сжав губы, сплюнул, погибла сила моя и надежда моя на Адоная.

Он проговорил это так грубо, что его стих Плача прозвучал как кощунство. А дед, дабы не кончились на этом слова верных, добавил так, что почти было не разобрать, что он толкует, пошли им помрачение сердца и проклятие твое на них, о Адонай.

* * *

Исаак Лодзер поежился и завернулся в одеяло, которое выдала ему та темноглазая девушка, которую звали Ганна, с улыбкой, похожей на благословение. Он пощупал холодное дуло винтовки и поглядел в жуткую тьму. Тишина, где таилась опасность, питалась тишиной вокруг него. Вдруг, совершенно неожиданно для себя, он закашлялся. Не смог сдержаться. Звук кашля привел его в ужас, и он проговорил, прости, простите… как молитву. И в мгновение ока он снова очутился в Треблинке, страдая от боли, вызванной жестокостью по его вине, потому что и Юдифь, и мама, и дедушка, и папа умерли из-за него; бог знает где они были теперь, разнес ли их ветер по небу Треблинки, спустил ли на землю в момент затишья или унес в далекие степи, милые мои, вы умерли за то, что я закашлял. А ведь в Рамат-Гане его научили предавать забвению, стирать из памяти во всем виновный кашель. Слезы замерзли у него на щеке, и он получше укрылся одеялом: и снова стоял, раскрыв рот, в порту Хайфы, пожимая руку незнакомого иммигранта, который был для него отцом, матерью, дедом и сестрой во время пути, и распрощался с ним у ворот центра абсорбции Рамат-Гана. Двенадцатилетний Исаак Лодзер, родом из Варшавы, сын Иосифа и Мириам, брат милой Юдифи, внук Моисея Лодзера, из рода Маттесов из Лодзи, а значит, прямой потомок великого рабби Хаима Маттеса в одиннадцатом колене, и, несмотря на это, навеки отвергнувший Бога, приехал в Палестину, исполняя последний наказ отца, с Алией Бет, волной нелегальных иммигрантов, которые, бросая вызов британским мандатным властям, хотели каким угодно способом и за какую угодно цену покинуть Европу, еще покрытую золой, оставшейся от их братьев. В течение шести лет в Рамат-Гане его учили забывать, заставили его изгнать из себя мучивших его бесов и достигли того, что спал он теперь почти целую ночь не просыпаясь, зрачки глаз у него больше не дрожали и лицевые спазмы прекратились. Ему выписали очки с очень толстыми, слишком толстыми стеклами, потому что от ужаса увиденного у него состарились глаза. Кроме всего прочего, с их помощью он освоил иврит, учил своих магрибских товарищей самым употребимым фразам на идише, поднаторел в арабском и стал время от времени улыбаться. Однако никто не смог стереть из его памяти воспоминание о маленькой студеной и темной комнатушке в Треблинке.

Прошло несколько лет бурной деятельности, дополнительных занятий скрипкой, иностранными языками, машинописью, криптографией и историей, направленных на то, чтобы не оставить в голове ни одного пустого места, в котором жили бы воспоминания. В семнадцать лет ему пришлось уступить свое место в центре абсорбции тому, кто больше в нем нуждался. Из предложенных ему вариантов он выбрал занятия сельским хозяйством в кибуце Эйн-Харод[63]. По дороге туда он воображал, что ему вручат мотыгу, но после двух дней начальной подготовки первым инструментом, попавшим ему в руки, оказалась винтовка, а вторым – три обоймы патронов. На ощупь металлический корпус винтовки показался ему чрезвычайно схожим с пистолетом Люгера, который его отец, несчастный доктор Лодзер, вложил ему в ладони, поцеловав напоследок. Однако Исаак промолчал, поскольку, по-видимому, в кибуце надеялись, что он поможет им защищаться. Он встал как вкопанный с винтовкой и обоймами, раскрыв рот, и черноволосая девушка с улыбкой подошла к нему, дала ему одеяло и сказала, это одеяло будет твоей кожей, Исаак. Оно будет твоим единственным спутником, пока ты стоишь на часах. А ее угольные глаза были прекрасны; ее звали Ганна, она заведовала хозяйственной частью и в ту ночь тоже стояла в карауле. А ему показалось несправедливым, что он так некрасив и застенчив и что ему приходится носить очки с линзами толщиной с бутылочное стекло, и он не нашелся, как поблагодарить Ганну. Лишь когда она отошла подальше, раздавая направо и налево улыбки и одеяла, Исаак тихонько произнес, прости, прости… И оглянулся вокруг, не подслушал ли кто. А сейчас, стоя в карауле, закашлялся и выдал невидимому врагу свое местонахождение. Ему хотелось пронзить тьму своим слабым взглядом хотя бы для того, чтобы раньше всех увидеть вспышку огня. Потом он услышал тихий, нежный свист возле уха, а потом ужасающий грохот выстрела. Он с размаху сел на землю и машинально пощупал ухо. Горячая липкая жидкость. А он дрожал, не обращая внимания на крики своих товарищей, мчавшихся из караулки. Стычка длилась пять минут, стрельба была адская, а он не двигался с места, безвольный, ушедший в себя, и чувствовал, что снова вернулся в темную студеную комнатушку в Треблинке. Из окопа, в котором он лежал, закоченев, его пришлось вытаскивать вчетвером, и назавтра его отправили восвояси с рекомендацией провести некоторое время в психиатрической лечебнице в Тель-Авиве. Никто никогда не рассказал ему, скольким смертям виной был его кашель той ночью в Эйн-Хароде.

* * *

Когда по прошествии трех лет ему снова разрешили жить одному, он поселился в приморском поселке Дор, в пятидесяти километрах к северу от Тель-Авива, в уверенности, что вид на море, на труд рыбаков и на умеренное количество маленьких лодочек, пристающих к склизкому причалу и отплывающих от него же, отвлекут его от мучительных размышлений. И в Цахале[64] снова решили, что он способен послужить стране, которая не может себе позволить, чтобы люди простаивали бесцельно, особенно когда они умеют разгадывать секреты, заключенные в самых невинных посланиях. От первой линии огня Исаака отстранили история болезни и слабое зрение. Однако его засадили в комнатушку без окон в Тель-Авиве заниматься расшифровкой сообщений, что перехватывали или передавали друг другу во всем мире те разведчики, которым в конце концов удалось поймать Эйхмана в Буэнос-Айресе. Все заседания суда над Эйхманом Исаак смотрел из первых рядов, глядел, как томится канарейка в стеклянной клетке, внимательно изучал заключенного усталыми глазами, рассматривал его пристально, почти не обращая внимания на лаконичные ответы на вопросы трибунала и позволяя кашлю отзываться в памяти столько раз, сколько только возможно, до тех пор пока боль не утихнет совсем. И, как будто Адольф был его мучителем – гауптфюрером из Треблинки, вздохнул свободно, когда его казнили. Но все-таки у него еще не хватало духу отправиться в Яд Вашем[65], потому что не было в мире средства, способного стереть воспоминание о его частичке Шоа[66], о той ночи, когда отец разбудил его и прошептал ему на ухо, я знаю, что ты храбрый мальчик, Исаак, ты уже мужчина, потому что тебе уже исполнилось девять лет, а он широко раскрытыми глазами глядел на отца и на стоявшую за ним мать, которая улыбалась от горя, держа на руках Юдифь, наконец-то задремавшую не в лихорадке, а сладко и тихо, и на деда, декламировавшего про себя очередной Плач, и ему стало непереносимо жутко быть взрослым. А отец сказал ему, не тревожься, мы все будем жить внутри тебя; ты сильный, ты выживешь и станешь нашими глазами и нашей памятью, сын мой. Исаак Лодзер сотни раз представлял себе ужасные умозаключения родителей: кому, Господи, кому дать возможность спастись из ада; кто должен стать нашим Орфеем. Мириам немедленно отказалась от такой возможности в пользу кого угодно другого, Иосиф тоже, и оба подумали о детях. А старик Моисей развел руками, без тени сомнения принося им в дар всю остававшуюся ему недолгую жизнь, чтобы они пользовались ею на свое усмотрение, и тогда стало ясно, что оставалось самое страшное: решить, кто из детей должен умереть. И Мириам не могла понять, как может быть на свете столько зла; а Иосиф, найдя убежище в привычной для него как для врача отрешенности, привел доводы, первый из которых сводился к тому, что не важно, хоть тот, хоть другой, а в последнем звучал отказ отдавать на милость случая решение о том, кого из их детей приговорить к смерти, и требование права решить самим, и в конце концов, сам не зная почему, сказал, пускай спасется Исаак, а Мириам услышала, пускай умрет Юдифь.

Вслед за решением наступила благоговейная тишина. Тогда Иосиф разбудил Исаака и сообщил ему, что он уже взрослый мужчина девяти лет. Все члены семьи обнялись в темноте, и с той минуты Исаак перестал спокойно спать по ночам.

* * *

Во время Шестидневной войны[67] Исаак служил в разведке, в отряде, находившемся в подчинении Генерального штаба на Голанских высотах. Тогда ему уже поручили заведовать отделом криптографии. Он полностью посвятил себя работе, пытаясь вооружиться отрешенностью, в самые тяжелые минуты сослужившей службу отцу. Однако ничего путного из этого не вышло, и ему стало понятно, что в свои тридцать три года – как раз столько лет было матери, когда он ее убил, – человек он очень слабый. Потому что хотел убежать подальше от себя самого, и ему казалось, что, если поселиться в Америке или в Австралии, все будет гораздо проще. Вернувшись в Дор, чтобы упорядочить свои навязчивые идеи, глядя на море, с каждым днем все более редких рыбаков и корабли, которые проплывали вдалеке в сторону хайфского порта, оставляя поселок в какой-то безнадежной летаргии, он решил, что ему нужно уехать из Израиля. Два раза записывался в списки на эмиграцию, но оба раза отцовский голос заставил его бросить эту затею. Тихий голос отца, который, как только эсэсовцы заперли дверь и открыли центральное окошко, чтобы следить за ними, не подвергая себя опасности, встал, делая вид, что все это только игра, и пошел за пистолетом, который им оставили у двери. А я давай говорить ему, папа, нет, нет, нет, нет. Я не смогу. А он мне, придется: только при этом условии ты останешься в живых. И указал на дверь: на идише, чтобы не поняли те, кто стоял за ней, отец объяснил Исааку, что эти собаки хотят, чтобы он струсил и дал им повод убить их всех без исключения. А я ему: нет, папа, раз это так, мне лучше умереть. Убей нас ты сам. А отец обнял меня, и большей любви, чем в том объятии, не было во всем мире, и прошептал мне на ухо, я тебе помогу, мой любимый. Никто из них не подумал, что замыкает тот, другой ужасный круг, открывшийся в тот день, когда Всевышний, невзирая на Завет, повелел Аврааму, чтобы испытать его, принести в жертву своего сына Исаака на одной из гор земли Мория[68]. Круг замкнулся в отсыревшей, темной и промозглой комнатушке в аду Треблинки, когда нечистый дух решил, что Исаак Лодзер должен принести в жертву своего отца, мать, сестру и деда, с той же целью испытать его. Доктор Иосиф Лодзер вложил пистолет в руку сына, осторожно, как будто скальпель. Пистолет был для Исаака слишком велик, но доктор накрыл его руку своей ладонью, словно все это только игра, и с уверенностью и отрешенностью, от которых кровь стыла в жилах, повел Исаака туда, где лежали мать и еще спящая Юдифь. И Мириам крепко поцеловала мужа и палача своего Исаака и обняла Юдифь, которая умерла, не обратив внимания на то, что принимала участие в игре, за которой с огромным интересом наблюдали из-за двери два унтер-офицера, капитан и лысый врач. Пуля, убившая Юдифь, смертельно ранила Мириам, и тогда доктор Лодзер без колебаний направил пистолет, который Исаак держал в руке, проговорил, я люблю тебя, счастье мое, и в холодном помещении прозвучал второй выстрел. И дед склонил голову, почти касаясь лбом пола, подставляя затылок с покорностью ягненка, предназначенного в жертву, и с третьим выстрелом он весь взорвался изнутри. И отец сказал мне, Исаак, сын мой, ты будешь спасен; ты будешь жить за всех нас; ты станешь нашими глазами и нашей памятью. Поезжай в Палестину, пусти там корни, и все мы будем жить для тебя в Израиле. Женись, заведи детей, и всем нам через тебя будет дарована жизнь. И взял Исаака за руку и вложил пистолет себе в рот и улыбнулся ему, как бы говоря, видишь? Это всего лишь игра. И нажал на курок, в помощь помертвевшей руке Исаака, как и в предыдущие разы. А Исааку, стоявшему с пистолетом Люгера в руках, даже в голову не пришло, что теперь можно было бы покончить жизнь самоубийством, потому что в девять лет ни о чем еще думать не умеешь. Тюремщики вошли в камеру с победной улыбкой, а лысый врач объяснял окружающим, что они только что присутствовали при демонстрации типичного защитного механизма низших рас, способных на совершение самых гнусных преступлений, таких как убийство собственных детей и родителей, для того чтобы выжить, даже и не задумываясь о благородном самоубийстве. Он взял у Исаака пистолет, который тот все еще держал в руке, ласково погладил мальчика по голове и сказал ему, ты в безопасности: будешь жить в бараке в санчасти, а я с тобой еще раз-другой побеседую. И сделал знак шедшим позади солдатам, чтобы те его увели. Исаак практически не успел в последний раз посмотреть на Юдифь, мать, отца и деда. На улице ледяная, пронизывающая стужа разбудила его, и ребенок понял, что на его совести ужасное преступление и что вдобавок к тому, что из-за его кашля они попали в Треблинку, он был ничтожеством, обреченным на то, чтобы совершить эти убийства. Эту мысль поддержал лысый врач, который сделался мне другом и понемногу объяснял мне, что я скверный мальчик, застреливший всех своих родных, чтобы спасти собственную шкуру, и с бесконечным снисхождением сносил мое оторопелое молчание, постоянно что-то записывал в моем присутствии и кормил меня леденцами, ведь он же был моим другом. И спрашивал меня, о чем я думаю и что мне снится. Не знаю, что я ему говорил; про тот злополучный кашель я так никогда и не рассказал. А в один прекрасный день мой лысый приятель-врач без всякого предупреждения исчез, и через два часа Красная армия вошла в Треблинку.

* * *

Вычеркнув себя из списков на эмиграцию во второй раз, он понял, что память о тех, кто обязан ему смертью, никогда не выпустит его из Израиля. И тогда, на следующий день после своего дня рождения, он долгим взглядом окинул Средиземное море, приютившее его море, рассудил, что пора уже пойти к мемориалу памяти о лагерях, выбрал для поездки в Иерусалим день, когда было поменьше народу, и два часа не отрываясь смотрел в Яд Вашеме на пламя, бывшее прерванной им жизнью родных людей. Выгравированное на камне слово «Треблинка» отозвалось в его сознании болью, потому что этот кашель, его кашель выдал их всех. А он смог выполнить обещанное только частично: остался в Израиле. Детей у него не было, не было и жены; у него не хватило сил сделать так, чтобы семья жила в его потомках. А еще он знал, что теперь думать об этом уже слишком поздно. Его душа плакала, глядя на пламя, и он ни на минуту не подумал о милосердном Господе, потому что они с Богом друг с другом не разговаривали вот уже сорок лет. Вернувшись в Дор, Исаак Лодзер, примерный гражданин, поглядел с балкона на море, взял свой стандартный армейский пистолет и, уверенный, что в его возрасте уже разрешено подумать о том, чтобы не существовать, лег в постель, терпеливо дождался, пока тьма сочувственно укроет все своим покровом, и вложил дуло себе в рот, так же как в свое время сделал, помнилось ему, отец. Разве что улыбаться не стал, потому что сына у него не было и некого было обманывать. Раз уж он не сумел довести обещанное до конца, можно в конце концов к ним присоединиться. Вероятно, из-за того, что железо было холодное, а может быть, от страха перед собственной решимостью, на него накатил предательский кашель, нестерпимый приступ кашля. Только не было тела матери, чтобы прижаться к нему лицом, стараясь, чтобы звук не долетел до ада. Из непонятного стыда он дождался, когда кашель утихнет и наступит тишина, приличествующая великим минутам. И выстрелил, сорок лет спустя после того, как впервые закашлялся, в надежде, что горе уже никогда не причинит ему боли.

Finis coronat opus[69]

Horresco referens[70], возгласил святой Иоанн при виде седьмой печати[71], и вслед за ним я то же повторю, о братие, сегодня, в день, когда, после глубокого просветления, я утвердился в Истине, Сейчас и Здесь, там, где надо, в самом подходящем месте для подходящего момента, среди помета и вони, любезно припасенных Господом специально для меня, вынужденного репатрианта. Господь нашел мне укрытие прямо напротив них, метрах в сорока; между ними и мной с шумом мчатся машины. И дует сквознячок, тем самым делая менее нестерпимой липкую жару последних дней.

Я опишу, о мои барселонские братие, только события последних недель. Все завертелось, когда Мики[72] заявил мне, что это раз плюнуть. Так он мне и сказал: раз плюнуть, Кики́н[73]. Знал бы я заранее, какой крестный путь мне придется пройти, вытащил бы падлу Мики из его виллы на подозрительно напоминающем израильские пляжи побережье Салоу, взял бы за яйца и был бы он со мной Сейчас и Здесь, с интересом наблюдая, что со мной творится. И насрал бы в штаны, поскольку он из тех, кого смерть ужасает. В общем, все завертелось, когда я весь день и весь вечер провел с сознанием своей правоты, с тем же смирением, что и старый мазохист Иов. А осознавать, что ты прав, неприятно. Чертовски неприятно. Сидишь бормочешь про себя молитву, в которой говорится, научитесь вы у меня разумной организации, ублюдки. Но вред уже нанесен. Да такой, что нет другого выхода.

Телку подцепить – это раз плюнуть, сказал мне сволочь Мики. А я и поверь, да и пойди в «Кафе де ля Мирада», поглядывая направо и налево, с кем бы замутить, с добрыми то есть намерениями, потрахаться и все такое. Первая, на кого я глаз положил, была пышечка в короткой юбочке, у которой здорово выходило выписывать кренделя с заставленным всяким дерьмом подносом, а еще она умела каким-то чудом не падать с лестницы, потому что в этом заведении сплошные ступеньки.

Я дышу «Кримсоном»[74], Господь мой и Бог мой, и это высшее наслаждение, которое Жизнь способна дать мне Сейчас и Здесь. «Кримсон» проникает мне в кровь через пазухи Божественного Слуха, и все вокруг, хвала аудиоплееру, пропавшие любовники[75], все вокруг – Керуак и Кэссиди[76], летящие в машине по Парижу. Жизнь прекрасна, и посему я полагаюсь на судьбу: эта телка сгодится. Давай, Кикин, не сплохуй, твой первый гол – залог всех будущих побед; челюсть, не дрожи; нормально, вперед, вперед. Бинго, полное бинго, Кикин. Целых десять секунд, и никто ничего не заметил. Отлично. Я попал туда, куда надо. Эх, видели бы меня Мики и мамуля.

Я-то как раз споткнулся на первой ступеньке, потому что у них тут потемки, развели экономию, я б сказал. Пышечка прошла передо мной, шепотом повторяя себе под нос, три пирога, «7 Up», две кружки пива, как литанию, три с начинкой, ora pro nobis[77], кильки под соусом, ora pro nobis, turris eburnia[78], четыре пива. Меня она и взглядом не удостоила. Вот это мне уже, гляди-ка, не понравилось. Тут я уже разозлился, а ведь терпение у меня железное. Но психовать не стал, только обругал про себя Мики последними словами и все. И больше ничего пока. Просто бесит, когда с тобой ведут себя так, будто в упор тебя не видят.

Я сел за первый попавшийся свободный столик и тут же остервенел, как цепная собака, потому что некто ответственный за музыкальное сопровождение имел наглость включить эту дрянь «Heroin»[79], как будто открыл тут Серебряную фабрику[80], и эти мрази бесстыдно приглашают нас накачать себя скверной прямо внутривенно. Аж наизнанку меня от этого «Велвет Андерграунда» выворачивает. Неладно все начиналось, братие, сплошные семидесятые годы. Пора было сматываться оттуда. Но я остался. И вот поэтому, то есть потому что остался, все и завертелось. А слух мой мучил «Велвет Андерграунд». За что, о Боже, мне это страдание, если мне только-то и было нужно, что телку? Для пущего мучения так называемая музыка гремела на всю катушку, сука. То, что она бьет в уши, меня тоже бесит, потому что заставляет тебя переключаться на музыку и не дает сосредоточиться на бабах. Сжег бы я все их дискотеки, собрал бы в них всех коммунистов, тинейджеров, мойщиков окон, диск-жокеев и боснийцев, запер внутри и сжег. Чтоб ни одного не оставалось. Но раз уж тут приходится сидеть часами, могли бы, кажется, потише сделать звук, нет? или пусть выключат музыку, сука, а то меня тошнит, ведь слух у меня нежный и такие децибелы мне дырявят мозговое вещество, как будто я весь день не отлипаю от мобильника. Поэтому я на дух не переношу фоновой музыки и готов выпрыгнуть из лифта на ходу, если мне в нем включают Моцарта, а на самолете вообще летать отказываюсь, хотя про самолеты это я так, я только раз на нем летал, в Главе о возвращении из Земли обетованной. А когда эти извращенцы вдоволь меня намучили своим «Велвет Андерграундом», который длился бесконечно, они решили для разнообразия поставить мне «Финляндию»[81] Сибелиуса, то есть вообще ударились в ретро. Как будто не кафе у них тут, а метро; как будто нет лучшего места, чем их заведение, ни лучшего времени, чем прямо сейчас, чтобы слушать эту занудную муть, и мне захотелось на месте убить ответственного за музыкальное сопровождение в этом притоне, того, кто там у них включает музыку. Если, конечно, есть у них такой человек, потому что иногда эти вещи включаются сами, без всякого сознательного выбора, просто так. Мысли об этом выматывают меня до полного бессилия. Меня коробит, мою нежную душу ранит, что они не могут понять, что для того, чтобы создать подходящую атмосферу в заведении, особенно недавно открытом, как их «Кафе де ля Мирада», необходимо что-нибудь такое, как «Кинг Кримсон». А люди сидят и в ус не дуют, будто музыки и не слышат. Люди вообще тупые, добавили к их жизни саундтрек, а им до лампочки, по барабану. И тут я подумал, убил бы я тоже их всех. Но потом пересилил себя. В этом заведении я просидел пока что только четыре минуты тринадцать секунд, а события шли по наклонной с постоянным ускорением. Владеть собой мне было страшно трудно, поскольку вокруг полно было старперов, боснийцев, хиппарей, норвежских фашистов и сквоттеров, и ни одного нормального человека вроде меня. И тут появилась она. Стройненькая, глазки хорошо накрашены, надо сказать, скорее блондинка, на губах улыбка, а во рту жвачка, сокровище такое, что я бы прямо там к ней присосался, но я терпел, терпел, яко святой Георгий[82] перед Драконом-искусителем. Готов уже был особо и не торопиться: когда мне хочется с кем поступить по-доброму, добрее меня нет. А я пока не знал, что уже вхожу в кураж. Телка, с подносом в одной руке, с тряпкой в другой, нагнулась, обнажая многообещающий вырез, и тут я подумал, да, Мики, прав ты, сука, это раз плюнуть, и улыбнулся ей в ответ, и говорю, что будем дальше делать, детка, а она мне подмигнула и сказала, решайте сами, какой напиток вам по вкусу.

Видишь ли, когда в таком заведении, полном официанток легкого поведения и тому подобное, тебя начинают величать на «вы», это оскорбление личности. Эта девица пыталась мне сказать, тебе тридцать семь лет, кретин, ты что, не видишь, что лысеешь, болван, ты что, забыл, что ты три раза разведен и бросаешься на все, что движется, оголодав, как самка богомола, не помнишь, что ты даже в захудалом училище за всю жизнь доучиться не смог, а? Ты зачем сюда явился? Решил, что ты Тарзан? Но я себя таки пересилил, еще больше осознавая свою правоту, и сказал, не надо звать меня на «вы», пупсик, так и сказал, как человек воспитанный. И тут мне взяли и включили «Child in Time»[83], полную ерунду, написанную без чувства ритма и на тотально бредовые слова, а я уже почти взбесился, уже понимал, что прав кругом я, под Гилланов кастратский голосок, похуже Фаринелли[84], взял бы я всю эту свору голубых и всех боснийцев и засунул бы в кастрюлю на пару́, пусть покипят. Quousque tandem abutere, Deep Purple, patientia nostra?[85] – сказал евангелист Матфей в 22-м стихе главы 13[86], и вслед за ним я повторю те же слова, делая их своими. Я ж не о том, чтобы с бабой всегда получалось замутить с первого раза…

Если бы я не дышал сейчас «Кримсоном» и не несся бы по парижским улицам вместе с Нилом и Джеком, я бы отчаялся, сука, потому что мне кажется, что даже Сейчас и Здесь можно расслышать, как командует этот тип. Мне кажется, он смотрит туда, где я Сейчас и Здесь, а вот такого допустить я не могу, потому что я Бог, убиваю когда вздумается и никому отчета не даю. И к тому же этот тип отсюда, издалека, напоминает Пепуса. Хотелось бы мне угадать, где его шея, но шея у него короткая, словно рукав жилетки. Погоди, Пепус, гитары снова отзываются невообразимым ритмом, о, о, я слышу Истину из Истин. Святой Роберт Фрипп ora pro nobis… А мы вообще про что? Про Пепуса. Про гнусного сукина сына Пепуса. Получай, парень. А представляешь, если бы ты оказался Пепусом? Поехали. Спокойно. Посмотрим… Бинго. Прямо в середину ничтожной шеи. Молодец ты, Кикин.

…но когда девице охота передо мной поломаться, я сразу говорю, спокойно, милая, у меня все часы расписаны, и я тебе не смог бы уделить даже пяти минут. Тогда они все сдаются, а ты им говоришь, теперь поезд ушел и я найду другую. А телка на меня уставилась, перекатывая жвачку с зуба на зуб с нахальной улыбочкой, и отвечает мне, что будете заказывать, как будто я ей и не говорил, не надо звать меня на «вы», пупсик. Тут я решил, что вежливость прежде всего, и еще больше вошел в кураж, если такое вообще было возможно.

– Бутылку ледяного пива «Эстрелья», и заодно скажи, во сколько заканчиваешь.

Такая у меня природа: если кто хочет помахать кулаками, я склонюсь перед ним, как покорный бамбук, ибо, невежды вы такие, когда один не хочет, как нас учит Лао-цзы[87], двое не подерутся. И я улыбнулся ей такой же, как у нее, нахальной улыбочкой.

Похоже, что теперь до них дошло, что не все идет как надо. Медленная все-таки у людей реакция. Ходят себе по улицам и ни на кого не смотрят, не замечая друг друга, как Он никого не замечал.

К тому времени Отец наш Хронос положил конец завываниям Гиллана, и нашему вниманию представили «Адажио для струнных» Барбера[88], ничего слащавее которого человеческому уму за всю историю придумать не удалось, а я держал себя в узде и криво ухмылялся официантке. Меня уже начинала мучить несколько дней стоявшая жара, и еще хуже становилось от несознательного выбора, которым руководствовался диджей кафе, наемный убийца на службе Мафии дурного вкуса.

– Пива «Эстрелья» нет. Могу предложить пиво марки «Воль Дамм».

– То есть как это нет у вас пива «Эстрелья»? – вырвался у меня крик души; я понимаю, что не нужно было такого говорить, но слово не воробей, и сделанного не воротишь. От Сэмюэла Барбера стены покрывались маслянистой пленкой, а людям хоть бы хны. Может быть, самое худшее именно в этом: что людям наплевать, поставь им хоть Лу Рида[89], хоть дерьмовую боснийскую симфоническую поэму, сука.

– Нет, то есть кончилось. Либо берите «Воль Дамм», либо приходите завтра.

Так, значит, эта баба не только продолжала называть меня на «вы», но и пыталась выставить за дверь. И продолжала жевать свою жвачку. Тогда я, чтобы не взорваться, процитировал себе в уме стих двадцать седьмой главы второй Евангелия от Луки[90], где сказано, будьте хитры, как суки, и пронырливее сук, и глазом не моргнул. И сказал, хорошо, золотко, неси «Воль Дамм». А заканчиваешь во сколько?

– Пошел ты в жопу.

Узрели, братие? Теперь она уже звала меня на «ты». Я не успел сказать, а во сколько конкретно ты хочешь, чтоб я пошел в жопу? В десять? В одиннадцать? В одиннадцать двадцать три? А? Деваха, задрав нос, отчалила за пивом, а я давай раскидывать мозгами, да так, что, если бы не барберская сахароза, издалека было бы слышно, как они скрипят. Я видел, что от меня за три колонны пышечка помирала со смеху возле стола, за которым сидели два парня, подбивая к ней клинья, жирная свинья явно хотела заняться этим делом с двоими сразу, что я мысленно отметил в записной книжке памяти. Не успел закончиться Барбер, как Джейн уже ко мне вернулась. И два раза сухо брякнула по столу, ставя передо мной сначала бутылку, а потом кружку.

– Четыре евро.

Она бросила кассовый чек, как рекламу дня города, и он упал на мокрое пятно, образовавшееся от влажной бутылки. Четыре евро за бутылку пива, пусть это и модный бар, который только что открыли, четыре евро за бутылку пива – это нечестно. Мне показалось, что я слышу, как жвачка трется о белоснежные зубы Джейн.

– Прямо сейчас платить?

Это я спросил потому, что только что удостоверился, что топлива у меня в кошельке не хватало. А она что сделала? Не сказала ни да ни нет. Просто стояла как вкопанная передо мной. Тогда я обратил внимание на ее сиськи. Отличные сиськи, надо признаться. Закрыл кошелек и сказал, сколько ты сказала, моя сладкая?

Джейн тяжело вздохнула, поглядела по сторонам, будто искала клиента поприличнее, чтобы с ним замутить, смерила меня нетерпеливым взглядом, и голос у нее почти дрожал от совершенно не заслуженной мной злобы.

– Четыре тридцать пять, – сказала сучка, улыбаясь, как епископский секретарь.

– Ты же сказала четыре евро! – заорал я, ошалев от такого нахальства.

– Тогда зачем спрашиваешь?

Деваха рассуждала логично. Я отпил глоток «Воль Дамма», чтобы утешить уязвленное самолюбие, которое слегка постанывало. И тут увидел отсыревший чек, и знаете ли, братие, что на нем было написано? Два восемьдесят пять. Два евро и восемьдесят пять центов, было написано на чеке. Зло берет, не могу, такое зло берет, что не хочу об этом даже думать, а то руки дрожат.

– Здесь напечатано два восемьдесят пять!

Я сказал это с полной непредвзятостью, с уверенностью в том, что кругом прав. А потому, руководствуясь самым что ни на есть строгим чувством справедливости, будучи достойным сыном Хаммурапи[91] и Чарльза Линча[92], снова открыл кошелек и оставил на столе два жалких евро по принципу зуб за зуб.

– Чухай отсюда, – любезно сообщил ей я, когда наконец-то, падла, наконец Барбер был уже в прошлом и какой-то неискушенный старикан решил освежить наши нервные клетки «Джетро Таллом»[93].

У Джейн, вне всякой связи с ребятками из «Талла», поскольку относилась она к тому абсолютному большинству людей, которое живет, ничего не слушая, а исключительно в связи с двумя евро, застыли на месте язык, губы, зубы и жвачка. Через несколько секунд она надула прелестный маленький пузырек и лопнула его.

– Ты хочешь, чтобы я Пепуса позвала?

Ни о каком Пепусе я в жизни слыхом не слыхал. То есть сейчас уже слыхал. Но до знакомства с Джейн даже и не подозревал о существовании какого-то там Пепуса. Поэтому мне и показалось некрасиво, что она говорит, хочешь, чтобы я Пепуса позвала, как будто всем известно, что это за Пепус такой. Как студент старой закалки, я человек сведущий и понимаю, что, если девица, только что надувшая пузырик жвачки, спрашивает, хочешь ли ты, чтобы она позвала Пепуса, пора привыкнуть к мысли, что Пепус – это такой шкаф с кулаками с два молота, у которого и шея, и терпение, и волосы совсем коротенькие. А потому начал отступление, но немедленно внес этот прискорбный факт в записную книжку памяти и подумал о втором стихе главы пятой Первого послания к Коринфянам[94], в которой апостол языков говорит, что боснийцы будут преданы Сатане во измождение плоти. Я достал кошелек из кармана и выложил самую крупную имевшуюся в нем купюру на самое отсыревшее место на столе.

– На, шлюха ты эдакая.

Джейн взяла купюру и скрылась, не отвечая на провокацию, чем доказала, что шлюха она и вправду редкостная.

Ну-ка, ну-ка, что там за блондин, на вид весь из себя обеспокоенный, и кажется, все хочет привести в порядок… Ты меня, друг, не доводи, а то я тебя… О… В четвертый, и последний раз гитары святого Фриппа, самый божественный грех из всех грехов; вечный грех, сущность, дэ-эн-ка Малинового Короля… Сказал тебе, сюда не гляди. Не понимаю, как до них не доходит, что все они в опасности. Боже мой, когда человек не способен вместить движение Бога, в очах Бога он превращается в животное, это не люди, а жуки, муравьишки, бедняжечки. Дыши глубже. Прощай навек, блондин. И это, Кикин, уже третий. Теперь, похоже, все уже и взаправду всполошились. Дошло, как до жирафа.

«Джетро Талл». Это еще ничего. Попахивает нафталином, но ничего. Правда, те, кто сидит за соседним столиком, включи им хоть Кобоса[95], будут между собой болтать спокойно, не ломая столов и стульев. Люди несознательны до безобразия. Целыми днями болтают, чтобы не думать, а к ночи так намаются, что лучше им на всякий случай проглотить таблеточку, чтобы не раскрывать записную книжку памяти и не мучиться изжогой.

Джейн принесла мне сдачу правильно и на блюдечке. Все это она так аккуратно оставила на столике, что я оторвался от бутылки, из которой пил, чтобы помочь «Таллам» искупить грехи человечества, и в удивлении поднял на нее глаза.

– В одиннадцать часов пять минут, – сообщила она.

– Что-что? – У меня голова была уже занята другим.

– Я выхожу с работы в одиннадцать часов пять минут. – Она указала куда-то в сторону кухни. – Через заднюю дверь в переулке за домом, понятно?

Я, братие, оторопел. Выходит, все это ломание было напускное; что она меня только для виду отшивала, а на самом-то деле спит и видит, как бы начать со мной обмен жидкостями и все такое. Мики, ты мировой чувак, помнится, подумал я. И посмотрел на часы: до одиннадцати часов пяти минут ждать оставалось полчаса.

– Я буду там, Джейн, – галантно ответил я.

Тут я на несколько секунд, всего на несколько секунд, отвлекся, а когда снова пришел в себя, вы не поверите, о чудо, с ума сойти, играли «Пиксис»[96]. Как будто кретину, который ставил музыку, захотелось порадоваться моей радостью. И если человек – это пятерка, а дьявол – это шестерка, то Бог – семерка, повторяли «Пиксис». А я думал, куда я дел кошелек, чтобы положить туда сдачу. «Пиксис», Барбер, «Велвет Андерграунд», Сибелиус, «Талл»… Когда человек так выбирает музыку, Богу пора спуститься с неба и испепелить грешника.

Переулок за домом был вовсе не переулком, а узким проходом, грязным, но хорошо освещенным. Я подергал все двери, на которые наткнулся, чтобы посмотреть, не откроются ли они, потому что понятия не имел, которая из них ведет в кафе. В конце концов на одной из дверей, выкрашенной зеленой краской, я разглядел логотип «Кафе де ля Мирада». Нашел. Довольный, я облокотился о стену и подумал о жевательной резинке во рту у Джейн: вот первое, что я у нее попрошу. Я запрокинул голову, чтобы поглядеть, не сияет ли на небе какое-нибудь благосклонное ко мне созвездие. Однако, чиня препятствия воображению, надо мной светил фонарь. И тут я услышал свист.

Нет, враки. Не было никакого свиста. Стерва была из тех, что заставляют долго ждать. Одиннадцать. Явился я туда, конечно, без пятнадцати, но одиннадцать уже пробило, одиннадцать часов пять минут, одиннадцать часов семь минут, а телки все не было. И когда все колокола били одиннадцать часов восемь минут, до сих пор тишина. Тогда я взбесился, что твой серб: я уже понятно объяснял, что у меня все часы расписаны и я не выношу, когда меня заставляют ждать. В пятнадцать минут двенадцатого – в пятнадцать минут! – я услышал что-то похожее на свист, как будто кто-то меня звал.

Теперь они уже смекнули, что к чему. Нужно просто действовать без проволочек. Получай, старуха ты этакая. А это тебе за то, что боснийка. А тебе за то, что коммунист. Эх, сука, промазал. Спокойно, Кикин. Давай, действуй! Добить коммуниста всегда было делом нелегким, как сказал святой Павел в стихе двенадцатом третьей главы Второго послания к Тимофею. Дослушав «Кримсон» в четвертый раз подряд, я, братие, не имел намерения превратиться в обезумевшего маньяка, которому музыка дырявит память, не позволяя думать о других, а потому нежно положил ружье на землю, достал кассету апостола Фриппа, поцеловал ее и выбросил наружу, жертвуя ею ради блага Человечества. И пожелал, чтобы «Кримсон» пробил голову муниципальному полицейскому, навсегда отпечатавшись в его репрессивном мозгу. Тогда, братие, я вставил в плеер Священную кассету, Музыкальное открытие века, Вторую часть «Последнего выступления» Пере Броза, Находку из магазинчика в Остерхаусгейте[97], никому неведомый, безотказный, настоящий, бодрящий, необычный, живой, сверхсовременный, высоко классический «Контрапункт» Фишера, музыкальную историю для таких ясных, бодрых и изобретательных умов, как мой, и от слез, выступивших у меня на глазах при звуках вступительной темы, мне чуть было не расхотелось творить правосудие. Пере Броз, скотина, играл изумительно. Так изумительно, братие, что я, Кикин Барселонский, почувствовал и принял степень отчаяния, которая, поспособствовав ему в сотворении такой красоты, впоследствии заставила его покончить с собой.

Я думал, что с другой стороны проезда не было, но понял, что ошибся, когда увидел, как из-за поворота выплыл капот джипа. Машина остановилась передо мной. Джейн на колесах. Она окликнула меня, не выходя из машины. Стоя под фонарем, где ей было прекрасно меня видно, я обиженно постучал пальцем по циферблату часов раза три или четыре, а может быть, пять-шесть, или семь-восемь, или девять раз. И только потом, как следует дав ей понять, во что я ставлю свое достоинство, подошел к джипу, думая о ее жевательной резинке, думая о том, что хочу пожевать ее жвачку, а потом я ей… Однако не успел ничего сказать, у меня даже не хватило времени додумать, что я сделаю с Джейн после того, как попрошу у нее жевательную резинку, как она вмешалась:

– Залезай, поехали, – сказала она мне.

И как будто свершилось чудо, при звуке ее голоса мне привиделась ее грудь, и я подумал, что жизнь прекрасна. Уже двенадцать лет я так не думал. Двенадцать лет и пять месяцев. Может быть, именно потому, что голова у меня была занята тем, как сто пятьдесят девять месяцев назад я развелся с Лидией, восемьдесят шесть месяцев назад бросил мерзкую тварь Мерседес, восемьсот двадцать два дня назад сбежал от Сони, а теперь мир со своими путеводными звездами открывается передо мной, как в кино, я не разглядел, что в джипе не было никаких жевательных резинок и Джейн тоже не было, а сидел там здоровенный шкаф, обчекрыженный, короткошеий и, судя по тому, как он постукивал большими пальцами по рулю, чрезвычайно нетерпеливый. Ars longa, vita brevis[98], провозгласил в своем Послании святой Иаков[99]. И действительно, жить мне оставалось недолго, потому что Пепус схватил меня за воротник и швырнул к шершавой стене переулка, даже не выходя из машины. Вообразите себе, братие, что же произошло, когда он вышел из джипа; он схватил меня за волосы и поднял в воздух, туда, где смердело его вонючее дыхание. Он был из тех, кто все решает кулаками: расколол мне три зуба, повредил селезенку и сломал три ребра. Я был весьма заинтересован в том, чтобы превратить его сольное выступление в более выгодный для всех участников действия диалог, но должен признать, что ответить ему как следует мне не удалось, в основном потому, что в это время я предавался размышлениям о своей долгой, плодотворной и удивительной жизни, особенно в той ее части, где, на радость маме и, скорее всего, и папе, я бросил семинарию и стал трястись над женщинами, чтобы не обжечься, и решил, что на словах апостола Роберта Фриппа nocte te ipsum[100] будет с тех пор строиться вся моя жизнь. После долгого битья маньяк, видимо, утомился, поскольку решил, что пора заканчивать, и мастерски меня нокаутировал. У меня перед глазами взорвался фейерверк необычайной красоты, и живший во мне мир погас.

Насколько я понял, поправляясь по прошествии недели, Пепус забросил меня в джип, а потом любезно предложил покинуть машину на почтительном расстоянии от кафе, не знаю, как именно он это сделал, но подозреваю, что мне пришлось некоторое время катиться кубарем, потому что одежда у меня была покрыта коркой из глины и травы. Во всяком случае, на рассвете я очнулся около шоссе, ведущего в Вальвидреру[101], голова у меня раскалывалась, каждый вдох отдавался болью, рот был полон крови, челюсти в плачевном состоянии, и, в общем и целом, я разительно напоминал святого Лазаря[102]. Я ощутил себя Иовом, и роль эта вовсе мне не нравилась, а посему я решил направиться домой. Это одухотворенное Странствие по каменистой Пустыне, озарение по Дороге в Дамаск, плодотворное Мистическое откровение продлилось три часа. Animam pro anima, oculum pro oculo, dentem pro dente[103], как сказал наш Господь Иисус Христос, и вслед за ним я принял эту евангельскую проповедь, а потому, как только душа моя и тело оправились от потрясения, я отправился красть двустволку для охоты на кабанов, которая висела у папы на стенке на даче в Серданье, в той области, где если когда и встретишь кабана, так разве что в рагу или в виде жаркого под шоколадным соусом. А кражей это было потому, что, явившись на дачу, вспомнил, что дом этот отец продал уже лет шесть или семь назад. Лезть туда было совестно, но я решил, что не зря же я туда ехал, да и ко всему прочему, во-первых, этот мужик даже замок не сменил, а во-вторых, его двустволка, настоящая ФР-50 шведского производства, была с оптическим прицелом, так что если кого и можно во всем этом винить, то только его тупое разгильдяйство. Вдобавок выяснилось, что новый хозяин хранит коробку с патронами там же, где хранил ее папа. Так что я зарядил ружье патронами и запасся терпением, отправляясь на поиски, и стал искать без спешки, думая о том, что Бог все устроит, размышляя о том, что в Евангелии от Фриппа Господь говорит, ты что, не видел птиц небесных, как они, суки, летают туда-сюда и спариваются беззаботно? Именно так Бог защищает и хранит все свои создания; как же ты думаешь, что Он не защитит тебя, Кикина Барселонского, любимца своего? И воодушевленный этой верой, я искал, расспрашивал и наконец нашел отличное место, то, где мне следует быть, чтобы исполнить, что дóлжно, в проеме между верхним этажом и крышей подходящего дома, в квартале, носящем имя Ничья Земля. Ух, третья или четвертая вариация, imitatio[104] в четыре голоса, какое богатство идей. Почему же Фишер до недавних пор прозябал в безвестности, Господи? Почему святой апостол Рыбак скрывал от нас существо своего искусства?

Я целый день сижу на этом чердаке, полном дерьма, и мертвых голубей, и отвратительной, необъяснимой вони, к тому же здесь есть еще одно неудобство, и состоит оно в том, что я не могу распрямиться, а если забываю об этом и встаю иногда в полный рост, то стукаюсь затылком: похоже, оттуда уже идет кровь. Однако волшебное отверстие в укрытии Святой голубятни расположено как раз напротив моей цели. Такова воля Господня, и посему я нарек Святую голубятню именем Истины, хотя другие назовут ее «Сейчас и Здесь». Еще один недостаток Святой голубятни состоит в том, что тут жарко, как в пекле. И все же, если для того, чтобы найти это отличное укрытие, по воле Господней мне пришлось сначала у входа в здание обезвредить консьержа, который грубо и невоспитанно пристал ко мне с вопросами о том, куда я собрался со своей двустволкой, она приобретает еще большую ценность в глазах Божьих, в глазах Человечества, в глазах Истории. Я почти не могу сдвинуться с места, и ногу у меня сводит время от времени, но я восхваляю Господа за то, что Он указал мне Укрытие и дал мне возможность отвлечься от всех неудобств сначала вместе с absent lovers, absent lovers, absent lovers с кассетной пленки, сплошь полной только Нилом, Джеком, Мной, а теперь в сопровождении седьмой, и последней вариации святого Фишера, которая останется со мной до тех пор, пока Бог не скажет «пора»… Гляди-ка, сука, наконец-то, сволочь такая! Долго же она ждала! Бог наконец сказал «пора»: этого я и ждал вот уже восемнадцать минут и двадцать девять секунд: так все всполошились, что Джейн, любопытная варвара, высунулась на улицу, вся перепуганная. Не удержалась-таки. Второго шанса я ей не дам. Ну-ка, спокойно, милочка. Готово. Подвесил ей на сердце красную медаль. Получай по заслугам. Надеюсь, что жвачка не прилипнет куда не надо, бедное создание. Honesta mors turpi vita potior[105]. Аминь.

Я постараюсь распределить свою кару поровну, о барселонские братие, с тем чтоб побольше досталось боснийцам, сквоттерам, норвежцам, старперам и коммунистам. Буду стоять до конца, сколько продержусь, пока не зальются пÓтом мои глаза. И сохраню последнюю пулю, чтобы стереть «Сейчас и Здесь» из записной книжки памяти. Говорил же я вам несколько минут назад, начиная это Второе послание: horresco referens.

Баллада

Зорка перестала улыбаться, когда у нее отняли единственное, что она любила, сына, переростка двадцати с лишним лет, у которого до сих пор текли слюни и который так и не научился читать, потому что в глазах и в голове у него все было перекошено. И все же для войны он годился, и его забрали.

Зорка часто думала о своем Владе и принималась горько плакать, воображая, как тысяча пуль дырявит его пустую голову, а бездушные, безбожные солдаты над ним смеются, потому что он вечно улыбается, обнажая некрасивую дыру во рту. Зорка взяла себе за правило часами сидеть на кухне, расстелив на столе усыпанную цветами клеенку, положив на нее руки, пристально глядя на какой-нибудь блик света, и вспоминать придурковатую улыбку сына. Бывали вечера, когда воспоминания скакали быстрее и она вспоминала детство Влады, когда никто еще не мог сказать, что слов и мыслей у ребенка маловато, и она жила надеждой вырастить доброго молодца. И думы убегали еще дальше в прошлое, в те первые дни ее одинокой жизни, когда бешеный конь затоптал ее Петара, ее обожаемого Петара Стиковича, самого сильного мужчину во всем селе, а ее, беременную Владой, жизнь застала врасплох с раскрытым от изумления ртом. Она вспоминала и то время, когда она была еще девицей, молодой красавицей из Черного Дома, и ее угрюмые братья, как могли, делили наследство, а она ничего не просила. Зорка из Черного Дома вспоминала прошлое счастье, чтобы стереть из памяти, хотя бы на несколько секунд, то, как она горевала о полуулыбке Влады, и чем дольше, тем горше была ей эта печаль. И Зорке казалось, что дни проходят быстрее.

Шло время, и она так часто уносилась мыслями в былое, что разучилась разговаривать с людьми и стала питаться одним вином из бочонка и сушеной треской, чтобы не приходилось готовить, чтобы ничего не нужно было делать, чтобы оставалось больше времени думать о сыне, которого забрали безбожные, бездомные солдаты. Она каждый день выходила из дома под вечер, но всегда лишь для того, чтобы устало волочить ноги, поднимая пыль, за дома на краю села, чтобы поглядеть на дорогу, по которой его увели; и там она стояла до самых сумерек, пока тени не удлинялись и не бледнели и люди не начинали говорить, вон идет Зорка, пора готовить ужин, и даже соседки не решались ничего сказать ей, потому что взгляд ее стал кислым, как уксус.

В Черном Доме всегда стояла тишина, как будто стены предчувствовали и помнили смерти, обрушившиеся на них в последние годы. А потому соседки не слышали, как Зорка всхлипывает у стола, и многие спрашивали себя, чем занимается эта несчастная женщина, столько времени проводя взаперти, и диву давались, как она терпит нанесенные жизнью удары, живя, словно камень, ежечасно питаясь горечью собственных слез. А Зорка неподвижно просиживала часами у стола, пока в тот день, когда исполнилось ровно три месяца с тех пор, как у нее забрали сына, ей не захотелось поплакать громко, очень громко, чтобы выплеснуть глухую ярость, скопившуюся в ней за девяносто дней. И чтобы не услышали соседки, она засунула голову в печку и выла до полуночи, пока не обессилела.

Когда пошли слухи, что перестрелки все ближе и все чаще видны плывущие вниз по реке Рзав гниющие трупы, Зорка решила найти силу в своем отчаянии и каждый день в одно и то же время, около полудня, стала ходить на Ледяной мост. Она садилась на шершавый камень и глядела, как проходят часы и проплывают мертвецы по той реке, которая в далекие годы ее детства кишела карпами и приносила много радости. Сначала она вглядывалась в их лица беспокойно, боясь узнать сына, но, угадав темную смерть в глазах утопленников, махала им рукой и говорила, прощайте, детки, зачем вы умерли, если еще недавно играли в прятки, а мертвецы не отвечали, хотя смотрели на нее с еще не стершейся гримасой страха. А люди теперь говорили, стоя у ворот, смотри-ка, Зорка, бедняга, пошла к реке, значит пора обедать. И добавляли, спаси ее Всевышний, и шли домой, потому что с тех пор, как Рзав стал приносить мертвецов, в селе после полудня установили комендантский час.

Как-то раз Зорка наткнулась на взвод солдат, вооруженных до зубов, но грязных и оборванных, злых и небритых после долгих дней в лесу. Ей грубо заявили, что нечего тут шляться ни в это, ни в другое время суток, поскольку тут хозяева они, и, увидев, что она молчит, глядя сквозь них невидящим взглядом, командир сказал, что он и черту не позволит с ним шутки шутить и у него приказ стрелять по всем живым мишеням, будь они хоть собаки или кошки. Не слушая угроз, она пошла к реке: был полдень, ей пора провожать мертвецов. Командир еще раз на нее прикрикнул; крик его эхом отскочил от стен домов, пронзая уши перепуганных соседей. Зорка, не обращая на него внимания, шла вперед, волоча ноги и поднимая пыль. Командир чертыхнулся и выблевал приказ, огонь; бездушные и безбожные солдаты не шевелились, глядя ей вслед, и были среди них и те, кто думал, что так нельзя, нет, так нельзя, ведь это полусумасшедшая старуха. Командир хриплым от гнева голосом повторил приказ. Тогда один солдат вскинул ружье, великолепную двустволку ФР-50, с которой до войны какой-нибудь счастливчик, должно быть, охотился на кабанов, поймал спину женщины на крестик оптического прицела и выстрелил. Зорка из Черного Дома упала, словно тюк с одеждой. Солдат подошел к ней поближе, удивленно посмотрел на нее, поднял голову и прокричал:

– Глядите, я в нее попал, а она еще шевелится!

Смертельно раненная Зорка перевернулась лицом к небу, чтобы душе было сподручнее лететь, и устало вздохнула. Боли она не чувствовала никакой, потому что давно уже выплакала все слезы. Но только посмотрела солдату в лицо, как широко раскрыла глаза и протянула к нему руку. Те слова, что она бормотала, были слышны лишь камням, потому что вместе с ними вылилась первая струя густой и почерневшей от страдания крови. Бедный ребенок, подумала мать, еще один зуб у него выбит, совсем за ним не следят. Солдату темная струя показалась забавной, и, все еще смеясь, он приставил дуло ружья ко лбу Зорки, безнадежно корчившейся Зорки, которой совсем не было страшно, но очень хотелось, чтобы он понял ее, несмотря на то что изо рта бьет кровь. Выстрел размозжил ей череп, и солдат радостно, победно заорал:

– Вот теперь не шевелится! Теперь готово!

Он рукавом рубашки вытер слюни, которые текли у него изо рта, и пошел к своим, одинокий и безумный, придурковато улыбаясь.

Паф!

I (2)

В лифт набилось десять человек, и он был не единственным, кто ехал с букетом. На втором этаже к ним присоединился какой-то охранник, перед тем, как войти, подмигнувший очень хорошенькой медсестре. Все три человека с цветами вышли на четвертом этаже. Как будто зная все входы и выходы в больнице наизусть, он направился по коридору к палате 439. Из соседней палаты вышла женщина в чепчике и с подносом, на котором было полным-полно непонятных предметов. Подойдя к двери, которую искал, он на несколько секунд остановился, отер каплю пота, которая всегда выступала у него над губой в минуты волнения, сделал глубокий вдох и очень деликатно постучал три раза. До него донесся ее приглушенный голос, входите, с ноткой любопытства. Он подумал, что в этом «входите» звучало что-то вроде надежды. Он вошел с некоторой торжественностью, держа букет роз как визитную карточку. И тут же увидел, что она сидит на диване прямо перед ним, с усталым и довольным видом родильницы, известным человечеству с древних времен. Было заметно, что она только что покормила младенца, который теперь лежал в колыбели. Он бесшумно закрыл дверь и повернулся к женщине, которая по-прежнему сидела на диване, глядя на него, и тут же заметила каплю пота над верхней губой. Теперь ее голос звучал надтреснуто:

– Кто вы такой?

Мужчина с очень вежливой улыбкой нагнулся к женщине, протягивая ей букет. А та машинально взяла его, инстинктивно наклоняясь к цветам, как будто собираясь их понюхать. Потому-то и не заметила черную точку глушителя на пистолете, дуло которого торчало из роз. Пуля вошла ей в раскрытый рот: она услышала только приглушенное, почти нежное «паф!». Женщина слегка склонилась на диван, как будто причина ее усталости была не только известна с древних времен, но и бесконечна. Она даже не всхлипнула. Номер Два осторожно положил цветы женщине на колени. Тут он взглянул на колыбель, покачал головой, вытер каплю пота с губы той же рукой, в которой держал пистолет, и посмотрел на новорожденного, который пытался разобраться, для чего человеку большой палец. И приставил дуло к его затылку, нежно, почти любовно. «Паф!» – донеслось из пистолета.

Только когда он доехал до аэропорта Ле-Бурже[106] и выкурил полпачки сигарет «Житан», ему удалось добиться того, чтобы сердце билось в нормальном ритме. А ведь все еще только начиналось.

II (1)

Номер Один летел из Парижа, уставившись прямо перед собой, как будто его чрезвычайно интересовал поднятый откидной столик на спинке впередистоящего кресла. И ни разу не посмотрел на вид, открывавшийся в иллюминаторе. Он отказался от обеда и напитков, не глядя стюардессе в глаза, как будто ни на секунду не хотел отвлекаться; как будто хотел сосредоточить все свои силы на том, чтобы полностью присутствовать в нужном месте в нужное время, а уж сигареты и виски – это после работы. Он только дважды посмотрел на рыжеватый затылок человека, которого ему поручили убрать. То есть убить. Он проходил под кодовым названием Ноль, и следить за ним было очень удобно благодаря яркому цвету его волос. Сейчас, во второй раз устремляя взгляд туда, где, по ту сторону прохода, на несколько рядов впереди, сидела его жертва, Номер Один заметил, что Ноль не скрывает, что к его запястью чем-то вроде тяжелого на вид наручника прикован чемоданчик. Приговоренный к смерти читал France Soir[107], не замечая, что Номер Один буравит ему взглядом затылок.

Сзади, за пять сидений от него, Номер Два наблюдал, как Номер Один глядит куда-то вперед. Его удивило, что Номер Три приказал ему следовать за Номером Один и ждать; было бы проще простого разделаться с ним в туалете в аэропорту, когда сердце наконец принялось нормально биться. Он пожал плечами: приказ есть приказ, Номера Один придется убить в Барселоне, следуя инструкции. Проще всего повиноваться, не задавать вопросов и терпеливо ждать. Натали будет довольна: доведя дело до конца, он вернется в Париж и пригласит ее в шикарный ресторан на ужин. Больше всего его раздражали часы перелета в самолетах без мест для курения. Это казалось ему оскорбительным, но приходилось смириться. На самом деле он уже привык так работать: всегда быть Номером Два в погоне за Номером Один. Однажды Номером Один оказалась дама; он даже как-то расстроился. Да, бывают такие неприятные ситуации, как в этой больнице. Однако работа есть работа. Без сомнения, его особенно… что-что?

– Не хотите ли еще кофе, также в ассортименте прохладительные напитки или…

– Я выпью чуть-чуть виски.

Стюардесса загораживала от него Номера Один, и на несколько секунд он встревожился. И все-таки улыбнулся, делая над собой усилие, чтобы расслабиться: куда он денется? Кроме того, следуя правилам затейливой игры Номера Три, Номер Один понятия не имел, кто такой Номер Два. Скажем прямо: даже о существовании Номера Два он не знал, точно так же как люди не знают о том, что смерть, как червь, живет у них внутри.

– Номер Два есть смерть Номера Один, – неосторожно проговорил он вслух.

– Простите? – Стюардесса протягивала ему стакан виски.

– Нет-нет… Я просто…

Он неопределенно махнул рукой, предлагая оставить его в покое. Стюардесса продолжила свой путь, и Номеру Два удалось удостовериться что Номер Один все еще глядит вперед, как будто наблюдая за кем-то из пассажиров.

Ноль, не знавший, что его так зовут, рассеянным жестом отказался от кофе, который предлагала ему стюардесса, или прохладительных напитков в ассортименте, или… Несмотря на то что с наручником, которым к нему был пристегнут чемоданчик, летать было не очень удобно, он ни на секунду не отклонился от курса, которому следовал в ходе предыдущих восьмидесяти двух заданий. Он выдавал себя за парфюмера, который везет формулы и комбинации из одного филиала компании в другой, и таким образом, если возникнет такая надобность, мог объяснить, зачем он везде носит этот странный чемоданчик. На самом деле, вдобавок к четырем невинным документам, предназначенным для того, чтобы таможенникам было чем заняться, если их ненароком заинтересует его содержимое, там лежала тетрадь, только что украденная им у Номера Три, в которой были записаны все приходы и расходы за последние пять лет, что он проработал в организации бухгалтером, и которая без его ведома стала для него и для всей его семьи смертным приговором. Ибо даже пяти первых страниц этой тетрадки хватило бы для того, чтобы засадить Номера Три на всю жизнь за решетку.

Разумеется, Ноль боялся. Очень боялся. Потому что оставалось всего несколько часов, а нужно было получить деньги, замести следы, передав тетрадь в полицию в Барселоне таким образом, чтобы доступ к ее содержимому они получили не сразу, позвонить жене в больницу, объяснить ей, что делать, и по прошествии восьми часов быть с ней вдвоем в Рио-де-Жанейро. Втроем. Потому что именно присутствие третьего, как яблоко раздора, заставило их с женой решить, что Ноль должен начать новую жизнь. Конечно, жена его тоже не знала, что Ноль проходит под именем Ноль. Не знала и того, что ее называют Ноль-Ноль, а ее сына – Мини-Ноль. Мы никогда не знаем, что нам уготовлено богами. Ноль очень боялся, но мельчайшие подробности были продуманы, и все должно было выйти так, как предполагалось. Он отказался от напитков, которые предлагала стюардесса, потому что от неопределенности положения у него сводило желудок.

III (0)

В гостиничном ресторане Номеру Два полюбился столик, стоявший в отдалении у окошка. Ему показалось очень странным, что Номер Один, который в этой гостинице останавливаться не собирался, решил тут поужинать. Пусть делает что хочет, подумал он. Мое дело – следовать инструкциям. Ужинать в одном помещении со своей жертвой не особенно приятно, но делать было нечего, и он закурил сигарету, чтобы скрыться в дыму. Возможно, для того, чтобы отвлечься от дурных мыслей, он неосторожно попросил метрдотеля подать ему бутылку вина 1864 года и к нему стейк с кровью. Метрдотель широко раскрыл глаза, потому что в последний раз это вино у него заказывали целых два года назад. Скорее всего обратив внимание на бутылку, которую принесли сидящему у окна господину, Номер Один заказал такую же, и чрезвычайно довольный метрдотель сказал старшему официанту, что бывает же в жизни такое. Да, в жизни чего только не бывает. Особенно когда все до мельчайших подробностей просчитал Номер Три.

Когда Номер Один пробовал вино, великолепное, прекрасно выдержанное, в глаза ему бросилось нечто чрезвычайно для него неприятное: Ноль вошел в ресторан в обществе незнакомой женщины. Это не входило в его планы. Ноль должен был поужинать в отеле и немедленно лечь спать, потому что встреча по поводу денег была назначена на следующий день рано утром. Куда там, этот разгильдяй решил заняться… Кстати, судя по тому, как они двигались и разговаривали, казалось, что видятся они не в первый раз. Выходит, у Ноля в Барселоне была любовница.

А может быть, она… Насколько знал Номер Один, в Париже у Ноля была жена. Наверное, с любовницей он виделся каждый раз, когда уезжал в командировку, чтобы встретиться с клиентами. Он обратил внимание на то, что и сейчас Ноль не расстался с чемоданчиком.

– Как тебе этот столик? – указал Ноль свободной рукой.

– Отлично. – Женщина подошла поближе, вежливо поздоровалась с мужчиной, пожиравшим гигантский стейк за соседним столом, и стала ждать, пока Ноль пододвинет ей стул. Номер Один, не упустивший ни одной детали, решил, что эта шлюшка знает, что делает. Парочка села за столик, метрдотель услужливо подал им меню, и, уже начав читать, она указала на наручник и чемоданчик, который вскоре должен был стать причиной его смерти.

– А это что такое? Обручальный браслет?

– Нет. – Ноль огляделся по сторонам, его взгляд скользнул по Номеру Один и по Номеру Два, и, подавая знак метрдотелю, чтобы тот подошел, он наклонился к женщине. – Давай пока возьмем вина, Мэри?

– Кэтти.

Как только метрдотель приблизился, Ноль улыбнулся ему:

– Принесите нам бутылку красного вина. Самого лучшего, какое у вас есть.

– Как насчет 1864 года?

Метрдотель, в момент, когда Ноль не видел его лица, подмигнул женщине и отошел, качая головой: он глазам своим не верил. Женщина снова пристала к Нолю:

– Зачем ты его так пристегнул к руке?

– Там секретные формулы.

– С ума сойти. Ты что, шпион?

– Нет, совсем наоборот: скрываюсь от шпионов. – И, чтобы заткнуть ей рот, добавил: – Парфюмерных.

– И мы с этой штукой ляжем в постель?

Ноль рассмеялся. Шутка ему понравилась. Он впервые действовал по-новому. Обычно он не трахался, пока не закончит работу, но знал, что в этот раз по окончании работы придется делать ноги, а потому решил действовать в другом порядке. На ужин они пили хорошее вино и ели разные блюда.

IV (2)

В тот час, когда печальные собаки идут выгуливать своих хозяев, удостоверившись, что Ноль заперся в номере, чтобы испытать все неудобства ménage à trois[108] с дамой и чемоданчиком, Номер Один вернулся к себе в отель, а Номер Два не поддался искушению следовать за ним и направился к себе в номер. В коридоре на десятом этаже дежурная по этажу, с тележкой, полной маленьких сюрпризов, делающих ваше пребывание в нашей гостинице еще приятнее, просияла профессиональной улыбкой, отмеченной анахроничным золотым зубом, и пошла своей дорогой. Номер Два еще полчаса постоял без дела у окна, глядя, как непрестанно движутся огни, а за ними еще огни ночных машин на бульваре Рамбла Каталунья, и думая, что жизнь наемного убийцы не так уж плоха, если тебе так хорошо платят и работать приходится так мало дней в году. И всегда под прикрытием, особенно если нанимает тебя загадочный Номер Три, который умеет найти ко всему ключ еще до начала действий. Он не разглядел, что усатый человек, чуть шаркая проходящий мимо кинотеатра, это Номер Один. Узнать его на таком расстоянии было трудно. Да и Номер Один, уже направлявшийся обратно к себе в отель, не поднял голову, чтобы посмотреть, увидел ли его Номер Два, потому что даже и не догадывался о его существовании, как, впрочем, неизвестно ему было и то, что Номер Три зовется Номером Три, потому что, знай он об этом, сразу принялся бы, чего доброго, подозревать, что где-то скрывается Номер Два, силуэт которого был виден сейчас в окне здания, где этот самый Номер Два стоял и, не отдавая себе отчета, смотрел прямо на Номера Один. Номер Два, в свою очередь, понятия не имел о том, что там же, в том же отеле, что и он, остановился Ноль, уже овдовевший и осиротевший после смерти сына, но не получивший об этом известий и думавший, что с женщиной и чемоданчиком будет в безопасности, и о том, что Ноль не что иное, как жертва его жертвы, а следовательно, тоже его жертва, по той же логике, по которой друзья моих друзей – мои друзья.

V (1)

Оплату произвели в назначенном месте, на смотровой площадке Тибидабо. Номер Один увидел, как Ноль, все еще прикованный к своему чемоданчику, вводит тайный код, открывает его, кладет туда конверт, который вручил ему неизвестный, и направляется к телефонной будке, стратегически расположенной в кустах, не обращая ни малейшего внимания на изумительный вид на утреннюю Барселону, копошащуюся, как муравейник. Номера Один не предупреждали, что Ноль собирается кому-то звонить, так что ему пришлось немного подождать, прежде чем приступить к делу.

– Нет, я хотел попросить, чтобы меня соединили с палатой четыреста тридцать девять! – кричал Ноль, раздраженный непонятливостью больничной телефонистки.

– Кто ее спрашивает?

– Простите?

– Скажите, кто ее спрашивает.

После минутного колебания и недолгих сомнений он назвал свое имя и добавил, что мать его сына – это его жена. Его удивило, что телефонистка прикрыла микрофон и кому-то что-то неразборчиво пробормотала. А потом спросила, как будто ей только что дали соответствующие инструкции:

– Откуда вы звоните, сеньор?

– А вам какое дело?

Последовавшее за этим колебание ему совершенно не понравилось. Непроницаемым голосом телефонистка сказала:

– Одну минуточку, соединяю вас с директором.

Бросать трубку он не стал, потому что вероятность того, что звонок отследят из Парижа, была нулевая. Однако чутье говорило ему, что произошло какое-то несчастье. Чутье молчало о том, что за его спиной стоит Номер Один, готовый открыть дверь в телефонную будку, приставить дуло с глушителем к его уху и паф! – замкнуть их нежный семейный круг, вычеркивая его из списков живых со свойственным ему высоким профессионализмом. Из болтающейся на проводе трубки до Номера Один доносились крики месье директора, который повторял, Алло, алло, месье, даже и не подозревая, что месье уже относится к категории бывших. Номер Один дал трупу сползти на пол, притянул к себе чемоданчик с тайным кодом и быстро набрал несколько цифр, тем самым демонстрируя, что ничего тайного там для него не было. Внутри лежал конверт с девятьюстами пятьюдесятью тысячами франков и запечатанная бандероль, адресованная в префектуру Парижа. Все это он положил к себе в карман и осторожно закрыл чемоданчик. С того момента, как он приступил к делу, прошло всего двадцать восемь секунд, и месье директор все еще кричал трупу в ухо, алло, алло. Теперь Ноль уже обнулился, и Номер Один отправился восвояси, не оглядываясь, следуя инструкции, с тем чтобы в никудышной гостинице, куда его поселили, раздался стук в дверь, вошел человек, убил его и унес конверт и бандероль. Кстати, как раз в ту минуту для Номера Два кто-то оставил в ячейке для ключа бумажку, на которой был написан номер комнаты и адрес гостиницы, где остановился Номер Один.

VI (2)

В дверь тихо постучали дважды, и у Номера Один вырвалось, антрэ![109], именно так, по-французски. Ему было любопытно познакомиться с человеком, вышедшим с ним на связь, и радостно получить щедрую оплату за свой труд во французских франках. Он встал с кровати и заметил, что незнакомец пытается войти, но не может, потому что дверь закрыта. Открыв дверь, он посмотрел на Номера Два, хотя того, что это Номер Два, не знал. Тот улыбнулся и протянул руку, как будто хотел, чтобы ему дали пройти.

– Очень приятно, Шарль Бодлер, – представился он.

Номер Один пропустил его, и Номер Два вошел, встал посреди комнаты и стал ждать. Номер Один понял, о чем речь, взял свой чемоданчик и вынул из него конверт и бандероль.

– У вас закурить не найдется? – спросил он.

Номер Два отвечал, конечно найдется, достал полупустую пачку и подал сигарету своей жертве. Он даже поднес ему зажигалку. В то время как Номер Один в последний раз в жизни с наслаждением затягивался, Номер Два распечатал конверт и бандероль, чтобы посмотреть, что в них лежит, и Номеру Один это совершенно не понравилось. Потом Номер Два скорчил рожу, означавшую, да-да, все в порядке, сунул руку в карман, достал пистолет, и прозвучало паф! – с еще большим профессионализмом, чем у Номера Один. Эх, пустая трата сигарет.

VII (3)

Оставалось всего ничего. Когда он передавал в почтовую службу отеля новую бандероль с деньгами и секретной информацией, адресованную тоже в Париж, но в другой район, ему пришло в голову кое-что разузнать у самого старшего из администраторов, сидевших за стойкой. Номер Два прошептал ему вопрос на ухо, и клерк кивнул в том смысле, что без вопросов. Ждите в номере. Номер Два вернулся к себе и стал с некоторым нетерпением ждать, растянувшись на кровати, как Номер Один, когда его вот-вот должны были убить. И, чтобы скрасить ожидание, пошарил в карманах. Последняя сигарета. Он прикинул, не сбегать ли быстро за куревом, или все-таки… Нет. Закурив, он пообещал себе, что будет смаковать эту сигарету как следует, потому что еще неизвестно, когда удастся купить новую пачку. Услышав тук-тук, он решил немного поиграть с судьбой и сказал, антрэ! – потому что дверь не была заперта на ключ. Эх, какая досада. Не может быть. Это была дежурная по этажу. Она ослепила его сиянием золотого зуба и указала на холодильник:

– Я напитки принесла. Не знала, что вы у себя…

– Антрэ, антрэ, – обреченно махнул рукой он. И, указав на бутылочки с виски, показал на пальцах три, хотя его номер был не три, а два.

Дежурная почему-то возражать не стала, поставила три бутылочки на стол и кучу разных других напитков в холодильник, повертела весьма крепким задом и быстро ретировалась, подарив Номеру Два еще одну золотую улыбку. Не прошло и нескольких секунд, как опять постучали в дверь.

Это была высокая женщина, черноволосая и… Она была ему знакома, неизвестно почему. Ах да.

– Проходи, проходи.

Теперь он вспомнил. Он видел ее вчера вечером в ресторане. То есть она в этом отеле работала постоянно. Красивая женщина, ничего не скажешь.

Он сел на кровати, потушил сигарету и помог ей снять малюсенький пиджачок. Не спрашивая, что ей налить, приготовил два виски со льдом и представил, что она уже раздета. И усмехнулся от удовольствия.

– Как тебя звать?

– Кэтти.

– На, выпей…

Она послушно взяла бокал. Сделала вид, что отпила глоток, и улыбнулась. Похоже было, что она бы предпочла поскорее приступить к делу. А ему, наоборот, хотелось потянуть время. Так что он указал на ее сумочку:

– Послушай, у тебя сигаретки не найдется?

– Я не курю.

– Ну ничего, не важно, не важно.

Номер Два был человеком очень уверенным, если нужно кого-нибудь застрелить. Однако в других жизненных ситуациях он был скорее неуклюж. И все-таки время он провел прекрасно, а о том, насколько все это дело понравилось ей, расспрашивать не стал, и по завершении процесса они некоторое время полежали рядом, обнаженные, оба молчали, вспоминали и мечтали. Тут Номер Два не вытерпел и сказал, подожди минуточку, я сейчас приду.

– Куда ты вдруг собрался?

– За сигаретами. Я на одну секунду. Я видел автомат прямо тут, рядом…

Он был уже в коридоре, босиком, в одних пижамных штанах и футболке с длинным рукавом, с горстью мелочи в ладони. Кэтти, лежа в постели, брезгливо поморщилась, чтобы выразить свое презрение всем неумеренным курильщикам. Номер Два этого не заметил, потому что был уже на другом конце коридора, пытаясь разобраться в монетах: ему никогда не удавалось отличить одну от другой. Так, пусть будет «American Red», потому что ничего лучшего у них тут нет… Ух, как я мало денег взял. Он глазам своим не верил, но горсти мелочи едва-едва хватало на одну пачку. Когда он опустил последнюю монету в автомат и только собирался нажать на кнопку, чтобы пачка упала к нему в руки, какая-то сила бросила его прямо на автомат. Через несколько мгновений раздался оглушительный грохот. Он в ужасе обернулся, но увидел только облако дыма, хотя прекрасно понял, что произошло. Номер Два бросился бежать вниз по лестнице и, когда сообразил, что делает, уже стоял посреди улицы незнакомого города, в пижамных штанах, босиком и без единой сигареты. Во взрыве, уничтожившем его будущее, холодильник, гостиничный номер и Кэтти, он услышал не «паф», а «бабах».

Свист

If man is five,

then the devil is six,

and if the devil is six,

then God is seven.

This monkey is gone to heaven.

Блэк Фрэнсис[110]

Никогда я не чувствовал себя до такой степени опустошенным, как в ту чрезвычайно важную в моей жизни минуту, когда поезд с грохотом устремился в туннель, пассажиры, как вереница беспокойных муравьев, направились к выходу, а я остался один на станции «Майорштюн»[111], и никого со мной рядом не было, и до меня донесся свист. Сначала мне было невдомек, что к чему, но очень скоро я сообразил, что это одна из тем «Финляндии» Сибелиуса. Кто же насвистывает Сибелиуса? Да еще и в метро? Я заглянул в первый проход, в недрах которого скрылись муравьи, и ни души, все пусто. Одни белые плитки, как в туалете, и никому не нужный яркий свет. Откуда же доносилась музыка? Я сделал несколько шагов, совершенно забыв о том, что через десять минут я должен явиться на собеседование, благодаря которому в моей жизни наконец-то должно все наладиться, конечно, если такое возможно. Три года тому назад я сбежал из дома, когда понял, что, не сделай я решительного шага, через неделю мне предстоит жениться на женщине, которая в грош меня не ставит. Я сел на поезд, затаив дыхание, не оглядываясь назад, не думая даже о мамуле, а когда отдышался, был уже в Копенгагене, с завистью глядя на то, как у этих ребят все четко организовано, и на собственном опыте проверяя, какие дикие деньги нужны для того, чтобы там выжить. Может быть, именно поэтому я и уехал на пароме в Норвегию, сам не знаю. Главное было удрать, братие, туда, докуда не долетали бы ни жалобы, ни проклятия Сони и всего семейства. Норвегия. Первым, что я увидел, был Осло. Сойдя с парома, я нашел дорогущую захудалую гостиницу в центре и до сих пор оттуда не съехал. Непростое дело – приехать в Осло, не зная ни слова ни по-норвежски, ни по-датски, ни по-шведски, ни по-английски. Хочется закрыться в своей раковине, как моллюск. Итак, я проложил себе дорогу, до зубов вооружившись обворожительными улыбками типично средиземноморского происхождения и вида, по которым, как оказалось, сходят с ума многие женщины. А также многие мужчины. Два месяца я мыл посуду в «Pizza Hut» и три месяца был кухонным работником в ресторане с итальянским уклоном. И вовсе не из-за денег. Из-за того, что одни моллюски закрываются, а другие, наоборот, открываются. По окончании вышеупомянутой профессиональной карьеры я уже мог с горем пополам объясниться по-норвежски, отчего сделался еще милее местному населению.

Норвежцы, братие, это что-то. Есть в них какая-то обворожительная невинность. А еще им кажется, что все остальные – такие же олухи. Им кажется, что никто не будет совать нос в чужие дела, никто не отравит жизнь соседу. Так что ничего похожего на меня они не ожидали. А я человек не то чтобы бессовестный, но, видя, что в вестибюле Музея Мунка лежат на полу тридцать сумок, в которых полным-полно кошельков, документов и ключей, которые просят и умоляют, чтобы кто-нибудь взял их себе, первая мысль моя, не делай этого, Кикин. Я и не делаю. Но, сука, если ты ежедневно видишь эти сумки и ежедневно думаешь, не надо, приходит час, когда ты этим сыт по горло, и в один прекрасный день я таки не сдержался и тут же понял, что воровать в Норвегии просто как дважды два. Я не из нужды воровал: это было, так сказать, искусство для искусства, чтобы как следует понять норвежцев и норвежек, у которых от постоянной жизни на севере мозги наполовину смерзлись.

А как же тот день, братие, когда привереда Пере Броз, за несколько дней до того, как сыграть в ящик, давал концерт в Universitetets Aula?[112] Он сыграл нам Весеннюю сонату[113] (несколько слащаво), Крейцерову[114] (высокопарно) и Сонату Франка[115] (превосходно), в скрипичном сопровождении болвана Гидона Кремера, а я сорвал солидный куш. И это, братие, в буквальном смысле. Поскольку норвежцы они такие норвежцы, гардероб в этом концертном зале – это не гардероб, а просто прибитые к стенке в коридоре крючки. Так оно и есть, братие. Пусть не жалуются, поскольку, пока Кремер и Броз колдовали над анданте сочинения двадцать восьмого, я сказал себе, Кикин, сходи-ка пописай, а то скука смертная. И я пошел и тут же набрел на кучу пальто, которые мне и говорят, давай, Кикин, действуй, сука. В зал я вернулся на середине Крейцеровой в отличном настроении, потому что в том, чтобы облегчить жизнь карманнику, норвежцы истинные мастера.

Ни единой ночи, братие, не провел я в мыслях о своих домашних. Хоть мамуля мне и посылала, от всех втайне, месячное содержание, чтобы я мог сводить концы с концами. Даже отец не знал, что я в Осло. Как-то раз я позвонил домой, в тот час, когда мне было доподлинно известно, что мамуля останется одна, и поведал ей о той части своей жизни, которой мог с ней поделиться, и попросил, чтобы она мне отправляла месячное содержание, как будто я все еще в Барселоне. Я ей сказал, что мне нужно ходить на концерты и жить, как все культурные и образованные люди, и все такое. Похоже, я несколько перегнул палку, потому что сделал вид, что меня душат слезы, когда она спросила, почему я бросил Соню, ведь все семейство Квадрас – люди замечательные. Что мне оставалось ей сказать? Что мне было сказать ей, мамуля, я не хочу жениться на бабе, которая смеется надо мной, потому что у меня крошечная пиписька? Сказать ей, мамуля, я не хочу жениться на этой свинье, которая говорит, что не любит ни «Роллинг Стоунз», ни «Джетро Талл», ни Монтеверди, ни музыку? Уж лучше было зарыдать. В общем, Кикин, ты все правильно сделал, потому что с тех пор, как произошел этот благословенный разговор, мамуля каждый месяц раскошеливается. И вот результат: я время от времени разрешаю себе подумать о мамуле. О мамуле, только о мамуле. Поскольку, если на меня накатывают воспоминания о Соне, или об отце, или о ком-нибудь еще из нашего семейства, накатывают на меня против воли и кружат у меня в памяти, я устремляю взгляд на север, как будто грозя судьбе, что отправлюсь в Лапландию, а если нужно, то и на Северный полюс, чтобы заморозить там воспоминания о родительском доме навсегда. Кажется, в конце прохода был поворот, где, может быть… Но нет: в конце прохода, под прямым углом, все те же стерильные белые плитки и ни души; Брэд Питт насмешливо поглядывал на меня с рекламы, не желая разгадать мне загадку таинственной музыки; однако Сибелиус по-прежнему звучал, не удаляясь и не приближаясь. Неподалеку от Брэда Питта с фотографии пляжа, как две капли воды похожего на Салоу[116], жителям Осло сообщалось, что Израиль – отличное место для отпуска, где ни с чем не сравнимая израильская работоспособность гарантирует туристам полную безопасность. Я пригляделся, так как мне показалось, что это все-таки Салоу. Очень просто такими вещами дурачить людей. Я готов был поклясться, что на заднем плане видна даже вилла, где живет Мики Сагарра![117] Представляете, каким прохвостом надо быть, чтобы выдать Салоу за Израиль? По словам этих жуликов, Салоу – милейший туристический израильский поселок под названием Дор, где имеются лодочки, сети, счастливые рыбаки, морские звезды и казино. Прелестный вид на пляжи и порт, где пейзаж за последние годы нисколько не изменился и до сих пор сохранился традиционный образ жизни рыбаков и вековечное искусство приготовления пищи. Вас ждет Израиль с человеческим лицом, и вы найдете, что оно прекрасно. В ярости от такого обмана я вернулся назад и оказался на той же платформе, на которую несколько минут назад вышел. «Финляндия» продолжала звучать над одинокими плитками, как будто в насмешку. До тех пор, пока не подошел новый поезд и не разбил на кусочки все мелодии на свете, а его двери, открывшись, не выблевали наружу сотню торопливых граждан, которым Сибелиус был, вероятно, до лампочки. Не то чтобы Сибелиус был и мне особенно интересен; просто у меня к музыке, сука, такой талант, что это сплошное мучение; какую бы музыку я ни слышал, никак не могу ее не слушать. Запоминаю ее и никогда уже не забываю. Во мне живет слишком много мелодий, и я пытаюсь хранить их в животе. Но как только им заблагорассудится выскочить оттуда и запеть в голове, я ничего не могу с этим поделать, я просто схожу с ума. Так что я дождался, пока станция снова обезлюдела, но, к моему отчаянию, музыка не зазвучала снова. Мне показалось, я в этом не совсем уверен, но все же показалось, будто кто-то, в каком-то недосягаемом уголке этого лабиринта, словно призрак Оперы[118], подавил смешок. Его почти потустороннее присутствие унесло меня в такую даль, что я и глазом не моргнул, когда взглянул на часы: на собеседование к доктору Веренскиольду, братие, я бессовестно опаздывал, и все из-за того, что на глубине тридцати метров под землей был занят мыслями о Сибелиусе. Наполовину сбитый с толку, наполовину пристыженный, не потому, что опоздал, а из-за того, что привидение надо мной насмеялось, я направился к выходу, а оттуда к правительственному зданию, где ожидало меня спасение от всех финансовых и метафизических затруднений. Клянусь вам, братие, что призрака с его смешком мне так и хотелось задушить.

На улице стоял собачий холод, хотя дело было в августе. При виде огромного здания министерства я почувствовал себя совершенно крохотным. Оно произвело на меня такое же впечатление, какое в те времена, когда вера в чудеса еще не иссякла, соборы производили на верующих. Или можно его сравнить с оцепенением, в которое привело меня посещение Национальной галереи (там я обшарил четыре сумки и приобрел триста восемьдесят крон, очень милый тамагочи, с которым мы в конце концов подружились, несмотря на то что вел он себя безобразно, и три водительских удостоверения, которые через несколько дней принесли мне доход в кронах), когда я решил посмотреть на картины. Особенно сильное впечатление произвела на меня не-картина. Она висела в тридцать четвертом зале, и я до самой смерти не забуду, что это был зал под номером тридцать четыре, потому что через окно, выходившее на улицу, в меня попало, как горький и нежеланный глоток, безобразное исполнение второй партиты Баха на скрипке, у которой была расстроена струна «ре». Я чуть не обругал дежурную, которая следила за порядком в залах с тридцатого по тридцать четвертый, за то, что она позволяет таким непозволительным звукам проникать в этот храм. Делать я этого не стал и ограничился тем, что поглядел на нее с исключительно кислой миной, а она улыбнулась мне в ответ. Это все из-за моего обворожительно средиземноморского вида. Тридцать четвертый зал и не-картина. Я полчаса простоял, глядя на стену с пятном не-грязи, оставленным не особенно большой картиной Рембрандта ван Рейна, которая, похоже, разъезжала в то время по разным выставкам в Европе. Созерцание не-картины полезно для души. Разница в цвете между стеной ad usum[119] и кусочком стены, который многие годы загораживал Рембрандт, ставит нас перед фактом течения времени, tempus fugit, tempus edax rerum[120], бесчисленных медлительных норвежских взглядов, успевших задержаться на этой картине, слоев приставшего к ней, как луковая шелуха, уличного дыма, если, конечно, норвежские машины дымят, в чем я лично сомневаюсь. Стена была зеленоватого оттенка, не имеющего ни малейшего отношения к искусству. Зато цвет скрытой, ставшей теперь видимой части стены был бесстрашный, яркий, более светлый, жизнеутверждающий, из тех, которые как будто говорят, а ну-ка расступитесь, теперь моя очередь. А граница между зелеными цветами точно повторяла контур рембрандтовской картины. Браво. Изумительно. Я не запомнил тех картин, которые висели возле не-картины Рембрандта. После этого невероятного приключения я обошел все музеи Осло в поисках других не-картин. Нашел я их три или четыре и был этим очень счастлив.

В огромном вестибюле министерства, бывшем отправной точкой множества эскалаторов, меня чуть не сдуло струей холодного воздуха из кондиционера: норвежцы, чуть выглянет солнце, сразу умирают от жары. Проконсультировавшись у скучающего клерка, выполнявшего там функции регулировщика, я поехал вверх по самому длинному эскалатору. Рядом с ним был другой эскалатор, который шел вниз, так что довольные или раздосадованные граждане ехали к выходу прямо мимо меня. И тут я увидел ее.

Мне Норвегия до лампочки. Она послужила средством для достижения моих целей, и все тут. Однако, чтобы никогда больше не возвращаться в Барселону, братие, мне было бы очень кстати получить норвежское гражданство. Особенно если бы мамуля и дальше продолжала раскошеливаться. А доктору Веренскиольду, после множества жалоб, полученных от несправедливо обиженных мной граждан и гражданок, предстояло решить, как поступить с очаровашкой Кикином. Потому что хоть мне Норвегия и до лампочки, а уезжать отсюда не хочется. Я тут с одним пронырливым боснийцем замутил дельце по контрабанде сигарет, с которого может быть такой навар, что от одной мысли об этом голова кружится. Набью трусы купюрами в тысячу крон, и Соня никогда уже не скажет, что у меня пиписька крошечная.

Там, в вестибюле министерства, я и увидел ее в первый раз. Она двигалась мне навстречу, а я навстречу ей, по волшебной лестнице эскалатора, и глядела на меня глазами цвета потока в ущелье, а волосы ее развевались лишь для меня одного, словно она летела на ковре-самолете. На ней было надето короткое платье, очень простое, без излишеств, подчеркивавшее прекрасную фигуру. И смотрела она на меня, братие, так же пристально, как и я впитывал в себя все ее существо, разинув от удивления рот. Это была первая из всех норвежек, в которой мне нравилось все. Что за женщина. Что за богиня. Наконец мы подъехали друг к другу совсем близко и проехали мимо друг друга, не шевелясь; тогда-то я и угадал аромат ее духов, ее кожи, ее одежды и нежный фимиам ее воспоминаний; мимолетное впечатление, около двух секунд, длилось для меня всю жизнь. Я уже не видел, ехал ли на этом эскалаторе вниз кто-нибудь еще или на нем спускалась одна только богиня. Я обернулся, разинув рот, в восторге, повинуясь не терпящему отлагательства зову, летя вверх на эскалаторе на поиски не таящего никакой поэзии доктора Веренскиольда, который, должно быть, уже четверть часа нервно постукивает по столу, думая, что я отпетый негодяй, поскольку вызывали меня к нему уже в третий, и последний раз. Она тоже обернулась и глядела на меня, казалось, так же пристально, как впился в нее глазами я. Мне чудилось, что передо мной валькирия. И оба мы пережили неповторимое чувство, будто мы одни на целом свете и нет на нем ни жуликов, ни норвежцев, ни злых людей, которые хотят нам сделать больно, ни ведьм, ни несносных лидий, ни жестоких сонь, и, так как это мы почувствовали вместе, у нас обоих возникла одна и та же мысль и, доехав до конца, я развернулся и поехал обратно вниз, а она поехала наверх. Я человек страстный и не отдавал себе отчета в том, в какое смешное положение мы попадем, если снова проедем мимо друг друга там, где настоящая встреча невозможна; но, видимо, будучи норвежкой, она оказалась умнее, а потому остановилась на полпути и сошла с эскалатора. Верная, как Пенелопа, она ждала меня много дней, месяцев и лет, пока я медленно ехал вниз по эскалатору, в окружении людей, которые нас, братие, совсем не интересовали. Когда мы наконец оказались друг против друга, я заметил, что девушка она была высокая, на несколько сантиметров выше меня, и взгляд ее и вправду был цвета потока в ущелье, в котором, если зазеваться, можно утонуть. Я улыбнулся и произнес, меня зовут Абеляр[121], а тебя?

– Я вас давно ищу.

Мы отошли в уголок, и она провела кончиками пальцев по моей ладони, повторяя, Абеляр, как будто для того, чтобы примерить новое имя к новому человеку, и казалось, что ей это в радость.

– Ты такая красивая.

– Вы уже были на собеседовании с доктором Веренскиольдом?

– Несомненно! Норвегия – огромная страна, но я знал, что рано или поздно отыщу тебя.

Она улыбнулась и коснулась моего лица, как будто пытаясь сказать, что никогда не видела таких глаз. Наклонилась поближе и бархатным голосом промолвила:

– Я уже больше ничем не могу вам помочь, господин Масдешашарт. Теперь решение должно принять министерство.

– Твои прекрасные глаза я тоже созерцаю впервые. – Я нежно взял ее за руки. – Ты самое значительное, что со мной когда-либо случалось. Как же мы до сих пор не встретились?

– Если вы меня сейчас же не отпустите, я буду вынуждена обратиться в полицию, хоть я и ваш адвокат.

– Нет, почему же, я не итальянец, – угрюмо отвечал я, в некотором смущении выпуская ее из объятий.

– Окончательное решение будет принято примерно через неделю. Я буду при этом присутствовать.

– Не нужно.

– Я знаю, что вы неплохо говорите по-норвежски, но если хотите…

– Спасибо, – перебил я. И объявил: – Ты тоже прекрасно говоришь на этом языке. – А потом продолжал говорить о самом главном: – Совершенно не важно, откуда я родом.

Подозреваю, что мое отречение от родной земли показалось ей верхом идиотизма, потому что вместо ответа она опустила глаза, в которых сияло спокойствие, а я ужаснулся и полюбил ее сильнее прежнего. Разумеется, важно все то, что важно для нее! Какого хрена я не итальянец? А? Зачем меня угораздило родиться в Барселоне? Я предал анафеме отца и мать (нет, не мамулю, нет, ее я тут же снова спас) за то, что они не подсуетились, чтобы я родился в Монтескальозо. Я уже многие века был так отчаянно влюблен в валькирию, что препятствие, состоявшее в том, что я не итальянец, было мной немедленно забыто. Я взял ее за руку и тут же отпустил, потому что рука ее жгла меня, и тут она снова коснулась моей кожи кончиками пальцев, как будто пробуя ее на вкус. И улыбнулась:

– Возможны затруднения. – И, чуть потише: – Ваш случай непростой. Они даже хотели прибегнуть к медицинской экспертизе.

– Господи, если ты рядом, мне не страшна ночь.

– Хорошо: я вызвала такси, если хотите, можем поехать вместе.

Счастье было близко, и я впитывал его всеми порами кожи. Теперь мне стало ясно, почему после бегства из пустыни судьба гнала меня вперед до тех пор, пока я не попал в Осло, город мира и радости. Там ждала меня Изольда[122].

– Возьми меня к себе в постель, богиня.

Из ее раскрытого рта, девственного, смущенного, непокорного, не вырвалось ни звука, и я решил немного ей посодействовать:

– Хорошо, Элоиза. Знаешь, где мы с тобой можем отдохнуть?

– Выход на стоянку такси через ту дверь.

– В Доре. Это тихий израильский поселок в районе Салоу, в пятидесяти километрах к северу от Тель-Авива и в двадцати километрах к югу от Хайфы. Прелестный вид на пляжи и порт, где пейзаж за последние годы нисколько не изменился и до сих пор сохранился традиционный образ жизни рыбаков и вековечное искусство приготовления пищи. Вас ждет Израиль с человеческим лицом, и вы найдете, что оно прекрасно. Давай я забронирую билеты на двоих в авиакомпании «Эль Аль»? Там мы могли бы провести грядущее тысячелетие.

Она слушала меня очень внимательно, и мне захотелось быть с ней откровенным.

– Да, – сказал я. – Поедем в Дор, если мне в конце концов дадут норвежское гражданство.

Тут в голове у меня возникло мимолетное видение того, как доктор Веренскиольд подписывает документы и выдает мне паспорт на долгие годы тихой и мирной норвежской жизни с моей валькирией. Внезапно я побледнел: доктор Веренскиольд, чтоб его кошки драли! Ведь он же еще ничего не подписывал! Я весь вспотел:

– Тебе придется немного подождать меня, Элоиза. По непредвиденным обстоятельствам у меня возникло неотложное дело.

– Вы же мне только что сказали, что…

– Всего одну минуту, – перебил я. – Ты подождешь меня здесь, любовь моя?

Тут я крайне бестактно поглядел на часы. Она мотнула головой, как будто говоря, ничего не поделаешь, и посмотрела мне вслед. Я не замечал, пока не стало уже слишком поздно, как помутился цвет речной воды. Окрыленный надеждой, как средневековый рыцарь, я поспешил вверх по лестнице, как мог, расталкивая бедных несчастливцев, не знавших Элоизы, пытаясь быстрее предстать перед доктором, согласиться на все условия принятия гражданства без малейшей поблажки, не споря, не устраивая сцен, подписать все как можно скорее и вернуться к своему счастью.

Ничто и никогда не происходит так, как мы хотим. Даже в Норвегии. Разве он не знал, этот доктор Веренскиольд, что валькирия Элоиза ждет меня у подножия горы вашего министерства, а глаза у нее цвета потока в ущелье? А, доктор Веренскиольд? И все-таки он заставил меня ждать семь долгих и беспокойных минут. Одну, две, три, четыре, пять, шесть, семь унизительных минут, способных навеки разлучить меня с моей вечной любовью. А потом, когда я уселся перед ним со средиземноморской льстивой улыбкой, доктор два часа протирал себе очки и молча на меня смотрел с тем же самым выражением, что и отец, когда говорит, что же нам с ним делать, с этим парнем, что с ним делать, а, мама? Тебе я не оставлю ни машины, ни коня, ни ружья; всего этого ты недостоин. Отец всегда обращался со мной так, будто я не человек… Оставим это, а то мне противно, а блевать я не хочу.

– Мы все еще не можем заключить, что у вас есть постоянная работа, господин Масдешашарт.

Хорошо. Выжгите у меня на плече серию и номер. Да здравствует Норвегия. Мне пора. Мне нужно идти.

– И все-таки у меня есть стабильный и регулярный доход.

– Я о работе, господин Масдешашарт.

Если бы вокруг меня не собралось столько народу, я взял бы этот разрезной нож и раскроил бы канонику двойной подбородок. Я хочу стать норвежцем, потому что люблю Элоизу, и все тут.

– У меня завтра интервью: пойду работать монтером, чинить стиральные машины на дому.

– Неплохо… – Тут он на полчаса задумался. – Может быть, вам это подойдет.

Я приврать люблю, доктор. Особенно если моему вранью верят.

– Ubi bene, ibi patria[123].

– Чего? – недоверчиво протянул каноник, опасаясь, не зашифровано ли в этих словах тайное послание.

– Я говорю, что всем сердцем люблю Норвегию, доктор Веренскиольд.

– У меня нет оснований подвергать ваши слова сомнению, но похоже, что к вам многие наши граждане особой любви не питают. Вы задолжали за три месяца хозяину гостиницы, и на вас поступило в общем и целом шестнадцать жалоб, согласно которым вы совершенно не умеете себя вести.

Ублюдки поганые, норвежцы, нечего вам делать, кроме как не давать мне жить спокойно, потому что я не блондин, и ростом не вышел, и пиписька у меня крошечная.

– Я уверен, что это какое-то недоразумение, доктор Веренскиольд.

– Шестнадцать недоразумений.

Краткость доктора была оскорбительна. Однако он играл на своем поле, и мне нельзя было поддаваться на нескончаемые провокации зрителей. А посему я улыбнулся и, будучи, братие, заложником любви в руках судьбы, желающим лишь вернуться к своему потоку в ущелье, решил, что собеседование окончено.

На обратном пути в вестибюль я был готов кричать, что я счастливейший человек в мире. Было полно народу, и на эскалаторах никого обогнать было невозможно. Поэтому я вытянул шею, глядя туда, где у благословенной богом стены ждала меня она, с улыбкой истинного счастья. Однако всего через несколько секунд улыбка испарилась. Элоизы там не было. Что ж, наверное, она около… Может быть, чуть правее… Может быть, ищет, куда выбросить бумажку… Или вышла на минутку посмотреть, нет ли… Перед тем как доехать до низа, я уже разработал две тысячи гипотез, дававших полное обоснование исчезновению Элоизы. Я оглянулся вокруг: там было пруд пруди равнодушных лиц, но лицо моей валькирии бесследно исчезло. Тогда я разнервничался, и душа моя сказала, Элоиза, мой поток в ущелье, ubi es?[124]

Не знаю, прошло два часа или три, но я все обыскал. Я опросил сотню человек, раз пятьдесят выходил на улицу, думая, черт, черт, черт, только бы ее не сбила машина, только бы ее не взяли в заложники или просто не убили. Я бегал по всему кварталу, заглядывая везде, даже в мусорные баки, в поисках какого-нибудь знака, который указал бы мне, куда запропастилась девушка с глазами цвета речного водопада. И все же наступил конец света, и я не нашел ничего, кроме доводов, что больше Элоизу не увижу. Ближе к вечеру, усталый и голодный, вспотевший, с пересохшим горлом я вышел из министерства с большим желанием укрыться в звуковой вселенной «Кинг Кримсон», и чтобы все вы шли куда подальше. Нет, не вы, братие: они. И мне так хотелось послушать «Кримсон», что я надумал направиться в магазинчик пластинок на Остерхаусгейте и сделать вид, что собираюсь купить «In the wake of Poseidon»[125], например. Я спустился в метро, думая о том, лучшим ли местом является магазин на Остерхаусгейте для того, чтобы послушать «Кримсон» и оправиться от потрясения. При виде белых плиток в проходе метро, несмотря на неутешное мое горе, у меня в голове снова зазвучала тайная мелодия, которую я слышал несколько часов назад, и я тут же решил забыть о «Кримсон» и пожелал как можно скорее принять дозу Сибелиуса. Мне было грустно, братие. Невероятно грустно. Quae solitudo esset in Metropolitano, quae vanitas! – воскликнул первомученик Стефан, оказавшись в том же положении, что и я[126]. Я пропустил три состава в надежде услышать, как в этом совершенно неподходящем месте кто-то насвистывает мелодию, но мне не повезло. То есть даже хуже, потому что импозантного вида женщина, черноволосая и синеглазая, установила возле меня колонки и дьявольскую машину, угрожающе мне улыбнулась и начала петь, в сопровождении звукозаписи, постыдное собрание самых известных и засаленных арий из оперного репертуара. Пока мнимая сопрано наполняла воздух ариями, я терзался сомнениями, размозжить ли ей череп или подрезать голосовые связки. Однако вспомнил, что я все еще играю на чужом поле, и предпочел воздержаться. Когда мое терпение истощилось, я решил уехать первым же эшелоном. Как только поезд подошел, дамочка смолкла в честь моего отъезда. Вагон был почти пуст. В тот момент, когда двери за моей спиной со вздохом закрылись, я услышал, как ясно, четко, почти насмешливо звучит все та же мелодия из «Финляндии». Она доносилась с перрона. В отчаянии я попытался не дать дверям закрыться, безрассудно подставляя под них руку. Однако и та и другая дверь равнодушно гильотинировали мою петицию, в то самое время как поезд тронулся и увез меня, против моей воли, прочь от всякой надежды на мечту.

Еще до приезда в гостиницу я, Кикин Барселонский, уже свалился с лошади[127] в Остерхаусгейте. Очередная Сигрид[128] как раз собиралась дать мне «Посейдона», но на прилавке лежала целая стопка дисков «Последнего выступления Пере Броза», и меня стало распирать любопытство, потому что, если выступление последнее, значит мужик сыграл в ящик, а ведь благодаря ему и Кремеру я еще совсем недавно сорвал здесь, в Осло, солидный куш. Я заинтересовался и попросил, чтобы мне дали послушать запись. Шуберт, с его типичным плачем в си-бемоль мажоре. Но что за долбаный Фишер такой… До чего же, сука, странная и прямо фрипповская вещь. Короче, я пять раз ее прослушал и решил стянуть один из этих дисков, потому что, по справедливости, эта невероятная музыка должна была стать моей собственностью. По возвращении из своего Дамаска с компакт-диском в кармане куртки я увидел возле гостиницы улыбающегося доктора Веренскиольда в сопровождении двух упитанных государственных служащих в полицейской форме; он спросил, в какой дыре я пропадал все это время, и передал меня в руки одного из громил, который оказался не громилой, а достаточно известным комиссаром полиции, имя которого я не запомнил. Оказалось, что моя валькирия-адвокат написала-таки на меня заявление за попытку посягательства, а мой хитрожопый боснийский приятель сдал меня со всеми потрохами и рассказал им, что под моим руководством была создана нелегальная организация по продаже контрабандных сигарет за полцены. И та и другая клевета вывели меня из себя, но любезные стражи порядка недвусмысленным жестом дали мне понять, что всякое сопротивление бесполезно.

Если бы мне удалось все это передать словами, братие, это письмо стало бы Первым посланием Кикина к Барселонцам. Однако писать я не в силах, потому что полицейский фургон трясет совсем не по-норвежски. Оставь напрасные мечты, Кикин, и призови на помощь здравый смысл. Сейчас же объявлю этой команде викингов, накачанных молоком и сыром, что не скажу ни единого слова, пока мне не будет гарантировано присутствие мамули.

Переговоры

В этот момент он понял, что стареет, потому что заметил, что на лице господина Ива Солнье начинают проступать прочерченные временем тонкие линии, придающие человеку какой-то усталый вид. Все молча расселись вокруг стола; адвокаты противоположной стороны в элегантных серых костюмах так же выжидающе, как и монсеньор Вальцер, с некоторым, пожалуй, изумлением поглядывали то на него, то на господина Солнье. Только адвокат Ватикана Ламбертини, одетый не в элегантный серый, а в еще более приличествующий случаю черный костюм и севший за стол первым, не стал озираться по сторонам, а закрыл глаза, как человек, который собирается помолиться. Или вздремнуть.

– Я вынужден, – не терпящим возражений тоном провозгласил Ив Солнье, – выразить решительный протест в связи с заявлениями Церкви, которые являются не чем иным, как клеветой.

Монсеньор Гаус пристально поглядел на Солнье и ответил далеко не сразу, как будто тоже решил поспать за компанию со своим адвокатом.

– Возможно, вам неизвестно, – промолвил он, пробудившись, – что это отнюдь не клевета, а обвинение, основанное на фактах.

– Мы готовы приступить к судебному разбирательству, – сказал ватиканский адвокат, воспрянув ото сна, – со всеми вытекающими последствиями. – И снова погрузился в состояние, близкое к нирване.

– На каких фактах?

– Если господин Пьер Гроссман не пойдет на уступки, доказательства будут представлены суду.

Господин Солнье в гневе вскочил:

– Это надувательство!

Монсеньор Гаус встал с места с таким же негодующим жестом, как и его оппонент:

– Хорошо, мы предоставим факты суду. – И, ледяным тоном: – Господа…

– Я не имею полномочий… – Господин Солнье так и не сел; ему позарез была необходима отсрочка. – Я хочу, чтобы вы мне доказали, что говорите правду.

Монсеньор Гаус поразмыслил несколько секунд. Взял чистый лист, перо и написал несколько слов. Потом осторожно подул на бумагу, сложил ее и передал сидящему рядом. Записка переходила из рук в руки, аккуратно сложенная, пока наконец не дошла до Солнье. Тот сел, развернул ее, прочитал и в растерянности поглядел на другой конец стола. Монсеньора Гауса его выражение лица позабавило, и он ответил на еще не заданный вопрос:

– Месье Пьеру Гроссману будет ясно, о чем идет речь.

– Мне следовало бы… – пробормотал Солнье, озираясь по сторонам.

Монсеньор Гаус воздел миропомазанные руки к небу совершенно литургическим жестом, чтобы дать ему понять, что, разумеется, делайте что хотите, будьте как дома. Он нажал на кнопку, и немедленно вошел помощник, чтобы проводить господина Солнье и двух его адвокатов: те вышли через боковую дверь и направились в отдельный кабинет. Оба монсеньора и немногословный адвокат сидели молча и неподвижно, предстояло ждать. И вдруг монсеньор Гаус указал на телефон:

– Мне бы хотелось послушать, о чем они беседуют с Гроссманом.

– Они не такие дураки, – отозвался монсеньор Вальцер. – Они позвонят по сотовому.

– Неизвестно. – И скомандовал: – Давайте проверим.

Монсеньор Вальцер с видимой неохотой поднялся и подошел к телефону. Нажал кнопку и негромко, с опаской, проговорил:

– Посмотри, нельзя ли подсоединиться к комнате полушарий. Чтобы только мы их слышали.

Через несколько секунд он повесил трубку и с нескрываемым удовлетворением отрапортовал:

– Телефоном Ватикана они не пользовались.

– Гроссман не станет себя компрометировать по телефону, – заметил адвокат Ламбертини, открыв глаза и уставившись на один из пустых стульев, – а скажет только, согласен или не согласен.

– Он согласится, – заявил монсеньор Гаус.

– А что вы написали на этой бумажке? – не смог удержаться Вальцер.

Монсеньор улыбнулся и сделал вид, что бесцеремонное высказывание его подчиненного осталось незамеченным. Пытаясь выйти из неловкого положения, тот перешел в наступление:

– По-моему, вы предпочитаете вести с уголовниками переговоры, вместо того чтобы предать их в руки правосудия.

– По-моему, заводить себе врагов нежелательно.

Ни тот ни другой не заметили, что адвокат, как будто бы погруженный в свои мысли, едва заметно кивнул.

– Вступать с ворами в переговоры значит красть, – не унимался Вальцер.

– Монсеньор Вальцер… – Тут Гаус окинул его самым ледяным взглядом, на какой только был способен. – Перестаньте разговаривать со мной таким тоном, мы же не дети малые.

Бесстрастный адвокат неуловимым движением дал понять, что ответ пришелся ему по вкусу. Вальцер, напротив, застыл от изумления с раскрытым ртом. И продолжал настаивать на своем:

– Если вы обнаружили их слабое место, какое угодно, то сейчас самое время с ними покончить. Как в случае с Умберто де Люкой.

– С Умберто у нас не было вражды.

– Однако вы его уничтожили.

– Чтобы избежать еще большего скандала.

Адвокат Ламбертини снова задремал.

Монсеньор Вальцер запальчиво ткнул пальцем в воздух:

– Вы правы, так оно и есть. Но ведь они-то как раз враги.

– Не имеет смысла душить противника, если хочешь, чтобы он улизнул, не царапаясь.

– Зачем же давать преступнику улизнуть? – И продолжал, не находя более убедительного довода: – Кесарю кесарево, а Богу…

– Монсеньор, – сухо, бесцеремонно, раздраженно оборвал его монсеньор Гаус. – Если хотите научиться вести переговоры в случаях, когда на кону миллионы, засуньте себе язык в карман, а проповеди в задницу.

Красный как помидор монсеньор Вальцер заглянул к себе в портфель и начал в нем рыться как будто в поиске утраченных ценностей.

По истечении шести минут неловкого молчания трое эмиссаров вернулись в залу. Делая над собой усилие, чтобы казаться непринужденным, господин Солнье, садясь, сообщил:

– Хорошо, месье Гроссман согласен вести переговоры.

* * *

– Выходит, теперь тебя величают Ивом Солнье.

– А тебя монсеньором.

– Между прочим, я епископ.

– Я не понимаю, что происходит. Я не контролирую ситуацию, твою мать.

– Мне жаль, но я обязан исполнить свой долг.

– Убить тебя мало.

– Во что тебя угораздило вляпаться, месье Солнье?

Они умолкли, потому что официант подошел к ним, чтобы убрать тарелки, предварительно окинув их обоих по очереди долгим взглядом.

– Что означает Ноль, Номер Один, Номер Два и Номер Три?

– Ты с ума сошел, если думаешь, что я буду тебе сейчас это объяснять.

– Как же ты хочешь, чтобы… У меня нет веских доводов, чтобы вести переговоры, если я не знаю, зачем Гроссман…

– Единственное, о чем ты должен со мной договориться, это о том, как вы собираетесь вернуть Церкви украденные полотна.

Господин Солнье улыбнулся официанту, который принес им тарелки с очень аппетитным хеком с картошкой. Когда тот наконец ушел, он наклонился над тарелкой и тихо проговорил:

– Если я по своей вине провалю эти переговоры, меня ведь могут и убить.

Молчание. Хек остывал. Хек был с подрумяненным чесночком и небольшими ровными картофелинами, от которых исходил изумительный аромат. Теперь они не смотрели друг другу в глаза, сколько же времени прошло, как мы отдалились друг от друга, а работа у тебя теперь такая, что ты висишь на волоске между жизнью и смертью.

Ив Солнье знаком пригласил его преосвященство кушать. И сам показал ему пример, приступая к еде с таким жаром, как будто вовсе и не говорил несколько мгновений назад, что его могут убить. У монсеньора, напротив, аппетит пропал. Он отложил приборы в сторону и поглядел на своего собеседника:

– Провалить ты их провалишь. И все-таки я уверен, что ты найдешь способ остаться в живых.

– Что означает Ноль, Номер Один, Номер Два и Номер Три?

– Я не могу тебе этого сказать.

– Ерунда. Ты можешь рассказать мне все, что хочешь.

– Нет, мы играем в разных командах. Как так вышло, что из двадцати шести картин, которые привезли на выставку в Барселону, воры украли только те три, которые в Осло были на хранении у Церкви?

– Проще простого. Они были гораздо дороже всех остальных.

Монсеньор положил в рот кусочек рыбы и нехотя стал жевать.

– Тебя действительно могут убить?

– Мы можем друг другу помочь. Что означает Ноль, Номер Один, Номер Два и Номер Три?

– Короче, ты хочешь взять Гроссмана за яйца?

Солнье усмехнулся, помахивая вилкой. И снова принялся за еду. Монсеньор Гаус огляделся вокруг, желая убедиться, что поблизости нет официантов, и достал из кармана пиджака конверт. Потом положил его перед Солнье. Тот промокнул губы салфеткой, положил ее на стол и потянулся к конверту. Распечатал его, вынул несколько снимков. Четыре штуки. Увидев, что изображено на этих фотографиях, он поскорее запихал их обратно в конверт, чтобы чей-нибудь любопытный глаз ненароком не заметил, чего не следует. Монсеньору Гаусу показалось, что Солнье немного побледнел. Солнье сунул конверт себе в карман. Подождал несколько секунд. Было очевидно, что увиденное произвело на него сильное впечатление. По прошествии тысячи столетий он спросил, похлопывая себя по карману:

– А откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь, что это он?

* * *

В зале Святой Клары в здании Musei e Gallerie праздновалось завершение переговоров, которые, к всеобщему изумлению, прошли гораздо быстрее, чем можно было рассчитывать. Скрашивая ожидание, кардинал Гримальди из Pia Istituzione с сияющими от радости глазами вел разговор о пустяках с двумя нотариусами: одного из них, с согласия Ватикана, наняла Национальная галерея Осло, другой был главой нотариальной палаты Государства-города Ватикан. Когда у входа появился невозмутимый монсеньор Гаус в сопровождении словно язык проглотившего Вальцера и молчаливого адвоката Ламбертини, кардинал вышел ему навстречу; они обнялись. Я уже восемнадцать лет не был так счастлив, сказал кардинал. По подсчетам Гауса, восемнадцать лет прошло с того дня, как Святой Отец произвел его в князья Церкви. Кардинал Гримальди несколько рассеяннее поздравил всех остальных участников команды, и все умолкли. Продлиться торжественная часть должна была недолго, потому что пианисту, приглашенному, чтобы сыграть им Шопена и еще что-нибудь в этом роде, приспичило устроить трагедию и тем самым единолично расторгнуть контракт, хотя ему уже было заблаговременно выплачено пять процентов от гонорара. Что до самой церемонии, она была короткая, всего ничего, и состояла только в том, что норвежский нотариус и глава нотариальной палаты засвидетельствовали возвращение законным владельцам трех произведений искусства: «Коронования Богоматери» Пинтуриккьо[129], «Снятия с креста» Караваджо и самого примечательного полотна, которое, попади оно на черный рынок, стоило бы несметных денег, – «Философа» Рембрандта. За неделю до торжества ватиканские эксперты подтвердили не только их подлинность, но и прекрасную сохранность.

– Монсеньор, – признался кардинал, – если бы не то обстоятельство, что трудимся мы не ради обогащения и не жаждем материальных благ, я поддался бы искушению испросить, чтобы вам было выплачено солидное вознаграждение за то, что ваше содействие всячески способствовало сохранению фондов Ватикана.

Монсеньор Гаус смиренно потупился. Вести речь о вознаграждении не подобало. Однако он тактично намекнул кардиналу, что помогавший ему адвокат Ламбертини, человек светский, будет не прочь получить повышение по службе, новое назначение получше или же доплату к гонорару.

* * *

До сегодняшнего дня он никогда еще не сталкивался лицом к лицу с Пьером Гроссманом. Он никогда не видел даже его фотографии. Пьер Гроссман тщательно избегал непрошеного внимания. Владелец одного из самых значительных состояний Европы, он выбрал для себя достаточно уединенный образ жизни, посвященный сохранению его собственных предприятий, наблюдению за большим количеством компаний, обеспечивавших этих предприятий процветание, и выплате издержек, образовавшихся по причине никуда не годного управления художественным агентством, его любимым детищем.

Он представлял себе Гроссмана совсем не так. На Гроссмане был пиджак причудливо-красноватого цвета, и сидел он на нем неплохо. Волосы у него были седые, очень коротко стриженные, а лицо отнюдь не загорелое под лучами солнца или среди заснеженных гор, а какое-то неровно-бледное. Угадать его возраст было невозможно.

Они встретились в наскоро оборудованном номере люкс одной из женевских гостиниц. Оба пришли одни и одновременно сели на разных концах стола друг против друга. Его преосвященству хотелось провести как можно меньше времени с этим человеком, которому трудно было смотреть в глаза, пронзавшие любой оказавшийся перед ними предмет, жесткие, как алмазы. А потому он решил приступить к делу и вынул конверт. Гроссман открыл его и достал снимки, не тушуясь. Он рассмотрел их, один за другим, бесстрастно, ничем не выдавая своих чувств.

– А негативы?

– В конверте. Хотя в наше время это вам ничего не гарантирует.

– Что же вы собираетесь мне предложить?

– Вся эта история с фотографиями будет храниться в тайне, как сведения, полученные на исповеди.

– Плевать я хотел на вашу тайну исповеди, патер.

– Я епископ. И полагаю, вам известно, что значит то, о чем я говорю.

– На ваши тайны исповеди, – терпеливо глядя ему в глаза, повторил Гроссман, – я плевал с высокого дерева. Вам попонятнее объяснить?

– Тогда убейте меня на месте, и дело с концом.

– Сколько человек об этом знает?

– Агент, который по моему поручению над этим работал, и я.

– Что это за агент?

– Он погиб при исполнении служебных обязанностей.

– Откуда вы знаете, что он действительно погиб?

– Все можно проверить. В отеле, где он остановился, произошел взрыв, вызванный утечкой газа. – И протянул ему лист бумаги. – Вся информация здесь.

Пьер Гроссман взял бумагу, равнодушно пробежал ее глазами, сложил лист и спрятал себе в карман.

– И больше никто? – спросил он.

– Больше никто.

Они не стали пожимать друг другу руки, не стали прощаться. Просто навсегда разошлись в разные стороны. В Женеве стоял мороз, и монсеньор, не имевший особого желания осматривать достопримечательности, сразу поехал обратно в Ватикан. К тому же у него были веские причины вернуться домой как можно скорее.

* * *

В комнате преобладали насыщенно-желтые тона, и яркие лучи изумительного света освещали ее через окошко справа. Как бы мне хотелось быть на месте этого безмятежного мудреца, который целыми днями читает, узнает что-то новое и размышляет, думая, наверное, либо о Боге, либо о вековечных вопросах бытия, Великих вопросах, кто мы такие, откуда пришли, куда уходим, и, вкусив скромную трапезу, снова раскрывает книги, чтобы учиться скрытой в них мудрости и светить, словно фонарик, пусть маленький, но все же фонарик, ведущий Церковь по верному пути. Как бы мне хотелось так. Вместо этого мне приходится беречь бренные сокровища церкви, и я почти никогда не вкушаю скромных трапез, крайне редко могу посидеть в свое удовольствие с хорошей толстой книгой в руках и не чувствую себя счастливым. Господи, как бы я хотел быть этим философом.

Поскольку быть им монсеньор Гаус не мог, ему приходилось довольствоваться созерцанием картины, висевшей на стене в его частной коллекции. В первые тридцать дней его преосвященство проводил перед картиной Рембрандта около часа каждый день, рассматривая ее во всех деталях, тщетно пытаясь впитать в себя утраченный с течением времени аромат нанесенных кистью штрихов. Возле «Философа», на той же самой стене, висел неоконченный «Святой Иероним» Леонардо, и в том же зале, но напротив – «Кладбище» Модеста Уржеля, огромное, печальное, изумительное полотно, которым он неустанно восхищался вот уже пятнадцать лет, с тех пор как оно на несколько месяцев исчезло из Музея Дали. В другом зале над всеми полотнами царствовала «Коронация Богоматери» Филиппо Липпи, само очарование в тускловатых тонах, однако нежности необыкновенной. Он удовлетворенно вздохнул от полноты чувств, почти счастливый тем, что в этих стенах с ним всегда были многие из тех вещей, которые он любил больше всего на свете. Этим блаженным состоянием ему довелось наслаждаться недолго, так как кто-то трижды позвонил в дверь, и эти звонки неожиданно показались ему смутно и отдаленно знакомыми.

Ив Солнье вошел в зал библиотеки, полный книг, и терпеливо ждал, пока его преосвященство не вернулся к нему с двумя чашечками невероятно понравившегося ему ароматного дымящегося кофе. После первого глотка Ив Солнье вынул из кармана конверт и положил на кофейный столик.

– Тут твои фотографии, – сказал он.

Монсеньор Гаус взял конверт и проверил, что там внутри. Первая фотография, самая ужасная, изображала лежавшего в колыбели младенца, лицо которого было обезображено выстрелом в упор. Единственным свидетелем страшного преступления была лежащая неподалеку голубая соска. Его преосвященство заставил себя рассмотреть все карточки, несмотря на их жестокость. Еще на двух снимках был тот же ребенок, а на другом, скорее всего, его мать, она сидела на диване, запрокинув голову, и рот ее тоже был обезображен пулей. На матери был надет домашний халатик. У нее на коленях лежал изумительно красивый букет цветов, который она держала в искаженных, мертвых руках. На последних двух или трех фотографиях были запечатлены другие подробности этого леденящего душу двойного убийства в палате роддома.

– Они тут все.

– Гроссману не доверяй. Ему неизвестно, что ты об этом знаешь. Он не знает, что ты их видел.

– Так даже лучше. Вдруг мне понадобится этим воспользоваться. – Солнье отпил глоток кофе, вежливым жестом попросил разрешения закурить и откинулся на диван: – Как так случилось, – сказал он, – что я работаю на Пьера Гроссмана, но понятия не имел об этом роде его… его занятий, а ты, однако…

– Я всю жизнь был умнее тебя.

Его преосвященство сложил снимки обратно в конверт и протянул конверт Солнье.

– Что это значит? – удивился тот. – Я могу их себе оставить?

– Они могут стать твоим спасением или твоей погибелью. В зависимости от того, как ты ими воспользуешься. – Монсеньор Гаус наклонился к нему поближе, как будто собирался поведать великую тайну. – Тот, кому известно раньше других, где протекает река, может стать хозяином ее русла. – И с улыбкой: – Так гласит еврейская традиция.

Ив Солнье одним глотком допил кофе. Кофе был изумительный. Он осторожно поставил чашечку на стол, размышляя о реках воды и реках крови. И поглядел своему собеседнику в глаза.

– Что означает Ноль, Номер Один, Номер Два и Номер Три?..

Монсеньор Гаус, прелат Ватиканской курии, терпеливо поведал господину Солнье, что убийство по найму – дело исключительно прибыльное, а под кодовыми именами Ноль, Номер Один и Номер Два выступали различные исполнители, задачей которых было выполнить заказ, не оставляя следов, что все это было весьма неприятно и что ему хотелось удалиться подальше оттуда, где могут выяснить про такие вещи. Жалости в Иве Солнье эта тирада не пробудила.

– Ты должен показать мне свою коллекцию.

Таков был уговор. Монсеньор Гаус провел его через потайную дверь и целый час показывал ему картины, созерцать которые было дано лишь тем, кто пользовался его полным доверием. У Ива Солнье перехватило дух:

– И этого никто никогда не узнает?

– Никогда. Покуда я здесь, всем, что тут происходит, ведаю я. А когда меня здесь уже не будет, никто меня не отыщет.

Солнье подошел к «Философу» и поглядел на его преосвященство.

– Ты никогда не задумывался, кто из нас двоих оригинал, а кто копия?

– Мама говорила, что ты был зачат первым, потому что я родился за пять минут до тебя… – При этом воспоминании монсеньор улыбнулся. – И все же у меня не остается сомнений, – продолжал он, глядя брату в глаза, – что оригинал все-таки я, а ты так навсегда и останешься дурной подделкой.

Участники переговоров обнялись посреди сиявшего на них со стен великолепия. Ив Солнье ушел, унося снимки, как охранную грамоту, и ни разу не оглянулся, зная, что не увидится с его преосвященством еще, наверное, лет двадцать. Монсеньор Гаус, однако, дал слабину и провожал его взглядом до тех пор, пока тот не вышел за порог. И молча допил кофе.

* * *

– Если я не ошибаюсь, монсеньор, все четырнадцать полотен, которые мы видим в этом великолепном зале, представляют собой четырнадцать оригиналов.

Его преосвященство стоял у входа в свою галерею и, бледнея, наблюдал за тем, как адвокат Ламбертини в элегантном черном костюме усаживается на удобный стул, на котором монсеньор еще недавно наслаждался созерцанием «Философа», а рядом с ним вьется тот самый агент с сигаретой в зубах, услугами которого он воспользовался два года назад и который, со всей очевидностью, ни от какого взрыва в гостинице не пострадал. Как же они, суки поганые, умудрились забраться к нему в галерею? И как же они, суки поганые, проведали о ее существовании?

Ламбертини сидел, опустив глаза, как всегда погрузившись в дремоту. Воспрянув из глубин сонного царства, он произнес, если бы не бесценная помощь, – тут последовал вежливый кивок в сторону агента, – я бы не обратил внимания на то, что вы сами, без свидетелей, устанавливаете все условия до мельчайших деталей и в результате вам достается оригинал, а туда, куда полотно должно было вернуться, отправляется отличнейшая подделка.

– Все это, – дрожащей рукой указал на свою коллекцию его преосвященство, – все это копии.

– Чушь собачья, монсеньор, – не повышая голоса, всегдашним любезным тоном ответил Ламбертини. Он махнул в сторону картин. – Думаете, они существуют только для того, чтобы радовать вас? – И продолжал, как будто не в силах сдержать раздражение: – Мне стоило долгих месяцев работы прийти к заключению, что на стенах галереи висят подделки.

– Вы не могли бы нас оставить наедине? – осведомился его преосвященство у иуды-агента. И с усмешкой продолжал: – Я полагаю, что вы теперь уже прекрасно знаете, где у меня хранится кофе.

Ламбертини почти незаметно мотнул головой в сторону агента, и тот вышел из зала.

Оставшись наедине с адвокатом, монсеньор сел в другое кресло.

– Мне бы хотелось возместить вам причиненный ущерб, – сказал он, прощупывая почву.

– Не выйдет. Я подам на вас в суд, если вы меня, конечно, не убьете.

– Никакой я не убийца. Чего вам нужно? Хотите Караваджо? – с болью в сердце, от которой у него чуть не перехватывало дыхание. – Хотите Леонардо?

– Подделки выполнены мастерски. Как же случилось так, что ни один из экспертов Ватикана… – Ламбертини замолчал. И широко раскрыл глаза от восхищения. – Все ясно. Это они сами, они и есть авторы подделок…

– Вы просто мелете языком. У вас нет никаких доказательств.

– Отдайте мне Рембрандта.

– Что вы сказали?

Молчание. Ход сделан. Теперь его очередь. Он пошел королем:

– Не отдам.

Черная королева Ламбертини приготовилась и пошла в атаку:

– Отлично. Мы подадим на вас иск в итальянский и ватиканский суд, и они займутся расследованием всех краж и подделок. – Он проверил позиции коня и ладьи: – Журналисты будут просто счастливы, монсеньор.

Монсеньор Гаус дрожащей рукой поднял слона с черной клетки и поставил его перед королем, защищая его от коварного нападения черной королевы.

– Вы не можете так со мной поступить, Ламбертини.

Он не заметил, где стоят черный конь и ладья.

– Как хотите. – Адвокат поднялся и жадно окинул взглядом все картины. – Подам на вас в суд. – Он мотнул головой в сторону прихожей. – Мой коллега пока составит вам компанию, чтобы вы не делали глупостей.

– За что вы со мной так?

– Animam pro anima, oculum pro oculo, dentem pro dente, – мрачно продекламировал Ламбертини.

– Не понимаю.

Ламбертини засунул палец себе в рот и оттянул щеку так, чтобы видна была челюсть. И показал ему дырку между зубами. В голове его преосвященства мелькнула только одна мысль: Ламбертини, человек чрезвычайно воспитанный, перешел к неприличным и оскорбительным жестам, а значит, дело дрянь.

– Все равно ничего не понимаю.

– У нас в Монтескальозо считается, что показать противнику дырку на месте зуба – знак глубочайшего презрения.

– Почему? Что я вам такого сделал? – Его преосвященство не мог понять, какой фигурой ходить.

– Из-за вас уволили адвоката Умберто де Люку.

– Да. За безнравственность. Но почему вас это так задело, что…

– Линчевание в газетах, – сурово продолжал Ламбертини. – Жестокие домыслы о тех, с кем он состоял в близких отношениях… Умберто де Люка раздавлен и помышляет о самоубийстве. – Тут адвокат снова показал ему дырку между зубами. – Вы представить себе не можете, как я вас ненавижу, монсеньор.

Монсеньор Гаус встал. И предложил рокировку:

– Давайте найдем способ договориться.

Ламбертини сделал над собой усилие, чтобы понять, к чему он клонит, и снова заговорил привычным бесстрастным тоном:

– Единственное, что вы можете сделать, чтобы со мной договориться, это отдать мне Рембрандта.

– Такой человек, как вы, не способен по достоинству оценить эту картину.

– Не делайте поспешных выводов. – Ламбертини мило улыбнулся. – Я у вас многому научился.

– Вы…

– Знаете, ваше преосвященство… Даже если я и не собираюсь сидеть и смотреть на эту картину, чтобы оценить ее по достоинству, одно знание о том, сколько за нее можно выручить на черном рынке, делает ее в наших глазах – в наших с Умберто глазах – еще более ценной.

Монсеньор подошел поближе к картине, готовясь выдержать натиск черной королевы, коня, ладьи и, наконец, еще одной ладьи противника.

– Шах и мат, – негромко проговорил адвокат Ламбертини. И махнул рукой, чтобы монсеньор понял, что пора отойти в сторону. – Мне ничего не нужно, кроме Рембрандта, ваше преосвященство. – Он слегка поклонился. – Не имеет смысла душить противника, если хочешь, чтобы он улизнул, не царапаясь.

– Я никуда не собираюсь.

– В переносном смысле. Надеюсь, что с завтрашнего дня мы будем и дальше работать вместе, не тая друг на друга зла.

* * *

Кресло стояло там, где оставил его Ламбертини. Монсеньор опустился в него, совершенно разбитый. Через некоторое время он поднял голову: пустое место на стене было хуже удара кулаком в зубы. «Философ» еще не успел оставить следа на побелке. И все же его преосвященство понял, какую глубокую тоску таит в себе созерцание не-картины. Ему было не под силу терпеть в своей жизни такую пустоту. В полном отчаянии он пощупал осиротевшую стену. Потом пошел на кухню, сварил себе кофе, уже шестой, очень ароматный; и, пока пил его, достал из потайного кармана телефонную книжечку и набрал номер. Стал терпеливо ждать ответа. Через долгое время на другом конце раздался безучастный голос.

– Мне хотелось бы поговорить с господином Гроссманом, – сказал монсеньор.

Winterreise

Иду по снегу босиком и с непокрытой головой.

Аузиас Марк

Золтан Вешшеленьи раскрыл зонт и спрятался под ним. На тропинке не было ни души, и он слышал, как камушки хрустят у него под ногами. Тихо, словно слезы, зашелестели о раскрытый зонтик дождевые капли, и у него заныло в пояснице: в промозглые дни это случалось почти всегда. Он знал, что никого не встретит там, куда направлялся, но не задерживаясь шел вперед, потому что опаздывать не любил никуда. И все же, раз он знал, что никого не встретит, то почему так расшалилось сердце?

За последние двадцать пять лет желание прийти сюда накатывало на него раз двенадцать. Но духу так ни разу и не хватило. Он знал, что возле могилы Шуберта он не найдет никого, кроме японцев, которые вдесятером зараз фотографируются у памятника Моцарту, снимают панорамное видео всего участка и, подгоняемые гидом, мчатся прочь, потому что к семи их ждут к шукруту. Никто и не подумал им сказать, что за Бетховеном лежит Гуго Вольф[130], а чуть повыше Штраусов похоронен Шёнберг.

Когда он дошел до могилы Алоиса I фон Лихтенштейна[131], сердце его уже бешено колотилось, не потому, что он куда-то бежал, а потому, что существовала небольшая вероятность того, что долгий путь отчаяния близится к концу. Перед тем как направить взгляд именно туда, он на несколько секунд задержал дыхание, пытаясь успокоить пульс. Дождь застучал веселее, как будто его присутствие было необходимо в столь важный момент. Тогда Золтан Вешшеленьи посмотрел на могилу Шуберта и удивился, куда исчез оттенок сепии, знакомый ему по фотографиям.

* * *

Впервые в жизни он плакал от эстетического наслаждения: несмотря на его глубокую восприимчивость, ему никогда не приходило в голову, что такое возможно. Но когда он услышал, как Маргерита поет «Gute nacht»[132] таким чистым, безупречным голосом, это глубоко его взволновало. Ему и в голову не приходило, что в первых строках уже звучало предостережение:

Чужим пришел сюда я,

чужим покину край.

Даже эти слова его не насторожили. Наверное, потому, что он всегда слышал их в исполнении баритона, а у Маргериты было чистейшее сопрано. А может быть, из-за того, что он был счастлив, они были счастливы и грелись на солнышке, он сидел на каменной скамейке, а она – на земле, положив голову Золтану на колени, и пела, пытаясь все объяснить:

К чему мешать покою,

Будить тебя к чему?

Я тихо дверь закрою,

Уйду в ночную тьму.

Пишу тебе над дверью:

«Мой друг, спокойно спи»[133].

Они долго молчали. Спокойно, тихо лились из его глаз последние слезы. Кладбищенский сторож прошел за их спиной благоговейно и осторожно, поглядел на них, наверное завидуя, и пошел дальше. В то время там еще не было туристов в спортивных костюмах, которые кричат, жуют жвачку и топчут хризантемы.

– На свете, в жизни нет ничего прекраснее твоего голоса.

Она умолкла, и ее серые глаза глядели вдаль, как будто пытаясь проникнуть в самую суть несбыточной мечты. Он продолжал:

– Ты меня слышишь?

– Да.

– Все будут мечтать тебя послушать, и мне придется выпроваживать их на улицу, чтобы сначала постояли в очереди.

Она обернулась и, казалось, с жалостью поглядела на него. Тогда Золтан понял: что-то здесь не так.

– В чем дело, Маргит? – спросил он.

В ушах у него еще звучали отголоски «Gute nacht», когда Маргерита сказала ему, что должна уехать из Вены в три часа дня, что в это время отходит ее поезд и она не хочет, чтобы он провожал ее на вокзал, потому что не вынесет этого прощания. А еще она сказала ему, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, выпалила их именно так, как из пулемета. И добавила к этому, давай попрощаемся здесь, Золтан. Он даже рот раскрыл от изумления. Все было возможно, но только не это. Вот уже двадцать восемь дней его жизнь была обернута радужной оболочкой снов, а он, дурак, ни разу не подумал, что мыльные пузыри мечты всегда лопаются, оставляя за собой множество разочарований. Двадцать восемь дней, он их все по одному пересчитал, с тех пор как они познакомились на воскресном концерте, за ратушей. Она только что приехала в Вену, одна, и смех ее звучал нежно, а серые глаза смотрели в даль несбыточной мечты. Он уже целую четверть учился в Вене, скучая по родному Пешту[134], и влюбился в этот голос, который спрашивал его, свободно ли это место. У него напрочь вылетело из головы, чтó играли на том концерте, но он узнал, что родом Маргерита из Венеции; что нет, от венецианской сырости она пока что не заржавела; что она хочет попытаться поступить в Hochschule[135] на отделение вокала, но это очень сложно, и если не получится, то ничего страшного, вернется домой, и все тут; что ей двадцать два года; что треску она не любит ни печеную, ни сырую, ни вареную, ни копченую, то есть совсем никакую; что да, конечно, знает, но уж извини, терпеть не может песню «Sotto il ponte de Rialto»[136], потому что ее достали туристы; что в Вене у нее никого нет; что ну да… нууууу да, он ей тоже сразу понравился. У Золтана перехватило дух; он смущенно отвечал на вопросы этой девушки, в которой, казалось, еще не погас азарт путешествия, и сказал ей, да; я тоже; мне двадцать шесть; фортепиано, дирижирование и немецкий язык; да, это соответствует десятому году обучения игре на фортепиано; да, от Будапешта Вену отделяет множество документов, паспортов и разрешений на въезд, но по Дунаю до нее можно доплыть за четыре часа, хотя четырех часов вполне достаточно для того, чтобы почувствовать себя ужасно одиноким, а Minthz szivemböl folyt volna tova, / zavaros, bölcs és nagy volt a Duna[137]; да, так и есть, все иностранцы говорят, что венгерский – очень трудный язык, но в Пеште, Фоньоде и Эгере на нем говорят и те, кто не учился грамоте, и маленькие дети. Да, Дунай по-венгерски «Дуна», и на всем свете, в жизни нет реки, которая на разных языках зовется так по-разному, как Дунай; да, я часто говорю «в жизни», когда речь идет о чем-то особенно важном; нет-нет, что ты, я еще совсем плохо знаю немецкий язык. Нет-нет, по-итальянски я, к сожалению, не говорю. Когда закончился концерт, она сказала ему, что рада была с ним познакомиться, очень приятно, а он возразил, нет-нет, этого мало, но она сказала, нет, пусть лучше каждый пойдет своей дорогой. Тут Золтан энергично воспротивился и заявил, ни в коем случае, а она устремила серые глаза в даль несбыточной мечты и, не глядя на него, проговорила: ты меня совсем не знаешь, а он ответил, я тебя знаю с незапамятных времен. И они не расстались. За все двадцать восемь дней они разлучались только тогда, когда он провожал ее до ворот Hоchschule и стремглав мчался в консерваторию, где снова и снова убеждался, что только на одном фортепиано должен заниматься по пятьдесят часов в день, чтобы достичь высочайшего уровня, а никакого другого уровня в консерватории не существовало. Теперь Золтан уже не тосковал и не грустил, потому что бродил по улице Шубертринг или по Городскому парку не один, рядом с ним было счастье, и пока они брели, не разбирая дороги, он думал, как в жизни может быть столько радости, пока Маргерита, молча глядя в сторону, пронзала серыми глазами даль несбыточной мечты, а если чувствовала, что на нее смотрят, тихо улыбалась. Ему пришлось забросить уроки немецкого, потому что вся сила, которая у него оставалась после долгих часов игры на фортепиано, была ему необходима, чтобы дышать и не погибнуть, задохнувшись от счастья. И в тот двадцать восьмой день они решили, давай сходим на Zentralfriedhof[138], говорят, там похоронены Бетховен, Брамс и прочие. В трамвае по дороге на кладбище она была немногословна, рассеянна, смотрела в окно и жала ему руку. Впервые за эти дни она не щебетала, как будто внезапно стала старше. И взгляд ее уже унесся в бесконечность.

А теперь он, с раскрытым от изумления ртом, только что дослушав, как голос, прекраснее которого в жизни нет, пел песню о несчастной любви, видел, что мыльный пузырь его счастья лопнул, почему же, Маргит, почему? А она спокойно, с какой-то обреченной покорностью судьбе объяснила ему, что на самом деле приехала в Вену не учиться, а для того, чтобы подумать, потому что не была уверена, хочется ли ей замуж.

– Ты выходишь замуж? Ты?

– Да, через две недели.

– За кого?

– За человека, который станет моим мужем.

– У тебя есть?.. – Золтан так и остался с раскрытым ртом.

– Да.

– Но ты же любишь меня!

– Да. И его тоже. И за него я должна выйти замуж. – Она помедлила и сказала: – В конце концов мне это стало ясно. – И после мучительной паузы: – Прости.

Теперь в бесконечность устремились уже черные глаза Золтана. Он не осмелился упрекнуть ее в том, что она всколыхнула в нем напрасную надежду, потому что ни на что на свете не променял бы эти двадцать восемь дней бесконечной мечты.

– Ты совершаешь ошибку, Маргит.

– Нет. Я знаю, что делаю. – Она повернулась к нему и положила ему руку на колено. – И я знаю, что ранила тебя. Но ведь я…

Золтан прервал ее, зажав ей ладонью рот. И так они стояли, пока тень памятника Моцарту безмолвно меняла свое местоположение. Игра на фортепиано и дирижирование оркестром внезапно лишились для него интереса, и по Пешту он больше не тосковал. Теперь вся тоска сосредоточилась на Вене, потому что сегодня в три часа дня в городе больше не будет Маргит и тихий свет декабря станет печальным, а улицы потеряют всякий смысл, потому что с них сотрется след шагов его возлюбленной. Когда тень от памятника падала уже совсем в другую сторону, Золтан хриплым голосом произнес:

– Мы уже больше никогда в жизни не увидимся.

– Никогда.

– Где ты будешь жить?

– Не знаю. В Венеции. А ты?

– Вена станет для меня мучением.

– Возвращайся в Будапешт. – Она тут же поправилась: – То есть… делай то, что считаешь нужным…

Золтан закрыл лицо руками и горько заплакал. Шли минуты, и она, хотя начинала уже опаздывать на поезд, терпеливо ждала, глядя, как дыхание Золтана превращается в облачко пара. Он поднял голову и еще раз попытался ее переубедить:

– Хорошо. Но ты же не знаешь, не совершаешь ли ошибку, выходя замуж за кого бы то ни было.

– Нет; никто никогда не знает, не совершает ли ошибку, пока дело не сделано.

– Тогда пообещай мне одну вещь.

– Какую?

– Если все пойдет не так… я оставлю тебе адрес, и…

– Нет, – перебила она его, – я не хочу обманывать человека, с которым связала свою жизнь.

– Ты связала жизнь со мной!

– Я не хочу никого обманывать.

– А меня ты обманула! – И продолжал, не глядя на нее: – Чем ты все эти дни занималась в Hochschule?

– Входила в одни двери и выходила через другие. – Она сказала это без запинки, но с каким-то тихим смирением.

– А потом?

– Гуляла. Размышляла. До твоего прихода.

Золтан недоверчиво отвел глаза и сказал, не нужно было меня обманывать, а она не ответила, в какой-то мере признавая его правоту. Солнце, опечаленное этими известиями, безмолвно спряталось за густым слоем белых облаков. Они даже не обратили внимания, что тень памятника исчезла.

– Тогда пообещай мне кое-что другое.

Она с любопытством посмотрела на него, ожидая продолжения.

– Пообещай мне, что… через двадцать пять лет, – он поглядел на часы, – в тот же самый день, тринадцатого декабря, в двенадцать часов дня… мы встретимся у могилы Шуберта.

– Зачем?

– Через двадцать пять лет мы ничего уже не изменим. Но, если еще будем живы, сможем сказать друг другу, ошиблись мы или нет.

Она некоторое время поразмыслила и наконец вздохнула.

– Мы встретимся, чтобы сказать друг другу, ошиблись или нет. – Она улыбнулась из далекой дали. – Согласна, – решила она.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Поклянись.

– Клянусь.

Ни у того ни у другого не хватило духу добавить что-нибудь еще. Это были их последние в жизни слова. Возвращаясь в центр города на 72-м трамвае, они притихли еще больше, чем по пути туда. Небо уже успело затянуться тучами, угрожая первым снегопадом, ведь первый снег, странное дело, все еще не выпал, и венцы шагали по улице осторожно, краем глаза недоверчиво поглядывая на небо. Маргерита молча вышла из трамвая, не оборачиваясь, и, хотя это была уже конечная остановка, Золтан долго смотрел из трамвая, как она шла босиком по снегу, крутя шарманку озябшей рукой, с пустым блюдечком для подаяния, одинокая и тоже печальная.

* * *

Дождь лил как из ведра на венское Zentralfriedhof, стуча по зонтику Золтана, который стоял неподвижно, глядя перед собой. У могилы Шуберта никого не было. Да и с чего ты взял, что в мире бывают такие дураки, которые помнят о клятвах двадцатипятилетней давности? А вдруг она умерла? Или переехала в Канаду? Золтан не хотел себе признаться в том, что он больше боится того, что она не пришла, потому что уже не помнит о нем. Он знал, что забвение – самая страшная смерть.

Золтан подошел к могиле. Букет алых роз, испорченных снегами и непогодой, анонимное подношение, добавлял потемневшему камню искру цвета. Слои накопившегося снега таяли под дождем, умерявшим первые зимние холода, которые еще не успели превратиться в настоящие морозы: согласно метеорологам, такое происходило впервые со времен зимней оттепели, случившейся четверть века назад.

Анна умерла пять лет назад, и с тех пор он ни разу не был у нее на могиле. Бедняжка Анна так никогда и не узнала, что нежно любивший ее Золтан, как одержимый навязчивой идеей, непрестанно смотрел ей через плечо, вглядываясь в бесценное воспоминание о Маргит, той женщине, которую я не сумел выбросить из памяти, потому что она в ней поселилась всего за двадцать восемь дней, когда мы любили друг друга без передышки.

Золтан Вешшеленьи не смог уехать из Вены, когда ее покинула Маргит. Он снял квартиру в Донауштадте, на берегу Дуная, где можно было плакать, глядя, как течет река Донау, чтобы превратиться в реку Дуна, дал пару-тройку незабываемых концертов в консерватории, накрепко сдружился с парой-тройкой других музыкантов, особенно с одним, моложе всех на его курсе. Этот изумительный пианист, не способный даже на малейшую ошибку, был в постоянном напряжении, глаза его блестели, и весь он чуть дрожал, а Золтан говорил ему, Петер, будь осторожен, музыка должна приносить нам счастье. Если музыка не дает тебе быть счастливым, лучше брось музыку. А Петер пожирал его глазами, но ничего не понял, не последовал его совету и вместе с другими товарищами посчитал Золтана трусом, когда тот решил бросить уроки игры на фортепиано, в тот самый день, когда герр Ройбке собирался сообщить ему, что возьмет его на следующий год в ученики, если он будет продолжать развиваться в том же темпе. Однако его руки закостенели от горя, душа иссохла, и он ослаб от усилий, которых требовали от него занятия. Чтобы не полностью поддаться отчаянию, он не перестал учиться на дирижера, хотя и знал, что потерял тот блеск в глазах, от которого движения становятся красивее и точнее и с одного взгляда понимаешь всю партитуру. Уроки, на которые он все еще ходил, не приносили ему радости, за исключением предметов по музыковедению, позволявших рыться в старинных бумагах, на века опережавших эру Маргит: лучший способ бежать от действительности без того, чтобы возвращаться в Будапешт с пустыми руками и обманутыми надеждами. Чтобы заработать себе на жизнь, он устроился работать репетиционным концертмейстером в небольшой оперный театр в городе Штоккерау, познакомился с Анной, которая была там администратором, женился на ней и за всю свою жизнь ни на мгновение не переставал думать о Маргит.

– Ты постоянно грустишь.

– Это оттого, что передо мной течет Дунай. Он навевает на меня печаль.

– Давай съездим в Будапешт. Твоя мама будет рада.

– Нет. Мы туда уже ездили на Рождество. Я не хочу, чтобы она привыкла к мысли, что мы должны навещать ее очень часто.

– Тогда давай переедем на другую квартиру.

– Нет. Мне хочется видеть Дунай с балкона.

– О чем ты думаешь?

Бедная Анна. Сколько она ни спрашивала, у него никогда не хватало духу сказать ей, что думает он о невероятной, но не выдуманной женщине. Он предпочел молчать и хранить печаль при себе, сколько сможет. И Анна волновалась из-за того, что мужа гложет тоска, не имеющая естественного объяснения. Шли годы, и Золтан уже совмещал концертмейстерскую работу на репетициях с помощью профессору Бауэру из Musikwissenschaftzentrum в работе с архивными документами и зарабатывал на этом какие-то деньги, не зная, на что их потратить.

Несмотря на то что чах на глазах он, неожиданно умерла Анна. Она ничего не боялась, никогда не хворала, неустанно работала над тем, чтобы все было в порядке. Но как-то раз у нее разболелась голова, у меня так болит голова, Золтан, что я почти ничего не вижу, и в больнице их долго успокаивали, не глядя им в глаза, и, не делая из этого драмы, положили ее на обследование. Так она и не выздоровела, бедная Анна, ведь я плакал о ней только тогда, когда она умерла. Ее агония длилась недолго, как будто ей не хотелось беспокоить тех, кто остается жить и горевать, и она ушла незаметно, та женщина, которая его любила и бережно относилась к его таинственной печали, не желая искать ей сложного и, наверное, невозможного объяснения.

Анна умерла, и Золтан уже больше ни разу не ходил к ней на могилу. Он все так же смотрел из окна на Дунай, с трубкой в руках и с памятью о Маргит, притупленной острым чувством вины, потому что за пятнадцать лет супружеской жизни он ни разу не рассмеялся, даже ни разу не попытался рассмеяться, и, может быть, именно из-за отсутствия смеха что-то и закупорилось в мозгу у Анны, которая столько лет делала вид, что жизнь хороша, что ничего не происходит, что скоро Золтан поправится от своей непонятной хвори, и все пойдет по-другому, и мы будем гулять по парку Пратер и по району Хайлигенштадт, смотреть на красивые дома и мечтать, что они наши, и есть шоколадное мороженое на улице Грабен, как все нормальные люди.

После смерти Анны, которая совпала с уходом профессора Бауэра на пенсию, Золтан Вешшеленьи полностью посвятил себя науке, чтобы окончательно выбросить из головы Маргит, забыть даже это никому не нужное по прошествии многих лет свидание, из-за которого все не затягивались старые раны. К тому же ему до чертиков надоело аккомпанировать на фортепиано второсортным певцам, замученным фарингитом, которые на него даже не смотрели и не благодарили его, потому что репетиционный концертмейстер – это часть фортепиано, которое выкатывают для репетиций, он должен быть всегда готов, ни о чем своем не думать, тайных надежд не иметь и в туалет не вовремя не бегать. Ему надоело по десять тысяч раз играть одну и ту же пьесу. Надоел грязно-зеленый цвет стен репетиционного зала, где он гнул спину по шесть часов в день, за исключением субботы и воскресенья, когда не было спектаклей. Ему надоело относиться к музыке как к занятию такому же жалкому, как и он сам, и он ушел из этого маленького театра не оглядываясь, точно так же, как много лет назад ушла от него Маргит. По прошествии нескольких лет, посвященных одной только науке, ему удалось наложить на свои воспоминания очень тонкую обезболивающую пленку, и дважды ему улыбнулась удача, благодаря которой он пользовался теперь авторитетом среди музыковедов. Эти два открытия он сделал, не выходя из венского Musikwissenschaftzentrum. Как-то раз дождливым вечером, перебирая пачку муниципальных документов начала двадцатого века, он обнаружил партитуру, немного поблекшую, но вполне удобочитаемую, ранее неизвестного романса Шуберта на слова автора под названием «Der Mauersegler»[139], датированного 1820 годом. К нотам прилагалась записка некоего Матиаса Гольбейна, трактирщика из Гринцинга[140], удостоверяющая, что он получил эту партитуру в качестве оплаты разгульной попойки, устроенной ангельским Шубертом в его заведении в обществе некой темпераментной барышни. И что произведение было написано на его глазах меньше чем за час, наутро после кутежа, когда музыкант понял, что платить ему нечем. Двадцать лет спустя герр Матиас передавал оригинал в собственность венскому муниципалитету в обмен на вознаграждение, сумма которого указана не была. Непутевые клерки ратуши засунули партитуру в кипу бумаг и забыли о ее существовании, несомненно, именно для того, чтобы через полтора века, дождливым вечером, она поспособствовала укреплению авторитета мрачного венгерского музыковеда. Другая находка, более недавняя, была событием мирового масштаба, так как заставила изменить многие partis pris[141] в музыкальной историографии. Среди бумаг, которые престарелый органист Каспар Фишер завещал городу Вене, перед тем как умереть в 1828 году, обнаружилась написанная его почерком партитура дьявольского «Контрапункта» его собственного сочинения на неслыханную тему си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до. Работа над семью вариациями была классической, целостной, мудрой, полной мысли и лирической силы, в ней чувствовалась уверенность, присущая великим мастерам, и она обращалась к слушателям на языке пантональной музыки за восемьдесят лет до того, как это впервые пришло в голову Шёнбергу. Этот шедевр ставил Каспара Фишера, бывшего родом из Лейпцига, но в течение сорока лет смиренно прослужившего органистом в венской Францисканеркирхе[142], за которым до тех пор не числилось ни одной собственной композиции, в один ряд с провидцами, пророками и гениями, которыми время от времени блистает любой вид искусства, и воскрешал его из забвения, которое в данном случае было бы вопиюще несправедливым. А Золтану Вешшеленьи давал профессиональное признание, которого он, впрочем, не искал. Жаль, что Анна до этого не дожила. Новая удача оторвала его от привычных занятий в тот день, когда он разгонял скуку темой Фишера, этим си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до, темой BADESHC, не имевшей никакого смысла: играя с сочетаниями этих нот, он расставил их в другом порядке: ре-бемоль, си-бемоль, ля, до, си. И не успел сообразить, каким буквам соответствует эта комбинация[143], потому что от этой забавы его отвлек телефонный звонок. Он принес новую удачу: герр Кройц сообщал ему, что только что получил редчайший экземпляр первого издания Voyage d’hiver Лафорга. Разумеется, Золтан приобрел книгу, не торгуясь, и с любопытством перелистывал страницы, пытаясь понять, не упоминается ли в книге хотя бы мельком обнаруженный им неопубликованный романс, когда наткнулся на очень замусоленную кожаную закладку коричневатого цвета, лежавшую там, наверное, с незапамятных времен, на которой было вытиснено изображение получеловека-полуживотного. Закладка лежала на той самой странице, где на фотографии с эффектом сепии был изображен памятник Шуберту. Тонкая обезболивающая пленка немедленно рассосалась, и воспоминания без предупреждения нахлынули на него. На фотографии было несколько человек: Гастон Лафорг в центре, прямой, как веретено, наполовину загораживал памятник, самоотверженно уставившись в объектив, как будто не было на свете занятия важнее. Издатель Шафф стоял с ним рядом, держа его под руку, потом еще двое мужчин, нигде и никак не упомянутых, внимательно исполняющих указания фотографа, и дама, которая смотрела куда-то вдаль, словно влюбленная в того, кого с ней нет. Он стал рассматривать надпись на постаменте, и все его воображение заполнили черты Маргит. Осталось еще шесть лет, Маргит, где бы ты ни была. На мгновение ему показалось, что мечтательная девушка с картинки не имела никакого отношения к Лафоргу и его друзьям: это была Маргит, которая искала его и звала на место встречи, за шестьдесят лет до того, как они познакомились.

Месяцы текли томительно, скучно, относительно бессмысленно, и известный музыковед с глубоким равнодушием принимал похвалы, награды, медали, восхищение коллег и избегал, насколько мог, путешествий, вечеров в свою честь и конференций. Раз уж он не мог забыть, гораздо больше по душе ему было сидеть у окна, через которое было видно, идет ли снег или дождь, падают ли листья или светит солнце, и хранить в душе то, что забыли другие, в то время как он нетерпеливо ждал, пока пройдет время. Петер несколько раз приезжал навестить его в квартире, заваленной кипами книг и партитур, и они беседовали о музыке, о новых открытиях, и Золтан спрашивал, как ему удается всегда безупречно играть на концертах, а Пере Броз, не желая вдаваться в подробности, туманно отвечал, ну, знаешь, потихоньку да помаленьку, и ни тот ни другой не требовал от друга больше никаких объяснений, потому что стыдливость не позволяла одному из них рассказать, чтó не дает ему жить спокойно, а другому – чтó у него за горе. И все же Золтан, как старший, однажды решился и спросил его, Петер, ты счастлив, а тот ответил, да, конечно, и Золтан ясно понял, что это неправда. Поэтому он и сказал, если ты когда-нибудь поймешь, что музыка не приносит тебе счастья… давай с тобой поговорим. Если хочешь. А в ушах у него звучал мелодичный голос Маргит.

Золтан снял перчатку и положил руку на мокрое сиденье каменной скамьи. Как будто надеялся почувствовать тепло Маргит, сидевшей рядом с ним двадцать пять лет назад. На могиле Бетховена цветов не было. А на могиле Брамса стоял одинокий горшок с гордым цикламеном. Кто, интересно, приносит цветы на чужие могилы? А вдруг все эти годы кто-то носил цветы на могилу Анны? Он подошел к надгробному памятнику Шуберта с намерением прочитать, что написано на постаменте. И тут понял, что не сможет, потому что его глаза заволокли слезы. Он до сих пор не осознавал, что, как только увидел, что ее здесь нет, принялся плакать. «По снегу я напрасно ищу ее следов, вот здесь она со мною гуляла средь лугов», – подумал он. Если бы он только мог, то из глубины души пропел бы

На память ничего мне

Не будет с тех полей:

Коль в сердце муки смолкнут,

Кто скажет мне о ней?

и пел бы, конечно, баритоном, но наполнить строки жизнью, как Маргит, не сумел бы никогда.

Романс подошел к концу, и он понял, что уже не слышит, как дождь постукивает по зонту. Капли падали только с мокрых деревьев, а не из туч. Он отвел в сторону зонт: плакали только его глаза. Тогда он сложил зонт. Он был все еще не в состоянии прочесть надпись на постаменте. Он утер глаза платком и, нагнувшись, снова почувствовал прострел в пояснице. Тут-то он и услышал шорох. Однако предпочел не отвлекаться, так как надевал очки, чтобы спокойно прочитать надпись на могиле. Шорох раздался ближе. Золтан, нацепив очки на переносицу, обернулся в некотором раздражении оттого, что кто-то решил потревожить его в столь важную минуту. Женщина с седыми волосами, в ядовито-желтом дождевике, подъехала поближе в инвалидной коляске с бесшумным мотором и встала прямо за ним, как будто ждала своей очереди. У нее на коленях лежал букет белых гвоздик. Золтан снова обернулся к надписи, вытянув шею и выставив вперед подбородок, прочел SEINEM ANDENKEN / DER WIENER MÄNNERGESANGSVEREIN[144] и ошарашенно замер. Потом выпрямился и обернулся, все еще не оправившись от изумления.

– Золтан, – сказала женщина в желтом дождевике.

Седые волосы, проникновенный взгляд серых глаз, чистое лицо, Маргит, любимая, любовь моя, а я-то думал, ты не придешь, как быстро пролетели двадцать пять лет, и мы с тобой снова вместе, как будто не разлучались.

Золтан, со все еще раскрытым ртом, снял очки, съехавшие на кончик носа.

– Маргит. – Когда он подошел поближе, ему пришлось к ней наклониться. – Маргит, – повторил он, чтобы удостовериться, что чудо действительно произошло.

Возлагать на могилу букет гвоздик они не стали. Она направила коляску к каменной скамье, а он пошел за ней, с трудом переводя дыхание. Золтан сел на мокрую скамью, и они долго-долго молчали, как будто обоим было необходимо подзарядить батарейки воспоминаний.

– Ты был прав, я совершила ошибку, – проговорила она по истечении тысячи молчаний.

– Я так и думал.

Они не смотрели друг на друга, боясь пронзительной, острой боли, которую наносят взгляды.

– А ты? Что ты делал все это время?

– Пораньше ложился спать. – Золтан медленно положил очки в футляр, а футляр в карман пальто.

– Ты был счастлив?

– Нет. Но другого выхода у меня не было. Я женился. Моя жена умерла, и я с горечью думаю о том, что за всю жизнь не сумел ее ничем порадовать.

Маргерита протянула ему белую гвоздику, как будто этим жестом можно было утешить его горе, и вздохнула:

– Бедная она, бедная.

Они умолкли. В этот раз памятник Моцарту не мог отбросить на них тени, чтобы показать им, как проходит время.

– А ты?

– Через два года мы развелись.

Теперь он украдкой взглянул на нее, удивленно и беспокойно.

– Почему же ты меня не отыскала? – выпалил он.

– Я пыталась. Но не знала, где ты. Я даже в Будапешт съездила, вниз по реке, как ты говорил. – Маргерита смотрела перед собой широко раскрытыми глазами, не видя могил, вглядываясь только в то, что с ней произошло. – Как я должна была тебя искать, если я не знаю даже, как твоя фамилия? А в телефонной книге Пешта каждого второго зовут Золтан.

– Я не могу поверить… – в отчаянии прошептал Золтан.

– Ты как в воду канул. Бесследно. И я переехала сюда жить, чтобы быть поближе… к воспоминаниям о тебе. Где ты живешь?

– Ты жила здесь?! – страдальчески вскричал он.

Теперь Золтан поглядел ей прямо в лицо. Серые глаза пронзили его острой болью, и он понял, что взгляды и вправду ранят.

– Последние двадцать лет. Я бросила петь, бросила музыку и все связанное с музыкой, потому что…

– Ты все последние двадцать лет жила в Вене? – перебил он.

– В Хайлигенштадте. И думала о тебе.

Золтан вскочил и перевел дыхание, сам себе не веря. И снова сел.

– В Хайлигенштадте, – повторил он, чтобы удостовериться, что не ослышался.

– Да.

– В красивом доме. – Он растерянно помотал головой. – Анна говорила… – Он снова помотал головой, давая понять, что не важно, что я лучше помолчу, сдаюсь, говори дальше.

– Да-да, в красивом доме. Возле дома Бетховена. И только когда попала в аварию, перебралась в центр, в дом с лифтом.

Тут Золтан впервые обратил внимание на инвалидную коляску. Он раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но навязчивая идея взяла свое:

– Двадцать лет мы оба стояли на одних и тех же светофорах, оба катались на колесе обозрения в парке Пратер…

– Я ни разу на нем не каталась. Я не знала, что ты здесь живешь.

– Двадцать лет. Ты снова вышла замуж?

– Нет. Но встретила… – Она умолкла и сменила тему. – Я тебя искала до тех пор, пока…

– Зачем же ты меня бросила, – перебил ее Золтан, – чтобы потом так тосковать?

– Я всегда так делала. Только раньше не знала почему.

– А теперь?

– Теперь знаю.

– Почему?

Она взяла букет гвоздик, поглядела на него и в смущении положила обратно себе на колени:

– Как твои фортепианные концерты?

– Я больше этим не занимаюсь. Перешел в концертмейстеры.

– Ты был прекрасным пианистом.

– Наверное, да. Но мне не хватило… – Он прервал себя на полуслове. – Ты так и не сказала мне, почему ты меня бросила, если знала, что будешь так тосковать.

Она помолчала. Как будто ей было очень трудно открыться Золтану. И продолжала, через долгое время:

– Дело в том, что… мне страшно чувствовать, что счастье у меня в руках. Оно жжет меня, я в ужасе думаю, что оно взорвется.

Он положил руку в ее ладони, как частичку счастья.

– Держи крепко, не взорвется.

Но она машинально разжала руки и отпустила его.

– Я часто возвращалась сюда, – сказала она, чтобы скрыть волнение. – Только теперь уже давно не приходила… Понимаешь, я встретила…

– А я ни разу сюда не возвращался. Никогда, до сегодняшнего дня. – Он огляделся вокруг, как будто призывая мокрые деревья в свидетели. – Я бы не смог этого вынести.

Маргит умолкла и решила сменить тему:

– У тебя есть дети?

– Нет. Только воспоминания. Можно я приглашу тебя на обед?

– Понимаешь… Это не совсем… У меня слабый… – Маргит указала на коляску, словно это она была во всем виновата, – мочевой пузырь: я не люблю надолго выходить из дома.

– Мы все сделаем, как скажешь.

Она на несколько секунд задумалась. Золтану показалось, что в серых глазах снова проснулась та же пронзительная сила, которая зажигалась в ней всякий раз, когда она оказывалась на пороге тайны.

– Разреши мне сходить в туалет. После… – Она улыбнулась. – После будет после.

Золтан встал, и она подъехала к нему. Снова падали редкие капли. Они молча направились к зданию, стоявшему на входе, туда, где был туалет. У входа она повернула коляску к нему и поглядела ему в глаза.

– Жди меня здесь.

– Я всегда слушался тебя беспрекословно. – Он серьезно посмотрел на нее. – С чего же мне теперь этого не делать?

Она подмигнула ему серым глазом и скрылась за дверью санузла для инвалидов. Золтан отвернулся и вздохнул. На душе у него было не спокойно, а тревожно. Он понюхал белую гвоздику, которую дала ему Маргерита. Аромат от нее исходил сладчайший, очень радостный. Если за все эти годы он в какой-то степени достиг душевного равновесия, сейчас все это титаническими усилиями воздвигнутое здание было готово обрушиться. Дождь закапал сильнее. Решив себя немного приукрасить, он вдел гвоздику в петлицу и, освободив руки, раскрыл зонт; по нему снова застучали капли; только теперь этот звук казался ему нежным, потому что надежда была так близко.

Через несколько минут дождь кончился так же неожиданно, как и начался, и Золтан снова сложил зонтик. Тут завибрировал телефон, напоминая ему, что жизнь не остановилась. Далекий голос Петера вывел его из задумчивости.

– Да, привет, Петер, – очень неохотно сказал он. – Чем я могу тебе помочь?

– Нет-нет, ты понимаешь, я… просто хотел поблагодарить тебя за книгу о Фишере. Я ее только пролистал, но сразу видно, что это шедевр.

– Нет, правда, серьезно, – с непростительным нетерпением отозвался Золтан. – Что с тобой стряслось?

– Я не могу играть, – сказал Пере Броз, – и не играть я тоже не могу. Я часто думаю о тебе. Мне очень грустно, Золтан.

– Послушай, сейчас я…

– Я уже целых полгода не сплю от тоски. Мне нужно отдохнуть. Помнишь, ты мне сказал…

– Послушай, давай это обсудим в другой раз?

– Ты мне сказал, брось музыку, если она не дает тебе быть счастливым.

– Послушай, давай потом созвонимся, ладно?

– Мне привиделся Шуберт, – в отчаянии проговорил Петер.

– Шуберт? – Золтан машинально покосился на могилу. Но тут же повернулся обратно и продолжил караулить дверь санузла для инвалидов. – Петер, послушай. Я…

– Ну хорошо, хорошо.

– Позвони мне попозже, да?

– Не забывай, что я люблю тебя. Всем сердцем.

Петер положил трубку как будто слишком быстро, и Золтан в задумчивости убрал телефон в карман. Что же такое друг хотел ему сказать? Пока он приходил к заключению, что у Петера Броза серьезные проблемы, его внимание переключилось на упитанного мужичка, который выходил из мужского туалета, а когда он туда вошел, Золтан не видел. Он снова уставился на дверь, за которой исчезла Маргит, и совсем забыл о далеком друге и его отчаянной мольбе, потому что ее заглушало вновь обретенное счастье. Сердце его было готово разорваться; он не мог думать как старший брат. Золтан принялся терпеливо и нетерпеливо расхаживать возле дверей туалета, раздумывая о вещах такой важности, как, например, то, что совершенно непростительно, что за все то время, которое они провели вместе, он даже еще не спросил, что с ней произошло, почему она ездит в инвалидной коляске; что это была за авария, Маргит, что с тобой случилось?

Тут его внимание переключилось на супружескую пару примерно того же возраста, что и он, с ними была молодая красивая девушка, скорее всего дочь. Они только что прошли через главные ворота, и по тому, как они жестикулировали, глядя на карту, Золтан понял, что они искали участок композиторов. Завидуя им, он проводил их взглядом, пока они шли по аллее в правильном направлении. И почти рассерженно поглядел на дверь туалета. Конечно, если бедняжке Маргит так трудно двигаться… Снова пошел дождь. Он поглядел на небо и уже с некоторым нетерпением перевел дыхание. Вместо того чтобы снова раскрыть зонт, он открыл дверь в туалет и оказался перед двумя закрытыми дверями.

– Маргит?

Никто ему не ответил.

– Маргерита?

Он с силой толкнул одну из дверей. В кабинке было пусто.

– Маргит? – повторил он, уже сильнее волнуясь.

Он толкнул вторую дверь. Вторая кабинка тоже была пуста. Тут он закричал во весь голос:

– Маргит!!!

Он вышел в коридор. Увидел, что в глубине, с другой стороны, есть еще одна дверь. И помчался туда. За дверью был вестибюль. Золтан спросил у администратора, не видел ли тот женщину в инвалидной коляске и желтом плаще, и администратор, показывая разбитый жизнью зуб, ответил, да, видел женщину с седыми волосами, очень элегантную, очень красивую. Вот именно!!! – воскликнул Золтан, хватая его за запястье. А администратор добавил, она только что уехала на такси, которое ждало ее у входа. Куда? В центр города. Здесь есть стоянка такси? Нет, есть одна подальше. Вверх по дороге, там, где автобусная остановка. Но если вы хотите вернуться в центр, удобнее всего ехать на трамвае.

Последней фразы Золтан уже не расслышал, потому что помчался сломя голову по дороге в центр города в надежде догнать ускользнувшее от него такси.

Добежав до остановки, он услышал звонок трамвая номер 72. Он сел в трамвай и прошел в переднюю часть вагона, чтобы унять нетерпение.

Всю дорогу он ехал, широко раскрыв глаза и тяжело дыша. Никакого такси они не обогнали, стекла трамвая понемногу затуманивались, и душа его начинала свыкаться с новой потерей. Им встретилось два такси, и ни в одном из них не было Маргит. Когда они доехали до конечной остановки возле Рингштрассе, все надежды Золтана были уже разрушены, и он не вышел из трамвая, как в тот день, когда она в первый раз оставила его навсегда. Опустив голову, он расплакался, и, как жестокий порыв ветра, до него донесся нежный аромат белой гвоздики в петлице. Маргит снова исчезла. Маргит, о которой он знал только то, что ее зовут Маргерита, что она вечно убегает от счастья и что теперь она живет в квартире в центре, в доме с лифтом.

Водитель поглядел на него в зеркало заднего вида, но в конце концов решил не связываться и дать ему посидеть спокойно. Золтан выпрямился и с глубоким вздохом откинулся на спинку сиденья. Тут он прислонил голову к грязному, помутневшему стеклу, как ночной гуляка, который возвращается под утро домой после особенно бурной попойки, ослабив галстук, с праздничной гвоздикой в петлице, с отуманенным, потерянным взглядом пьянчужки. Поскольку в голове у него вертелась песня «Я тихо дверь закрою, уйду в ночную тьму. Пишу тебе над дверью: „Мой друг, спокойно спи“», дрожащим пальцем он написал, спи спокойно, Маргит, на помутневшем стекле, чтобы ты знала, что я думал о тебе. Сквозь выведенные им буквы Золтан увидел босого старика с шарманкой в руке, пытающегося разглядеть далекие счастливые минуты, и запел, к негодованию водителя, теперь-то уже точно решившего грозно подняться с места и выгнать пьяницу из своего трамвая. Золтан пел в глубоком горе, своим срывающимся баритоном, хочешь, будем вместе горе мы терпеть? Хочешь, буду песни под шарманку петь? Он позволил слезам течь, пока глаза его смотрели, не видя ничего, сквозь написанные на стекле буквы, на часть города, жить в котором с сегодняшнего дня ему станет еще невыносимее, хотя, как он знал, уехать он не сможет никогда. Из глубин забытого воспоминания, в то время как водитель уговаривал его вести себя прилично и покинуть вагон, беззвучно проступила тема си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до, которую он уже много лет носил в себе, мелодия Каспара Фишера, заставлявшая его смотреть вперед, быть мужественным, верить в то, что ему удастся изменить будущее, как будто в этом состоял основной мотив его Гимна умению жить и не думать о любимой Маргит. На все это Золтан решил махнуть рукой, внял увещеваниям водителя и встал с места: он был не способен подражать таким провидцам, как Каспар Фишер; он был всего лишь человек.

В конце концов он понял, что не в силах ничего поделать, что в Вене он останется навсегда, что жизнь – это не тропинка и даже не ее финал, а только путешествие, и умираем мы всегда на полпути, куда бы мы ни направлялись. Не повезло ему лишь в том, что злой рок уготовил ему невыносимый зимний путь, который вконец истерзал его душу, не оставив на ней живого места.

Эпилог

Все рассказы из этого сборника были написаны за довольно долгое время. Первый вариант самого старого из них появился в 1982 году, и к 2000-му все они были закончены. Самое любопытное – это то, что ни один из них не получился у меня с первого раза. За исключением одного-единственного случая первый вариант никогда не был тем, который я в конце концов признавал последним. Очень часто сюжет, место действия и коллизия были с самого начала правильно намечены и определены: но тон по-прежнему казался фальшивым. В течение многих лет я довольно нерешительно перерабатывал материал, который стал в конце концов тем, что вошло в эту книгу, потому что истории или идеи у меня уже были, но их конкретное воплощение мне не особенно нравилось. Как-то раз даже случилось, что, закончив роман «Тень евнуха», писавшийся много лет, я принялся усердно работать над этими рассказами, думая, что для меня уже настало время снять с них покров тайны и сделать их в полной мере моими. Многие попытки, непременно заканчивавшиеся поражением, заставляли меня признать одно из двух: либо эти рассказы не имели права на существование, либо сам я существовал не для рассказов. Когда я наконец понял, что рассказы движутся сами по себе, то поменял стратегию и, следуя совету Кикина, рекомендующего Лао-цзы, устроился в засаде и принялся неподвижно караулить у дверей хижины в ожидании, что в один прекрасный день рассказы продефилируют передо мной, тут-то я и схвачу их за горло и потребую у них объяснений. Именно так, один за другим, с немалым терпением, я стал раскрывать тайну каждой из историй, причину, по которой мне пришла в голову первая строка или первое слово каждого рассказа, или, может быть, четкую или обобщенную идею того, каким должен быть с литературной точки зрения поучительный финал, существование которого возможно только в совокупности с началом, мне еще неизвестным. В последних версиях, в новых вариантах большинства из этих четырнадцати рассказов было для меня немало удивительного. Возможно, самым очевидным из моих открытий было то, что в жизни все взаимосвязано. Мне казалось, что я пишу сборник рассказов, не имеющих друг к другу никакого отношения, поскольку дух этих историй вовсю требовал, чтобы они были друг от друга независимы; но одно то, что я работал над ними в эти последние месяцы, в одно и то же время, заставило меня осознать, что существуют нити, связующие все со всем, и некоторые из них остаются тайными, а другие становятся более явными. К тому же я понемногу узнавал персонажей и в каком-то смысле даже привязывался к ним, несмотря на отсутствие тех преимуществ, которые обычно даются героям романа, потому что быть частью рассказа – это словно прожить всю жизнь в одном из знаменитых японских отелей, напоминающих барокамеру для аквалангистов. Однако это только так кажется. Герои рассказов, как и их истории, в немалой степени укоренены в том, что хотя и не сказано, но все же существует.

Некоторые из рассказов за это время прекратили свое существование. В двух-трех случаях в рассказах было нечто, от чего я был не в восторге, и оттого решил их не печатать, хотя и не выбросил в мусорную корзину. Мне кажется, что они пребывают в лимбе в ожидании лучших времен.

Я думаю, что при чтении рассказов от читателя требуется бóльшая активность, чем при чтении романов. Ограниченное пространство, о котором я только что упоминал, заставляет писателя исключать или подразумевать многие ранее прожитые жизни, обобщать одним штрихом описание моральных или физических свойств… Писатель должен оттачивать свое мастерство, но и читатель тоже. Писатель преподносит ему поле действия, предыстории, пейзажи, атмосферу, а читатель дополняет их своим прочтением. И поскольку физически невозможно все вместить в рассказ, эхо, которым они отзываются, воспоминание о прочитанном (в музыке соответствующее краткосрочной памяти об услышанном), дополняет для читателя духовную составляющую каждого рассказа, если она там есть.

Так обстоит дело, и я стал это понимать, работая над этой книгой, как понял и то, что ритм дыхания меняется, когда пишешь рассказ, и становится более синкопированным в сравнении с тем, который необходим для написания романа, потому что тебе кажется, что ты должен быстро выиграть схватку, решительно и в первом же раунде, вместо того чтобы настраиваться, как в случае с романом, на требующий тактики и умственных усилий, долгий, напряженный бой, в котором победа зависит от того, сколько ты наберешь очков. Тут я хотел бы еще раз вспомнить Кикина и его цитату из барона де Кубертена, вдохновленную словами апостола Павла (из Второго послания к его верному ученику Тимофею из Листры), в которой он утверждал, что самое главное в искусстве – это одержать победу над самим собой, а остальное ерунда.

От всего сердца благодарю Микеля Десклота за его чудный подарок, неопубликованные[145] переводы стихотворений Вильгельма Мюллера из Die Winterreise, которые тайно или явно присутствуют в тексте, в рассказе «Winterreise».

Перевод отрывка из стихотворения великого венгерского поэта Аттилы Йожефа, который я включил в тот же рассказ, принадлежит Эдуарду Ж. Вержеру и Кальману Фалубе и позаимствован из книги «Стихотворения» (опубликованной издательством «Грегаль» в Валенсии в 1987 году), согласно данным, полученным от сеньора Адриа, любезно предоставившего мне сделанную им выписку.

«Winterreise» («Зимний путь») – песенный цикл, сочиненный Францем Шубертом на стихи Вильгельма Мюллера из книги Die Winterreise. Аттилио Бертолуччи[146] оставил нам поэтический цикл, озаглавленный Viaggio d’inverno. Антони Мари[147] несколько лет назад написал поэтическую книгу из двенадцати песен и назвал ее Un viage d’hivern. Спорная биография Шуберта, написанная Гастоном Лафоргом в большей мере для того, чтобы показать себя, чем для того, чтобы послужить памяти композитора, называется Voyage d’hiver[148]. С того самого момента, как у этих рассказов стали появляться некоторые, еще нечеткие очертания, я знал, что названием этого сборника непременно будет «Зимний путь». Иногда совпадений ищешь нарочно, иногда они случаются нечаянно, и тогда кто-нибудь может почувствовать себя неловко, даже если избежать их было невозможно. Надеюсь, что в этот раз такого не произойдет и что, напротив, Мюллер, Шуберт, Бертолуччи, Лафорг и Мари посчитают, что тем самым я отдаю им дань уважения.

Кроме того, мне хотелось бы включить сюда несколько благодарностей или посвящений: надеюсь, что они будут приняты по меньшей мере безропотно.

«Сон Готфрида Генриха» я посвящаю Марти Кабре Барба; уже в первой его версии, очень старой, было нечто с ним связанное. «Надежда в руках» появилась на свет с посвящением Кларе Кабре Барба. Рассказ «Я помню» берет начало в очень важном разговоре с Сэмом Абрамсом и посвящен ему. «Посмертный опус» посвящается Кристофолю А. Трепату, которому не понаслышке знакомо чувство, возникающее у человека перед выходом на сцену, Монтсеррат Гище и неутомимому Жорди Миру. Рассказ «Пара минут», написанный в циклической форме, я дарю Яну Шейбалу из Праги и Рамону Пла-и-Арче из Барселоны. Рассказ «Глаза как бриллианты» написан для Жоакима М. Пуйаля, которого чудо говорения на иных языках приводит в вечный восторг, и для Тила Стегманна из Франкфурта и Жуана Ф. Миры из Кастельона, мюнстерских сообщников. Рассказ «Переговоры», в последний момент оставшийся без музыкального сопровождения по причине одностороннего расторжения контракта пианистом, – товарищам по оружию в мире музыки Жузепу Льюису Бадалю, Ориолю Коста и Жауме Сала. «Баллада» – старый рассказ, первоначальная идея которого была почти полностью сохранена, и задуман он для Жузепа М. Ферреры и Магды Кальпе, а также для Жауме Аулета. Рассказ «Пыль», в котором дело не в пыли, а в книгах, я дарю Тону Альбесу и Льюизе Карбонель. Моим братьям я посвящаю «Свист». «Finis coronat opus» – Шавье Фабре и Марте Надаль. «Завещание» написано для Калмана Фалубы из Будапешта и для Адольфа Пла из Сабаделя. «Паф!» я посвящаю Ориолю Искьердо, Долорз Борау и Сержи Боаделья. «Winterreise» – Маргариде Барбе.

Осень 2000 года

Примечания

1

«Музыкальные страдания капельмейстера Иоганнеса Крейслера»; из цикла «Крейслериана» (1810–1815) Эрнста Теодора Амадея Гофмана (1776–1822), перев. П. Морозова. – Здесь и далее примеч. перев.

2

D 960, Соната для фортепиано № 21 си-бемоль мажор, написанная Францем Шубертом в 1828 году.

3

«Зимний путь» (фр.).

4

Боже мой (нем.).

5

Паспье – старинный французский танец, несколько быстрее менуэта, но в остальном имеющий с ним немало общего.

6

Лучано Берио (1925–2003) – итальянский композитор, один из основных представителей европейского музыкального авангарда.

7

Дьёрдь Лигети (1923–2006) – венгерский и австрийский композитор и музыковед.

8

Фелиу Формоза (р. 1934) – каталонский поэт, драматург и актер.

9

Долина Сау расположена на полпути между Монтсенем и Пиренеями, к югу от высокогорья Кольсакабра. В настоящее время заповедник, входящий в состав района (комарки) Осона.

10

Вик – город в Каталонии, центр комарки Осона. От Вика до городка Виланова-де-Сау около 10 км по прямой (или 21 км по шоссейной дороге).

11

Манреза (или Манреса) – город в Каталонии, в провинции Барселона. От Вика до Манрезы около 50 км.

12

Пратс-де-Льюсанес и Мойя – города в Каталонии, в провинции Барселона.

13

Шенбрунн, приобретенный в 1728 году императором Священной Римской империи Карлом VI, перестраивался много раз. В начале XVIII века замок, разрушенный в конце XVII турками, начал по приказу императора Леопольда I отстраиваться по образцу Версальского дворца. Большая часть работ была доведена до конца к 1713 году, однако полностью строительство завершено не было. Более ранние упоминания о замке восходят к XIV веку.

14

Марклеберг – город в Саксонии, в настоящее время пригород Лейпцига.

15

Плайсе – река в Германии, протекающая по Саксонии и Тюрингии.

16

«Салтор Барселонский сделал меня в 1718 году» (лат.).

17

Сервера – город в Каталонии, в провинции Льейда. Университет Серверы был основан в начале XVIII века (строительство здания университета было начато в 1717 году и закончено в 1742 году) и просуществовал до 1842 года. В настоящее время в здании университета Серверы расположена средняя школа, профессионально-техническое училище, областной архив и деканат заочного отделения одного из каталонских университетов.

18

«Va, pensiero» – хор рабов-иудеев из третьего акта оперы «Набукко» (1842) Джузеппе Верди, наиболее известный музыкальный фрагмент этой оперы.

19

«Зимнего пути» (нем.).

20

«В край, откуда нет возврата, суждено уйти и мне» (нем.) – строки из стихотворения Вильгельма Мюллера «Путевой столб» из цикла «Зимний путь»; на стихи этого цикла, изменив лишь их последовательность, Франц Шуберт написал вокальный цикл «Зимний путь». За исключением специально оговоренных случаев, стихи Мюллера цитируются в переводе Сергея Заяицкого.

21

Струнный квартет № 12 Фа мажор «Американский», соч. 96, B. 179 – струнный квартет знаменитого чешского композитора Антонина Дворжака (1841–1904), написанный в июне 1893 года. На Дворжака, более позднего представителя романтизма, творчество Шуберта оказало значительное влияние.

22

Как следует далее из текста, а также из первого рассказа в настоящем сборнике («Посмертный опус»), Гастон Лафорг – автор биографии Шуберта Voyage d’hiver («Зимний путь»), изданной в Лионе в 1902 году. Имя Гастона Лафорга также упоминается в других произведениях Кабре, в частности в романе «Тень евнуха».

23

Фу – жанр китайской литературы, сочетающий в себе прозу и поэзию, наибольший расцвет которого пришелся на времена империи Хань (II век до н. э. – II век н. э.).

24

«Эмоции и воля» (англ.) – один из основных трудов Александра Бэна (1818–1903), шотландского философа, психолога и педагога, одного из главных представителей ассоциативной психологии.

25

Клаудио Магрис (р. 1939) – итальянский писатель, журналист, эссеист, исследователь австрийской и немецкой культуры. Мануэл де Педроло Молина (1918–1990) – каталонский писатель, автор романов, рассказов и пьес. Юстейн Гордер (р. 1952) – норвежский писатель и публицист, популяризатор философии, автор романа «Мир Софии», а также ряда других романов, рассказов и книг для детей.

26

«Цезарь Октавиан» (нем.) – пьеса 1804 года Людвига Иоганна Тика (1773–1853), немецкого поэта, драматурга, переводчика, одного из ключевых представителей литературы «золотого века» немецкого романтизма.

27

«Опыт о красоте» (ит.) – исследование в области эстетики, анонимно опубликованное в Риме в 1765 году и получившее широкую известность во всей Европе; принадлежало перу аббата Джузеппе Спаллетти.

28

«Школа ревнивцев» (фр.) – пьеса французского комедиографа, современника Мольера Антуан-Жакоба Монфлери (1639–1689), написанная в 1664 году.

29

«ЕГО ПАМЯТИ… ВЕН…» (нем.) Речь идет о надгробном памятнике Шуберту на венском Центральном кладбище. Недочитанная сеньором Адриа надпись гласит: Seinem Andenken / Der Wiener Männergesangsverein («Его памяти / Венский мужской хор»); она отчасти повторяет надпись на памятнике Шуберту в венском Городском парке. Эпитафия на этом памятнике гласит: «Музыка похоронила здесь драгоценное достояние, но еще более прекрасные надежды».

30

«О природе звука» (нем.). Речь идет о трактате, который встретится читателю в одном из последующих рассказов («Сон Готфрида Генриха»): трактате о звуках музыкальных инструментов и о звуках в живой природе, кажущемся непереносимо скучным как Иоганну Себастьяну Баху, так и его ученику Каспару.

31

Нарсис Ольер (1846–1930) – каталонский писатель, автор романов «Ростовщик», «Жар золота» и др.

32

Жозеп Висенс Фош (1893–1987) – каталонский поэт, прозаик и эссеист.

33

«Паук и бабочка» (ит.).

34

«Бедная Дидона» (фр.).

35

«Жизнь, прославленные деяния и богоподобные открытия святого Алонсо Родригеса» (флам.). Алонсо Родригес (1532–1617) – испанский иезуит, родившийся в Сеговии, окончивший свои дни на Майорке и канонизированный в 1888 году.

36

«Огненная земля» (фр.).

37

Андромаха – в «Илиаде» после падения Трои вдова Гектора; дочь Ээтиона, царя Фив.

38

«Золото на ветвях» (исп.).

39

«Лаура и Игнациус» (нем.).

40

«Ученик колдуна» (нем.).

41

«Лес» (швед.).

42

«А может быть, и нет» (ит.).

43

«Счастливый исход» (порт.).

44

«На веки вечные» (венг.).

45

«Письма и бумаги» (англ.).

46

«Самопожертвование» (нем.).

47

«Философский трактат» (лат.).

48

«Сумма теологии» (лат.).

49

Красивый сад деревьев (нем.).

50

Ольборг – город в Дании.

51

Старший сын Иоганна Себастьяна Баха от второго брака Готфрид Генрих страдал слабоумием, хотя был очень одарен музыкально и хорошо играл на клавесине. В семье относились к нему с любовью, и после смерти отца он до конца своих дней жил в доме старшей сестры Элизабет Юлианы Фридерики.

52

Анна Магдалена Бах (1701–1760) – вторая жена композитора.

53

«Контрапункт VIII» (нем.) – очень сложное произведение, вершина поздней полифонии Баха, входит в состав его неоконченного сборника «Искусство фуги BWV 1080».

54

Плайсе – река в Германии, протекает в районе Лейпцигской низменности.

55

Элизабет Юлиана Фридерика Бах (1726–1781), дочь Иоганна Себастьяна Баха, впоследствии вышла замуж за Иоганна Христофа Альтниколя (1720–1759), ученика Иоганна Себастьяна.

56

Регистр – ряд органных труб определенного диаметра, образующих хроматический звукоряд соответственно клавишам своей клавиатуры или ее части.

57

Калькант (от лат. сalx – «пята») – человек, нагнетающий (ногами) воздух в органные мехи.

58

Олегер Гуалтер из Сау сделал меня в Марклеберге. Год от Рождества Христова 1720-й.

59

Работа Иоганна Себастьяна Баха (лат.).

60

Вильгельм Фридеман Бах (1710–1784) – старший сын И. С. Баха, известный органист, импровизатор и композитор, мастер контрапункта; известен как Халльский Бах.

61

Вольный перевод кантаты Баха BWV 82 на праздник Сретения Господня «С меня довольно» («Ich habe genug»).

62

По-видимому, имеется в виду гауптштурмфюрер СС (офицерский чин, командир роты, соответствующий чину капитана в вермахте; гауптштурмфюрер мог быть комендантом небольшого концлагеря, как, например, Амон Гёт) или гауптшарфюрер СС (унтер-офицерский чин, соответствующий оберфельдфебелю в вермахте; это звание было распространено в айнзацгруппах и подразделениях охраны концлагерей.

63

Эйн-Харод – кибуц, существовавший в 1921–1952 годах на севере Израиля, в Изреельской долине, который нередко подвергался набегам арабских диверсантов вплоть до Шестидневной войны.

64

Цахаль, Цахал или Цагал – Армия обороны Израиля: израильские вооруженные силы, сформированные в 1948 году после создания государства Израиль.

65

Яд Вашем – главный израильский мемориал Холокоста (Катастрофы) и героизма, расположенный в Иерусалиме. Мемориальный комплекс был основан в 1953 году по решению кнессета с целью увековечить память о евреях – жертвах нацизма в 1933–1945 годах и о разрушенных еврейских общинах.

66

Шоа (ивр.) – «бедствие», «разрушение», «катастрофа»; на иврите так называют холокост.

67

Шестидневная война (5–10 июня 1967 года) – война между Израилем с одной стороны и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром – с другой. ВВС Израиля за несколько часов уничтожили ВВС арабской коалиции, после чего Израиль в течение шести дней одержал победу над оставшимися без воздушной поддержки арабскими армиями. В результате Израиль получил контроль над территорией, в 3,5 раза превосходящей его довоенную площадь.

68

«Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе» (Быт. 22: 2).

69

Конец венчает дело (лат.).

70

Рассказывая, сам я ужасаюсь (лат.) – цитата из Вергилия (Энеида, 2: 204): реплика Энея, рассказывающего о смерти Лаокоона. Это также название французской рок-группы (стиль дэт-метал и трэш-метал), существовавшей в 1994–2005 годах.

71

Ничего подобного святой Иоанн при виде седьмой печати не возглашал.

72

Мики – сокращенная форма каталонского имени Микель.

73

Кикин – не фамилия, а уменьшительная, относительно редко употребляемая форма испанского имени Франсиско.

74

Имеется в виду британская прогрессив-рок-группа King Crimson (букв. «Малиновый Король»), основанная упомянутым ниже британским гитаристом Робертом Фриппом (р. 1946) и существовавшая с перерывами в 1968–2021 годах.

75

«Пропавшие любовники» (кат. аmants absents, от англ. absent lovers) – строчка из песни «Нил и Джек и я» с альбома «Beat» группы King Crimson, а также отсылка к названию их же двойного концертного альбома «Absent Lovers: Live in Montreal 1984», записанного в 1984 году и выпущенного в 1998-м.

76

Имеются в виду Джек Керуак (1922–1969), американский писатель и поэт, автор романов «В дороге» и «Бродяги Дхармы», и его друг Нил Кэссиди (1926–1968), центральные фигуры поколения битников 1950-х годов и иконы психоделического движения 1960-х.

77

«Молись за нас» (лат.).

78

«Башня из слоновой кости, молись о нас» (лат.): метафора из Песни песней («шея твоя как столп из слоновой кости», Песн. 7: 5), используемая в литании, обращенной к Деве Марии.

79

«Heroin» («Героин») – одна из самых известных песен рок-группы The Velvet Underground с их дебютного альбома «The Velvet Underground and Nico» (1967), написанная от лица героинозависимого и включающая в себя детальное описание эйфории после приема дозы.

80

Фабрика, или Серебряная фабрика (The Factory), – арт-студия Энди Уорхола в Нью-Йорке, активно действовавшая с 1962 года, излюбленное прибежище нью-йоркской богемы.

81

«Финляндия» – симфоническая поэма финского композитора Яна Сибелиуса (1865–1957); первый вариант написан в 1899 году.

82

Святой Георгий (кат. Сан-Жорди), победитель Дракона, – святой покровитель Каталонии и Барселоны, где в День святого Георгия, 23 апреля, празднуется День влюбленных.

83

«Child in Time» – почти десятиминутная композиция британской хард-рок-группы Deep Purple с ее четвертого альбома «Deep Purple in Rock» (1970); ниже упоминается вокалист Deep Purple Иэн Гиллан (р. 1945).

84

Фаринелли (Карло Броски, 1705–1782) – знаменитый итальянский певец-кастрат. По мотивам его жизни бельгийский режиссер Жерар Корбьо в 1995 году снял художественный фильм «Фаринелли-кастрат».

85

«Доколе же ты, Deep Purple, будешь злоупотреблять нашим терпением?» (лат.) – аллюзия к известной фразе из первой речи Цицерона против Катилины: «Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением?» – произнесенной 8 ноября 63 года до н. э.

86

На самом деле в 22-м стихе главы 13 Евангелия от Матфея объясняется притча о сеятеле: «А посеянное в тернии означает того, кто слышит слово, но забота века сего и обольщение богатства заглушает слово, и оно бывает бесплодно».

87

Лао-цзы – древнекитайский философ VI–V веков до н. э., считается автором классического даосского философского трактата «Дао дэ цзин».

88

«Адажио для струнного оркестра» – наиболее известное музыкальное произведение американского композитора Сэмюэла Барбера (1910–1981), написанное в 1936 году.

89

Лу Рид (Льюис Аллан Рид, 1942–2013) – американский музыкант, певец и автор песен, одна из влиятельнейших фигур протопанка, глэм-рока и рок-музыки в целом, один из основателей The Velvet Underground.

90

На самом деле в Евангелии от Луки 2: 27 говорится: «И пришел он по внушению от Духа в Храм; и когда принесли родители Младенца Иисуса, чтобы совершить над Ним то, что велит Закон». Кикин пародирует Евангелие от Матфея 10: 16 («Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби»).

91

Хаммурапи – царь Вавилона, правил в 1793–1750 годах до н. э.; наиболее известен сводом законов его имени.

92

По одной из версий, термин «суд Линча», то есть линчевание, получил свое название от фамилии некоего Чарльза Линча (1736–1796), практиковавшего самосуд в Вирджинии во время американской Войны за независимость.

93

Jethro Tull – британская арт-рок-группа, созданная в 1967 году и названная по имени Джетро Талла (1674–1741) – английского ученого-агротехника, прославившегося изобретением усовершенствованной модели плуга-сеялки, в конструкции которого использовался принцип работы органа.

94

Здесь, как и во всех других случаях, отсылки Кикина к каноническим текстам не имеют отношения к их подлинному содержанию.

95

Луис Кобос (р. 1948) – испанский музыкант, композитор и дирижер, работающий в жанре сарсуэлы и классической музыки.

96

«Пиксис» (Pixies, с 1986) – бостонская альтернативная рок-группа.

97

Остерхаусгейт находится в Осло.

98

Искусство вечно, жизнь коротка (лат.).

99

На самом деле это латинское выражение – перевод с греческого (с перестановкой) первых двух строк первого афоризма Гиппократа.

100

Познай самого себя (лат.).

101

Вальвидрера – квартал на севере Барселоны, на юго-востоке горного хребта Кольсерола.

102

Лазарь Четверодневный – согласно Евангелию от Иоанна, житель Вифании, брат Марфы и Марии, которого Иисус Христос воскресил через четыре дня после смерти.

103

Душа за душу, глаз за глаз, зуб за зуб (лат.).

104

Подражание (лат.).

105

«Достойная смерть лучше постыдной жизни» (лат.) – один из афоризмов Публия Корнелия Тацита.

106

Париж – Ле-Бурже: аэропорт, расположенный в 12 км к северо-востоку от Парижа.

107

«Вечерняя Франция» (фр.) – французская газета, основанная в 1944 году.

108

Любви втроем (фр.).

109

Entrez – входите (фр.).

110

Если человек – это пятерка,

значит дьявол – это шестерка,

а если дьявол – это шестерка,

то Бог – семерка.

Обезьянка отправилась на небеса (англ.).

Блэк Фрэнсис – сценическое имя американского певца Чарльза Майкла Киттриджа Томпсона IV (р. 1965), под которым он выступал в альтернативной рок-группе Pixies; цитируется их записанная в 1988 году и выпущенная синглом в 1989-м песня «Monkey Gone to Heaven», которую также слышал в кафе персонаж рассказа «Finis coronat opus».

111

«Майорштюн» – станция метро в Осло.

112

Universitetets Aula – актовый зал Университета Осло с великолепной акустикой, в котором часто проводятся концерты с участием известных исполнителей.

113

Соната Бетховена № 5 для скрипки и фортепиано фа мажор, Op. 24, известная как «Весенняя», или «Frühlingssonate», была опубликована в 1801 году и посвящена графу Морицу фон Фрису.

114

Соната № 9 Бетховена для скрипки и фортепиано (1802), посвященная скрипачу Родольфу Крейцеру, наиболее известна читателям по повести Толстого.

115

Соната для скрипки и фортепиано ля мажор французского композитора бельгийского происхождения Сезара Франка (1822–1890).

116

Салоу – город в Каталонии, в провинции Таррагона.

117

Тот самый Мики с виллой «на израильском пляже Салоу», который упоминается в рассказе «Finis coronat opus».

118

Имеется в виду главный герой мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера «Призрак Оперы» (1986).

119

Общего пользования (лат.).

120

Летящего, всепоглощающего времени (лат.).

121

Пьер Абеляр (1079–1142) – французский богослов и философ, автор автобиографии «История моих бедствий» (1132), посвященной, в частности, истории любви Абеляра и Элоизы.

122

Тристан и Изольда – легендарные любовники, персонажи ряда средневековых рыцарских романов в стихах и в прозе.

123

Где хорошо, там и родина (лат.).

124

Где ты? (лат.)

125

«В кильватере за Посейдоном» (англ.), второй студийный альбом «Кинг Кримсон» (1970).

126

Как одиноко в Метрополитене, какая суета! (лат.) Как нам уже известно из рассказа «Finis coronat opus», Кикин частенько приписывает разным известным авторам слова, которых те не говорили.

127

В интерпретации ряда художников (в частности, Караваджо и Пармиджанино), обращение Савла по дороге в Дамаск сопровождалось падением с лошади.

128

Сигрид – популярное норвежское женское имя.

129

Пинтуриккьо (1454–1513) – итальянский живописец эпохи Возрождения.

130

Гуго Вольф (1860–1903) – австрийский композитор и музыкальный критик.

131

Алоис I фон Лихтенштейн (1759–1805) – 9-й князь Лихтенштейн, третий сын императора Франца Иосифа I.

132

«Доброй ночи» (нем.), или «Спокойно спи», – первая песня из цикла Шуберта «Зимний путь».

133

В прозаическом переложении Олега Митрофанова эти строки В. Мюллера звучат так:

Пусть мои мечты не нарушат твой покой.

Мои шаги бесшумны, не скрипнула дверь…

Пишу на воротах: «Доброй ночи! Прощай!

Знай о моей любви, помни о моей нежности!»

134

Пешт – восточная, равнинная часть Будапешта, занимающая около 2/3 территории города. Иногда используется в разговорном венгерском языке как сокращенное название Будапешта.

135

Hochschule für Musik und darstellende Kunst (нем.) – Высшая школа музыки и исполнительского искусства в Вене; с 1998 года – Венский университет музыки и исполнительского искусства.

136

«Под мостом Риальто» (ит.).

137

«Дунай был смутен, мудр, велик. Поток его / Шел будто бы из сердца моего» (Аттила Йожеф). – Примеч. автора.

138

Центральное кладбище (нем.) – кладбище в Вене, в районе Зиммеринг.

139

«На скорую руку» (нем.).

140

Гринцинг – в настоящее время одна из жилых зон Вены, расположенная в районе Деблинг. До 1892 года Гринцинг был отдельным городом, а после вошел в состав Вены.

141

Предвзятые представления (фр.).

142

Францисканеркирхе (Церковь францисканцев), или церковь Святого Иеронима, – католическая церковь в историческом центре Вены. В ней находится старейший в Вене орган, установленный в 1643 году Иоганном Векерлем на хорах за главным алтарем.

143

В этом порядке буквенный эквивалент нот читается DESBACH, то есть «Баха», «принадлежащее Баху» (нем.).

144

«Его памяти. Венский мужской хор»; см. примечание к рассказу «Пыль».

145

На каталонский язык.

146

Аттилио Бертолуччи (1911–2000) – итальянский поэт и писатель, отец режиссеров Бернардо и Джузеппе Бертолуччи.

147

Антони Мари (р. 1944) – каталонский поэт и эссеист.

148

Последовательно приводятся варианты названия «Зимнего пути» на оригинальном немецком, а затем на итальянском, каталанском и французском.

Content

Жауме Кабре
Зимний путь

Посмертный опус

Завещание

Надежда в руках

Пара минут

Пыль

Глаза как бриллианты

1

2

3

4

5

Сон Готфрида Генриха

Я помню

Finis coronat opus

Баллада

Паф!

I (2)

II (1)

III (0)

IV (2)

V (1)

VI (2)

VII (3)

Свист

Переговоры

Winterreise

Эпилог

Примечания