Гастон Буасье

Археологические прогулки по Риму

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Глава I

Форум

Я часто слышал, что опасно после долгой разлуки посещать вновь людей или места, которые сильно любил. Редко находишь их в том же виде, в каком сохранились они в воспоминании. Прелесть улетучивается с годами, вкус и идеи меняются, способность восхищаться слабеет; рискуешь остаться холодным перед тем, что восхищало в молодости, и возможно, что вместо ожидаемого удовольствия получишь только неприятность. Такое разочарование имеет роковые последствия, потому что с настоящего разочарование переходит на прошедшее; оно отражается на наших прежних впечатлениях и портит запас воспоминаний, который надо бережно хранить в своем сердце до конца жизни.

Такой опасности подвергается путешественник, отправляющийся в Рим через 10 лет после своего первого посещения[1]. Сколько перемен произошло в эти десять лет. В Риме появились новые властелины; древний город пап стал столицей Итальянского королевства. Как приспособился он к этой перемене? Какое действие произвел на него новый режим, столь отличный от старого? Не потерял ли он от этого, и найдешь ли его в том же виде, когда расстался? Вот первый вопрос, которым задаешься, когда возвращаешься в Рим. Трудно не быть им озабоченным, и как только выходишь из вагона на площадь Диоклетиановых терм, такую тихую прежде, а теперь такую оживленную и шумную, невольно смотришь во все стороны с беспокойным любопытством.

Пьяцца-дель-Пополо. Фото конца XIX в.

Первое впечатление, надо сознаться, не слишком благоприятно. Выходя со станции, пересекаешь новый квартал, который имеет тот недостаток, что похож на новые кварталы всевозможных городов. Не грозит ли Риму опасность превратиться в город, похожий на многие другие? В нем находишь такие же элегантные и банальные дома, которые видишь повсеместно; проходишь мимо громадного здания, своего рода казармы без всякого стиля, предназначенного сделаться министерством и которое производит жалкое впечатление рядом со старинным дворцом XVI века; идешь по широким и прямым улицам, раскаленным от солнца, и вспоминаешь, что уже во времена Нерона, перестроившего старый город по более обширному плану, зеваки восхищались великолепием новых сооружений, но умные люди сожалели о прежних узких улицах, где всегда было много тени и свежести. Начало не ободряет, и все остальное как будто ему соответствует. Спускаясь с Квиринала на Корсо[2], поражаешься еще разными переменами. Корсо, с пересекающими его улицами от Венецианской площади до площади дель-Пополо, был всегда самой оживленной частью города; мне кажется, что он стал еще оживленнее и что население его несколько изменилось. Реже встречаешь священников и особенно монахов, те же, которые все еще там находятся, не отличаются прежним уверенным взглядом и гордой осанкой, очевидно, они больше не чувствуют себя господами города. Среди толпы, их заменившей, с удивлением видишь много людей, которые быстро идут и, по-видимому, спешат по делу, чего не встречалось прежде. Действительно, они не принадлежат к старинному римскому населению; это по большей части чиновники, недавно переселившиеся и принесшие с собой новые привычки. Даже в те часы, когда, как прежде говорили, на улицах можно было увидеть только собак или англичан, они попадаются деятельные, спешащие, расталкивающие мешающих им идти, к крайнему удивлению старинных римских жителей, не понимающих, что можно выходить из дому во время, положенное для послеобеденного сна, и торопиться, когда жарко. Вечером движение становится вдвое больше. Около 6 часов улица принадлежит продавцам газет. Они оглушают вас своим криком, пристают к вам, преследуют вас. В Риме издается множество газет всяких форматов и всяких направлений, больше неумеренных, чем умеренных, так как подписчиков приходится привлекать скромностью цены и живостью полемики. Как удалились мы от того времени, когда читали только добродушную газету «Giornale di Roma», тщательно очищенную полицией, дружественно относившуюся к законным правительствам и узнававшую о революциях через несколько недель после их совершения. Следует ли думать, что этот народ, скептический и насмешливый, ко всему привыкший и ко всему равнодушный, который ничему не удивлялся и ничем не возмущался, который спокойно отвечал пылким людям всех партий «che volete?»[3] или «chi lo sa?»[4], стал вдруг увлекаться политикой? Трудно понять такую перемену. Очень удивляешься, видя, что даже вывески имеют политический оттенок и что парикмахеры торжественно называют себя parrucchiere nazionale и читают предвыборные рекламы и демократические воззвания, покрывающие стены. Вот большие новости, которые, по всей вероятности, не всем понравятся. Невольно спрашиваешь себя, что скажут об этом ревнивые поклонники, которых Рим имел во все времена, которые желают, чтобы он оставался таким же, каким был раньше, которые говорят, что его портят, изменяя в нем что бы то ни было, и которые кричали, что все потеряно, когда слишком ревностное городское управление принималось почище мести улицы и зажигать несколько лишних фонарей.

Поспешим, однако, успокоить их: не все так перевернулось, как они думают, и происшедшая перемена более поверхностная, чем глубокая. Народные кварталы почти везде сохранили свой прежний вид. Если, например, пройдя по Корсо, прогуляться дальше за Венецианскую площадь по крутым улицам, ведущим на Форум, попадаешь опять в старинный Рим. Это те самые дома, которые видел прежде, старые и грязные. Мадонны остались на прежних местах над входной дверью, и обитатели не перестали каждый вечер благочестиво зажигать перед ними лампаду. Если случайно поднимешь глаза несколько выше, к широким окнам без занавесок, наверно увидишь там достаточно людей в лохмотьях, что удовлетворит самых требовательных любителей живописного и местного пейзажа. Кабаки, похожие на погреба с широко распахнутыми дверями, все еще наполнены игроками, положившими локти на стол перед бутылкой вина «Орвието», с засаленными картами в руках. Что же касается остерий (трактиров), находящихся вдоль улиц, я думаю, они не изменились со времен Римской империи, и, глядя на них, на ум мне приходят те unctњ popinњ, чей восхитительный запах доставлял столько удовольствия рабу Горация.

Вот при некоторой снисходительности мы уже очутились в античном мире. Если мы желаем, чтобы иллюзия была еще полнее, если мы желаем получить настоящее ощущение Рима, которое испытывали наши отцы и описали Шатобриан и Гете, пойдемте немного дальше, выйдемте за городские стены; чтобы лучше понять город, надо выйти за его пределы. Пойдем через ворота Пиа по древней Номентанской дороге. Поклонившись по дороге базилике Св. Агнессы и круглому храму, послужившему гробницей дочери Константина, приходишь к Тевероне и переходишь чрез него по очень оригинальному мосту, на котором сохранились средневековые постройки. Несколько дальше направо возвышается холм средней величины и высоты; надо с почтением подниматься на него, потому что он имеет крупное имя в истории, это Священная гора. Тут более двух тысяч лет тому назад демократия одержала одну из первых своих побед и прибегла к средству, которым она охотно пользуется до сих пор, к забастовке. В один прекрасный день римская армия, т. е. все взрослое население, покинув лагерь, где консулы удерживали ее, поселилась на этой горе, решившись остаться там, пока не примут ее условий. Чтобы победить, ей довольно было выжидать. Аристократия, испугавшись своего одиночества, перестала сопротивляться и позволила народу учредить трибунат. Сколько воспоминаний появляется на вершине этого холма! Видная отсюда обширная равнина – та самая, где римляне, по выражению одного историка, подготовились покорять мир. Ежегодно им приходилось покорять жившие там энергичные народцы, и тут вступали они в свирепые сражения из-за обладания хижиной или опустошения поля. Тут в борьбе, продолжавшейся несколько веков, римляне приобрели военный опыт, привычку повиноваться и талант командовать. Когда они перешли горы, со всех сторон обрамляющие горизонт, чтобы распространиться по остальной Италии, воспитание их было кончено; они обладали уже добродетелями, которые сделали их способными покорить мир. С тех пор сколько славных событий! Сколько раз большие дороги, которые можно распознать до сих пор по окаймляющим их могилам, видели возвращающиеся с триумфом легионы! Сколько знаменитых имен вспоминается при виде остатков водопроводов и развалин памятников, покрывающих эту равнину! И здесь мы имеем то преимущество, чувствуя живую связь с преданиями, ничто не может отвлечь от них. В странах плодородных, густо населенных, полных жизни и движения, настоящее постоянно отрывает нас от прошлого. Каким образом продолжать мечтать и размышлять, когда вид человеческой деятельности привлекает ежеминутно наше внимание, когда шум жизни со всех сторон долетает до наших ушей? Здесь, напротив, полная тишина. На всем пространстве, которое окидывает глаз, видишь только голую равнину без деревьев, если не считать несколько одиноко стоящих пиний, без домов, кроме нескольких гостиниц для охотников. Пейзаж производит впечатление лишь общим своим видом; это монотонность или скорее общая гармония, где все сливается и смешивается. Само по себе ничто не привлекает внимания, никакая подробность не выступает, не выделяется. Я не знаю другого места, где более уходил бы в свою мысль, где удалялся бы больше от своего времени, где, по прекрасному выражению Тита Ливия, душе было бы всего легче стать античной и современной тем памятникам, которые она осматривает. Это драгоценное преимущество вполне сохранили окрестности Рима, и трудно предвидеть, когда они его потеряют. Воспользуемся же привилегией, которую сохраняет эта страна, соединить нас с прошлым лучше всякой другой. Как бы Рим ни старался украситься и следовать моде дня, туда отправляются главным образом в поисках античного мира и по счастью его еще находят. С большими развалинами, его наполняющими, и пустыней, его окружающей, Рим не мог и долго не в состоянии будет принять такой новый и современный вид, как он желал бы. По счастью для нас и для него, это ему не удалось. Своего рода оцепенение, в котором находится Рим, составляет его прелесть, и, мне кажется, к нему можно приложить слова одного поэта Ренессанса, сказанные про «Ночь» Микеланджело, что ее сон сохраняет ей жизнь: perche dorme, ha vita.

I

Значение Форума до конца империи. – Его положение в начале XIX века. – Раскопки Пьетро Роза. – Попытка реставрации Дютера. – Администрация Фиорелли

Путешественников, посещающих Рим, все манит заниматься преимущественно античным миром; античный мир выиграл всего больше от событий 1870 г.[5] Новое правительство многим обязано было античным воспоминаниям; доказывая, что Рим достоин быть свободным и располагать собой, что Италия имеет право сделать его своей столицей, охотно опирались на историю республики и империи, постоянно говорили о Сенате, о Форуме и Капитолии, и современные требования много выигрывали от покровительства этих великих имен. Это долг, который итальянское правительство приняло на себя по отношению к прошлому и который начало выплачивать, утвердившись в Риме. 8 ноября 1870 г. было учреждено правительственное заведование раскопками в столице и провинции и во главе его поставлен искусный исследователь Палатинского холма, Пьетро Роза[6]. Через неделю после этого начались раскопки Форума.

Римский Форум в 1880 г.

Естественно, что прежде всего обратились к нему. Форуму выпала особая судьба: он оставался во все времена центром и сердцем Рима. Почти во всех новых столицах главный центр в течение веков переходит с одного места на другое; в Париже он постепенно переместился с левого берега Сены на правый и с одного края города на другой. Рим оказался более верен древним традициям. С того дня, когда, по словам Дионисия Галикарнасского, Ромул и Таций, поселившиеся один на холмах Палатинском и Целийском, другой – на Капитолии и Квиринале, решили соединиться и управлять сообща в этой нездоровой и сырой равнине, простирающейся от Капитолия до Палатинского холма, она никогда не переставала быть местом городских собраний. В первые годы не было другой общественной площади, и она служила для всяких надобностей. Утром там продавали всевозможные товары, днем совершали суд, вечером гуляли. Постепенно появились другие площади; были отдельные рынки для скота, для зелени, для рыбы, но древний Форум Ромула сохранял преобладание над всеми остальными. Даже империя, многое изменившая, не отняла у него эту привилегию. Вокруг него построили площади более обширные, более правильные, более роскошные, но их рассматривали все-таки как придатки того, что продолжали называть Римским Форумом. Он устоял против первых нашествий и пережил взятие Рима вестготами и вандалами. После каждой бури его вновь ремонтировали, и сами варвары, как например, Теодорих, восстанавливали его после причиненного ими разрушения. Древняя площадь и ее здания существовали еще в начале VII века, когда Сенат имел несчастную мысль посвятить отвратительному тирану Фоке колонну, о которой Грегоровиус[7] говорит, что Немезида истории сохранила ее в виде последнего памятника низости римлян. С этой минуты все увеличиваются развалины. Каждая война, каждое нашествие уничтожает какой-нибудь древний памятник, который уже больше не восстанавливают. Храмы, триумфальные арки, которые снабдили башнями и зубцами, как крепости, атакуемые ежедневно в борьбе партий, разделяющих Рим, потрясенные отчаянными приступами, в конце концов разваливаются и покрывают землю своими остатками. Каждый век груда развалин увеличивается. Когда в 1536 г. Карл V проходил через Рим по возвращении из экспедиции в Тунис, папа желал, чтобы мститель за христианство прошел под арками Константина, Тита и Севера; ничего не пощадили, чтобы приготовить ему такую прекрасную дорогу. Срыли и уничтожили, рассказывает очевидец Рабле, более 200 домов и сравняли с землей три или четыре церкви. Через несколько лег после этого Сикст V, говорят, перенес на эту пустынную площадь материалы, которые ему мешали и которые происходили от сооружений, делаемых им в других местах. Вся древность была скрыта и потеряна под развалинами в 10 метров вышиной. С этой минуты Форум, ставший площадью для скота, Саmро Vассіnо, принял вид, который он сохранил до начала XIX века. Он превратился в пыльную площадь, окруженную посредственными церквами, вокруг которой поднимались несколько колонн, наполовину видных из земли, меланхоличное и пустынное место, очень подходящее, чтобы размышлять о бренности человеческого величия и превратности судеб. Таким изобразили его Пуссен на маленькой картине в галерее Дориа и Клод Лоррен в пейзаже, принадлежащем Лувру.

Форум в первые годы своего существования в республике, по мнению Детлефсена

Казалось бы, что эти колонны, наполовину вросшие в землю, должны были привлечь любопытство ученых. Каким же образом случилось, что, начиная с Ренессанса, никто из них не раскопал их до основания, чтобы открыть почву, на которую они опирались? Эта почва была Форума; никто не сомневался, что там навалены были исторические обломки, и тем не менее не предпринимали серьезных работ, которые могли привести к прекрасным открытиям. Только в начале XIX века начались ученые изыскания; но они очень часто прерывались и поднимали еще больше вопросов, чем разрешали их. Сведения, ими доставленные, были так неполны, что между археологами поднялись ожесточенные споры. Каждый давал другое название открытым зданиям и каждый составлял отдельный план Форума; не знали ни его границ, ни даже в точности его положения. Одни предполагали, что он должен был простираться от арки Севера до арки Тита, т. е. с северо-запада к юго-востоку[8], другие помещали его в противоположном направлении, от Св. Адриана к Св. Феодору, и все находили у древних писателей тексты, подкреплявшие их мнение. Чтобы рассеять эту путаницу, необходимо было сделать новые раскопки. Их предприняли с мыслью, что теперь достигнут окончательных результатов. Недостаточно было сделать несколько отверстий и дойти в некоторых местах до античной почвы, решили совершенно освободить площадь от обломков и вполне очистить ее; это было средством узнать наконец правду о загадках Форума.

Археологи на Римском Форуме. Фото 1880 г.

Роза начал сначала раскапывать базилику Юлия, которая частью была отрыта при прежнем правительстве, и в то же время он открыл окружавшие ее храмы. По окончании этой работы овладели одной стороной Форума, простирающейся к западу, и остановились только у церкви Св. Луки и Св. Мартины и церкви Св. Адриана. Римский муниципальный совет не позволил идти дальше; он не хотел, чтобы разрушали улицы, ведущие из одного квартала в другой в современном городе. Как ни неприятно было это препятствие, надо было довольствоваться тем, что можно было сделать. Надо отдать справедливость Розе, раскопки, во главе которых он стоял, велись энергично. Пришлось снять более 120 тысяч кубических метров земли; и под этими обломками найдено было много древних памятников, раньше известных только по имени, и топография Форума в некоторых пунктах была твердо определена.

Жаль, что римская администрация не сочла нужным печатать дневник этих интересных раскопок; этот пробел пополнен сочинением члена французского археологического института в Риме, Фердинанда Дютера[9], о Форуме, которым я буду много пользоваться[10]. Дютер был свидетелем работ Розы; он следил за ними день за днем, ходил за рабочими, записывал и зарисовывал малейшие остатки орнаментов, самые маленькие куски скульптуры, встречавшиеся ему по пути. Его сочинение не только знакомит нас с Форумом после раскопок Розы, но он попробовал познакомить нас с его древним видом. Он реконструировал его разрушившиеся храмы, поднял его опрокинутые колонны, поставил статуи на их прежние основания и воссоздает перед нами все эти великолепия, от которых сохранилось всего несколько обломков. Я знаю, что в подобного рода работы входит всегда много предположений, но реконструкция Дютера, опирающаяся обыкновенно на точные указания, в общем очень правдоподобна. У него заметны, правда, некоторые пробелы и ошибки, объясняющиеся тем, что Дютер не археолог по профессии и что в то время, когда он писал свою книгу, раскопки еще не были окончены.

Фердинанд Дютер. Портрет 1891 г.

Чтобы придать работам более успешности и единства, итальянское правительство создало в Риме общее управление древностями и поручило его Фиорелли[11], который приобрел известность искусным ведением раскопок в Помпее. Фиорелли с самого начала пришел к мысли, что не следует разбрасываться, а надо сосредоточить все усилия на Форуме и его окрестностях. Работы были хорошо начаты, они дали благоприятные результаты, оставалось только довести их до конца. Надо было очистить большой прямоугольник между базиликой Константина и дворцом Цезарей. Это обширное пространство не составляло собственно части Форума, но было естественным к нему входом, соединялось с ним его памятниками; следовательно, нельзя было оставить его без внимания. Работы эти продолжались десять лет. От арки Тита до Капитолия, на расстоянии 500 метров, открыта была древняя почва. Воспользуемся этим и проследим все находящиеся там здания.

II

Священная дорога от арки Тита до Форума. – Храм Весты. – Жилище весталок, Atrium Vestae. – Весталки и христианские монахини. – Вид Палатинского холма

Обыкновенно посетитель входит в Форум через храм Кастора против церкви Марии Либератриче. Значит он сразу попадает на середину площади. Но я думаю, чтобы хорошо понять ее расположение, лучше проникать туда постепенно и идти по тому пути, по которому следовала обыкновенно толпа. Перенесемся на самый дальний край. Я предполагаю, что мы проходим из Колизея и что двигаемся вдоль Палатинского холма; перед нами большая античная улица, сохранившая свои широкие плиты, по которым двигаются экипажи нового города. Она поднимается прямо перед нами и доходит по довольно крутому подъему до арки Тита. Мы на Священной дороге.

Арка Тита. Фото 1875 г.

О направлении Священной дороги археологи спорили немало. Неудивительно, что вопрос этот остался для нас темным; даже в древности он, по-видимому, не был вполне ясным. Из примера Помпеи мы знаем, что на улицах в то время не было надписей; так как имена, которые им давали, распространялись только по обычаю, в их обозначении могло быть много неопределенности. Так Варрон[12] и Фест[13] сообщают нам, что народ плохо знал, что надо называть Священной дорогой. Они, однако, прибавляют к этому, что все называли так дорогу, ведшую от храма Лар (близ арки Тита) к храму Весты. Эту дорогу мы отлично знаем теперь, мы можем пройти по ней от начала до конца, и открытие этой дороги принадлежит к самым ценным приобретениям последних раскопок.

От арки Тита улица круто поворачивает направо и идет по широкой террасе, поднимающейся на несколько ступеней над ней. На этой террасе император Адриан построил храм Венеры и Ромы, от которого сохранились прекрасные развалины[14]. За церковью Санта Франческа Романа с ее изящной колокольней она поворачивает налево вдоль базилики Константина, от которой она отделена несколькими средневековыми постройками; потом она идет мимо храма Ромула (церковь Козьмы и Дамиана). Это здание, воздвигнутое Максентием в память о рано умершем сыне, было наполовину скрыто под развалинами, его вполне откопали; дверь поставили на место; из четырех мраморных колонн, украшавших крылья фасада, две были вновь поставлены на прежние основания, наконец, маленький храм предстал перед нами в своем первоначальном изяществе. Другая сторона улицы не обладает памятниками столь же значительными и так же хорошо сохранившимися. На первом плане мы находим несколько оснований статуй; было большой почестью, которой, несомненно, многие добивались, поставить свое изображение на такой бойкой улице; таким образом можно было быть уверенным, что находишься на глазах у всех и имеешь больше шансов избежать забвения. Рядом с этими основаниями почетных статуй видны остатки экседры, т. е. полукруглой скамьи, на которой, как мы это знаем из Помпей, усаживались праздные люди, чтобы поболтать между собой и посмотреть на проходящую толпу. На втором плане за этой первой линией памятников, от которых остается немного, раскопки раскрыли целый древний квартал, состоящий из домов, тесно прилипающих друг к другу. Этот квартал испытал в древности много потрясений; под домами, построенными последними, находятся фундаменты в другом направлении. Это пожары, часто приключавшиеся в Риме, особенно на Форуме, которые постоянно изменяли его вид. Йордан[15] думает, что Форум был совершенно переделан в эпоху Адриана, когда этот император построил храм Венеры и Ромы, который он, несомненно, старался хорошо обставить, чтобы еще больше выставить свой талант архитектора.

Вместо того чтобы идти дальше по улице, по которой мы дошли до входа на Форум, свернем на минуту влево. Через эту массу домов, фундаменты которых отрыты, направимся к Палатинскому холму и церкви Марии Либератриче. Место, куда мы приходим, играло большую роль в истории Древнего Рима. Там первые цари установили центр римской религии, раньше, чем Тарквиний перенес его на вершину Капитолия. Построение храма Юпитера знаменует собой новую эпоху в религиозной жизни римлян. Период, ему предшествовавший, который иногда называют периодом Нумы, отличался другим характером; обряды были тогда проще и здания менее великолепны; богам еще не воздвигали статуй и в виде жертв им подносили только соленые лепешки. От этой первобытной эпохи в век империи время пощадило три памятника, стоявшие близко друг от друга: это храм Весты, где горел вечный огонь; Регия, т. е. жилище царя, который, будучи в одно и то же время духовным начальником и первым магистратом, должен был жить близ центра города, наконец, Атрий Весты, где жили весталки, помогавшие царю в исполнении им религиозных функций, как в частных домах девы служили богам отцам их семейства. Вот три памятника, которые надо было найти[16].

Первым был открыт храм Весты. После того как освободили базилику Юлия, рабочие, подвинувшись немного дальше храма Кастора, наткнулись на маленький круглый цоколь, совершенно разрушенный. Хотя он имел очень ничтожный вид, некоторые археологи предположили, что на этом фундаменте должен был возвышаться знаменитый храм, отнесенный ко времени Нумы. Предположение это тогда оспаривалось. Теперь, когда нашли по соседству жилище весталок, предположение это стало бесспорным. Если от древнего храма остались только куча земли и несколько камней, в этом вина не только времени. Люди искуснее времени разрушают старинные памятники, и среди людей самые цивилизованные часто для них самые опасные. Раскопки XVI века причинили древностям больше вреда, чем варварство Средневековья. В 1549 г. в поисках статуй и драгоценностей археологи открыли храм Весты, остатки которого сохранились довольно хорошо, но они поспешили их уничтожить. Для зданий, которые они возводили, они взяли мраморные обшивки, фризы, колонны и даже камни из фундамента; они делали известь из камней, которых не хотели уносить, и, покончив с этим разрушением, они покрыли остатки землей. По счастью, Панвинио[17], ученый того времени, сделал раньше рисунок этих развалин. Этот рисунок вместе с некоторыми барельефами и монетами, на которых изображен храм Весты, дает о нем некоторое представление. Само собой разумеется, что памятник, остатки которого нашли в XVI веке, не был построен Нумой; в течение X или XI веков он был заново отстроен несколько раз, но Овидий сообщает, что, восстановляя его, его старались изменять как можно меньше и сохранять его прежний вид[18]. Это было круглое здание с маленьким куполом, покрытым металлическими пластинками. Чтобы объяснить эту форму, ученые придумали очень глубокомысленные причины. «Оно круглое, – говорили они, – потому что оно должно было быть изображением земли, а землю надо представлять себе в виде шара, в центре которого горит огонь, все оплодотворяющий».

Vesta eadem est, et Terra: subest vigil ignis utrique.

(Веста – ведь это Земля: при обеих – огонь негасимый.

Перевод с латинского Ф.А. Петровского)

Изображение храма Весты на монете Нерона

Эти тонкие объяснения старинных грамматиков теперь брошены, и грубым крестьянам, возведшим за шесть или семь веков до нашей эры первый храм Весты, не приписывают больше таких утонченных намерений. Предполагают, что они построили его по образцу домов, в которых жили; по всей вероятности, они не знали других построек. Вот почему памятники, относящиеся к началу Рима, например хижина Ромула, которую хранили с таким почтением на Палатинском холме, храм Пенатов, на вершине Велии, храм Геркулеса Победоносного на Forum boarium (Бычий Форум), были похожи друг на друга. Все воспроизводили форму круглых хижин, бывших первым жилищем италийского населения[19]. Эти древние здания впоследствии часто восстанавливались, и каждый раз их делали богаче; Овидий говорит, что мрамор заменил перекладины, образовывавшие стены, и крыша хижины превратилась в медный купол[20]; но, как я уже сказал, по консервативному инстинкту, свойственному этому народу, сохранились прежние размеры, та же внешняя форма и одинаковый общий вид, так что среди великолепия империи они как бы сохраняли память о древнейшей эпохе и ее вид.

Дом Весталок

Жилище весталок, как и следовало ожидать, расположено в нескольких шагах от храма, в котором они служили. Если бы в 1876 г. раскопки продолжили несколько дальше, его скоро открыли бы; но их вели в другую сторону и, лишь после того как обнаружили все пространство Священной дороги, вдоль базилики Константина и вплоть до арки Тита, вернулись к храму Весты. Нескольких ударов заступом было достаточно, чтобы появились стены дома весталок; благодаря энергичной работе он теперь совершенно высвобожден. Это, несомненно, самое большое открытие, сделанное в последнее время, и, за исключением базилики Юлиевой, не находили еще на Форуме такого значительного памятника.

Туда входят через боковой вход малопредставительный, но, поднявшись по нескольким ступеням, попадаешь в прямоугольный двор в 69 метров длиной и 20 шириной. Двор этот представляет перистиль обыкновенных домов, но в необычных пропорциях. Он окружен был обширными портиками, украшенными статуями vestales maximae (великих весталок), стоявших во главе коллегии весталок. Статуи эти были поставлены на основания с торжественными надписями. Ланчиани[21] предполагает, что в то время, когда здание было нетронутым, в нем должна была находиться сотня статуй, но время значительно уменьшило их число. Теперь сохранились только обломки 18 статуй, более или менее пострадавших. Пьедесталы сохранились в лучшем виде. От раскопок XVI века их осталось несколько; при последних раскопках их найдено было около 20, некоторые хорошо сохранились. На них имеются надписи, из которых мы узнаем многое. Из них видно, каким уважением пользовались весталки и в каких делах они принимали участие. Быть избранной в коллегию весталок считалось такою честью, что Тиберий, желая утешить дочь Фонтея Агриппы, не избранную, счел нужным подарить ей миллион сестерциев. Честь распространялась на всех близких, и среди статуй, обломки которых найдены в Атриуме Весты, некоторые были воздвигнуты родственниками, гордившимися тем, что в их семействе есть весталка. Иногда это делали люди, обязанные жрице за какую-нибудь милость, от нее полученную, и желавшие выразить ей благодарность, и из этого видно, до какой степени простиралось влияние весталок. Мы не особенно удивимся, что они принимали участие в назначении библиотекаря императора, но в некоторых случаях их вмешательство представляется нам поразительным. Каким образом могли они доставить кому-нибудь должность военного трибуна? Какие услуги могли они оказать центурионам, отправленным товарищами в Рим для устройства дел их легиона?

Неудивительно, что благодарность всех этих лиц выражается в терминах несколько гиперболических. Конечно, надо уменьшить похвалы, расточаемые весталкам на пьедесталах их статуй, но из этих надписей мы видим, какие качества от весталок требовались. Их хвалят преимущественно за рвение и искусство, с каким они исполняют свои священные обязанности; про них говорят, что они набожно бодрствуют день и ночь у подножия жертвенников богов, у вечного огня, и что молитвы их способствуют процветанию республики. Некоторые из добродетелей, которыми они славятся, целомудрие, набожность, преданность долгу, подходят и к христианкам, но христианка не могла бы принять восторженность и преувеличение некоторых комплиментов. Она покраснела бы, если бы про нее говорили, что «своей набожностью и честностью она превосходит всех женщин, до нее бывших», или что «божество приуготовило ее для себя и избрало ее нарочно, чтобы посвятить своему служению». Надо думать, что восхвалявшие весталок были уверены, что понравятся им, а это доказывает, что смирение не принадлежало к их добродетелям. Одна из них восхваляется за поразительные познания. Действительно мы знаем, что культ Весты был очень сложен, и, чтобы выполнить все обряды, нужно было долгое обучение. Тридцать лет, на которые обязывалась весталка, делились на три одинаковые периода; в первый она обучалась своему служению, во второй совершала его, в третий учила вновь посвященных. Поэтому на одном из пьедесталов, найденных в Атриуме Весты, изображено, что молодая жрица благодарит старую за полученные уроки, другой памятник представляет замечательную особенность: имя весталки, в честь которой он был воздвигнут, испорчено так тщательно, что его невозможно прочесть. Если старались стереть это имя, значит, она перестала быть достойной оказанной ей чести, и тотчас появляется мысль, что она погрешила против целомудрия, за что сурово наказывали. Тем не менее предположение это не вполне вероятно. Памятник этот датирован консулатом Иовиана и Варрониана, т. е. годом, когда только что умер император Юлиан и когда борьба между двумя религиями была всего сильнее. Если бы старшая весталка нарушила свой обет, это произвело бы шум и сведение об этом факте дошло бы до нас. Приходится думать, что прегрешение ее было иного рода, и, так как поэт Пруденций рассказывает о весталке, которая как раз в это время приняла христианство, предполагали, что это и была наша весталка. Если это предположение верно, понятен гнев служителей Весты и желание их уничтожить имя виновной.

Скульптуры в Доме Весталок

Большой двор Атриума Весты был очищен и представляет теперь очень интересный вид. Все обломки статуй, найденные при раскопках, поместили вдоль стен, там, где стояли изображения весталок, когда здание было нетронутым. Благодаря этим остаткам воображение может легко вновь населить этот пустынный перистиль и возвратить этим обширным портикам их древних обитателей. Сохранившиеся портреты весталок, хоть и изуродованные, дают нам возможность представить себе, какими они были, со всеми «подробностями их строгого и богатого одеяния. Мы видим их короткие волосы, инфулу[22] на голове, откуда падали ленточки, составлявшие нечто вроде диадемы, веревку, стягивавшую их тунику на талии, и круглую буллу, висящую на их груди, как крест наших монахинь. Ланчиани замечает, что этот костюм придает им монашеский вид; надо только прибавить, что жилище их было гораздо роскошнее, чем современные монастыри. Вспомним, что двор, где мы находимся в настоящую минуту и который они должны были постоянно посещать, имеет 68 метров в длину и 20 метров в ширину. Если сообразить, что дом предназначен был всего для 6 или 7 весталок, удивляешься таким размерам; но Йордан объяснил их очень остроумно. Судя по некоторым признакам, он думает, что часть перистиля имела вид рощицы с деревьями, аллеями и мраморными скамейками. Такое расположение было для весталок не только удовольствием, делавшим их жилище более приятным, но и необходимостью. Не забудем, говорит Йордан, что они принадлежали к первым римским домам, что их семьи имели обыкновение проводить жаркое время года в горах или на морском берегу; они, напротив, попав в Атриум, не могли уходить оттуда надолго. По своим религиозным обязанностям они должны были жить недалеко от храма Весты, и им приходилось распроститься с Тибуром, Пренестой, Тарентом и Байями. В первое время их заточение было для них менее тяжелым: между Новой дорогой и Палатинским холмом находилась священная роща, называвшаяся рощей Весты, о которой упоминает Цицерон. Но она, по всей вероятности, исчезла очень рано; скоро в этом римском квартале, все более и более населявшемся, не осталось ни одного клочка земли пустого – количество домов все увеличивалось, света и воздуха становилось все меньше, и несчастные весталки, вынужденные жить среди скученных стен, старались устроить у себя дома то, чего не давало им соседство. Поэтому им построили более обширное жилище, где им легче было бы дышать, и насадили там маленький сад, чтобы они видели зелень. Немного это было, но древние довольствовались малым. Сад требует фонтана, и мы действительно находим фонтан в Атриуме Весты. Это бассейн в 4,40 и 4,10 метра, который и теперь еще облицован изнутри мрамором. С удивлением заметили, что в бассейне и поблизости от него нет и следа водопровода, откуда бассейн мог бы быть наполнен, но Йордан очень хорошо объяснил эту особенность. Фест сообщает, что весталки должны были брать воду только из источника вполне чистого и что им запрещено было пользоваться водой, проходящей через трубы. Следовательно, надо предполагать, что рабы отправлялись за водой к какому-нибудь источнику и ею наполняли бассейн. Через найденный провод она могла стекать в водосток, устроенный под зданием.

Как это было в обычае в римских домах, все залы и комнаты были расположены вокруг двора. По обычаю приемный зал, или таблинум, находился в самом конце против бассейна. Он занимал обширное пространство и был роскошно изукрашен; с удивлением только замечают, что он не посредине. Эта неправильность объясняется поправками, которые делались в разные эпохи и которые нарушили некоторые пропорции. Другие комнаты разрушены, и трудно указать на их назначение. Некоторые служили, по-видимому, только для работ весталок, например, для изготовления mola salsa, в других они жили. Это те, которые размещены были вдоль портиков со стороны Палатинского холма. Некоторые сохранили еще обшивку из драгоценного мрамора с фризами, не потерявшими блестящих красок. В то время как я с любопытством их рассматривал и восхищался их богатством, я вспомнил знаменитый спор Симмаха со св. Амвросием по поводу Алтаря Победы. Симмах энергично нападал на последние законы, изданные императорами против языческих жрецов. Он сокрушался особенно о весталках, он с чувством говорил об этих благородных девах, посвятивших свою девственность благу государства и у которых отнимают отданную им землю и содержание, получавшееся ими из казны. Св. Амвросий отвечал ему, что эти благородные девы не заслуживают того восхищения, которое высказывает Симмах. Он напоминал привилегии, богатство, почет, которыми они пользовались, и роскошную жизнь, которую они вели благодаря поддержке государства; тем не менее, несмотря на все эти преимущества, их было только семь. «Вот как мало дев можно было собрать вокруг храма Весты. Они носили блестящие пурпуровые одежды, их носили в носилках, за ними следовала целая свита служителей, им щедро раздавали деньги, они могли обрекать себя на девство только на известное количество лет». Этим дамам, пользующимся всеми мирскими благами и светскими удовольствиями, Амвросий противопоставляет христианских девственниц, простых, скромных и вместе с тем многочисленных. «У них нет роскошных повязок, а только грубое покрывало на лице. Вместо того чтобы подчеркивать свою красоту разными украшениями, они, напротив, стараются одеваться как можно проще. Они ищут не роскоши и удовольствий, а поста и бедности». Несомненно, должен был быть резкий контраст между христианскими монастырями и аристократической обителью весталок. Мне кажется, что посещение их роскошного дома, открытого раскопками, и вид их покоев, от которых сохранились прекрасные остатки, могут служить комментарием к словам св. Амвросия.

Покинем наконец этот обширный перистиль, который так долго удерживал нас. Лестница в 26 ступеней ведет нас на улицу, которую можно проследить в настоящее время от церкви Св. Марии Либератриче до окрестностей арки Тита, и которая идет вдоль Атриума Весты. Думают, что это Новая улица, о которой неоднократно говорится в римской истории и которая кончалась у Палатинских ворот и у храма Юпитера Статора (Юпитера Хранителя. – Примеч. ред.). Надо сознаться, что с этой стороны затвор весталок не был особенно крепок и что через низкие окна враг мог легко проникать к ним. Еще несколько ступеней приводит нас к новым комнатам, от которых сохранился только мозаичный пол; некоторые служили для омовения; до сих пор видны в стенах кирпичные трубы, по которым шла вода в мраморные ванны. Среди этих покоев, которые, по-видимому, были довольны грубо исправлены в последние годы империи, видно начало другой лестницы, и это доказывает, что жилище весталок имело по крайней мере два этажа.

Отсюда всего лучше наблюдать, какой вид принял Палатинский холм после раскопок. До последнего времени Палатинский холм был отделен от Форума пыльной дорогой, ведшей к саду Фарнезе. Потом, пройдя под воротами, построенными Виньолой[23], поднимались с террасы на террасу мимо деревьев и цветов вплоть до дворца Цезарей. Теперь все имеет совсем другой вид. Сняли обломки и землю, прикрывавшие античные дома, и все эти развалины, скрывавшиеся столько веков, появились вновь. С верха до низа холма видны теперь только каменные или кирпичные стены разной высоты и разрушенные дома. Это зрелище, по всей вероятности, нравится не всем, и художники будут жаловаться на археологов и упрекать их за то, что заменили сады Фарнезе, откуда такой прекрасный вид на Саmро Vасchino, чем-то напоминающий парижские улицы, когда ломают дома. Верно, что археология обыкновенно мало заботится о красоте и что ей достаточно правды, но и правда имеет свою прелесть. Когда смотришь на вид Палатинского холма, какой он принял от раскопок, сначала взгляд теряется от накопления развалин, но через некоторое время воображение делает свое дело. Над этими уродливыми фундаментами оно возводит исчезнувшие здания, соединяет остатки стен, воссоздает по нескольким обломкам разрушенные дома и представляет нам этот квартал таким, каким он был в конце империи.

Нам предстоит извлечь не один урок из любопытного зрелища, которое оно представляет. Прежде всего мы убеждаемся, что древние народы мало дорожили широкими улицами и большими площадями, без которых не могут обходиться наши современные города. Мы находимся тут у самых императорских дворцов, в нескольких шагах от Форума, т. е. в самом центре большого города, тем не менее у нас перед глазами только куча домов, поднимающихся по склону холма, так тесно прижимающихся друг к другу, что они как будто давят друг друга и не оставляют между собой никакого пустого пространства. Двух улиц, разъединяющих их и идущих параллельно по склону Палатина (Новая улица, о которой я говорил, и Clivus Victoriae несколько выше), было недостаточно, чтобы дать этому кварталу нужный ему свет и воздух. Дома стали все больше и больше заполнять эти улицы. Сблизившись своими основаниями, они соединились верхами, между крышами проложены были аркады, поддерживавшие воздушные помещения, так что с течением времени Nova via и Clivus Victoriae стали темными проулками. Проходя по этим местам, я говорю себе, что, по всей вероятности, в подобной улице во времена Суллы был убит Секст Росций (убийц которого обвинял Цицерон), возвращавшийся вечером с обеда.

Другое соображение, появляющееся у меня при виде нового квартала, относится к дворцу Цезарей. В прежнее время, когда туда можно было проникать только чрез ворота Виньолиуса, когда эти развалины были отделены от Форума полями и стенами, нам это здание представлялось вполне уединенным. Такими в нашем воображении обыкновенно рисуются царские дворцы. Тем не менее мы ошибались, и последние раскопки доказывают это с очевидностью. Дом Калигулы, самого подозрительного из Цезарей, почти соприкасается с другими домами на холме. Оттуда хорошо сохранившаяся лестница спускается на средину Clivus Victoriae; от Clivus лестница доходит до Nova via, соприкасавшейся, как мы знаем, с Форумом; таким образом в несколько минут можно было подняться со Священной дороги во дворец. Значит тут нет ничего, похожего на жилища восточных деспотов, как их описывает Геродот, с крепкими стенами и защитными валами. Ничто не отделяет от других домов дома Августа и Тиберия; они живут среди всех и не отделены от остальных римлян рвами и стенами. Они делали это нарочно, чтобы в них видели таких же граждан, как все остальные, чтобы убедить людей, которые судят по наружности (а это большинство), что Цезарей не следует считать царями и что под их владычеством Рим остается все-таки свободным городом.

Итак, из трех памятников, посвященных наиболее древнему римскому культу, мы имеем два: храм, где горел священный огонь, и жилище весталок. Остается открыть только третий, Regia, т. е. резиденцию великого жреца, где жил Юлий Цезарь. Следует ли думать с Ланчиани, что Regia исчезла гораздо раньше империи, или надо подозревать с Йорданом, что ее найдут под церковью Св. Марии Либератриче? Будущее ответит на этот вопрос.

III

Форум царей и республики. – Место Комиций и Курии. – Первая трибуна. – Старые и новые лавки. – Базилики

Мы на границе Форума. Кто посещает жилище весталок, видит его в нескольких шагах от себя и стремится к нему; я хочу, однако, удержать его еще несколько минут на пороге. Следует предостеречь его от возможных заблуждений и не позволять ему искать того, чего он не нашел бы.

Не забудем, что Форум, который мы собираемся посетить, это Форум империи. Там уже нет большинства памятников эпохи царей или славных времен республики, с которыми нам так хотелось бы познакомиться; его столько раз переделывали и перестраивали, он столько раз менял свой наружный вид, что эти древние воспоминания не оставили на нем почти никакого следа, а для нас они сохранились только у древних писателей, но их тексты были так проницательно истолкованы ученой критикой, что в настоящее время можно без большого труда и с достаточной вероятностью поставить памятники первого времени Рима на место, занятое зданиями другой эпохи.

Вид площади и ее естественная конфигурация очень помогают сделать это. По словам Дионисия Галикарнасского, Ромул и Таций сошлись в одном месте Форума для совещания, и на этом месте, названном Соmitium (собранием), стали происходить народные собрания. Но где искать место Комиция? Давно его указывают повсюду, даже в самом низком месте равнины. Здравый смысл. однако, говорит, что он должен был находиться на возвышенном месте, обеспеченном от наводнения. Форум первоначально был болотом. Тарквиний, устроив Большой сток или Cloaca Maxima, открытый под портиком базилики Юлия, отвел стоячие воды в Тибр и первый сделал низ площади проходимым. До него не могло быть вопроса об устройстве там общественных собраний. Следовательно, место Комиция надо искать несколько выше, в сухом месте на склоне холма. Тексты древних писателей доказывают, что он находился на северо-западной стороне Форума, в той части, где теперь находится арка Севера, церковь Св. Луки и Мартины и церковь Св. Адриана. Он представлял квадрат, возвышенный на несколько ступеней, окруженный балюстрадой и достаточно обширный, чтобы там могли собираться Куриатские комиции. Над Комицием построили Курию, в которой собирался Сенат. Думают, что она находилась на том месте, где стоит церковь Св. Адриана. Несколько выше Курии довольно обширная площадка была занята разными памятниками, а именно Грекостадий или Graecostasis, местом, где иностранные послы присутствовали при народных собраниях, и храмом Согласия, развалины которого сохранились до сих пор.

Таким образом, мы все же можем иметь представление об античном Форуме, хотя от него почти ничего не осталось. Представим себе у подножия Капитолия и крепости ряд террас, которые поднимаются одна над другой. В самом низу болотистая равнина, которая и есть настоящий Форум, где собирается народ; несколько выше Комиций, квадратная площадка, где собираются знатные, т. е. настоящие граждане, управляющие Римом; еще выше Курия, где заседает Сенат, преддверием которого служит Комиций, так что самая конфигурация площади является точным изображением политического строя страны, и разные этажи соответствуют ступеням социальной иерархии; каждый класс поднимается выше, по мере того как приобретает большее могущество, знать – над плебсом и Сенат – над всеми.

Изображение Ростры на римской монете

Это строгое государство, где все общественные классы подчинены друг другу, тем не менее оно не деспотическое. Аристократия, которой принадлежит власть, не похожа на венецианскую аристократию, совещавшуюся втайне и не позволявшую громко высказывать свое мнение. Самые важные вопросы обсуждаются публично в Комиции. В том месте, где происходили народные собрания, есть кафедра для ораторов, и ее считают священным местом (templum). Кафедрой служила возвышенная площадка – ростра, откуда оратор был повсеместно виден, что заставляло его прилично одеваться и принимать благородные позы. Стена, ее поддерживающая, имеет странное украшение; к ней прикрепили железные ростры[24] судов, которые римляне нашли в гавани Акциума, взяв этот город. Они сожгли корабли и унесли в виде трофея их Ростры, которыми должны были украсить Форум. Возле кафедры поместили то, что всегда должно быть перед глазами народа; например, там высечены законы Двенадцати таблиц, которые все граждане обязаны знать наизусть, и договоры, заключенные с соседними городами. Нельзя лучшим образом почтить гражданина, оказавшего услуги отечеству, чем поставив ему статую около этих носов «на самом видном месте города», как выражался Сенат. Тут находились рядом с ростральной колонной Дуилия, хранившей память о первой морской победе римлян, статуи римских послов, убитых жителями Фиден, – Камилла, Суллы, Гнея Октавия, Помпея. Место кафедры может быть указано довольно точно. Нам сообщают, что оно было по соседству с Курией; Сенат, знавший, какое значение имеет слово, хотел наблюдать за ней поблизости. Одно место Плиния сообщает нам, что она должна была находиться против Graecostasis, т. е. с другой стороны церкви Св. Адриана. Мы знаем, наконец, что она находилась на краю Комиция. Оттуда оратора могут слышать все, и голос его доходит до разных этажей Форума. Но в первые века было правилом, что он должен, произнося речь, обращаться к Комицию, он должен преимущественно иметь в виду знатное собрание, фактически управляющее городом. Позже Лициний Красс или, по другим сведениям, Гракх решились нарушить этот древний обычай, и в первую очередь стали обращаться к плебсу; верховная власть переместилась.

Так как Форум был наиболее посещаемой частью города, естественно, туда устремилась торговля; говорят, что, начиная со времен царей, он был окружен лавками. На юго-восточной стороне против Комиция было больше свободного пространства; оно было застроено раньше всего, там помещались так называемые Древние лавки (tabernae Veteres). Когда с этой стороны не хватило места, перешли на другое, остававшееся пустым около Комиция и Курии, и там построили Новые лавки (tabernae Novae). В них должны были быть представлены, особенно в первое время, различные отрасли торговли. Школа, куда шла Виргиния[25], когда ее схватили люди децемвира Аппия, находилась на Форуме. Когда отец вынужден был убить ее, чтобы спасти свою честь, он взял нож у мясника в Новых лавках. Позже купцы, изгнанные с Форума красивыми зданиями, там возводившимися, приютились в окрестностях. Значительная их часть основалась в квартале Священной дороги, рядом с продавцами фруктов и съестных припасов: там можно было найти более изящные лавки торговцев благовониями и ювелиров. Там жил в эпоху Юлия Цезаря, т. е. до христианства, «ювелир Священной дороги», которому в надгробной надписи расточается прекрасная похвала, что он был благотворителем и «любил бедных».

Старый Форум, остававшийся неизменным в течение пяти веков, претерпел большую перемену в 180 г. до н. э., когда Катон Старший построил там первую базилику. Этот хранитель старинных обычаев часто оказывался революционером, не стеснявшимся вводить в городе новые обычаи. Этот враг греков считал возможным подражать им, когда находил это полезным. Он особенно старался нравиться народу, которого он был любимцем. Народ по делам и для развлечения часто посещал Форум, но Форум не всегда был приятным местом. В Риме часто очень жарко и нередко идет дождь; в дождливые и жаркие дни деловым людям и гуляющим негде было укрыться на этой открытой площади. С этой целью Катон и устроил базилику. Памятники этого рода служили, как известно, разнообразным потребностям; там не только продавали, и покупали, и творили суд, но иногда там собирались без дела, приходили туда поболтать, поиграть, посмеяться. Естественно, что народ, очень любивший развлечения, был очень благодарен тем, кто устраивал ему такие места собраний. К несчастью, это средство ему понравиться требовало больших трат. Чтобы построить базилику, надо было скупить лавки и частные дома, а эти дома, стоявшие в лучшем квартале города, очень поднялись в цене. Цицерон, много занимавшийся базиликой, которую собирался построить Цезарь, рассказывает, что одно место стоило 60 миллионов сестерциев (12 миллионов франков)[26]. «Домовладельцы, – говорил он Аттику, – оказались несговорчивы». Но расположение народа приносило такой доход, что за него никогда нельзя было заплатить слишком дорого. Вот почему Форум постепенно украсился великолепными памятниками, развалины которых открыли нам раскопки.

IV

Форум времен империи. – Как нашли главные его памятники. – Стаций и статуя Домициана. – Базилика Юлия. – Храм Сатурна и Кастора. – Храмы Веспасиана и Согласия. – Трибуна для речей времен империи и Грекостадий. – Что остается открыть. – Центр Форума. – Окружавшие его улицы. – Священная дорога

Мы можем теперь пройти на Форум. Настало время изучить его в его настоящем виде и, сняв закрывающие его развалины, представить себе, каким он должен был быть в последние века империи. Войдем в него по большой улице, по которой мы только что шли и которая тянется вдоль базилики Константина и храма Ромула. С этой стороны должна была находиться арка Фабия, воздвигнутая во славу этой знаменитой фамилии, со статуями Фабия Максима, Павла Эмилия и Сципиона Эмилиана. Она теперь совершенно исчезла, но мы знаем, что она должна была стоять в том месте, где Священная дорога в древности проходила по Форуму.

При входе на площадь мы встречаем налево развалины небольшого здания. Сохранился только фундамент; но и по нему видно, что это был храм. Мы сейчас увидим, какому богу он был посвящен. Фасад, обращенный к Капитолию, представляет собой любопытный пример строительства. Ступени не являются непрерывными, как это обычно бывает, середина занята стеной из вулканического туфа – пиперино, поднимающейся между двумя узкими лестничными проходами[27]. Эта стена поддерживала площадку, откуда открывается довольно полный вид на Форум. Станем на это удобное центральное место и посмотрим на картину, открывающуюся перед нами.

Я не удивлюсь, если первый взгляд не соответствует нашему ожиданию. Чтобы соединить два квартала современного города, пришлось оставить среди раскопок некрасивый проход, который называется улицей Утешения; она как будто отделяет от площади памятники наиболее близкие к Капитолию и не позволяет охватить Форум на всем его протяжении. Нельзя себе представить его в том виде, каким он должен был быть, не устранив мысленно это неудобное препятствие. После этого первого препятствия приходится одолеть еще другое. Перед нами бесформенные развалины. Эти нагроможденные обломки совсем некрасивы; чтобы они могли подействовать на наше воображение, нам должны сказать, к каким зданиям они принадлежали, мы должны знать их имена и историю.

После многих нащупываний и недоумений этого достигли, наконец. Ученые почти одинаково обозначают памятники Форума. Я удовольствуюсь тем, что приведу наиболее существенные тексты, на которые опираются эти названия.

В царствование Домициана Сенат, знавший, что император очень падок до почестей, пожелал поставить ему колоссальную статую, как делали при Нероне. Ее поставили посередине Форума, и Стаций, придворный поэт, воспел ее в стихах, где, совершенно пренебрегая стыдливостью и правдой, он прославляет кротость Домициана, ставит его гораздо выше Цезаря и заставляет античных республиканских героев расточать ему похвалы. К счастью, среди всех этих плоских речей, к которым мы чувствуем отвращение, он оказал нам и важную услугу; описывая статую, он перечисляет здания, которыми она окружена, называет их имена и места, которые они занимают, и делает это так точно, что позволяет нам ориентироваться среди развалин. Но, чтобы воспользоваться его указаниями, надо знать, в какую сторону смотрела статуя. Стаций сообщает это нам с большой точностью. «Твоя голова, – говорит он императору, – возвышается над самыми высокими храмами. Ты смотришь, не восстанавливается ли твой дворец великолепнее после пожара и не перестает ли гореть священный огонь в уединенном убежище, где он должен поддерживаться». Другими словами, это значит, что император смотрит на храм Весты и Палатинский холм. А вот и памятники, среди которых он поставлен; трудно обозначить их яснее и точнее. «За тобой возвышается храм Веспасиана, твоего отца, и храм Согласия; с одной стороны у тебя базилика Юлия, с другой – Эмилия. Перед собой ты видишь памятник, поставленный тому, кто первый открыл дорогу к небу нашим монархам», т. е. храм, воздвигнутый Юлию Цезарю после его апофеоза[28].

Руины храма Юлия Цезаря. Фото конца XIX в.

Итак, здание, находящееся против статуи Домициана и как раз то, на которое мы стали, чтобы посмотреть на Форум, это храм Цезаря. Этот памятник имеет историю, с которой интересно познакомиться. Это то место, куда принесли тело великого диктатора в день его похорон; там Антоний, освободив от его одежд и показывая на кровавые раны, возмутил толпу; там же сложен был костер из лавок и седалищ, принесенных из соседних зданий, и тело Цезаря было сожжено. Через несколько дней после этого на том же месте в его честь воздвигли жертвенник и колонну в 20 футов (более 6 м. – Примеч. ред.), где приносили Цезарю жертвы. Когда его партия восторжествовала и из него официально сделали бога, жертвенник стал храмом, торжественно посвященным Августу. От него сохранились только нижняя часть и площадка, которую мы занимаем, – все, что осталось от трибуны для речей, с которой императоры иногда обращались к народу.

Налево от нас, вдоль улицы, поднимающейся к Капитолию, внимание наше привлекают развалины обширного здания, самого красивого из открытых на Форуме; оно носит еще имя Цезаря; это базилика Юлия. Она начата была диктатором и окончена его племянником; но, как только она была окончена, она была уничтожена пожаром, и пришлось отстраивать ее заново. Август воспользовался этим, чтобы сделать ее больше и красивее. От нее сохранился мраморный пол, на несколько ступеней возвышающийся над соседними улицами и занимающий площадь в 4500 квадратных метров. Так как сохранились следы колонн и столбов, на которые опирались своды здания, возможно восстановить его план. Базилика состояла из центральной залы, где творили правосудие. Она была настолько обширна, что вмещала четыре судилища, которые судили вместе или порознь. Тут велись самые важные процессы во времена империи; тут Квинтилиан, Плиний Младший и другие знаменитые адвокаты имели большой успех. Двойной ряд портиков окружал эту большую залу. Портики служили иногда местом прогулки и развлечения; они очень посещались обоими полами. Овидий очень советует молодому человеку, желающему получить известного рода опыт, отправляться туда в жаркое время дня; толпа так многочисленна, что ему легко будет найти то, что он ищет. Не только модные молодые люди и женщины легкого поведения прогуливались под портиками базилики Юлия; приходило также немало простолюдинов, праздношатающихся, безработных, которых всегда было много в этом большом городе, где император и богатые обязывались кормить и забавлять бедных. Они оставили свои следы на полу базилики. Мраморная настилка исчерчена множеством кругов и квадратов, перечеркнутых обыкновенно прямыми линиями, разделяющими их на отдельные части. Это была своего рода шашечная доска, служившая римлянам для их игр. Страсть к игре достигала невероятных размеров у этих праздных людей. В ней принимали участие не только темные личности, и Цицерон говорит в своих «Филиппиках» о значительном лице, не стыдившемся играть на Форуме. В конце республики пробовали остановить эту страсть законом, но закон этот не приводился в исполнение; играли во все время империи, и свежие следы, избороздившие базилику Юлия, доказывают, что играли и в последние дни Рима. Базилика должна была быть довольно высока. Над первым рядом портиков находился второй, куда вела лестница, следы которой видны до сих пор. Этот этаж возвышался над площадью; оттуда Калигула бросал деньги народу, желая доставить себе удовольствие наблюдать, как люди давят друг друга, подбирая монеты. Оттуда можно было видеть, что происходило внутри базилики, и следить за речами адвокатов. Плиний рассказывает, что, когда он защищал дочь, лишенную наследства отцом, который в 80 лет влюбился в интриганку, толпа была так велика, что не только наполнила залу, но и верхние галереи полны были мужчинами и женщинами, пришедшими его послушать.

Храм Сатурна. Фото конца XIX в.

Зная базилику Юлия, становится легко определить имена окружающих ее памятников. Император Август говорит в Анкирской надписи: «Я окончил базилику, начатую моим отцом и лежащую между храмом Кастора и храмом Сатурна». Следовательно, соседние памятники определены здесь совершенно точно. Храм Сатурна, где хранилась государственная казна, возвышается у подножия Капитолия. От него осталось восемь колонн, довольно грубо вытесанных. Они были исправлены в конце империи, между двумя нашествиями, и работа эта была исполнена с такой поспешностью и такой небрежностью, что столбы ставились часто верхом вниз. Другой храм, соседний с Палатинским холмом, это храм Кастора или Диоскуров, который Цицерон называет «самым знаменитым памятником, свидетелем всей политической жизни римлян». От него остается три колонны, которыми издавна занимались и восхищались художники. Они еще больше поражают теперь, так как, благодаря раскопкам, их можно видеть с самого низа, и они кажутся еще более изящными и смелыми.

Против нас, в глубине Форума, поднимается большая современная стена, очень некрасивая, принадлежащая к муниципальному дворцу и покоящаяся на античных основаниях. Этот фундамент относится к республиканской эпохе; и найденная там надпись сообщает нам, что он положен Лутацием Катулом, окончившим Капитолий после смерти Суллы. Это остатки важного здания, где хранился государственный архив и которое называлось Aerarium populi romani (Казна римского народа) или Tabularium. Над нижней частью из розового туфа, по Дютеру, возвышались два этажа портиков. Здание это должно было быть ниже современной стены и открывало Капитолий, величественно замыкало Форум с северной стороны. Ниже находятся два храма, поименованных, как мы видели, Стацием. Один – это храм Веспасиана, построенный его сыном Домицианом поблизости от храма Сатурна; от него сохранилось три колонны. Второй – это храм Согласия, совершенно разрушенный. Это был великолепный памятник, из которого сделали своего рода музей. В нем восхищались шедеврами греческих артистов, выгравированными камнями, редкостями естествоведения. Во время империи сохранился обычай посвящать Согласию драгоценные золотые и серебряные вещи. Некоторые из этих приношений делались в пользу царей преданными подданными. Среди развалин храма нашли надпись, в которой просят богиню Согласия продолжить дни Тиберия и в которой он называется «лучшим и самым справедливым из монархов». Несколько впереди этих храмов находились две триумфальные арки, одна – существующая до сих пор, арка Септимия Севера, другая – исчезнувшая, воздвигнутая в честь Тиберия в конце базилики Юлия, близ храма Сатурна. Они с этой стороны представляют ворота, выходные с Форума. Между обеими арками находился памятник, который должен был покрывать всю средину площади, когда он был цел. От него остаются две большие стены: первая тянется по прямой линии приблизительно на 24 метра; некоторые ее части очень хорошо сохранились, особенно со стороны арки Тиберия. Вторая, находящаяся на расстоянии нескольких метров ближе к Капитолию, имеет полукруглую форму; она сохраняет еще обшивку из розового мрамора и должна была составлять род полукружия. Обе были, кажется, соединены маленькой боковой стеной, от которой можно отличить еще некоторые остатки, так что, не сливаясь, они, по-видимому, относились к одной группе.

Когда видишь эти две длинные почти параллельные стены, за которыми поднимается Капитолий и перед которыми открывается весь Форум, сейчас же приходит в голову мысль, что на них должна была находиться трибуна для речей. Место это, по-видимому, было очень удобно, чтобы держать речь перед собранным народом. На это сразу обратили внимание почти все археологи. Но некоторые из них, видя, что полукруглая стена несколько выше другой и была тщательно украшена, думали, что она и представляла пьедестал трибуны. Йордан восстает против этого взгляда и доказывает, что в нем нет ничего вероятного. Действительно, невозможно понять, почему трибуна была помещена на стену, всего более отдаленную от Форума, и для чего ставили толстую стену и террасу между оратором и публикой. Если бы поступили так, достигли бы того странного результата, что самые близкие слушатели не могли бы видеть оратора и что видели бы его только те, которые уже не могли его слышать. Мы, кроме того, имеем барельефы, на которых изображена трибуна; везде толпа свободно двигается у ног того, кого она пришла слушать, и не отделена от него никаким препятствием. Но вот еще последний довод, который окончательно убедит нас. Вдоль длинной прямой стены, находящейся впереди второй, можно заметить на одной линии и на равных расстояниях отверстия от 6 до 10 сантиметров шириной и входящие в туф на глубину 50–60 сантиметров. Ясно, что эти отверстия проделали так глубоко лишь для того, чтобы поддержать какую-то тяжелую вещь. Еще в 1858 г. римский архитектор Токко заподозрил, что отверстия могли служить только для корабельных ростр, которыми, как известно, была украшена римская трибуна. Такого же мнения держится Йордан, и трудно его не разделять. Следовательно, там, а не над полукруглой стеной, следует помещать трибуну, и по сохранившимся развалинам ее легко восстановить. Она простиралась от арки Тиберия до арки Септимия Севера, так что почти закрывала Форум с этой стороны. Правая стена, которая образовывала ее фасад со стороны Форума, имела обшивку из белого мрамора, не вполне исчезнувшую. Внутри к ней примыкали столбы из известкового туфа, на которых лежали большие каменные плиты; эти плиты с другой стороны лежали на других столбах против первых, соединенных между собой кирпичными арками. Думают, что арки были прибавлены к первоначальной постройке позже, чтобы сделать ее крепче. Наверху простиралась площадка в 24 метра длины и 4 ширины, откуда обращался к толпе оратор.

Форум в императорские времена. Реставрация Л.-Ф. Дютера

Но если верно, что на большой прямой стене, которая стояла против Форума и была украшена корабельными рострами, находилась трибуна, для какой цели служила вторая стена? Йордан думает, что она предназначалась для важных людей, желавших посмотреть на эти большие народные сцены. Стоя за трибуной, несколько выше ее, они могли с этого изящного полукружия видеть перед собой всю площадь; от них ничто не ускользало из того, что происходило на трибуне и среди толпы. Мы только что видели, что в республиканскую эпоху в Комиции уже находилась площадка, откуда чужеземные послы смотрели на народное собрание. Так как послы греческих городов имели всего больше дела с римлянами и, следовательно, всего больше пользовались этим зрелищем, место это называли Грекостадий. Очень вероятно, что Грекостадий подвергся разрушению вместе с Комицием; но он не погиб безвозвратно, и мы видим, что позже он был восстановлен под слегка измененным названием Грекостазиса; Йордан предлагает видеть в круглой стене Грекостадий империи. Полукружие заканчивалось двумя маленькими круглыми памятниками, из которых один существует до сих пор. Предполагают, что это был так называемый Пуп Рима (umbilicus Romae), который считался центральным пунктом города, так же как Дельфийский омфал принимали за центр мира. Второй, который должен был стоять на противоположном конце, около храма Сатурна, это золотой миллиарий (milliarium aureum), откуда со времен Августа начинались все большие дороги империи. Тут 15 января 69 г. н. э. 23 солдата гвардии поджидали Отона при спуске с Палатинского холма, чтобы провозгласить его императором и увезти в лагерь преторианцев.

Итак, благодаря раскопкам на Форуме мы овладели трибуной для речей, которую мы видим вблизи, изучаем в подробностях и которая, конечно, поможет нам понять условия античного красноречия. Но была ли это единственная трибуна? Не знали ли другой римляне республики и империи? И среди разных трибун, память о которых сохранилась, какое имя и какое место надо придать той, которая нам возвращена? Йордан занялся вновь этими спорными вопросами и пришел к следующим выводам.

Umbilicus urbis («Пуп Рима»)

Не может быть никакого спора о трибуне республиканской эпохи; как мы видели, она находилась в Комиции очень близко от Курии, т. е. между церковью Св. Адриана и храмом Фаустины. Эта первая трибуна существовала столько же, сколько республика. Только в 710 г. (710 г. от основания Рима соответствует 44 г. до н. э. – Примеч. ред.) Цезарь переместил ее; для уничтожения ее он, несомненно, воспользовался теми переделками, которые предпринял на Форуме; но куда перенес он ее? На основании одного места Диона Кассия можно, по-видимому, прийти к заключению, что прежняя трибуна находилась среди площади и что новую поставили на одну из оконечностей. Та, которую нашли близ арки Севера и о которой только что была речь, вполне соответствует этому условию. Однако не будем делать поспешного заключения, что это действительно трибуна Цезаря, потому что на противоположном конце находилась трибуна, к которой могут тоже относиться слова Диона Кассия. Мы только что видели, что перед храмом Цезаря, построенным триумвирами, находилась площадка, служившая трибуной, откуда обращались к народу. Чтобы сравнять ее с древней, Август после сражения при Акциуме украсил ее корабельными рострами, взятыми в сражении. Ее называли rostra aedis divi Juli или rostra Julia. Но самое это название указывает, что это не была настоящая трибуна, которую называли просто «трибуной» (rostra), не прибавляя никаких эпитетов. Одно место Сенеки доказывает, что она находилась против арки Фабия, т. е. со стороны Капитолия. Чтобы обозначить Форум на всем его протяжении, недостает двух конечных пунктов, и он говорит: «От Ростр до арки Фабия». Эти «Ростры» могут быть только трибуной, нами описанной.

Итак, когда Цезарь хотел переместить древнюю республиканскую трибуну для речей, с целью, может быть, уничтожить воспоминание о республиканцах в Риме, он поставил ее несколько выше к северу, на конце Форума, в том месте, где мы ее нашли. Он поместил в стену новой трибуны железные ростры судов, украшавшие прежнюю трибуну в течение 300 лет и давшие ей свое имя; и, как мы видим, отверстия, куда были вложены ростры, существуют до сих пор. Он перенес туда и важнейшие памятники, которыми она была окружена; действительно, мы знаем, что надпись на колонне Дуилия была найдена очень близко от арки Севера. Одним словом, это была старая трибуна, только перемещенная, но сохранившая со своими великими воспоминаниями и свою древнюю славу. Другая, трибуна храма Цезаря, с которой в некоторых торжественных случаях произносили надгробные речи членам императорского дома и даже обнародовали законы, все же далеко не имела того же значения. Мы не видим, чтобы во все время существования империи там воздвигали почетные памятники, в то время как вокруг настоящей трибуны продолжали сооружать статуи, колонны, надписи в честь великих людей, умерших или живых императоров. До конца это наиболее посещаемое, наиболее видное место города, celeberrimus, perspectissimus locus. В 406 г. (348 г. до н. э. – Примеч. ред.), когда вообразили было, что Стилихон спас империю от варваров, римский народ соорудил ему статую из золота и серебра, «чтобы сохранить на вечные времена память о его деяниях», и поставил ее близ Ростры.

Представим себе трибуну не в том виде, как она теперь, среди груды развалин, но окруженную всеми этими великолепными памятниками, напоминавшими о великих людях и великие события. Чтобы иметь перед собой более живую картину, вообразим себе трибуну, как она изображена на арке Константина, со всеми ее колоннами, с ее статуями в стоячей или сидячей позе, выделяющуюся на суровой стене Tabulariumʼa между двумя триумфальными арками, стоявшими по бокам от нее, имея перед собой Форум, окаймленный храмами и базиликами; вообразим себе эту длинную террасу, часть которой сохранилась, украшенную изящной мраморной балюстрадой, где стоят на некотором расстоянии одна от другой головы Гермеса; поставим туда, как на барельефе, монарха, обращающегося к народу, со всеми окружающими его сановниками и мы будем иметь представление о впечатлении, какое мог производить этот памятник в дни официальных торжеств.

Несомненно, эта трибуна для нас не так славна, как помещавшаяся в конце Комиция и слышавшая Сципиона Эмилиана, Катона, Гракхов и Цицерона. То была трибуна времен империи, т. е. времени, когда народ не призывался уже для обсуждения своих дел и довольствовался тем, что яростно рукоплескал своим господам, которые его хорошо накормили и удовлетворили зрелищами. Август, рассказывает Тацит, умиротворил красноречие, как все остальное, Divus Augustus eloquentiam sicut cetera pacavit; из этого, однако, не следует, чтобы он, боясь его, совсем его устранил. Еще оставалось некоторое место для слова при императорском режиме. Суды и Сенат часто слышали красноречивые речи; и даже трибуна Форума, которая у нас перед глазами и доступ к которой имели только монарх и его представители, давала иногда большие представления. Когда вспомнишь, что там Веспасиан, Траян, Марк Аврелий, Септимий Север говорили перед римским народом, излагая ему свои проекты или отдавая ему отчет о своих славных походах, на нее нельзя смотреть без волнения.

Итак, мы знаем теперь три стороны Форума; одна только северо-восточная не расчищена. Она покрыта кварталом нового Рима, и, чтобы раскрыть ее, пришлось бы сломать все дома от Сан-Лоренцо in Miranda (храм Антонина и Фаустины) до Св. Луки и Мартины. Это будет когда-нибудь сделано, и римский муниципальный совет поймет, что он не может оставить свое дело недовершенным. По счастью, мы приблизительно знаем, что там должно находиться. Древние авторы сообщают нам это довольно ясно, и любопытное открытие почти ставит это перед нашими глазами. Во время раскопок у колонны Фоки нашли два барельефа, по всей вероятности первого века, которые заключены были в средневековые постройки. Их сюжет подал повод к разным спорам, но все признают, что место действия – Форум и что художник желал воспроизвести главные его памятники. На одном барельефе легко узнать храмы Кастора и Сатурна, а также базилику Юлия, т. е. здание юго-западной стороны. Так как второй барельеф должен был быть помещен против первого и в соответствии с ним, на нем должны находиться здания противоположной стороны Форума, той единственной, которая еще не открыта; в них надо признать базилику Эмилия и Курию Цезаря; таким образом, у нас имеются все нужные элементы для знакомства со всем Форумом.

Мы, однако, до сих пор описывали не самый Форум, а только великолепные здания, которыми он был окружен. Древние писатели не смешивали их с самим Форумом; название это они прилагали к внутренней площади, простирающейся между этими храмами и базиликами. Мы знаем теперь эту площадь, о которой трудно было иметь представление, пока она была занята развалинами. Раскопки открыли одну часть и дают возможность вообразить остальную. Она была, по крайней мере, в конце империи, ограничена со всех сторон и окружена улицами, куда выходили разные здания, о которых я говорил. Она образует не настоящий квадрат, как думали, а скорее трапецию, так как она шире со стороны Капитолия, чем на противоположной стороне. На туфовых плитах, которыми она покрыта, поднимаются большие каменные или кирпичные глыбы, на которых должны были покоиться почетные памятники, стоявшие, как мы знаем, на Форуме. Насчитывают семь таких фундаментов, помещенных на равном друг от друга расстоянии. Против базилики Юлия они, несомненно, поддерживали высокие колонны, какова колонна Фоки, воздвигнутые в честь каких-нибудь великих людей. Теперь они производят на путешественника довольно неприятное впечатление и как будто загромождают площадь; но, несомненно, они имели совсем другой вид, когда кирпичи скрывались под мраморной обшивкой и служили пьедесталом стройных колонн.

Арка Септимия Севера. Фото конца XIX в.

Нам остается разобрать еще только один вопрос; нам надо узнать, по каким улицам ходили внутри Форума. При входе на площадь у храма Цезаря широкая, покрытая плитами дорога, по которой мы шли от арки Тита, делится и образует две улицы. Одна продолжалась по прямой линии до храма Согласия; она теперь покрыта частью еще не убранными развалинами, но она появляется на высоте церкви Св. Адриана и проходит под аркой Севера. Вторая поворачивает налево и идет по фасаду храма Цезаря, потом идет вдоль храма Кастора и базилики Юлия до подъема на Капитолий. Первая улица была продолжением Священной дороги, и сначала представляется, что это самая важная и древняя улица Форума. Так думали многие ученые, например Канина[29]; но Йордан держится противоположная мнения; он думает и доказывает, что она довольно позднего происхождения; ему представляется невозможным относить ее к республиканской эпохе; действительно, если бы она существовала тогда, она через несколько шагов натыкалась бы на Комиций, который с этой стороны заходил на Форум. Это почетное место представляло собой площадку, возвышавшуюся на несколько футов над землей; невозможно, чтобы улицей разрезали ее пополам. Следовательно, должны были допустить, что, дойдя до Комиция, улица почтительно сворачивала влево и окружала площадь; но тут является другое затруднение: известно, что древняя трибуна для речей помещалась на краю Комиция, чтобы оратора могли слышать и патриции, стоявшие на древней площади, и народ, собравшийся на Форуме. Можно ли себе представить, что между оратором и публикой провели улицу? Значит, в этом месте не было улицы, пока существовали Комиций и первая трибуна, т. е. до времен Цезаря. Есть даже основание думать, что ее не было в эпоху, когда построена была триумфальная арка Севера. Дютер, тщательно изучавший этот памятник предполагает, что он был построен на ровном и свободном месте; он доказывает, что боковые лестницы и дорога, проходящая через главную аркаду, были прибавлены позже, и довольно неискусно. Так как доказано, что эта улица довольно позднего происхождения, надо прийти к заключению вместе с Йорданом, что другая улица, которая идет вдоль храма Цезаря, базилики Юлия и соединяется Clivus Capitolinus у храма Сатурна, только одна и существовала во время республики и лучших лет империи и что ее можно считать главной артерией Форума.

Следовательно, она была, без сомнения, продолжением Священной дороги; но имеем ли мы право давать ей это название? Иногда в этом сомневались. Народ, как мы видели, называл так только часть улицы между аркой Тита и входом на Форум; но Варрон находил, что он не прав, он полагал, что ее не следует сводить к таким узким пределам и для него часть, окружающая Форум, была тоже Священной дорогой. Во всяком случае, как бы ее ни называть, эта улица была все же одна из самых важных и славных в Риме. Она проходила близ знаменитых зданий; она была окаймлена статуями и памятниками, вызывавшими воспоминание о великих событиях и лицах; наконец, она часто представляла зрелища, привлекавшие любопытных римлян и иностранцев. Ежемесячно там видели большие процессии жрецов, отправлявшихся на Капитолий для какой-нибудь священной церемонии. Во время национальных празднеств это была дорога, где шла так называемая процессия цирка, о которой так часто говорят латинские писатели. Так как игры давались в честь богов, находили естественным, чтобы они при этом присутствовали, и думали, что игры доставят им удовольствие; поэтому отправлялись за их статуями на Капитолий и с большим торжеством везли их в цирк на предназначенное для них место. На великолепных колесницах, употреблявшихся единственно с этой целью, в предшествии певцов, танцовщиков, всякого рода музыкантов, в сопровождении шутовских выходок, которыми увеселяли толпу. Среди них был мандук[30], двигавший своими большими челюстями, как будто он собирается проглотить маленьких детей, citeriа – болтунья, вызывавшая шутки присутствовавших и им отвечавшая. Статуи выносились из храма Юпитера, и толпы следовали с ними по улице, которой мы теперь занимаемся, вплоть до vicus Tuscus, еще существующего между базиликой Юлия и храмом Кастора. Оттуда процессия шла через Велабр и доходила до Большого цирка. Другую церемонию, еще более торжественную, представлял триумф. В лучшее время республики триумфы праздновали почти каждый год, и можно было бы думать, что народ, привыкший к этим праздникам так же, как к pompa сіrсі[31], должен был постепенно становиться к ним равнодушнее. «Я не хочу триумфа, – говорит одно из действующих лиц у Плавта, – это слишком обыкновенная вещь». Но это слова неудачника, который спешит отказаться от того, что ему никогда не предложат. В действительности в триумфах был всегда новый элемент, возбуждавший интерес, так как тут видели побежденных воинов и вождей с их костюмами и оружием, несли изображение взятых городов и самые редкие продукты завоеванных стран; этого было достаточно, чтобы возбудить любопытство толпы. В точности неизвестно, каким путем триумфатор шел с Марсова поля в Капитолий; вероятно, он шел по самому длинному пути, чтобы удовлетворить любопытство как можно большего количества народа. Во всяком случае он, несомненно, проходил по Священной дороге. Проперций, описывая заранее триумф, который «бог Цезарь» будет праздновать по возвращении из экспедиции против парфян, говорит, что, если он не может получить часть добычи, он во всяком случае будет приветствовать победителей на Священной дороге. Следовательно, процессия шла по Священной дороге и, если даже она не шла дальше арки Фабия, как того хотел народ, она должна была пройти Форум, чтобы дойти до Капитолия: значит, она шла по единственной улице, там находившейся и еще существующей. Нам надо с почтением ступать по этой земле, где прошло столько великих личностей.

В ту минуту, когда триумфатор входил на крутой спуск, называвшийся Clivus Capitolinus[32], зловещий кортеж отделялся от веселой толпы, сопровождавшей его колесницу. Это был побежденный, которого целый день водили за победителем по римским улицам и отдавали глумлению толпы. По окончании праздника его уводили в зловещую Мамертинскую тюрьму, чтобы там предать смерти. Этой участи подверглись два самых благородных врага Рима – Югурта и Верцингеторикс, виновные в том, что мужественно защищали независимость своего отечества. В это время победитель, продолжая путь, проходил мимо площадки, где находится изящный портик «соединенных богов» и то, что считают лавками писцов; оттуда он приходил к знаменитому храму Юпитера, стоявшему близ Тарпейской скалы, фундамент которого недавно нашли под дворцом Каффарелли.

V

Впечатление, которое первоначально производит Форум. – Отсутствие симметрии. – Небольшое протяжение площади. – Разнообразные обычаи, которым она служила. – Политические собрания. – Каким образом слышно было ораторов? – Каким образом площадь могла вмещать весь народ, который должен был там собираться?

Мы познакомились с Форумом и историей его важнейших зданий; нам легко в воображении восстановить все эти развалины и представить себе, что должна была представлять эта площадь, раньше чем время придало ей тот вид, в каком она теперь находится. Постараемся представить себе, какое впечатление она произвела бы на нас, если бы мы могли ее увидеть такой, какой она была накануне нашествия варваров, когда ею восхищались еще посетители.

Чтобы быть ею пораженным, по моему мнению, надо совершить над собой некоторое насилие и, что всегда трудно, забыть на минуту наши привычки и предрассудки. Мы привыкли считать главными достоинствами площади ее правильность, симметрию и протяжение. Надо сознаться, что этими качествами Форум не обладал. У него недостаток, заметный всегда, когда постройка сделана не по определенному плану. Можно сказать, что план составлен веками; не было архитектора, который заранее определил бы пропорции площади и распределил памятники вокруг нее. Как мы видели, она первоначально состояла из разных и неравных этажей; над болотистой равниной возвышался Комиций, над которым была Курия, потом Vulcanal[33], откуда поднимались по крутому подъему на Капитолий. Впоследствии постройка больших зданий скрыла частью разницу в уровне; но здания эти, случайно построенные в разные эпохи, часто не соответствуют друг другу; они поставлены без определенного порядка и нагромождены одно на другое. Так как великие люди, управлявшие республикой, желали оставить по себе память на самом знаменитом месте Рима, не осталось пустого пространства вокруг площади; там находились несколько базилик, семь или восемь храмов, дворец для Сената, проходы или ярусы для деловых людей и по крайней мере три триумфальные арки. Пространство, находившееся между этими зданиями, которое следовало бы оставить пустым для публики, было заполнено трофеями, небольшими сооружениями, колоннами, особенно статуями, составлявшими, по выражению Шатобриана, целый мертвый народ среди живого. Виной было тщеславие римлян: колонн и статуй устанавливалось так много, что Сенат иногда вынужден был убирать часть их. Из колонн некоторые должны были занимать значительное место; они были окружены балконом, с которого виден был весь Форум; когда счастливый и благодарный кандидат давал народу какое-нибудь зрелище, потомки тех, в чью честь возведена была колонна, имели право подняться со своим семейством на эту своеобразную трибуну и наблюдать с нее за гладиаторами и атлетами. Приходится опасаться, что на первый взгляд Форум может не понравиться, что нагромождение богатства может несколько утомить ум и что будут сожалеть, не находя там настоящего порядка, простоты и симметрии.

Руины базилики Эмилия

Но первое впечатление непродолжительно, и мы размышляем о событиях и лицах, которые вызывают в нашей памяти все эти здания. Здесь уместно сказать вместе с Цицероном: «Куда бы мы ни ступили, везде разбудим память прошлого». Форум не такая площадь, какие встречаются во всех городах, и было бы несправедливо прилагать к нему обыкновенные правила. Не надо требовать от него, чтобы по своему общему плану и по своим размерам он вполне походил на другие площади, так как Форум обладает особенным характером и особой красотой, проявляющимися в том, что здесь представлена вся история страны. Значительное число памятников Форума, сначала удивлявшее нас, объясняется и оправдывается количеством славных событий, о которых они хранят память. Несмотря на то что наш вкус испытывает некоторое недовольство, я думаю, наш глаз скоро привыкнет к этому несколько хаотичному зрелищу и что мы даже найдем в нем некоторую живописность, не встречающуюся в торжественной и холодной правильности наших площадей.

Труднее избавить Форум от другого упрека, который ему делали и который довольно заслужен. Когда охватываешь его в целом, прежде всего поражает, что он не особенно велик. Видя, что он такой небольшой в ширину и длину, спрашиваешь себя, каким образом он мог годиться для всех целей, которым служил. Древние писатели сообщают нам, что это было наиболее посещаемое место в Риме. Там собирались праздные люди, которых всегда так много в больших городах; Гораций рассказывает, что он обыкновенно гулял там каждый вечер. Однажды он бродил по Священной дороге, когда встретил назойливого человека, приставшего к нему и потребовавшего, чтобы Гораций представил его Меценату. Любопытство находило там обильную пищу; не говоря о всевозможных шарлатанах, попадавшихся в большом количестве, там иногда устраивали настоящие выставки живописи; на Форуме, под портиками или в храмах часто выставлялись шедевры Греции после ее покорения, и любители их рассматривали. Победоносные полководцы, желая рельефнее выставить плоды своих побед, иногда предлагали искусным художникам изобразить сражения, в которых они принимали участие, и живописцы выставляли их на Форуме. Один из них, претор Манцин, довел свою любезность до того, что стоял рядом с картиной, представлявшей его подвиги, и давал желающим объяснения. Такое внимание очаровало народ, избравший его на следующий год консулом. У подножия трибуны сходились собиратели новостей и политиканы; одни составляли оживленные группы, страстно обсуждавшие вопросы дня; другие распространяли страшные слухи, предлагали проекты законов и планы кампаний, третьи не щадили непопулярных государственных людей и неудачливых полководцев, упустивших свои победы. Там же, под первыми солнечными часами, установленными в Риме, собирались молодые модники, которые тщательно выщипывали волосы на лице или носили красиво подрезанную бороду. Неподалеку оттуда, близ базилики Эмилия, находилась биржа. Банкиры имели свои лавки вокруг сводчатых проходов, называвшихся янусами; они сидели за столами и записывали в свои торговые книги деньги, которые им доверили, или сумму, которую они согласились дать под хорошую гарантию и под огромные проценты. Там встречались управляющие знатных домов, купцы, ростовщики, должники; там обсуждали важные дела, там довольно скоро богатели, но еще скорее становились вновь бедными; сколько состояний, считавшихся солидными, потерпели, по выражению Горация, кораблекрушение между двумя янусами!

На Форуме давали иногда народные представления, особенно состязания гладиаторов. Незачем прибавлять, что в такие дни он был переполнен. Цицерон сообщает, что это было зрелище, излюбленное толпой и к которому она относилась наиболее страстно. Толпились, чтобы лучше видеть, не только по соседству с ареной, но и на ступенях храмов, и на площадках базилик, и вдоль улиц, поднимавшихся к Капитолию. Праздник продолжался часто несколько дней, кончался обыкновенно большим пиром, на котором угощали всех присутствующих. Столы устанавливались на площади, и за них садились все желающие. Чтобы можно было беспрепятственно есть и смотреть, несмотря на пылающее солнце, Цезарь велел закрыл весь Форум завесами, защищавшими присутствующий народ в течение трех или четырех дней, что продолжался праздник; Дион сообщает, что это были шелковые завесы. Эта роскошь превратилась в обычай, и при Августе случилось даже, что вследствие сильной жары завесы не снимали все лето. Зрелище еще более обыкновенное, чем состязания гладиаторов, доставляли любопытным похороны выдающихся деятелей. Процессии проходили через Форум; в них участвовали музыканты, игравшие на флейтах и на трубах и оглушавшие присутствовавших, плакальщицы, царапавшие себе лицо и рвавшие волосы, толпы друзей, клиентов, служителей знатных домов, наконец колесницы или носилки, на которых несли изображения предков; число их бывало очень значительно, когда фамилия была древняя. На похоронах Марцелла колесниц было больше шестисот. Что довольно трудно понять и что должно было производить невероятную тесноту, так это то, что похороны не сворачивали с Форума даже тогда, когда он был занят другими собраниями. Это известно из знаменитой истории, рассказанной Цицероном и вслед за ним повторенной многими авторами. Оратор Красс защищал однажды одного из своих друзей против Марка Брута, очень злого человека, который не делал чести своему имени и зарабатывал деньги ремеслом обвинителя, после того как растратил свое состояние. Дело было трудное, потому что Брут отличался ловкостью, и пыл ненависти часто делал его красноречивым. Как раз в этот день он говорил очень остроумно и нападал на противника с едкой иронией. Вдруг во время речи Красса по Форуму прошла похоронная процессия; несли женщину из рода Брута, окруженную изображениями предков. Красс воспользовался этим случаем и, обращаясь к противнику, сказал: «Что делаешь ты, спокойно сидя здесь? Что расскажет про тебя эта старая женщина твоему покойному отцу и всем великим мужам, изображения которых ты видишь перед собой, и знаменитому Луцию Бруту, когда-то освободившему народ от ига царей? Какой труд, какую славу, какую добродетель припишет эта женщина тебе?» И он продолжал упрекать в недостойной жизни потомка столь великого рода. Таким образом зрелище, происходившее на Форуме, дало великому римскому оратору пищу для одной из своих самых лучших речей.

Древнеримские банкиры

Но всего больше привлекали толпу на Форум политические собрания. Они бывали трех родов: 1) законодательные комиции, вотировавшие законы; 2) обыкновенные собрания (conciones), на которых ничего не вотировали и которые созывал магистрат, имевший сделать какое-нибудь сообщение народу; 3) политические процессы, которые велись публично, перед присяжными, выбранными по жребию, и под председательством претора. Из этих трех собраний самым важным было первое, т. е. Законодательные комиции; вместе с тем оно происходило всего реже. Хотя свободные народы и страдают манией переделывать законодательства, невозможно каждый день издавать и отменять законы. Прибавлю, что на эти собрания стремились всего меньше. Эти большие серьезные речи, в которых развивают общие идеи и обсуждают государственные интересы, менее у места в народных собраниях, чем в собраниях небольших, состоящих исключительно из образованных людей. Толпа находит в них обыкновенно мало удовольствия, они слишком тихи и холодны для нее. Чтобы захватить Рим, нужно было, чтобы к обсуждению примешался личный вопрос; поэтому такое важное значение придавали политическим процессам; они велись так же часто, как в Афинах, и государственные деятели всю свою жизнь обвиняли и защищались. Партии не имели другого средства нападать друг на друга, как только предавать суду своих главарей. Самые драматические сцены разыгрывались, когда значительное лицо являлось на Форум защищать свою честь и состояние, окруженное рыдающим семейством, своими клиентами и друзьями; поэтому толпа сочувствующих горожан устремлялась на процессы. Толпы римлян были не менее многочисленны на собраниях, собиравшихся магистратами, чтобы говорить с народом. Демократия везде очень требовательна и подозрительна; в Риме, как и в других местах, она желала, чтобы те, кому она поручила государственные должности, отдавали ей отчет в своем поведении. Кто желал сохранить доверие народа, должен был исполнять эту обязанность. Катон, представлявший наиболее совершенный тип народного магистрата, находился в постоянных сношениях со своими избирателями. Он часто собирал их, чтобы подробно сообщить, что он сделал, высказывал обо всем свое мнение с шутовской иронией, которая так нравится народу, беседовал с собравшимися о политиках и о себе, не щадя своих противников, которых он называл охотно развратниками и плутами, расхваливая в то же время свою умеренность и бескорыстие. Люди с большим удовольствием выслушивали эти сообщения, которые укрепляли их веру в свою народную власть. В минуты народного воодушевления, когда известно было, что трибун будет нападать на Сенат или говорить на какую-нибудь жгучую тему, ремесленники покидали свои мастерские, лавки закрывались, и изо всех густонаселенных кварталов римляне толпой стекались на Форум. В эти дни переполненный Форум казался очень тесным. Он становился еще теснее, когда собирались Трибутные комиции, о которых уже говорилось. Тогда приходилось принимать некоторые меры для подачи голосов, делить площадь на 35 отдельных секторов для 35 избирательных округов – триб. Еще устраивались узкие проходы, называвшиеся мостами, где граждане могли проходить только один за другим, чтобы опустить в корзину свою избирательную записку. Когда смотришь на Форум в его теперешнем виде и соображаешь, как мало места он занимает, очень трудно понять, что он когда-нибудь мог быть достаточен для всех этих сложных мероприятий и чтобы на нем мог собираться весь римский народ.

Оратор на Римском Форуме

Правда, как выше было замечено, та площадь, которую мы имеем перед глазами, не Форум времен республики, а Форум времен империи. Империя построила новые памятники, перестроила и расширила старые, воздвигла статуи, колонны, все более и более заполнявшие площадь. Следовательно, Форум во время республики должен был быть несколько более теперешнего; поэтому масштабные сцены, там происходившие, представляются нам более вероятными. Прибавлю к этому, что здания, которыми его окружили и которые отняли у него некоторую часть, не мешали народу собираться там в большом количестве. В случае надобности можно было стоять и на ступенях храмов. Те, которые не находили места у трибуны, скучивались в двух этажах базилик; оттуда хорошо было видно и кое-что можно было слышать. Таким образом мы можем понять, что, хотя Форум представляется нам небольшим, он все же мог вмещать народные собрания.

По одной причине он, однако, не мог быть таким обширным, как представляется нашему воображению; голос ораторов должен был быть слышен с самых удаленных его уголков. Какими бы крепкими легкими не обладали Цицерон или Демосфен, невозможно представить себе, что они произносят речи на парижской площади Согласия. Древние республики находились в большом затруднении, когда им нужно было построить площадь; необходимо было в одно и то же время сделать ее настолько обширной, чтобы она могла вмещать целый народ, и настолько тесной, чтобы не терялся голос оратора. Так как римский Форум был в течение нескольких веков обычным местом политических собраний, надо думать, что он удовлетворял обоим условиям. Это факт, который необходимо признать, хотя мы и не совсем хорошо его понимаем. Следовательно, надо предположить, что ораторы были слышны даже тогда, когда их не особенно внимательно слушали, что голос их овладевал этой шумной толпой, которую сравнивали с волнами бушующего моря: нередко люди в этой толпе выкрикивали оскорбления, плевали в лицо, бросали друг в друга камнями и скамьями. Само собою разумеется, что ораторы выступали не без труда; им нужно было особенным образом пользоваться голосовыми средствами, петь, так сказать, свои речи и особенно сопровождать их выразительной мимикой; отсюда важность ритма и жеста в античном красноречии. Благодаря всем этим средствам они заставляли себя слушать. Положение Форума, может быть, поможет нам понять то, что сначала представляется настоящим чудом. Он помещается в низине, куда попадаешь крутыми спусками. Около Капитолия это настоящая пропасть; спуск более отлог на противоположном конце, около арки Тита, но он все еще очень заметен; со всех сторон, как тогда выражались, спускались к Форуму. Если сообразить, что это расположение мест, небольшое протяжение площади, окружающие ее холмы, замыкающие ее здания очень благоприятны в акустическом отношении, становится несколько менее удивительным, что ораторы были слышны и что они производили громадное впечатление, о котором нам рассказывают.

Я только что указывал на те соображения, по которым Форум мог вмещать всех желавших присутствовать при важном процессе или подаче голосов на выборах. Может быть, следует прибавить, что избирателей было меньше, чем нам думается; может быть, площадь оказывалась довольно вместительной только потому, что часть избирателей оставались дома. В конце республики, когда народные собрания становились более бурными, люди умеренные и благоразумные, которые во всех странах самые нерешительные, стали их чуждаться. Когда стало ясно, что все эти собрания обыкновенно кончались резней, боявшиеся шума и насилия перестали показываться на них. Цицерон с горечью жалуется на абсентеизм[34] в комициях и говорит о законах, которые приняты были очень небольшим количеством граждан, не имевших даже права голоса. Это объясняет, почему римляне так легко согласились принять империю; их мало заботило то, что их лишили политических прав, от которых они сами отказались.

Все же Форум при империи оказался слишком тесным; народные собрания тогда уже не существовали, но становилось все более людей гуляющих, праздных, любопытных, и иностранцы стекались из всевозможных стран. Решили не увеличивать древний Форум, чего достичь можно было бы, только разрушая исторические памятники, но построить другие вокруг него. Цезарь начал это, императоры ему подражали, и, так как каждый старался перещеголять своих предшественников, расходы становились все значительнее и сооружения – великолепнее. Таким образом в центре всемирного города создали самую красивую совокупность памятников и площадей, которыми когда-либо украшался какой бы то ни было другой город. Иностранец, прибывший в Рим по Фламиниевой дороге, перейдя через Форум Траяна, Форумы Нервы, Веспасиана, Августа и Цезаря, приходивший наконец на древний римский Форум, где красота зданий усиливалась еще величием воспоминаний, должен был быть поражен этим зрелищем. Хотя он и представлял себе на своей родине грандиозность чудес Рима, ему приходилось признать, что мечты его были гораздо ниже действительности; он чувствовал, что находится в столице мира, и возвращался домой преисполненный восхищения к этому городу, на который устремлены были взгляды всей вселенной и который, начиная со II века, не называли иначе как Священным.

Глава II

Палатинский холм

Раскопки Палатинского холма так же, как раскопки Форума, привели к очень любопытным открытиям. Холм этот, занятый некогда виллами важных особ и монастырскими садами, куда не было доступа, сделался одной из самых интересных прогулок в Риме. Думаю, что нет другого такого места, где более теснились бы в голове воспоминания о прошлом, где наблюдатель в своем воображении мог бы перенестись в Древний мир. Приходится, однако, признать, что эта древность возвращена нам в очень плохом виде; люди, введенные в обман надписью, поставленной над входом в сады Фарнезе, и думающие, что действительно нашли «дворец Цезарей», очень удивятся, видя, что от него осталось; от него имеется всего несколько обломков, и, чтобы увидеть его таким, каким он был, надо сильно напрягать воображение.

Раскопки на Палатинском холме. Фото 1900 г.

Это напряжение, впрочем, почти везде необходимо в Риме, если хочешь посещать его с интересом. На это нужно обратить внимание всех путешественников, чтобы избавить их от разочарований. Рим не похож на другие итальянские города, Венецию, Неаполь, Флоренцию, сразу поражающие посетителя; он не производит впечатления так быстро; чтобы понять его и вполне вкусить, необходимо предварительное ознакомление. По многим причинам находящиеся в Риме великие памятники не соответствуют тому представлению, какое составляешь себе о них предварительно. Спешишь посмотреть античные развалины, о которых так много слышал; но эти развалины находятся обыкновенно среди новых домов, и эта посредственная обстановка мешает схватить в первую минуту всю их красоту. Спешат посетить древние церкви, восходящие к первым векам христианства; но, так как их много раз ремонтировали и подновляли, они в значительной степени потеряли свой настоящий характер и свою первобытную оригинальность. При беглом осмотре они не поражают, но беглого взгляда недостаточно, чтобы оценить их по достоинству. Можно сказать, что Рим посещают ежегодно тысячи торопящихся путешественников, которые не имеют достаточно времени, чтобы его увидеть, и получают о нем неполное впечатление. Не будем делать, как они; дадим себе труд посетить несколько раз эти прекрасные развалины, к которым мы сначала были равнодушны; пусть воображение поможет глазам их рассмотреть; постараемся отделить их от соседних зданий, которые их обезображивают, окружим их великими воспоминаниями, их возвеличивающими, и тогда мы можем с уверенностью сказать, что они примут для нас совсем другой вид.

Следовательно, чтобы понять и узнать Рим, необходимо произвести целое исследование, которое требует времени и труда; но время это будет хорошо употреблено, и труд обещает одно из самых больших удовольствий, какое может получить образованный человек. Удовольствие это не становится менее приятным от того, что заставляло себя долго ждать; напротив, мы находим в нем особую прелесть, потому что оно до известной степени составляет нашу работу, что частью мы обязаны им самим себе и что мы сами его приобрели. В довершение к нему прибавляется тайное довольство самим собой и известное чувство гордости, когда соображаешь, что это удовольствие сильнее у более образованных умов, что оно требует знакомства с прошлым, что невежды и глупцы не в состоянии ощущать его. Другие города, даже те, которые мы всего больше любим, радуют нас только своим существованием; Рим же имеет важнейшее преимущество: он в одно и то же время делает нас довольными городом и самими собой. Прибавим, что удовольствие, какое испытываешь при его посещении, хотя и не сразу, постоянно усиливается. Ближе изучая все эти памятники, мы постоянно открываем новые причины быть ими пораженными; чем больше мы их рассматриваем, тем больше находим в них прелести, и наконец нам бывает очень трудно от них оторваться. Рим – это тот город, где любопытство и восхищение ослабевают всего менее; и замечают, что, кто жил в нем всего дольше, менее всего спешат покинуть его и всего более желают вернуться туда. Папа Григорий XVI, который был умным человеком, всегда спрашивал у иностранцев, приходивших прощаться с ним, сколько времени они прожили в Риме. Когда приезжий провел всего несколько недель, он говорил: «Прощайте!»; но тем, кто прожил в Риме несколько месяцев, он всегда говорил: «До свидания!»

Эти размышления, которые относятся к Риму вообще, подходят, может быть, больше к Палатинским развалинам, чем ко всем остальным; тут особенно поспешный путешественник рискует ничего не понять, а прилежный почитатель, не жалеющий времени для изучения памятника, щедро вознаграждается за свой труд. Так как Палатинский холм – это древнейший римский квартал, постройки которого принадлежат к различным эпохам, они перемешаны еще больше, чем в других местах. Он имел во все времена большое значение; цари, республика, империя оставили там значительные памятники, которые в течение десяти веков были покрыты землей. Раскопки последних лет возвратили их нам, но, к несчастию, они возвратили их нам все вместе. Эти здания, упавшие одно на другое, появляются сразу, и сначала кажется, что в этом смешении никогда не разберешься. По счастию, каждый век в Риме имел свою особую архитектуру, и каждая эпоха пользовалась разными материалами; смотря по тому, сложена ли стена из туфа, или травертинового туфа, или кирпича, представляет ли работа opus incertum или opus reticulatum[35], можно определить приблизительно ее возраст. Кроме того, в способе соединения кирпичей или кладки имеются признаки, достаточные для опытного археолога. Наконец, иногда находятся надписи на водосточных свинцовых трубах и на кирпичах клейма мастерской или даже имена консулов, при которых они были сделаны, и это устраняет всякие сомнения. Таким образом определили с большой вероятностью время открытых памятников. Воспользуемся всеми этими сведениями, чтобы получить представление о сохранившихся остатках дворца Цезарей, и постараемся познакомиться с тем, что последние раскопки сообщают нам о разных периодах древнего Палатина.

I

Как производились раскопки Палатинского холма. – Roma quadrata и стены Ромула. – Храм Юпитера Статора. – Остатки эпохи царей. – Древность письма у римлян и заключения, которые можно из этого извлечь. – Палатинский холм во время республики. – Причина, почему раскопки в Риме всегда так плодотворны

Палатинский холм, имеющий около 1800 метров в окружности и около 35 метров высоты, стоит наподобие острова среди других холмов, соединение которых образовало Вечный город. Хоть он – самый маленький из всех, остальные, по словам одного писателя, точно окружают его поклонением, как своего владыку. Действительно, он имел в жизни Рима самое большое значение. Так как естественно было предполагать, что он хранит прекрасные воспоминания о своем славном прошлом, на нем со времен Возрождения несколько раз делали раскопки. По обычаю той эпохи, там искали мозаики, статуи, художественные произведения и, по удовлетворении любопытства или жадности исследователей, опять прикрывали землей развалины, на минуту открытые. Серьезные и последовательные работы начались только в наше время и по инициативе Франции. В 1861 г. император Наполеон III, который, как известно, очень интересовался римской историей, особенно историей Цезарей, задумал купить у неаполитанского короля Франсуа II сады Фарнезе, занимавшие северную сторону Палатинского холма. Этот план встретил много препятствий со стороны римского двора, который не желал, чтобы французский двор стал близким соседом. Было возведено множество затруднений. Леон Ренье, знаменитый ученый, понимавший всю важность этого приобретения и сам предложивший покупку садов, удостоился чести успешно окончить переговоры. Когда Палатинский холм стал французским, он указал императору архитектора, который, по его мнению, был самым подходящим для руководства предстоящими работами; это был Пьетро Роза, известный своими топографическими трудами об окрестностях Рима. Роза тотчас же принялся за дело и важными открытиями оправдал доверие. Сейчас же после событий 1870 г. Италия выкупила Палатинский холм у Наполеона III, когда тот находился еще в плену в Германии.

Открытия эти не ограничивались императорской эпохой. В то время как искали преимущественно дворец Цезарей, нашли остатки древнего города Ромула, который можно было считать навеки потерянным. Известно было, что он построен был на Палатинском холме. Историки рассказывают, как первый царь, собрав всех окрестных авантюристов, начертил стены по этрусскому обычаю. Они сообщают, что он запряг в плуг вола и корову и что он обошел холм, поднимая плуг там, где должны были быть ворота и отмечая глубокой бороздой окружность города, который он хотел основать. Эта борозда или лучше пространство, остававшееся свободным внутри начертанной линии, составляли то, что называлось pomoerium (pone muros), т. е. священной границей города, в пределах которой запрещено было хоронить мертвых или вводить культ иноземных богов. Граница была обозначена камнями, положенными на некотором расстоянии друг от друга вдоль Палатинского холма. Во времена Тацита это еще знали и показывали прежнее место. То был квадратный Рим (Roma quadrata), как называли его по форме холма, на котором он помещался, или скорее потому, что он был основан по правилам искусства авгуров и что он воспроизводил на земле идеальное пространство (templum), которое авгур чертил на небе своей жезлом. Несмотря на столько веков и столько революций, не все следы этого Древнего Рима исчезли. Нашлись и еще видны в разных местах Палатинского холма остатки стен, построенных первыми основателями города. Это большие каменные глыбы, извлеченные из самого холма, из которых цезари впоследствии сделали фундаменты своих дворцов. Когда рушились императорские дворцы, обнаружились эти древние остатки, ими прикрытые. Не только в разных местах признали ограду первобытного Рима, но думают, что нашли его главный вход. По направлению к арке Тита одна улица отделяется от Священной дороги и поднимается прямо к холму; она не шире и не круче остальных и от всех нам известных отличается только величиной плит мостовой; это была улица или подъем на Палатинский холм (clivus palatinus). Как только входишь на нее, видишь остатки больших ворот; несколько дальше большие камни, отвалившиеся от стен; это та самая стена, которую приписывают Ромулу; ворота гораздо менее древние, но предполагают, что они заменили главный вход Roma quadrata. Его называли Vetus porta или porta Mugonia, и, говорят, это последнее название происходило от мычанья быков, которые каждое утро выходили на болотистое пастбище, ставшее впоследствии Форумом. Когда императоры поселились на Палатинском холме, они построили новые ворота, гораздо красивее первых, уничтожившие память о них. Тогда не существовало больше ни быков, ни болот, и важные особы и придворные целый день утаптывали широкую мостовую Палатинской дороги, идя к властелину; но вероятно, что новые ворота были построены очень близко от прежних и что по вторым мы можем судить о месте первых.

Храм Юпитера Статора. Реконструкция

Это не единственное открытие, сделанное здесь. Производя раскопки направо от ворот, нашли груду больших камней, в которой легко было распознать фундамент очень древнего храма. Это несомненно храм Юпитера Статора, один из знаменитейших римских храмов, место которого археологи до сих пор не знали и который они, руководствуясь своей фантазией, помещали в разных местах. Тит Ливий рассказывает, по какому поводу он был построен. Сабиняне, завладев Капитолием, бросились оттуда на солдат Ромула; римляне в расстройстве бежали. «Уже, – говорит историк, – армия в беспорядке дошла до древних Палатинских ворот, когда Ромул, которого беглецы увлекли за собой, остановился и, подняв руки к небу, сказал: “Юпитер, это ты побудил меня положить основание города на этом холме. Молю тебя, отец богов и людей, удали от нас врага, успокой страх моих воинов, останови их позорное бегство, и я построю тебе здесь храм, который вечно будет напоминать потомству, что Рим был спасен твоей помощью”». Развалины этого храма, посвященного богу, останавливающему беглецов (Jupiter Stator), и были найдены. Если установлен этот пункт, тогда легко ориентироваться в древнем городе Ромула. Только от нас зависит мысленно его пробежать и найти главные его памятники. Близ Юпитера Статора, сообщает Тит Ливий, жил Тарквиний Гордый, и Роза сделал надпись на том месте, где должен был находиться его дом. Несколько ниже возвышался храм Весты, где горел священный огонь; предполагают, что фундамент его находится под церковью Марии Либератриче. За Св. Феодором, на склоне холма против Forum boarium[36] вплоть до последних дней империи показывали любопытствующим и набожным людям маленький грот, осененный фиговым деревом, называвшийся Луперкал. Тут, говорили, волчица кормила молоком божественных близнецов; поэтому там поместили бронзовую волчицу, работу этрусского скульптора, которую нашли, как тогда полагали, в начале XV века и которая украшает теперь Капитолийский музей. Несколько дальше, на месте церкви Св. Анастасии, находился большой жертвенник (Ara maxima), поставленный, говорят, Евандром, где до конца империи праздновали победу Геркулеса над Какусом. Выше на холме виднелся памятник еще более почтенный, которого истый римлянин не мог видеть без волнения; это был дом или, лучше, хижина Ромула, скромное жилище, представлявшее поразительный контраст с окружавшими его мраморными дворцами; в нем, по словам поэта, два царя довольствовались одним очагом. Его так тщательно хранили и ремонтировали, что оно существовало еще в конце IV века. Мы не только можем себе его представить по описаниям древних писателей, но недавнее открытие почти поставило его перед нашими глазами. При раскопках древнего кладбища близ Альбы нашли погребальные урны из терракоты грубой работы, представляющие маленькое круглое здание с остроконечной крышей. Мы знаем, что это тип древней хижины латинских крестьян, построенной из тростника и покрытой соломой. Они, следовательно, имели обыкновение строить гробницы наподобие домов, и жилище мертвых было устроено так же, как жилище живых. Как мы видели, по этому образцу построили древнейшие храмы Геркулеса Победителя, Весты, и вполне естественно было, что жилище царей должно было быть похоже на жилище богов. Эти памятники, покрывавшие некогда Палатинский холм, более не существуют, но мы знаем, где они должны были стоять, и мы не рискуем ошибиться, относя к некоторым из них остатки, находящиеся в разных местах холма.

Скажут, может быть, что я очень серьезно отношусь к этим древним воспоминаниям и что слишком много чести для Тита Ливия и Дионисия Галикарнасского верить их рассказам о древнейшей эпохе; но Ампер[37] заметил уже, что если ученому очень легко в своем кабинете насмехаться над Ромулом и его преемниками и видеть в рассказах о них только басни и объяснять их как мифы, не имеющие никакой реальности, однако после посещения Рима он такой убежденности уже не имеет. В этом городе прошлое, которое сначала кажется таким отдаленным, таким сомнительным, приближается к нам; его можно пощупать, его видишь. Оно оставило после себя такие глубокие и живые следы, что невозможно отказать ему в какой-либо претензии. Можно еще представить себе, что, если ничего не осталось от этих древних веков, и греческие историки, первые открывшие римские анналы, придумывали разные басни, чтобы наполнить пустоту истории. Но, предполагая даже, что они были бесстыдными лжецами, необходимо признать, что они не в силах были все выдумать по своей прихоти; эти писатели находили некие предания, к которым обязаны были относиться с почтением. Эти предания не могли исчезнуть, потому что были тесно связаны с охраняемыми памятникам, восходившими к основанию города. Из поколения в поколение передавались имена героев, в честь которых памятники были воздвигнуты; видя эти немые свидетельства, люди помнили о поражениях или победах, давших повод построить их. Летописцы VI века несомненно должны были много прибавить к этим преданиям. Воображение римлян было сухо и коротко; они не обладали, как греки, искусством украшать свою историю чудесными выдумками. По мере того как время изглаживало память о прошлом, народная фантазия не умела пополнить потери новыми прелестными выдумками. По прошествии нескольких веков от этих древних событий оставалось всего несколько имен и несколько фактов, на которые легко было набросить много лжи; но, если пелена лжи была обширна, под ней все же должно было оставаться немного правды.

Вот размышления, на которые неминуемо наводит посещение Палатинского холма; они являются особенно настойчиво, когда встречаешь там большие развалины стен, о которых я говорил и которые составляли ограду Ромула. Эти стены были построены приблизительно по той же системе, как стены, приписываемые Сервию, и должны быть только немного древнее. Те и другие состоят из туфовых глыб, не соединенных никаким цементом и держащихся только своей тяжестью. Расположение в них одинаково; камни положены последовательно по своей длине и высоте. Уверяли, что такая постройка составляла особенность этрусков и что римляне позаимствовали ее у них; это была их обыкновенная система; они повсюду брали, говорит Плиний, что могло им пригодиться. Но если эта разумная раса, чуждая всякого самообольщения, без стеснения заимствовала у своих соседей и даже у своих подданных все, что могло быть ей полезно, она умела усваивать то, чему подражала. Вводя чужие изобретения, римляне приспособляли их к своему гению; они вполне ими овладевали, видоизменяли и обновляли их по своим потребностям, это были ученики, делавшиеся скоро учителями. Бёле[38] справедливо замечает, что из своего великого искусства строить, переданного этрусками римлянам, сами этруски сделали немного и что оно значительно усовершенствовалось в Риме. Римляне все больше придавали этому чужому искусству свой характер, и, когда они прилагали его к публичным зданиям, мостам, водопроводам или к величественным постройкам, амфитеатрам и триумфальным аркам, они создавали шедевры. По-моему, достаточно посмотреть на прекрасные стены, оставшиеся от царской эпохи на Палатинском холме или в других местах, чтобы предчувствовать и предугадать, какое развитие примет архитектура в Риме и в каком направлении она будет развиваться. Эти строители, кто бы они ни были, не могли быть варварами. Такие значительные сооружения указывают на то, что они дошли до известной степени цивилизации. Римляне располагали существенными средствами ставить камни один на другой и доводить стены до впечатляющей высоты. Они имели чувство собственного достоинства и уверенность в своем будущем, свойство, присущее великим народам. Они не довольствовались, как многие варвары, тем, что строили себе наспех временный приют, который защищал бы их в течение нескольких ночей от неожиданного нападения; они думали о будущем, работали для своих потомков. Среди болот и лесов римляне строили укрепления, которым суждено было простоять тысячи лет. Начинали уже, говорит Монтескье, строить Вечный город. Прибавлю, что они старались не только сделать свои стены крепкими; техника, благодаря которой соединены камни, показывает, что они по крайней мере смутно обладали инстинктом величия, чувством пропорций и вкусом того рода красоты, который исходит от силы. Несомненно, повторяю, они не могли быть варварами.

Капитолийская волчица

Важное открытие, сделанное недавно, доказывает, как основательны эти предположения. При раскопках, предпринятых с начала 1870 г., в разных кварталах города, особенно около терм Диоклетиановых, нашли многочисленные остатки прекрасных стен эпохи царей. При ближайшем рассмотрении на больших камнях обнаружены были знаки. Иногда они были высечены довольно поверхностно, и тогда их очень трудно прочесть; но большей частью резчик делал значительное углубление, сопротивлявшееся времени и видное теперь так же хорошо, как в первый день. По всей вероятности, знаками этими отмечались каменоломни, откуда брались камни и места в кладке, в которые они должны были лечь. Так как камни добывались в соседних горах, чтобы избежать возможной ошибки, необходимо было указать рабочим, их переносившим, к какому месту строительства доставить груз. Знаки эти очень часто являются буквами древнего латинского алфавита.

Открытие это, откровенно говоря, не удивило ученых. Отфрид Мюллер[39] уверял, правда, что первые римляне не умели писать и что они научились письму только около времени Децемвиров (462 г. до н. э. – Примеч. ред.), когда были изданы законы Двенадцати таблиц; но Моммзен[40] давно опроверг это мнение. В настоящее время найдены буквы, высеченные на стенах эпохи царей. С тех пор невозможно сомневаться, что от этой отдаленной эпохи остались письменные памятники. Прежде принято было смеяться над Светонием, потому что он серьезно рассказывает, будто во время пожара Капитолия при Вителлии погибло три тысячи медных дощечек, на которых записаны были законы, Сенатусконсульты и плебисциты, с самого возникновения города. Не допускали, чтобы во времена Августа существовали копии с договоров, заключенных Туллием Гостилием с сабинянами и Тарквинием с жителями Габий, хотя Гораций уверяет, что ими наслаждались антикварии. Без сомнения, не надо слишком поспешно и бездоказательно принимать, что все эти документы были подлинными, но они могли быть подлинными. Нет более причин с презрением отвергать точное свидетельство таких историков, как Дионисий Галикарнасский, уверявших, что они существовали и он их читал, не делая им даже чести их оспаривать. Итак, в настоящее время несомненно, что основатели Рима знали письмо и что они им пользовались в обыкновенной жизни. Оно не было у них привилегией каких-нибудь классов знати или жрецов; предприниматели общественных работ и, может быть, даже рабочие пользовались письмом. Было бы, конечно, смешно уверять вместе с Цицероном, что во время Ромула наука и литература уже процветали в Риме, и представлять себе Сенаторов в звериных шкурах мудрецами, окончившими школу Пифагора и повторявшими полученные там уроки; но еще более крупная ошибка делать из них настоящих дикарей, варваров, не знакомых ни с какими знаниями и искусствами. Они не были также героями эпопеи, какими представляет их Нибур, Аяксами или Гекторами, пришедшими в то время, когда военные подвиги сохранялись только в песнях рапсодов, и эти легендарные гипотезы и эпические рассказы не имеют места в эпоху, когда умели читать и писать.

Палатин. Вид на раскопки. Фото конца XIX в.

Городу Ромула не пришлось оставаться долго в тесной ограде, начертанной первым царем. Он вырос скоро во все стороны и занял все соседние холмы. С тех пор Палатинский холм перестал быть всем Римом, как он был раньше, но он все же оставался одним из главных кварталов разросшегося города. Там находились в большом числе знаменитые храмы, Юпитера Победителя, богини Вириплаки, примирявшей супругов, храм Матери богов, откуда ежегодно 27 марта отправлялся веселый кортеж верующих с нищенствующим жрецами. Цель процессии, проходившей с пением по римским улицам, заключалась в купании статуи богини в речке Альме. На Палатине поселились некоторые самые знаменитые граждане; они считали удобным жить как можно ближе к Форуму и общественным делам. Мы знаем точное местоположение самого знаменитого из всех этих домов, дома Цицерона, если верно, как думают Висконти[41] и Ланчиани, что большое сооружение, остатки которого видны в углу Велабра, принадлежало к портику Катулла; дом Цицерона, как нам известно, находился в ближайшем от него соседстве. Он очень гордился тем, что жил на самом красивом месте города; он сообщает, что видел оттуда Форум и что вид его простирался на все кварталы города. Дом его разделил превратности его судьбы. Во время его изгнания Клодий заставил народ постановить, что он будет снесен и на его месте посвящен храм Минерве. По его возвращении Сенат постановил отстроить его вновь на общественный счет, и Цицерон получил на постройку два миллиона сестерциев (400 тысяч франков). Не похоже ли это на рассказ из современной истории?

Ото всех этих частных домов, построенных во время республики и иногда соединенных с великими преданиями, осталось только несколько развалин; и мы обязаны особенному случаю, что они сохранились. Дома, стоявшие наверху холма, были снесены, чтобы построить там дворцы Цезарей; но другие находились в том месте, которое называлось на варварском языке intermontium Палатина. Палатинский холм, как Капитолий, был первоначально разделен на две части узкой долиной, направлявшейся с севера на юг, от арки Тита до Большого цирка. Эта маленькая долина была засыпана императорами, когда они захотели расширить и сровнять место, где они возводили свои дворцы, и построенные там дома рушились под тяжестью нагроможденной земли. Некоторые, однако, устояли, и при раскопках появились их остатки.

Палатин, согласно «Путеводителю по Палатину» Ф.-А. Висконти и Р.-А. Ланчиани

По этому поводу считаю уместным напомнить одну причину, может быть, главную, почему раскопки в Риме всегда плодотворны. Обыкновенно эта плодотворность поражает людей, привыкших к нашим современным городам и способу, как они обновляются на наших глазах. Рим, как все большие столицы, был несколько раз заново отстроен в течение своего долгого существования, но способ, каким римляне обновляли свой город, был для древних руин прошлого менее роковым, чем наш современный. Теперь их сносят, тогда их зарывали. Мы стараемся прежде всего иметь прямые улицы, и, чтобы легче было двигаться бесчисленным экипажам, наводняющим наши улицы, мы уравниваем возвышенности и уничтожаем холмы. Следовательно, можно сказать, что парижская почва постоянно вырывается; почва Рима напротив постоянно поднималась. Важные римские господа, желавшие доставить себе приятное зрелище более обширного вида или хотевшие просто пользоваться более свежим воздухом, имели обыкновение строить свои дома на обширных фундаментах. Точно так же, когда хотели построить новый квартал, заполняли прежний принесенной землей и строили на этой насыпи. Значит, почти несомненно, что, если снять эти наносные слои, можно найти первоначальную почву и остаток древних построек.

Это случилось с Палатинским холмом, как и в других местах, и вот каким образом под дворцами Цезарей открыли несколько домов более древней эпохи. Один из них называется, не знаю почему, банями Ливия, и от него сохраняются еще несколько комнат. На потолках видны красивые орнаменты, группы, фигуры, арабески, выделяющиеся на золотом фоне, совокупность украшений скромных и изящных, дающих очень выгодное представление о римском искусстве во время республики. Палатинский холм во время Цицерона и Цезаря должен был быть наполнен подобными домами, но это единственный дом, от которого сохранились сколько-нибудь значительные фрагменты.

II

Дом Августа на Палатинском холме. – Превращение его во дворец. – Остатки его. – Употребление мрамора в императорскую эпоху. – Новые архитектурные приемы. – Дворец Тиберия. – Дворец Калигулы. – Криптопортик, где погиб Калигула. – Дом Ливии и его живопись. – Дворец Нерона

С империей начинается для Палатинского холма новая судьба; он становится жилищем цезарей и, по словам Тацита, центром римского мира. Во время своей молодости Август жил близ Форума; несколько позже, когда он был еще только одним из честолюбцев, добивавшихся наследия великого диктатора, он купил на Палатинском холме довольно скромный дом, принадлежавший оратору Гортензию; в нем не было ни мрамора, ни мозаики, он был украшен только посредственными портиками, поддерживавшимися каменными колоннами. Тем не менее возникновение этих императорских дворцов привело к тому, что, беспрестанно распространяясь, они покрыли весь холм. Дом Августа рос постепенно вместе со своим хозяином, и небезынтересно изучить постепенные его приращения; в ловком способе, каким он незаметно превратил частное жилище в местопребывание главы государства, мне кажется, можно найти всю политику этого искусного деятеля.

Дом Августа на Палатине

Не без основания приходится отыскивать тайную пружину всех его действий. Даже в своей частной жизни он ничего не предоставлял случаю, и известно, что он заранее записывал свои разговоры с женой, боясь сказать лишнее. Следовательно, надо думать, что, если он предпочел Палатинский холм всем остальным римским кварталам, он сделал это на каком-нибудь основании, и основание это нетрудно найти. На Палатинском холме жили, как говорили, древние римские цари. Август очень желал попасть в их общество; когда он решил расстаться с именем Октавия и выбрать новое, его соблазняло сначала имя Ромула, и он предпочел бы его другим, если бы насильственная смерть первого царя не представлялась дурным предзнаменованием для его преемника. Несомненно, что, выбирая для своего жительства холм, служивший резиденцией царей, он надеялся наследовать почет, которым окружены были эти древние предания. Поэтому он и следовавшие за ним монархи очень старались сохранить и восстановить все остававшееся на Палатинском холме от того отдаленного прошлого. Замечено было, что императорские дворцы часто с почтением отдаляются от античных развалин, и меры предосторожности, чтобы оставить их за чертой новых построек, заметны до сих пор. Несомненно, императоры считали, что почтенные памятники древних римских царей охраняли и освящали жилище новых владык империи.

Интерьер Дома Августа

Август, кроме того, избегал резких приемов; он обладал большим искусством устраивать сглаживания, умел устранять во всем скандалы и неожиданности и совершать без шума самые важные перемены. Он так же поступил и в этом случае, хотя, по-видимому, менее важном. Он знал, что императору нужен дворец и что владыка мира не может жить, как частное лицо. Он решил увеличить маленький дом Гортензия, который уже был недостаточен для его положения. После его победы над Секстом Помпеем, когда власть его была признана всей Италией, он приказал своим управляющим купить несколько домов, окружавших его дом, и снести их. Так как это разрушение могло возбудить тревогу в подозрительных умах, он сообщал, что работает не только для себя, но и для общественной пользы, и что он намеревается посвятить часть места священным зданиям. Он действительно построил там знаменитый храм Аполлона Палатинского и две библиотеки, греческую и латинскую, о которых так часто говорят писатели того времени. Внимание привлекало только великолепие этих построек, и не замечали, что в то же время увеличивался и менялся наружный вид дом монарха. Немного спустя новый дворец был уничтожен пожаром. В Риме было в обычае, что после подобного рода несчастий друзья пострадавшего складывались и помогали ему восстановить потерю; эти добровольные приношения заменяли наше страхование. Пожар представлял естественный случай показать, сколько у Августа было друзей; все римские граждане поспешили внести ему свою долю; но он не хотел принять их подношений. Он взял у них только ничтожную сумму и отстроил дом на свои средства, но воспользовался этим случаем, чтобы отстроить дом больше и великолепнее. Когда он был избран главным жрецом, он, вместо того чтобы поступить, как его предшественники, жившие близ храма Весты в отдельном здании, остался у себя и удовольствовался тем, что возвел храм Весты в своем доме. Таким образом, древний обычай, по-видимому, сохранился, и главный жрец все еще жил по соседству с божеством, покровительствовавшим Риму. В интересном и часто цитированном месте Овидий описал дом Августа в конце его царствования. Изгнанный на край света, сожалея о Риме, куда доступ ему был запрещен, бедный поэт посылает стихи, чтобы они молили за него. Он представляет их бродящими по этому городу, где они стали чужестранцами, вынужденными спрашивать дорогу у прохожих, ищущими жилище того, кто их так жестоко карает, но кто может и простить их. Указания, дающиеся им, так точны, что мы и теперь можем идти вместе с ними. Вот, прежде всего, Форум и Священная дорога. «Посмотрим, – говорят им, – здесь направо Палатинские ворота близ храма Юпитера Статора»[42]. Несколько выше виден дом более красивый, чем остальные, и «достойный бога». Он окружен храмами, украшен оружием и гербами, венок из дубовых листьев оттеняет вход, лавры посажены по обеим сторонам двери. Эти лавры, этот гражданский венок, торжественно присужденный Августу Сенатом от имени граждан, им спасенных, обозначали жилище владыки мира.

Раскопки последних лет еще не обнаружили дворца Августа, но приведенные стихи сообщают нам, где его надо искать; он находится близ храма Юпитера, над Палатинскими воротами, т. е. в том месте, где находится сад виллы Миллс[43]. Там в 1775 г. произведены были раскопки аббатом Ранкурелем, которому принадлежало это место, и под развалинами нашли двухэтажный дом, расположение которого легко было распознать. Верхний этаж, конечно, сильно пострадал, но нижний почти вполне сохранился. Обломки наполняли несколько зал; другие были пусты, по ним можно было пройти и, что хуже, их можно было опустошить. Они сохранили еще штукатурку, ценный пол, мраморную обшивку, приделанную к стенам стальными скобами. Прелестная живопись, изящнее помпейской, украшала потолки. Великолепные статуи, в том числе ватиканский Аполлон Савроктон («Убивающий ящерицу». – Примеч. ред.), были найдены нетронутыми. Там не оставили ни одной художественной вещи, из которой надеялись извлечь выгоду; что касается обломков колонн и пола, их сняли без всяких предосторожностей, нагрузили ими несколько возов и продали гуртом торговцу мрамором на Саmро Vассіnо. Владелец, ревнивый любитель и вместе с тем ловкий купец, скрывал по возможности свою находку. Он не позволял другим археологам подойти к ней, и рассказывают, что знаменитый Пиронези, пожелавший ее увидеть, проник в сад ночью, как вор, рискуя быть растерзанным собаками, и что он нарисовал развалины при лунном свете. Сохранился план, поспешно снятый им во время его рискованного похождения, и, что еще важнее, план архитектора Барбери, руководившего раскопками под наблюдением Ранкуреля, (он воспроизведен в Monumenti antichi inediti di Roma от 1785 г.)

При первом же взгляде на план Барбери видно, что этот дом, в котором с достаточною вероятностью признали дворец Августа, походил в общем своем расположены на все римские дома. В нем находился внутренний двор или перистиль, окруженный колоннами, куда выходили разные покои дворца. Эти покои состояли из ряда комнат круглых, квадратных, прямоугольных, соответствующих довольно точно друг другу, в которых архитектор старался соединить разнообразие с симметрией. Там нашли даже две восьмиугольные залы с такими капризными формами, что они напомнили видевшим их странные постройки Борронини. Первоначально удивило, что эти многочисленные залы или комнаты в общем довольно узки и ни одна не была достаточно обширна для официальных приемов; но Август, как известно, старался жить у себя, как простой гражданин; он желал, чтобы его считали человеком экономным и умеренным: он спал на низкой и жесткой постели, он носил исключительно платье, сотканное его женой и дочерью, за обедом ему никогда не подавали больше трех кушаний, и он говорит в своих письмах, что иногда постился по утрам с большим рвением, чем иудей, справляющий субботу. Однако есть некоторое лицемерие в этой простоте, выставляющейся напоказ. Хотя он принимал скромный вид, дом его, как видно, отличался внутри роскошью. Этот монарх, восхвалявший постоянно древние обычаи, тем не менее, произвел революцию в нравах и обычаях своего времени; никто больше него не способствовал развитию роскоши, о которой он говорил с сожалением. Рассказывают, что по его приказанию перед Сенатом и народом читали древнюю речь Рутилия против тех, кто одержим манией построек; он забывал, что сам внушил вкус к ним и показал пример своими великолепными постройками и что значительная часть упреков, которые он делал другим, могла быть обращена на него самого.

«Я застал Рим кирпичным, – говорил он иногда, – я оставляю его мраморным». Йордан справедливо замечает, что эта метафора была истиной. До Августа мрамор редко употреблялся в римских постройках; со времен империи он стал общеупотребительным. Не только монарх украшал им свои дома, в Помпеях мрамор встречался в лавках валяльщиков и виноторговцев; но особенно много его на Палатинском холме; нигде не попадается он в таком количестве, и трудно было бы понять, каким путем архитекторы, строившие дворцы Цезарей, могли так легко добывать редкие и ценные породы, привозившиеся изо всех стран мира, если бы открытие, сделанное несколько лет тому назад, не помогло понять это. На берегу Тибра, недалеко от странной горы Тестаччио, образовавшейся из черепков разбитых ваз, в 1867 г. нашли древний римский порт. До сих пор видны кольца, к которым привязывали суда, ступени, по которым вносили и сносили грузы. Вокруг порта были устроены обширные кладовые, куда временно складывали товары после их выгрузки. Когда их открыли, в них находилось еще значительное количество мраморных глыб, которые начали полировать. Надписи, вырезанные на этих глыбах, а также на камнях древней стены Сервия, дают нам любопытные указания на их происхождение и способ, каким они были препровождены в Рим. Каменоломни, самые знаменитые во всем мире, те, что доставляли лучший мрамор, принадлежали императорам; ими пользовались они исключительно для своих построек. Работы, в каменоломнях предпринимавшиеся, и нужное для этого количество рабочих стали так значительны при Траяне, что образовали отдельное управление, зависевшее несомненно от частных доменов. Каждой каменоломней заведовал управляющий императора, которому подчинены были разные чиновники, смотрители, художники. Рабочих было очень много, и они состояли большей частью из людей, приговоренных по суду к каторжным работам; эти несчастные, мало приспособленные к такому труду, живыми погребались в ненавистных пещерах под жестоким руководством рабов или вольноотпущенников. Это был один из самых суровых приговоров, которые мог вынести судья, и во время гонений его очень часто применяли к христианам. Мало было добыть мрамор из каменоломни, надо было доставить его в Рим. Из портов Греции и Азии, Александрии и Карфагена выходили постоянно тяжелые суда, нагруженные громадными глыбами, пересекавшие море с неимоверным трудом и со всевозможными опасностями. Так как большие суда не могли подниматься вверх по Тибру, они останавливались в Остии; поэтому правительство установило там целое учреждение, принимавшее мрамор и отправлявшее его в Рим. Глыбы средней величины помещали на обыкновенные барки, но приходилось строить специальные суда для монолитных колонн, для колоссальных статуй или гранитных обелисков. Значительны были расходы, вызывавшиеся этими сложными операциями, и плата, которую приходилось выдавать тысячам рабочих чиновников и матросов. Представьте себе, во что обходился мрамор с того дня, когда он выходил из каменоломни, до того дня, когда приносили его в мастерскую художника. Но необходимо было поражать толпу и давать ей восхищаться все новыми чудесами; необходимо было, чтобы это общественное довольство, так часто упоминаемое в надписях и на медалях, бросалось всем в глаза. Чтобы не обвиняли во лжи декреты Сената, прославлявшего при вступлении на престол каждого императора восстановленное благополучие и упроченный мир империи, чтобы дать наглядное доказательство этого благополучия, нужно было беспрестанно увеличивать празднества и памятники. Таким образом, великолепие стало со времен Августа политическим учреждением и способом управлять миром.

Этой политике способствовали счастливые обстоятельства; в то самое время, когда монархи принялись за эти великолепные сооружения, чтобы занять и ослепить народы, в архитектуре происходила своего рода революция, делавшая эту роскошь более доступной. В течение нескольких веков, говорит Шуази в своем ученом труде («Lʼart de bвtir chez les Romains»), римляне употребляли для своих памятников громадные каменные глыбы, отесанные или неотесанные, но всегда поставленные друг на друга без цемента. Они никогда не отказывались вполне от этого способа, где каждый камень напоминает об осиленной трудности и дает всей совокупности здания вид могущественный и величественный; но, так как этот способ отличался трудоемкостью и дороговизной, они со времени империи предпочли другой способ. Вместо того чтобы составлять корпус своих памятников из больших камней, плотно сложенных друг на друга, они стали пользоваться неоднородным материалом, собранным фрагментами и скрепленным раствором. Этот способ, который они, несомненно, не изобрели (я только что упоминал, что они ничего не изобретали), но из которого они первые сделали систематическое и общее употребление, представлял значительные выгоды людям, желавшим строить быстро и выгодно. Он позволял им возводить колоссальные своды при помощи обычных рабочих, использовавших булыжник и известь. Мы не знаем, откуда они позаимствовали этот способ и какой период проб и ошибок они прошли раньше, чем научились им пользоваться. Шуази замечает, что Пантеон – один из древнейших и красивейших памятников, построенных по этому способу. Следовательно, он доходит до совершенства около первого века империи. Среди общего упадка искусства, говорит Шуази, добрые традиции римской архитектуры продолжались без изменений, как и без развития. При Антонинах строили так же, как и при первых Цезарях. Употребление этих экономических и быстрых приемов, которыми с успехом пользовались вплоть до последнего дня Рима, сделало возможным большие постройки империи.

Дворец Тиберия на Палатине. Фото конца XIX в.

Тиберий не был так щедр, как Август, и он не любил так построек; тем не менее о нем сохранилось некоторое воспоминание на Палатинском холме. Он, по-видимому, не жил в том же доме, как его предшественник, он имел свой отдельный дворец, носивший его имя (domus Tiberiana). Он несколько раз упоминается в рассказах историков, и из их сообщений мы узнаем о его местоположении. Среди этих рассказов есть те, которые не забываются; по словам Тацита, 15 января 69 г. император Гальба совершал жертвоприношение в храме Аполлона, близ дворца Августа. Рядом с ним стоял его друг Отон, желавший завладеть империей. Боги ему не содействовали, знаки, наблюдаемые во внутренностях животных, были ему неблагоприятны, и аруспиций предсказывал императору неминуемую гибель. Отон радовался, зная, что близок взрыв заговора, подготовленного его друзьями против старого императора. Вдруг один вольноотпущенник приходит за ним и по условленному знаку уводит его с собой. Отон, опираясь на его руку, проходит через дом Тиберия, сходит оттуда на Велабр и, поворачивая направо к Форуму, подходит к храму Сатурна, к золотому миллиарию, откуда начинались все дороги империи. Там встречает он двадцать три солдата преторианской гвардии, провозглашающих его императором, сажающих его на носилки и несущих его в лагерь, в то время как Гальба, по словам Тацита, продолжал утомлять своими молитвами богов империи, ему уже не принадлежавшей[44]. Значит, дом Тиберия должен был находиться на северной стороне Палатинского холма со стороны Велабра. Он, по всей вероятности, был старым жилищем его семейства, которое он расширил ввиду своего нового положения. До настоящего времени сохраняются только несколько узких комнат, служивших, вероятно, помещением для рабов; может быть, от него найдут больше, когда произведут раскопки в садах, все еще прикрывающих античные здания.

Несколько выше в углу Палатинского холма, обращенном к Форуму, находился дворец Калигулы. Говорят, что он был великолепен, что он был украшен живописью и статуями, взятыми из всех знаменитых храмов Греции. Но Палатинского холма было недостаточно для Калигулы; он распространил свои постройки вплоть до Форума и сделал из храма Кастора сени своего дома. Слыша постоянно, что он бог, он стал серьезно относиться к своей божественности и считал себя наравне со всеми обитателями Олимпа. Не довольствуясь тем, что соорудил храм себе одному, где ему приносили в жертву павлинов, попугаев и редкостных птиц, он желал получать часть даров, приносившихся всем остальным богам, его коллегам; он часто приходил в храм Кастора, важно усаживался между богами Диоскурами и таким образом предоставлял себя поклонению народа. Рассказывают, что однажды в толпе верующих он заметил смеявшегося сапожника и спросил его, желая, вероятно, дать ему возможность поправить свой поступок, какое он производит на него впечатление. «Впечатление большого дурака», – ответил сапожник. Довольно удивительно, что Калигула простил ему дерзкий ответ. Но однажды он рассердился на Юпитера Капитолийского, великого римского бога, которого он обвинял наверно в недостаточной почтительности. Часто видели, как он в ярости шептал на ухо деревянной статуе грозные слова. «Надо, чтобы один из нас исчез», – повторял он, и опасались, что он прикажет отрубить голову почтенной статуе и заменит ее своей, как вдруг он успокоился. Юпитер, по его словам, попросил у него прощения, и, резко перейдя от бешенства к крайностям страсти, он стал неразлучным со своим новым другом. Чтобы находиться поближе от него и иметь возможность посещать его во всякое время, он построил висячий мост над самыми высокими зданиями Форума, соединявший Палатинский холм с Капитолием.

Смерть Калигулы. Гравюра XIX в.

Мост этот был рано разрушен; но память о Калигуле сохранилась на Палатине; она связана с другими развалинами императорского жилища, обнаруженными во время раскопок. Недалеко от древних ворот Porta Mugonia, близ храма Юпитера Статора, нашли один из проходов, названных римлянами криптопортиками, которыe находились под землей и по которым можно было переходить из одного дома в другой, не пересекая улиц или площадей. Это один из самых длинных известных нам проходов; он начинается у самой Палатинской улицы, идет на расстоянии более 100 метров вдоль домов Тиберия и Калигулы, затем внезапно поворачивает направо и продолжается до того места, где он приводил к одному дворцу, теперь разрушенному. Он был тщательно разукрашен, и свет в него падал через отверстия, проделанные в своде. При этом сомнительном свете 24 января 41 года произошло ужасное событие, подробно рассказанное историком Иосифом Флавием[45]. Калигулу, говорят, сначала все римляне очень любили, так что в течение трех месяцев совершили больше 160 тысяч жертвоприношений, чтобы отблагодарить богов за его восшествие на престол; но трех лет было достаточно, чтобы весь мир начал бояться и возненавидел его; поэтому под руководством военного трибуна Кассия Хереи[46] составился заговор с целью освободить империю от Калигулы. Несмотря на то что Херея уже не был молод, он сохранял привычку элегантно одеваться и выражаться и имел беспечный и изнеженный вид, вследствие чего он казался менее напористым, чем он был в действительности; под наружностью франта скрывалась душа воина; это был, кроме того, республиканец, помнивший о прежнем правлении, но он был из тех людей, которые наперерыв восхваляли новое правление. Калигула, беспощадный и жестокий, не переставал наносить ему оскорбления. Когда трибун по обычаю приходил к нему, чтобы узнать ночной пароль (пароль для императорской стражи. – Примеч. ред.), император, желая посмеяться над его женственной стыдливостью, называл ему грубое или грязное слово, которое давало повод солдатам и офицерам насмехаться над Хереей. Император выбирал его для неприятных поручений. Раз он поручил ему подвергнуть пытке актрису, любовника которой хотели погубить; но актриса, несмотря на страшнейшие страдания, отказалась сказать что бы то ни было, что могло бы повредить любимому человеку. Херея, недовольный этим и другими поручениями, стыдясь навязываемой ему роли, негодуя на наносимые оскорбления, решил убить государя. После долгих колебаний решено было привести план в исполнение во время Палатинских игр, дававшихся в честь Августа. Игры эти праздновались внизу холма, близ того места, где впоследствии возведена была арка Тита. На этом месте ставили временный театр из досок, и несколько дней там теснилась толпа. В назначенный день она была многочисленнее обыкновенная, потому что вечером собирались дать особенное зрелище, представление сцен в аду труппой египтян и эфиопов. Около полудня император обыкновенно на короткое время возвращался во дворец, чтобы поесть и отдохнуть; тут ждали его заговорщики. Он вышел из театра со своим дядей Клавдием и несколькими друзьями в предшествии германских воинов, составлявших его гвардию. Пройдя Палатинские ворота, он дал своим спутникам пройти в улицу, ведшую ко дворцу, а сам свернул в криптопортик; он хотел увидеть детей знатных фамилий, выписанных им из Азии для игр, которые он собирался дать народу. В этом уединенном месте их обучали петь гимны и плясать пиррих. Херея, бывший дежурным трибуном, бросился за ним; он отослал любопытствующих и придворных, говоря, что император желает быть один, и пошел за ним с заговорщиками. Затем, подойдя к нему, в то время как он разговаривал с молодежью, он нанес ему удар мечом по голове. Калигула, только раненый, поднялся, ничего не говоря, и хотел убежать. Но его тотчас же окружили сообщники Хереи и нанесли ему тридцать ударов кинжалами. На шум прибежали солдаты гвардии, и заговорщики, которые не могли уже возвратиться вспять, потому что они встретились бы с офицерами и германцами, шедшими отомстить за него, продолжали идти по портику вплоть до того места, где стоял, по словам Иосифа Флавия, дом Германика, и там им легко было убежать.

Историки рассказывают об ужасных беспорядках, последовавших за смертью императора. Сожалевшие о нем германцы убивали всех, кого встречали на своем пути, вокруг портика и дворца; невинные и виновные падали вместе под их ударами. В это время слух о происшествии стал распространяться в театре. Никто не решался ему поверить, хотя все желали его. Какое ужасное было это время, говорит Светоний, видно из того, что горожане вообразили, будто сам император распространил слух о своей смерти, чтобы получить повод казнить тех, кто окажется доволен этим слухом. В театре распространялись самые странные слухи; не знали, что предпринять, никто не имел храбрости проявить свои чувства или покинуть свое место, когда пришли германцы; все более и более пьянея от крови и гнева и видя повсюду сообщников убийц, они грозили броситься на безоружную толпу. Успокоить их стоило большого труда, и зрители спаслись среди невообразимого беспорядка.

Криптопортик, где произошли эти трагические события, почти вполне сохранился. По нему можно пройти от начала до конца и в воображении легко представить себе страшную сцену, там происходившую 18 веков тому назад. Видишь перед собой этого монарха, истощенного всевозможными излишествами, этого 29‑летнего старца, каким Сенека и Светоний описали его чертами незабываемыми: маленькая голова на громадном теле, впалые глаза, бледный цвет лица, дикий взгляд, физиономия, которую природа сделала зловещей и которой по странному кокетству он старался придать еще более страшный вид. Можно следовать за убийцами с того момента, когда они проникают в портик, до той минуты, когда они спасаются через дом Германика, прося убежища у отца, после того как они убили сына. Этот дом по счастливой случайности, может быть, существует еще, потому что некоторые ученые думают, что это тот дом, который нашли почти целым в конце портика.

Он был открыт Розой в 1869 г., и это, несомненно, один из любопытнейших остатков Палатинского холма. Много спорили о том, кому этот дом принадлежал. Вследствие близости к дворцу Тиберия естественно было предположить, что это был его семейный дом, в котором он родился, который отец завещал ему умирая. Это было действительно первое название, которое ему дали; но несколько позже нашли в фундаменте кусок свинца от водопровода, на котором можно было прочесть вырезанные в нескольких местах слова: Juliae Rugustae. Имя это – по всей вероятности, имя владельца – носили разные лица, прежде всего Ливия, жена Августа, и Леон Ренье уверен, что о ней-то и идет речь. Следовательно, дом на Палатинском холме – тот самый, куда удалилась Ливия после смерти мужа; там, по мнению Ренье, она провела в одиночестве и грусти последние годы своей жизни, ненавидимая сыном, который стыдился, что обязан ей своим величием. С другой стороны, по мнению Висконти и Ланчиани, наш маленький дом – это тот, о котором говорит Иосиф Флавий и через который спаслись убийцы Калигулы, и они решаются назвать его домом Германика. Как бы мы ни относились к этим мнениям, которые возможно согласовать между собой, дом этот во всяком случае древнее портика; некоторые подробности архитектуры указывают, что он относится к концу республики или первым годам империи. Он продолжал существовать среди перемен, происходивших на Палатине; все более и более скрытый и погребенный среди этих больших дворцов, которые строили вокруг него, он имел счастье пережить их. Весь нижний этаж прекрасно сохранился. Вокруг атрия, куда спускаешься по нескольким ступеням, расположены четыре залы, покрытые до сих пор самой красивой и самой нетронутой живописью, найденной в Риме. Вдоль карнизов виднеются элегантные арабески, гирлянды листьев и цветов, переплетенные крылатыми гениями, фантастические пейзажи прекрасного вкуса. Посредине стен видно пять больших фресок на различные сюжеты. Меньшие по размеру и качеству представляют сцены посвящений и магии. Другая, имеющая около 3 метров высоты, представляет римскую улицу, видную из открытого окна. Это была манера увеличить комнату, сделать ее веселее и придать римским комнатам вид на улицу, которого у них обыкновенно не было. Обычай этот существует до сих пор. «Все путешествовавшие по Италии, – говорит Перро[47], – знают, какое пристрастие сохранили итальянцы к обману глаз, к этим перспективам, какие их декораторы употребляют с редким искусством. Входишь во двор и перед собой на стене видишь вместо серого тусклого цвета штукатурки или яркой белизны известки удаляющуюся улицу, окаймленную красивыми зданиями или садом, рощи, наполненные птицами, летающими по листьям, беседки, где висит спелый виноград. Глаз, хоть и не введенный в заблуждение, испытывает все-таки большое удовольствие от этой подтасовки; приятно наслаждаться иллюзией, которая в зависимости от искусства художника может продолжаться дольше и меньше. От художников, украшавших дома императорского Рима, вплоть до тех, которые в настоящее время разрисовывают стены домов в Генуе, Милане, Падуе и Болонье, идет непрерывная традиция, наследие, передаваемое из века в век, несмотря на все политические превратности».

Дом Ливии. Фото конца XIX в.

Вид Палатина представляет собой улицу с домами, где в каждом этаже видны открытые террасы или балконы под крышей, опирающейся на колонны, как современная лоджия. Люди, высунувшись из окна, смотрят на прохожих; женщина вышла из своей двери, и, так как ее сопровождает молодая девушка с блюдом в руках, на которое клали священные хлеба, можно предположить, что они обе шли сделать приношение в соседний храм. Это значит реальный пейзаж, точно воспроизведенный уголок Рима, где мы находим то, чего недостает в Помпеях, – дома в несколько этажей.

Дом Ливии. Интерьер одной из комнат

Две остальные картины мифологические. На одной представлен Полифем, преследующий Галатею. Великан наполовину поглощен волнами, и, чтобы показать, что он обуреваем своею страстью, живописец поставил за ним маленького бескрылого Амура, стоящего на его плечах и правящего им при помощи двух лент. Галатея убегает, сидя на гиппокампе (морская лошадь с рыбьим хвостом. – Примеч. ред.), она поворачивается в сторону Циклопа; ее правая рука опирается на круп лошади, в то время как в левой, обнимающей шею лошади, она держит красную мантию, спускающуюся до бедра. Красная драпировка и черная грива гиппокампа выделяют белизну тела нимфы. На заднем плане виден морской пролив среди высоких берегов. Горы покрыты деревьями, вода сохраняет свою прозрачность. «Я не знаю другого античного пейзажа, – говорит Перро, – где было бы более удачное и широкое изображение природы». Другая фреска, лучшая по исполнению, представляет Ио в тот момент, когда Гермес освобождает ее от Аргуса. Ничего не может быть элегантнее и грациознее позы молодой девушки: она в отчаянии, глаза ее обращены к небу, одежда в беспорядке, она едва удерживает на груди плащ, готовый улететь. За ней крадется Гермес, скрытый скалой от Ио и ее стража, в то время как бдительный Аргус не теряет из виду свою жертву и, кажется, готов броситься на освободителя, появления которого он опасается. «Эта картина, – говорит один из лучших знатоков античной живописи, Гельбиг[48], – обнаруживает руку, необыкновенно искусно выполненную, контуры ее тонко, но вместе с тем вполне определенно очерчены; гамма цветов, которая держится в тонах сравнительно светлых, производит гармоничное впечатление, на котором глаз отдыхает. Трудно было бы найти в Помпее фигуру, которую можно было бы поставить наряду с палатинской Ио; пропорции ее более стройны и нежны, колорит более прозрачный и нежный, чем у кампанских живописцев. Следует ли объяснить большую тонкость замысла и исполнения тем, что римские живописцы имели более возможности, чем провинциальные, видеть и изучать греческие оригиналы? Следует ли принимать во внимание влияние, которое должны были оказывать на римских художников реальный мир, их окружавший, и изящество светских женщин большого города? На это я не решаюсь дать положительного ответа».

Представляется удивительным, что этот изящный дом, едва отделенный от императорских дворцов портиками и улицами, мог существовать без значительных изменений от конца республики до падения империи. Может быть, он находился под покровительством знаменитых хозяев, живших в нем в первые годы; может быть, так же последующие цезари имели особенную причину поддерживать его и ремонтировать так тщательно. Какое бы удовольствие ни доставляло быть императором или королем, бывают минуты, когда это ремесло надоедает и когда является потребность сойти на некоторое время с этой высоты. Эта официальная и публичная жизнь надоела бы самым храбрым честолюбцам, если бы она не прерывалась от времени до времени некоторым уединением. Даже Людовик XIV, прирожденный для этого вечного представительства и привыкший к нему с детства, отправлялся в Марли, где этикет был менее строг, чтобы избежать того, что Сен-Симон называет придворной механикой, и сколько-нибудь побыть наедине с самим собой. Быть может, этот маленький и прелестный дом, находившийся так близко от императорских дворцов и все же от них не зависимый, где ничто не напоминает верховной власти, служил местом отдыха монархам, уставшим от государственных дел. Он был к этому очень пригоден; он представлял для них картину частной жизни, о которой всегда вспоминают с некоторым сожалением, покинув ее. По моему мнению, независимо от удовольствия, доставляемого красивой живописью, мысль, что его часто посещали такие монархи, как Веспасиан или Тит, Траян или Марк Аврелий, что они проводили там приятные часы в интимной беседе со своими друзьями, усиливает интерес к нему.

От Нерона ничего не сохранилось на Палатинском холме. Так как у него был вкус ко всему громадному, он мечтал построить дворец, где мог бы поместиться целый город. Так как на узком холме, покрытом уже храмами и знатными домами, не было довольно места для построек, которые он проектировал, он решил построить свой дворец в другом месте. Для дворца Калигулы уже занята была часть Форума; Нерон задумал воспользоваться садами Мецената на обширной равнине, отделяющей Палатинский холм и Целий от Эсквилина. Когда ужасный пожар, продолжавшийся десять дней, освободил место от теснившихся на нем домов, архитекторы Нерона, Север и Целер принялись за дело. Их смелое воображение, находящее неожиданные решения, пленяло императора, болезненный ум которого любил только новые зрелища и особенные замыслы. Они построили ему дворец, раньше невиданный. Громадное пространство, которым они располагали, было наполнено всевозможными зданиями. При входе, где Адриан возвел впоследствии храм Рима, они поместили статую монарха, колосс в 120 футов, из которого сделали позже изображение солнца. Со стороны Эсквилина, где земля очень плодородна, простирались обширные луга, поля, виноградники, леса, в которых бродили дикие животные. Среди равнины вырыли пруд, по словам Светония, столь же обширный, как море, по берегам которого возвышались живописные здания. Дворец в собственном смысле слова блистал драгоценными металлами и редкими камнями, вмонтированными в стены, поэтому его называли золотым домом. В нем находились обширные портики, столовые с полами из слоновой кости и фонтаны, распылявшие из небольших отверстий на гостей струю благовоний и редчайших ароматных настоев, ванны, где в бассейнах имелись в изобилии морская вода и разные сернистые воды. Когда Нерон переселился в свой новый дворец, он удостоил благодарностью своих архитекторов, сообразовавшихся с его вкусом, и заявил, что наконец нашел себе жилище.

III

Флавии и их политика. – Описание дворца Домициана. – Дворец Севера. – Императорская ложа в Большом цирке. – Помещение солдат и служителей

Династия Флавиев, заменившая Цезарей, вынуждена была держаться другого образа действий. Так как она была недавнего происхождения и не пользовалась авторитетом, основывающемся на древних преданиях, ей приходилось опираться на общественное мнение, выслушивать его жалобы и серьезно с ним считаться. Изо всех безумных затей Нерона, постройка Золотого дома раздражала, может быть, всего больше честных людей; она напоминала одно из самых ужасных несчастий этого царствования – пожар Рима; Нерона обвиняли в том, что он сам зажег его, чтобы устроить желательное ему место. Едва погас огонь, говорит один историк, он поспешил воспользоваться разрушением родного города, чтобы построить великолепный дворец. С негодованием смотрели на эти поля, сады, луга, заменившие столько бедных домов, на все это громадное пространство среди города, наполненного народом, занятое одним жилищем. «Рим, – говорили в ядовитых стихах, – скоро превратится в один дворец. Граждане, готовьтесь переселиться в Вейи, если только и Вейи не войдут в дом Цезаря»[49]. Кроме того, эти великолепия стоили очень дорого, архитекторы императора свободно распоряжались имеющимися средствами, и казна была постоянно пуста; чтобы наполнить ее, прибегали по обычаю к конфискациям и убийствам, так что Золотой дом напоминал все преступления, которые он вызвал. Новые императоры не только его не достроили, но даже его уничтожили. Обширные земли, которые он занимал, были частью возвращены городу; оставили за собой только место, нужное для возведения нескольких великолепных памятников. На месте Нероновых прудов был построен амфитеатр Флавиа, который теперь называют Колизеем. На Эсквилине начали строить термы, которые впоследствии получили имя Тита, и ниже Палатинской улицы, на Священной дороге, изящная триумфальная арка напоминала взятие Иерусалима. Эти здания, благодаря которым новая династия старалась сделаться популярной, имели то преимущество перед постройками Нерона, что ими пользовался народ. «Рим, – говорил один поэт, – вновь владеет собой благодаря тебе, Цезарь; что было наслаждением одного, стало удовольствием для всех»[50].

Ио и Аргус. Фреска из Дома Ливии. Гравюра 1892 г.

Империя вернулась опять на Палатинский холм, с тем чтобы оттуда уже не уходить. Веспасиан и Тит держались политики Августа, не щадя никаких издержек на общественные здания, в то время как сами они жили просто, скорее как частные люди, чем как монархи. Они, по-видимому, приспособили себе прежние императорские дворцы, которые отремонтировали после пожара; но эта простота не пришлась по вкусу их преемнику Домициану. Он имел манию, или, как выражается Плутарх, болезнь построек. Редко императоры возводили такие великолепные здания, и нам сообщают, что его дворец был всех великолепней. Человек, требовавший поклонения, приказывавший, чтобы в прошениях, ему подаваемых, его называли господином и богом, мог жить только в святилище; так называл он сам свой дом и желал, чтобы его так называли другие. Естественно было, что он желал построить здание, достойное этого имени.

Дворец Домициана. Фото конца XIX в.

Раскопки последних лет вполне обнаружили этот дворец, бывший предметом восхищения современников. Это не совсем новое открытие; в начале XVIII века герцог Пармский Франческо I, владевший этой частью холма, поручил ученому Бьянкини[51] сделать раскопки; там нашли значительное количество развалин и без колебания признали, что они должны принадлежать дворцу Домициана. Он был тогда в гораздо лучшем виде, чем теперь, и в нескольких залах сохранялись значительные остатки первоначальной живописи. После того как унесли все, чем можно было украсить музеи Фарнезе, развалины были вновь завалены землей на полтора века. Роза окончательно раскрыл их, и, так как они вполне расчищены, легко восстановили общий план здания, которое более соответствует нашему представлению о дворце; путешественники всего охотнее посещают это место Палатинского холма и сохраняют о нем самое лучшее воспоминание.

Дворец Домициана – римский дом, построенный по тому же плану, как другие, с тою только разницею, что пропорции здесь крупнее. К нему приходили по тому крутому подъему (clivus palatinus), который, как я говорил, отделялся от Священной дороги у арки Тита и со времени Ромула служил обычным входом на Палатинский холм. В конце этой улицы находился главный фасад дворца. Под великолепным портиком, поддерживавшимся колоннами, столбы которого найдены, открывались три двери. Средняя вела в один из самых больших известных нам покоев. Это, без сомнения, приемная зала, за которой Роза сохранил ее античное название tablinum. Император давал в ней аудиенции; там принимал он послов царей или чужеземных народов и депутации от провинций, в ежегодные праздники, приносившие ему поздравления и пожелания его самых отдаленных подданных. Эта зала – живое свидетельство того развития, какое получили монархические нравы со времен Августа В конце ее, против входной двери, видна абсида, в которой, несомненно, должен был помещаться трон императора, так как Домициан имел трон; с ним введен был при дворе этикет восточных монархий. Стаций, его любимый поэт, открыто давал ему имя царя, которого Цезарь не решался принять, и знал, что не рискует сделать неприятное монарху. Украшение залы соответствовало ее обширности. Бьянкини рассказывает, что, открыв ее, он нашел там восхитительные остатки ее прежнего величия. По стенам, облицованным самым ценным мрамором, возвышались 16 коринфских колонн прекрасной работы в 28 футов высоты. В восьми больших нишах с фронтонами над ними, как в Пантеоне Агриппы, стояли восемь колоссальных статуй из базальта; две из них, Вакх и Геркулес, были найдены на своих местах. По сторонам входной двери стояли две колонны из античного янтаря; порог был сделан из мраморной плиты такой величины, что из нее сделали престол для одной церкви. Все эти сокровища разбрелись по разным местам; вдоль стен или на полу остается всего несколько следов покрывавшего их мрамора, и эти остатки не дают понятия о роскоши этой залы.

План дворца Домициана, по версии Л.-Ф. Дютера

Таблинум находится между двумя комнатами неодинаковой величины, выходящими, как он, на входной портик. Меньшую из них сочли за домашнюю часовню, где поклонялись семейным богам, и дали ей название Lararium, но в таком назначении комнаты позволительно сомневаться. Относительно второй, напротив, не может быть ни малейшего сомнения; это была базилика, т. е. зала суда. Можно вполне ясно распознать все ее части, и даже около полукруглой апсиды, где сидели судьи, сохранился остаток мраморной балюстрады, отделявшей их от публики. Тут император разбирал гражданские и уголовные дела, относившиеся к его компетенции. Домициан очень дорожил этой прерогативой верховной власти; он хотел приобрести репутацию строгого судьи и беспощадно наказывал других за те вины, которые он себе так охотно прощал.

За этими тремя залами, занимающими весь фасад дворца, находится перистиль, обширный двор, окруженный портиками пространством свыше 3000 квадратных метров. Еще видны остатки колонн с канелюрами из карийского мрамора, поддерживавших потолок, и плиты из нумидийского мрамора, покрывавшие стены. В конце перистиля, против таблинума, широкая дверь ведет в триклиний, или столовую залу дворца. Марциал сообщает, что до Домициана Палатинский холм не имел триклиния, достойного Цезаря, и поздравляет императора с тем, что он построил такой, который представляется ему не менее красивым, чем столовая Олимпа; он говорит, что боги могли бы пить там нектар и получать из рук Ганимеда священный кубок. Сравнение это отличается смелостью, но надо признать, что зала должна была быть очень красива, когда она была цела. По римскому обычаю в ней стояли три стола; два из них поставлены были по боковым стенам, а главный – против входной двери, в своего рода апсиде, великолепно украшенной, где сохраняется еще часть пола из порфира, серпентина и янтаря; ее занимали император и самые знатные лица. Середина оставалась свободной для служителей. С каждой стороны пять больших окон, отделенных друг от друга колоннами из красного гранита, выходили на две нимфеи, среди которых еще находятся остатки мраморного бассейна, украшенного нишами, где должны были стоять статуи. С ложа, на которое гости ложились во время еды, они могли видеть воду, каскадами падавшую из фонтана среди зелени, мрамора и цветов. Современные писатели часто упоминают об этой изящной столовой. Домициан, хваставшийся тем, что любит литературу, и в молодости писавший стихи, которые льстецы находили божественными, иногда имел причуду приглашать поэтов к столу. Стаций, удостоенный этой завидной чести, описал свою радость; это настоящий бред; он говорит, что, войдя в императорский триклиний, он словно был перенесен в круг светил и уселся как будто за стол Юпитера. «Тебя ли я вижу, – говорит он, – императора, победителя и отца покоренной вселенной, тебя, надежду людей и попечение богов? Итак, я подле тебя. Среди чаш и блюд, покрывающих стол, я рассматриваю твое лицо». И он прибавляет: «Признаюсь, вся роскошь пира, эти дубовые столы, опирающиеся на колонны слоновой кости, эта толпа рабов не привлекает моего взора; я желал видеть только императора, я смотрел только на него. Я не мог оторвать глаз от этого спокойного лица, которое видом ясного величия, казалось, хотело умерить блеск его положения; но ему не удавалось скрыть свое величие; оно против своего желания отражалось в его чертах. Видя его, самые отдаленные народы, самые варварские орды признали бы своего властелина»[52]. Эти комплименты представляются несколько преувеличенными, когда речь идет о Домициане; но честь, оказанная императором Стацию, кружит голову поэтам. Марциал уверяет, что, если бы в один и тот же день пригласили его к обеду Юпитер и Домициан, он пренебрег бы богом и отправился бы к императору.

Палатин. Развалины стадия. Фото конца XIX в.

От всех этих больших зал сохранились только мраморные полы, основания колонн и несколько частей стен; все остальное разрушено. Но описаний современных писателей достаточно, чтобы дать нам представление о том, что мы потеряли. Они единодушно прославляют обширные размеры здания и описывают его высоту. Они говорят на своем гиперболическом языке, что, глядя на него, можно думать, «что видишь Пелион на Оссе, что своды его пронизывают эфир и видят вблизи вершину Олимпа, что снизу глаза едва могут различить крышу и что позолоченный верх сливается с блеском небес». Они говорят о бесчисленном количестве колонн, «могущих поддержать небесный свод, в то время как отдыхает Атлас», они перечисляют сорта мрамора, пошедшего на украшение стен, они даже так злоупотребляют этими торжественными описаниями, что поневоле является мысль, что в этих украшениях должно было быть некоторое излишество. Не любили больше простоты во времена Домициана. Вкус публики и талант художников понизились; уже не умели творить красиво, старались творить богато: таково обыкновение всех искусств, находящихся в упадке. Император первый страстно любил все это беспорядочное великолепие; один шутник сравнивал его с царем Мидасом, превращавшим в золото все, чего он ни касался[53].

В этом обширном дворце находится много других зал, менее важных, чем вышеописанные, но в нем не нашли внутренних покоев, необходимых для частной жизни. Он служил только для официального представительства, жили же императоры в другом месте. Их настоящим жилищем был, по-видимому, во все времена дом Августа или Тиберия. Чтобы переходить из этого последнего во дворец Домициана, не пересекая площади, вырыли подземный ход, существующей до сих пор и соединяющийся с криптопортиком, о котором я говорил. Таким образом, жизнь императоров делилась, так сказать, надвое; часть своей жизни, конечно, наименее приятную, они проводили в том великолепном дворце, на дверях которого Нерва начертал слова: aedes publicae (общественное здание), давая этим понять, что всякий имеет право приходить туда с требованием справедливости; остальное время они жили в помещении менее роскошном, но более уединенном, более приспособленном для семейной жизни, где по завершении дел они могли насладиться, по прекрасному выражению Антонина, удовольствием быть обычным человеком.

Когда Септимию Северу пришла мысль построить новый дворец, прошел уже век, самый прекрасный век империи, в продолжение которого цезари жили в древних дворцах. Может быть, поводом послужил странный пожар на Палатинском холме в конце царствования Коммода; но, несомненно, была еще другая причина его построить. Новые династии чувствуют всегда потребность поразить воображение народа грандиозными предприятиями. Династия, последовавшая за Антонинами и которой нужно было заставить забыть свое иностранное происхождение, особенно много заботилась о Риме, об его красоте и благоустройстве. Север, как все люди, доходящие быстро до высокого положения, опасался, что вспомнят его прошлое, и старался, чтобы его забыли. Когда он вернулся на свою родину, получив общественную должность, один из его старых друзей, как рассказывают, обрадовавшись, бросился ему на шею, – Север наказал приятеля розгами, чтобы научить обращаться более почтительно с должностным лицом римского народа. Ему, без сомнения, казалось, что, соревнуясь в великолепии со своими предшественниками, он оказывался достойным их наследником. Он хотел завладеть императорским холмом, построив там дворец, который носил бы его имя.

Дома преторианцев. Фото 1880 г.

На Палатинском холме становилось тесно, и места для новых построек оставалось мало. Впрочем, еще было свободное пространство против Целия, вдоль Триумфальной дороги. Там прежде строили меньше, чем в других местах, потому что почва здесь постепенно понижается и не представляет ровной поверхности, где можно было бы поставить обширное здание. Однако дворец Домициана как-то дошел до этого места. Вышеупомянутый перистиль, занимавший такое большое пространство, рядом комнат, еще нам мало известных, соединялся с домом Августа, который Домициан таким образом включил в свой обширный дворец. За домом Августа он построил стадий, который теперь совсем расчищен. Стадием называли своего рода цирк, предназначенный для бега людей или игр атлетов. Это было одним из любимых развлечений у греков; этому художественному народу ничто не доставляло больше удовольствия, чем смотреть на красивое голое тело, выказывающее в разных упражнениях силу и грацию. Римляне, видевшие в подобных зрелищах только непристойность и опасность упражнения, их не любили. Вкус к ним, однако, проявился во время империи, и Домициан в особенности способствовал распространению этого развлечения. Он построил для игр большой цирк Марсова поля, форму и план которого сохраняет до сих пор Piazza Navona; император любил председательствовать на играх в греческом наряде, с пурпурным плащом на плечах, с золотой короной на голове. Неудивительно, что Домициан желал иметь стадий в своем дворце, где он мог бы давать для себя и для своих друзей то зрелище, которое на Марсовом поле он делил со всеми римлянами. Императору нравилось испробовать в компании нескольких знатоков бегуна или легкого атлета, которого он собирался показать народу. Место, где давались эти празднества, должно было быть очень изящно; найдено было императорское полукружие, состоящее из двух зал, поставленных одна на другую, причем верхняя должна была быть самой красивой. Вокруг цирка находились два этажа портиков, поддерживавшихся мраморными колоннами. Легко представить себе вид, какой имело это место, когда император сидел в своей ложе, и придворные, счастливые, что могут принять участие в развлечении императора, толпились под портиками.

Свой дворец Домициан построил за стадием, в углу холма, по направлению к западу и югу. Расход должен был быть очень значителен; раньше чем построить дворец, нужно было приготовить поверхность, где его возвести. Как мы только что видели, почва постепенно опускалась до равнины; ее подняли при помощи громадного фундамента, состоявшего из каменных аркад, помещенных одна над другой. Фундамент этот существует до сих пор; прикрывавшая его земля исчезла, и со всех сторон видны аркады одна над другой, составляющие странные группы. Они кажутся такими высокими и так поражают того, кто смотрит на них с соседних улиц, что их принимают иногда за самый дворец императоров; а это только фундамент, над которым был построен дворец Северов. От здания остается несколько еще крепких стен, самые высокие и лучше сохранившиеся из имеющихся на Палатинском холме. Одна из них поддерживала великолепную лестницу, ведшую к верхним этажам. Но из всех этих грандиозных развалин всего интереснее остатки от императорской ложи в Большом цирке. Она соприкасалась с самим дворцом, так что император присутствовал на бегах колесниц и лошадей, не покидая дворца. Ложа состояла из закрытого помещения, где император и его семейство могли отдохнуть, и из террасы, откуда виден был весь цирк. Вид оттуда в день, когда давалось празднество, собиравшее всех граждан Рима, должен был быть великолепен. Эта длинная и узкая долина, простирающаяся от Палатина до Авентина, в настоящее время один из самых печальных и бедных кварталов Рима. Тогда это был обширный ипподром, украшенный колоннами, обелисками, статуями, окруженный мраморными ступенями, на которых во время публичных зрелищ собиралось около 400 тысяч любопытных. Необыкновенное оживление царило в этой толпе, когда должны были бежать колесницы любимцев публики. Зрители, говорит Лактанций, представляли самый странный вид; они с увлечением следили за всеми перипетиями бегов, жестикулировали, кричали, ревели, соскакивали со скамеек; каждый из них стоял за какую-нибудь партию; люди бранили и приветствовали возниц, одетых в голубое или зеленое, белое или красное, вращавшихся вокруг каменного разделительного барьера (spina). С того момента, когда должностное лицо, председательствовавшее на играх, давало сигнал к отправлению, бросая белый платок на арену, до той минуты, когда наиболее счастливая колесница, пробежав расстояние в 7^1/2 км, подходила к цели, над толпой присутствовавших поднимался такой страшный шум, что, говорят, он был слышен на несколько верст от Рима. Императоры разделяли всеобщее увлечение. Они также имели своих излюбленных лошадей и любимых возниц и неохотно терпели их поражение. Я думаю там, в императорской ложе, сохранившейся благодаря счастливой случайности, происходила странная сцена, рассказанная Геродианом. Так как освистали возницу партии голубых, которой покровительствовал Каракалла, он приказал своей страже наказать виновных. Воины бросились на ступени цирка и, чтобы не затруднять себя выбором, убивали всех, в кого могли попасть. Это была сцена невероятного замешательства и избиения, вероятно, доставила удовольствие императору.

Септимий Север – последний цезарь, построившей себе новый дом; империя стала слишком жалкой после него, и поэтому императоры не могли позволить себе такую роскошь. Я перечислил все дворцы, находившееся на Палатинском холме, но на нем находились другие здания, кроме жилищ цезарей; рядом с императором надо было поместить его стражу и служителей. Хотя эти дома для солдат и рабов должны были быть возведены с меньшим тщанием и меньшими расходами, от них остались все-таки следы в разных местах холма. Внизу Палатинской улицы, у арки Тита, раскопки открыли большое количество комнат неодинаковой величины; Роза думает, что в них жила преторианская когорта, охранявшая цезарей; вполне естественно предполагать, что казармы поместили рядом с главным входом на Палатинский холм. Значит тут, по сообщению Тацита, несчастный Пизон, только что усыновленный Гальбой, при первой вести о восстании Отона, собрал гвардию и произнес перед ней честную и меланхоличную речь, которая не могла покорить ему сердца преторианцев. Гораздо интереснее этих бесформенных развалин, назначение которых сомнительно, те, которые находятся на противоположном конце по направлению к Велабру. Там открыли целую улицу, довольно хорошо сохранившуюся, в которой признали то, что назвали подъемом Победы (Clivus Victoriae). Это тоже остаток Рима древнейшей эпохи. Туда проникали через Римские ворота, происхождение которых, как говорили, относилось тоже ко времени Ромула. Оттуда узкая и крутая дорога поднималась на вершину холма. Улица, которая с обеих сторон окаймлена высокими домами, никогда не была очень светлой, но она стала более затененной, с тех пор как Калигула отчасти покрыл ее, чтобы расширить террасы своего дворца. Правая сторона улицы, опирающаяся на холм, принадлежала, конечно, к императорским дворцам. Когда проникаешь в до сих пор существующие, наполовину засыпанные, комнаты и глаза привыкают к темноте, удивляешься, что это темное помещение, которое сначала кажется едва достаточным для рабов, кое-где украшено с большим изяществом; во многих местах сохранилась штукатурка и мозаика; в некоторых стены имеют еще свою изящную живопись, и один из балконов сохранил тонкую мраморную балюстраду. Если в этих домах, как естественно предполагать, жили служители императора, то они должны были быть предназначены для самых выдающихся рабов и вольноотпущенников, для служительской аристократии императоров. Там жили, конечно, люди без отечества и без имени, благорасположения которых искали самые важные лица, оказывавшие влияние на императора и часто управлявшие империей. Став значительными и богатыми, они решались жить в этом помещении без воздуха и света, чтобы не удаляться от властелина, как при Людовике XIV самые важные вельможи, обладавшие большими домами и красивыми замками, скучивались в грязных помещениях Версаля, чтобы быть постоянно на глазах у короля. Но если эти рабы или вольноотпущенники считали себя обязанными не покидать темных комнат, они желали по возможности их украсить и сделать достойными своего положения; по крайней мере нет другого способа объяснить эту роскошь живописи и мраморов и красивых украшений на стенах, где их едва можно было рассмотреть.

На другой стороне Палатинского холма, около Большого цирка, нашли один из старых домов, сохранившихся после того, как холм был занят императорскими дворцами и тут поместили служителей. В нем помещались, может быть, в разные эпохи, солдаты и рабы. Комнаты, окружающие атрий, полны надписями, которые итальянцы называют graffiti. Они были по большей части нацарапы солдатами, которые называют себя ветеранами императора (veteranus domini nostri); некоторые из них хранят остроумные эпиграммы, в них ветеран жалуется, что извлек мало выгоды из своей службы. Отдельные надписи доказывают, что в этом доме существовала школа для молодых рабов (poedagogium), где старательно воспитывали детей, предназначенных служить императору и находиться в его обществе, увеселяя его беседой. Некоторые из этих детей оставили на стенах надписи, из которых видно, что школа не доставляла им удовольствия и что они рады были ее покинуть. Тут нашли тоже знаменитую карикатуру, о которой так много говорили и которая находится в музее Кирхнера. Она представляет человека с ослиной головой, распростертого на кресте; внизу лицо, грубо нарисованное, смотрит на распятого, поднося руку ко рту. Сцена объясняется греческой надписью, которая гласит: Алексамен поклоняется своему богу. Это, очевидно, насмешка над христианином; в эпоху Антонинов даже в просвещенном обществе думали, что христиане и евреи поклоняются ослу. Воин или раб императора Алексамен, принявши новую религию, служил предметом насмешек среди товарищей; но он мужественно переносил их и среди враждебного общества не отказывался от своей веры. Висконти нашел в 1870 году надпись, в которой он исповедует свою веру и в которой имеются следующие слова: Alexamenos fidelis (Алексамен верный). Хотя христианство рано проникло в дом цезарей, это единственное воспоминание, оставшееся о нем на Палатинском холме.

IV

Вид холма в третьем веке. – На нем здания всех времен. – Памятники императорской эпохи. – Отличия от современных дворцов. – Красота общего вида

Хотя этот очерк уже довольно длинный, я считаю полезным прибавить к нему несколько слов. Перечислив все здания, которые в каждом веке строились на Палатинском холме, надо попробовать отдать себе отчет в общем впечатлении, которое он должен был производить. Представим себе, что мы живем в III веке, в эпоху, когда Септимий Север только что отстроил последний императорский дворец, и представим себе, что в одну из тех минут, все более и более редких, когда империя пользуется тишиной и победами, мы посещаем знаменитый холм. В эту минуту он весь принадлежит цезарям; его занимают исключительно их семейства, их воины и служители. На нем находятся здания очень различного возраста, некоторые принадлежат ко времени основания Рима, но все они исправно содержатся и ремонтируются. Ни одна развалина не бросается в глаза, цезари нигде их не терпят; ничто в империи не должно иметь несчастного и заброшенного вида, позорного для процветания государства. Известно, что один из императоров уничтожил товарищества, созданные для скупки крупных имений и извлекавшие значительные барыши из разбивки земель на участки, но не находившие нужным поддерживать дома, если их нельзя было продать. Государь был возмущен такими поступками; он объявляет в своем эдикте, что это убийственное торгашество, враждебное всему миру и мешающее общему благу, что не покрывать поля развалинами надлежит столь счастливому веку, но строить новые дома, чтобы дать возможность просиять счастию человеческого рода. Эти взгляды, понятно, должны были осуществляться на Палатинском холме больше, чем где бы то ни было; приличествовало содержать все в хорошем виде вокруг императорских дворцов; поэтому, несмотря на всевозможные бедствия империи, не допускали, чтобы какое-нибудь здание там разрушилось; этим объясняется, что самые старые хижины сохранились на Палатине до прихода варваров.

Развалины дворца Септимия Севера. Фото конца XIX в.

Следовательно, на Палатинском холме находились здания всевозможных эпох, и для посетителя они представляли большой интерес в том отношении, что на небольшом пространстве помещалась, так сказать, вся история Рима. С эпохи, когда там отдыхали быки аркадийца Эвандра, вплоть до того времени, когда там поселилась африканская и восточная династия Северов, каждый век оставлял какое-нибудь предание. На холме находилось жилище первого царя и дворец первого императора; там показывали место, где жили знатнейшие особы республики и лучшие императоры. Там можно было проследить все преобразования национального культа; храмы Юпитера Статора, Аполлона, Матери богов последовательно напоминали эпоху, когда Рим довольствовался божествами Лация, ту, когда он допускал к себе богов Греции, наконец ту, когда он стал искать возвышенные культы Востока, познакомившие его с новыми религиозными потребностями и подготовившие путь христианству. Римляне с почтением посещали все эти величественные сооружения и с тем же почитанием относились к своим древним скромным святыням. Они не принадлежали к выскочкам, которые стыдятся своего происхождения и стараются его скрыть; напротив, римляне гордились им, потому что оно яснее указывало на продолжительность пройденного ими пути. Ни одна эпоха их истории не вспоминалась без благодарности; они знали, что все века способствовали славе Рима; политическая ненависть, партийные предрассудки не в состояли были сделать их несправедливыми по отношению к кому бы то ни было; каков бы ни был пыл споров, время все успокоило, и от прошлого ничего не осталось, кроме вечно живой памяти об услугах, оказанных стране. Патриотизм римлянина III века включал в себя одинаковое восхищение героями республики и великими императорами и с одинаковым чувством почтения и гордости посещал он хижину Ромула, дом Цицерона и дворец Августа.

Императорские дворцы на Палатине. Реконструкция

Господствовала, однако, и оставила всего больше следов на Палатинском холме императорская эпоха. Не совсем точно утверждать, что там находился, как гласит вывеска в садах Фарнезе, дворец Цезарей (Palazzo deʼCesari), из чего можно было бы сделать заключение, что там стояло только одно обширное здание, которое постоянно расширяли и украшали новые императоры, в нем поселявшиеся, наподобие французского Тюильри. То был скорее квартал дворцов. Было пять различных сооружений, носивших имена императоров, которые их построили. Ничего подобного не встречается в наших современных столицах. Когда монархи по капризу или из тщеславия желают построить новый дворец, они почти всегда ставят его очень далеко от прежнего. Им нужна перемена, они ищут другого местоположения и новых точек зрения. Две главные папские резиденции, Ватикан и Квиринал, находятся на противоположных концах столицы. В Древнем Риме, напротив, все соединено на одном холме; он стал резиденцией империи, и казалось, что император не мог жить в другом месте. Дион Кассий уверяет, что места, где императоры останавливались во время путешествия, назывались Палатином.

Скопление дворцов должно было производить на посетителей очень большое впечатление. Представим себе, что умный и любознательный провинциал, каких тогда было много, отправился посмотреть на тот Рим, о котором говорил тогда весь мир. Пройдя через императорские Форумы и осмотрев чудеса Капитолия, он должен был быть поражен Палатинским холмом. Нам легко представить себе зрелище, которое горожане видели; раскопки последних лет дают нам возможность довольно точно установить топографию холма. Когда римляне поднимались по Clivus palatinus, о котором я много раз упоминал, и проходили под древними воротами Ромула, соседними с храмом Юпитера Статора, перед ними вырастал фасад дворца Домициана. Этот дворец, который прежде всего бросался в глаза, был и самым важным из всех, он более всего соответствовал величию цезарей; пространство, в которой определяют area palatina (площадь Палатина), находящаяся направо, делила императорские дворцы на две отдельные группы; в одной из этих групп располагались дома Тиберия и Калигулы, построенные на северной стороне холма, вдоль Велабра и Форума, вторая группа состояла из трех отдельных дворцов, имевших свои отдельные фасады, входы и особый характер, но соединявшихся все-таки между собой и в торжественных случаях составлявших единое здание. Дворец Домициана соприкасался с домом Августа, стоявшим далее к югу и занимавшим приблизительно центр холма; на той же линии несколько дальше находился дворец Севера, стоявший на южном углу Палатинского холма. Здания, находившиеся вне храмов и исторических памятников, служили для помещения рабов или вольноотпущенников императора.

Мне кажется, что, хотя мы восхищаемся Палатинским холмом, мы все-таки нашли бы в нем некоторые недостатки, если бы увидели его таким, каким он был в III веке. Наш вкус приобрел некоторые привычки, и он предъявляет требования, которые не вполне были бы удовлетворены. По всей вероятности, подходы и соседство императорских дворцов показались бы нам мизерными; clivus Palatinus не широк, clivus Victoriae еще уже, area Palatina также не представляется довольно просторной. Если дворец Домициана был так высок, как уверяет Стаций, право, некуда было бы стать, чтобы обнять всю его высоту. Внутри эти великолепные жилища понравились бы нам больше. Залы, дворы, портики возбуждали бы наше восхищение. Но нас очень удивило бы, что мы не нашли бы там садов. Когда императоры желали насладиться природой, они отправлялись за город. Близ Рима на Альбском озере в Тибуре (ныне Тиволи. – Примеч. ред.) они владели прелестными виллами, которые им легко было посещать сколько угодно. Когда они желали пользоваться настоящей деревней без всяких прикрас, они отправлялись дальше; известно, с каким удовольствием Антонин уезжал на сбор винограда в свои обширные поместья в Лации. Этого императорам было вполне достаточно, и они, по-видимому, никогда не насаждали на Палатинском холме роскошных садов, которыми современные богачи любят окружать свои дома. Только Нерон предвосхитил наши вкусы, но, может быть, не столько из любви к деревне, сколько из желания совершить насилие над природой. Ему представлялось особенным и вполне достойным Цезаря насадить леса среди Рима и иметь соленый пруд в 10 верстах от моря. С такими оговорками мы, по всей вероятности, были бы настолько же поражены, как римляне империи, красотой зданий, построенных на Палатинском холме. Хотя эти здания принадлежали к разным эпохам, они не должны были представлять такой разницы, которая оскорбляла бы художественный глаз. Им часто вредили пожары, этот извечный бич Древнего Рима. Каждый раз торопились их восстановить, потому что Рим, по выражению Марциала, похож на Феникса, молодеющего благодаря сжигающему его огню. Когда же дворцы заново отстраивали, строители вносили соответствующие моде изменения. Таким образом исчезала пестрота стилей и оставалось все-таки довольно много контрастов, чтобы некоторой противоречивостью приковывать внимание посетителей. Каждый дворец имел свои особенности и свои достоинства. Дом Августа должен был быть проще и в более строгом вкусе, Домицианов дворец был бесконечно роскошен, дом Севера проникнут той грандиозностью, какую мы видим в термах Каракаллы. Внутренние покои были украшены с несравненным великолепием; залы и портики похожи были на настоящие музеи, где собирали шедевры всех эпох. Уже Плиний говорил, что в его время там можно было видеть произведения самых выдающихся греческих художников; последующие императоры, особенно Адриан, этот тонкий знаток и страстный любитель искусства, должны были значительно пополнить коллекцию. Чтобы там ни в чем не было недостатка, собрали и большое количество редких и ценных книг. Обе библиотеки – латинская и греческая, портика Аполлона и дома Тиберия – были знамениты во всем свете.

Прибавим к этому, что положение императорских дворцов соответствовало их красоте. Цицерон говорит, что Палатинский холм был самым красивым местом Рима. Оттуда виден был весь город, и взгляд охватывал почти все знаменитые памятники, которыми украсили его республика и империя. «Какое более благородное местопребывание, – говорит Клавдиан, – могли выбрать владыки мира? На этом холме могущество имеет больше величия; оно как будто лучше сознает свою силу. Там дворец монархов, поднимая над Форумом свою гордую голову, видит у ног своих храмы богов, ставшие кругом, как защищающие его посты. Великолепное зрелище! Оттуда глаз видит поверх алтарей громоподобного Юпитера, гигантов, подвешенных на Тарпейской скале, чеканное золото ворот Капитолия и на кровле храмов статуи, словно движущиеся в облаках; далее ростральные колонны, покрытые медью судов, и здания, построенные на вершине самых высоких гор, смелые работы, которые рука человеческая присоединила к творениям природы, и бесчисленные триумфальные арки, увешанные добычей, отнятой у народов. Повсюду блеск золота поражает глаза и своим вечным сиянием утомляет дрожащие веки»[54].

Все эти богатства исчезли; остаются только фундаменты тех мраморных дворцов, с высоты которых поэт рассматривал золоченые здания Форума; в настоящее время это только развалины, откуда взор переходит на другие развалины; но хотя нам трудно представить себе, чем они были в целом виде, вспомним, что лица, посещавшие их в последние времена Западной империи, считали, что великолепие их не может более усиливаться и что они казались им идеалом царского жилища. Начиная с III века слово дворец (palatium), происходящее от Палатинского холма, и на греческом, и на латинском языке означало жилище монарха; оно перешло в новые языки, так же как имя Цезаря, которое варвары набожно восприняли, разрушая империю, и сделали из него самый высокий титул, который можно дать верховной власти.

Глава III

Катакомбы

Открытия, сделанные в катакомбах в течение тридцати пяти лет, особенно замечательны в двух отношениях; прежде всего это дело одного человека, и можно сказать, что слава их безраздельно принадлежит Росси; затем они носят характер, ясно показывающий, что случай не играл тут никакой роли, что они – награда за основательное знание, действующее по определенному порядку и правилам. Росси никогда не поступает наугад, он знает, чего хочет и куда идет, и всегда заранее объявляет о том, что рассчитывает найти. Блестяще успех его открытий доказывает, какие преимущества имеет хороший метод.

Катакомбы, не посещавшиеся с девятого века и почти совершенно забытые, были случайно открыты вновь в 1578 году. Спустя несколько лет знаменитый ученый Бозио[55] задумал их изучить, и, так как это был человек ума ясного и точного, он сразу нашел способ сделать свое исследование плодотворным. Он начал с того, что ознакомился со всем древним христианским миром; благодаря огромной начитанности он был уверен, что приступает к катакомбам, снабженный такими документами, которые дадут ему возможность понять значение этих катакомб. Он хотел их исследовать одну за другой, по порядку изучить каждую, шаг за шагом подвигаясь по лабиринту всех их галерей, пытаясь вновь найти имя каждой, воссоздав ее историю. Такая работа требовала бесконечной эрудиции, глубокого знания церковных писателей и необычайной проницательности. Бозио, несомненно, был на это способен; его последователи, казалось, испугались такой задачи и оставили ее. Они все больше и больше пренебрегали самыми катакомбами, чтобы сосредоточить все внимание на открываемых в них памятниках. Посещая катакомбы, они копировали надписи и живопись, не делая даже указаний, в каком месте они были найдены, брали все, что можно было взять, и помещали в какой-нибудь музей; на новом месте такое произведение искусства, оторванное от всего, что его окружало раньше, снятое со стен, для которых было создано, теряло свой характер и свое значение. Из-за этих любопытных подробностей, имеющих второстепенное значение, пренебрегали изучением самих кладбищ, что есть главное, и ради богатств и драгоценных предметов, в обилии извлекавшихся из подземелий, забывали о них самих. Впрочем, таков был тогда способ исследования всех древних памятников, оказавшийся для самих находок столь пагубным. Росси изменил метод самым решительным образом; он осмелился заявить, что вот двести лет, как сбились с верного пути, что все его предшественники ошиблись, что надо вновь идти по следам Бозио и вновь приняться за работу с того места, где он остановился. Росси справедливо утверждал, что для извлечения большей пользы из чтимых остатков христианской древности их не следует отделять от изучения тех мест, где они находятся, что, если они заслуживают сохранения, благодаря пробуждаемым им воспоминаниям, тем важнее хорошо знать катакомбы, замечательнейшее произведение зарождающегося христианства. Вот почему, подобно Бозио, он наметил себе изучить последовательно различные христианские кладбища, составить их план, разыскать первоначальные размеры каждого из них и узнать, насколько и как они увеличились, определить, по возможности, время, когда была выкопана каждая галерея, что вместе с тем помогает узнать и возраст заключенных в ней памятников, словом, разыскать историю и установить топографию этого огромного подземного города, что было сделано с таким успехом относительно города, выстроенного над ним.

Посещение катакомб. Гравюра 1861 г.

Вот что захотел исполнить Росси, вот избранный им метод: из дальнейшего будет видно, каковы были результаты его работ.

I

Значение, приписываемое христианами погребению. – Катакомбы – произведение христиан, а не древние покинутые каменоломни. – Что побудило христиан устраивать катакомбы. – Гипогеи[56] различных культов в римской Кампании. – Правила погребения, принятые Церковью

Катакомбы – это места, где первые христиане хоронили своих умерших. Некоторые ученые последнего столетия высказали предположение, что они могли служить общим кладбищем для бедных людей всех культов; это мнение невозможно больше поддерживать в наши дни. В продолжение тридцати пяти лет, что работы ведутся там, были открыты в них тысячи могил, но ни разу не нападали на могилу языческую. Поэтому можно смело утверждать, что они были исключительно предназначены для христиан.

Христиане приписывали погребению большое значение. Раз телу было назначено ожить и разделить с душой ее бессмертие, они думали, что надлежит заботиться о нем после смерти и дать ему, в ожидании великого пробуждения, достойный для него приют. «Скоро-скоро, – говорил Пруденций в своем похоронном гимне, – наступит время, что согреются и оживут эти кости, кровь вновь побежит по жилам, и жизнь снова войдет в эту покинутую ею обитель. Эти трупы, столько времени лежавшие неподвижно среди праха могил, воспрянут и устремятся ввысь, чтобы вновь соединиться со своими прежними душами». И прибавлял, выражаясь удивительными стихами: «Мать-земля, прими и сохрани в недрах твоих эти останки, что мы доверяем тебе: то было место пребывание души, созданной творцом всех вещей; тут обитал дух, оживляемый мудростью Христовой. Укрой это тело, что мы полагаем в лоно твое. Наступит день, когда создавший его, сотворивший его руками своими, потребует у тебя свое произведение». Так как никто не был лишен этой надежды, христиане одинаково заботились о погребении всех верных. Они не могли бы без ужаса, по примеру язычников, бросать, подобно им, трупы бедных людей в общие ямы (рutісuli), где им предоставляли разлагаться. Видно, что у них было запрещено класть два тела одно на другое: надлежало, чтобы у каждого было свое особое место, где бы он покоился один до последнего дня. Мы знаем от Тертуллиана, что на похоронах присутствовал священник; религия освящала могилы. Во времена гонений при Деции римское духовенство в посланиях своих к духовенству карфагенскому напоминало ему, что не было более важной обязанности, как хоронить мучеников и других христиан. Церковная сокровищница шла на прожитие бедных и на погребение их должным образом. Наконец, св. Амвросий признает, что для погребения верных христиане имели право разбивать, расплавлять и продавать священные сосуды. Эти тексты объясняют устройство катакомб. Когда знаешь, как первые христиане почитали своих умерших, меньше удивляешься предпринятым ими для их погребения гигантским работам.

Фоссор-землекоп. Фрагмент росписи из катакомб Святых Марцеллина и Петра. Начало IV в.

Но верно ли, что эти работы исполнены ими? Безусловно ли катакомбы – произведение христиан, или они просто воспользовались ими для своего употребления? Этот вопрос послужил поводом к большим спорам. В прошлом веке (XVIII в. – Примеч. ред.) было немало недоверчивых людей, отрицавших подлинность открытий Бозио. Когда им говорили, что первые христиане сами выкопали себе кладбища, они спрашивали, кто снабдил маленькую бедную общину суммами, нужными, чтобы прорыть такое страшное количество подземных галерей, что могли сделать с выкопанной оттуда землей, и каким образом гонимые за веру осмелились рыть землю у самых ворот Рима, на глазах своих преследователей. На подобные замечания большинству ученых нечего было возразить, они смутили даже самых отважных защитников катакомб. Поэтому высказано было предположение, что катакомбы были древние каменоломни, откуда римляне в прежние времена извлекали пуццолан[57]. Христиане нашли их покинутыми, и, чтобы сделать из них свои кладбища, им понадобилось лишь высечь в стенах горизонтальные углубления, долженствовавшие принимать усопших. Существование таких каменоломен не было простой гипотезой; оно подтверждается древними писателями. Цицерон говорит об одном убитом в них человеке, жившем в его время, а Светоний передает, что, когда уговаривали Нерона укрыться в них, он объявил, что не хочет быть заживо погребенным. Раз катакомбы представляли мало посещаемое место, где могли найти приют скрывавшиеся люди, эти подземные кладбища оказались подходящими для совершения христианского богослужения и погребения. Боттари[58] замечает, что христианам было легко знать про них: христианская религия распространилась сначала среди людей бедных и рабов, то есть среди тех, кого употребляли для копания их; они же были проводниками, которые могли вести своих братьев по извилинам покинутых галерей. Таким образом, это мнение казалось совершенно правдоподобным; оно заставило замолчать скептиков и потому благоговейно было принято и сохранялось в течение двух веков, являясь законом вплоть до наших дней. Однако оно не выдерживает критики. Отец Марчи[59] первый поколебал его, Росси докончил то, что он начал. Ему нетрудно доказать, что комнаты в 3–4 квадратных метра и галереи, самое большое в метр ширины, пересекающиеся под прямыми углами, никак не могли быть удобны, чтобы извлекать из них пуццолан и перевозить его. Сохранились древние римские каменоломни, назначение которых не подлежит сомнению, и вид их совершенно иной, чем у катакомб: коридоры в них гораздо шире, выходы многочисленнее; все тут, по-видимому, лучше приспособлено для целей промышленной эксплуатации. Впрочем, Микаэль Росси[60], тщательно изучая свойства почвы, в которой вырыто большинство кладбищ Рима, заметил, что для них систематически избегали пластов рассыпчатого пуццолана, предпочитая углубляться в такие, где камень более пористый и твердый, и он прямо заявляет, что никогда не могли извлекать из катакомб материала, годного для постройки. Это доказательство веское и уничтожает последние сомнения, какие еще могли оставаться. Это не значит, что христиане не пользовались иногда некоторыми из заброшенных каменоломен, называвшихся arenariae: об этом говорит история, и это доказывают раскопки последних лет; позднее я расскажу, при каких обстоятельствах и по какому поводу они так поступали; но это были исключения. В общем среди двадцати пяти или тридцати кладбищ, которые покуда были осмотрены, можно признать до сих пор только пять за такие древние каменоломни, и невероятно, чтобы их было много больше. Все остальное сделано руками христиан. В катакомбах можно найти несколько изображений землекопов за работой. Они представлены с киркой в руках, готовые ударить по нависшей скале. Такое приданное им положение указывает на их прием действия. Они смело шли вперед, пробивая себе путь с помощью кирки, среди пластов туфа, которым полна почва римской Кампании; они пробивали перед собой скалу, поддерживаемые своей верой, «обитая в недрах земли, как монах в своей келье», и эти бесконечные галереи, заключающие, как говорят, шесть миллионов могил, – всецело их работа.

Схема расположения Римских катакомб

Откуда появился у первых христиан такой обычай погребения, требовавший от них страшных трудов? На это с давних пор был ответ – от евреев. К этому надо бы прибавить, что евреи в свою очередь следовали обычаю большинства народов Востока. В Сирии иначе не хоронили. Всюду, куда проникли сирийцы, на Мальте, Сицилии, Сардинии, находят подобные гробницы. Бёле[61] подтвердил существование катакомб в Карфагене, Ренан[62] видел их в Финикии; в Малой Азии, в Киренаике и в Херсонесе их имеется большое количество; они встречаются даже у этрусков, которым иногда приписывают восточное происхождение. Наконец, их ежедневно открывают в Риме, и это не должно удивлять. В конце республиканского периода и в первые времена империи Рим как бы весь был наводнен народами Востока. Они приносили с собой в этот большой город, терпимый и невзыскательный, свои верования, свои обычаи. Им позволяли молиться по-своему, своим богам, и хоронить своих умерших, как они хотели. Их не только не тревожили, но они могли проповедовать свое ученье, что и делали без стеснения. Я не думаю, чтобы какой-либо другой город, даже Александрия времен Птолемеев, представлял для всего мира более любопытное и более оживленное зрелище, чем Рим в начале империи. Это не была только промышленная и политическая столица вселенной, это было также место, где встречались представители всевозможных философских систем и религий со всех концов земли. Среди огромного промышленного движения тут царило движение духовное, еще более замечательное. Ослабление древних верований предоставляло свободное поле действия для новых мнений; и новые идеи пользовались этим, чтобы, волнуя умы, распространяться и вербовать себе всюду прозелитов. В особенности религии Востока привлекали души странностью своих ритуалов и таинственным характером своих учений. Иные всецело им предавались; большинство, не проникаясь вполне их духом, легко усваивало во всяком случае их внешнюю обрядность. Таким образом, многие римляне стали хоронить своих умерших по обычаю Востока. Со времен Антонинов обычай сжигать трупы становится все реже и реже; в эпоху Макробия он почти не существовал. Так и язычники с давних пор имели уже свои гипогеи, подобно народам Востока. Мне представляется, что с конца II века римская Кампания была изрыта во всех направлениях. Евреи, финикияне, поклонники Митры и Сабазия, в особенности христиане, которых становилось так много, иногда также и язычники – все копали землю для своих гробниц. Была во всех этих различных культах известная деятельность, скрытая и подземная, соответствовавшая деятельности наружной. Эти гробокопатели старались избегать друг друга, но это не всегда им удавалось. В центре катакомб находится склеп, где покоятся один жрец, Сабазия, и несколько его учеников: несомненно, что христианские работники, не желая того, натолкнулись на него, прокладывая себе путь, и теперь он в непосредственном общении с могилами мучеников. Количество подземелий, которые были тогда вырыты, неисчислимо. Каждый день открывают новые. Языческие гипогеи уже больше не редкость. Известны названия более сорока христианских кладбищ. Известны также две катакомбы еврейские, одна – на той стороне Тибра, дохристианского периода, и другая – по Аппиевой дороге; надо надеяться, что найдут еще другие, которые научат нас тому, что мы так хотели бы знать: устройству и управлению синагог в Риме. Быть может, удастся найти и катакомбы диссидентских христианских сект; мы знаем, что они у них также были и что для придания им некоторого значения сектанты крали из катакомб ортодоксальных христиан тела мучеников, наиболее чтимых, и погребали их у себя. Сколько света прольют эти открытия на историю религии тех времен, если при этом исследованиями будут руководить люди чести и науки, подобные Росси!

Среди всех этих, похожих одна на другую, гробниц христианские кладбища узнаются по двум признакам. Прежде всего, они гораздо обширнее других. Нигде не находили такого разветвления галерей, ни такого множества могил; никогда никакая вера, никакой народ, казалось, не испытывал такой потребности сближаться и соединяться в смерти. Затем ниши, где помещали тела, в еврейских склепах открытые, закрыты в христианских катакомбах. Эта разница зависит от привычки, которую имели христиане, – постоянно приходить навещать могилы мучеников и молиться на них. Евреям, у которых гробницы открывались, только когда в них хотели похоронить кого-нибудь, не было надобности принимать предосторожности для ограждения трупа от нескромного любопытства посетителей, достаточно было заложить вход в склеп большим камнем. У христиан дело обстояло иначе, и, так как их кладбища были открыты для верных, поневоле приходилось закрывать могилы. Во всем остальном их катакомбы вполне схожи с еврейскими, а также с катакомбами других народов Востока, и с первого же взгляда ясно видно, что у них переняли христиане этот способ погребения.

Однако не следует думать, что в зарождающейся церкви существовало постоянное точно определенное правило и постоянный обычай при погребении. Единственное всеми принятое правило заключается в том, чтобы ни для себя, ни для своих не пользоваться языческими могилами и не допускать язычников на кладбища, где покоились христиане. «Оставьте мертвецам хоронить своих мертвецов», – сурово говорил непреклонный св. Иларий, и мы знаем, что забвение этого закона привело к низложению одного епископа во времена Киприана. Во всем остальном христиане были свободны и пользовались своей свободой. Так мы видим, что иногда они употребляли отдельные склепы или гробницы. Была найдена эпитафия одной супружеской четы, в которой сказано, что они построили себе место упокоения у себя в саду (in hortulis nostris secessimus)[63], в чем, по-видимому, они вовсе не оправдываются. На другом надгробном камне содержится эгоистическая формула, странное смешение языческих обычаев с христианскими выражениями, в которых обладатель могилы призывает на суд Господень всякого, кто осмелится поместить другого покойника под одним с ним памятником и на смежной с ним земле; он хочет сохранить их всецело для себя. Между тем обыкновенно христианами владели другого рода чувства. Как я только что сказал, они испытывали потребность покоиться вместе с другими. Они хотели и в смерти быть в единении, как старались об этом при жизни. С самых первых дней христиане инстинктивно собирались вокруг епископов и мучеников, и по всему христианскому миру скоро образовались эти собрания могил, которым дали названия мест покоя или сна (accubitorium). Но только эти кладбища, в зависимости от их местоположения, были расположены на воздухе или скрывались под землей. В Риме предпочли кладбища подземные. Оттого ли, что там были больше на глазах у власти и опасались ее надзора? Вероятнее, для того чтобы оставаться верными традициям зарождающейся церкви, которая, происходя от еврейской общины, унаследовала от нее этот обычай. Но в особенности из подражания могиле Христа, жизнь и смерть которого были примером для христиан. Несомненно, что гробница Иосифа Аримафейского, «новая и высеченная им в скале», с ее горизонтальной нишей, сверху украшенная только дугообразной аркой, служила образцом для первых христианских могил.

Таким образом, мы можем быть уверены, что катакомбы – произведения христиан, что они были вырыты ими и для них; в этом надо было убедиться раньше, чем приступать к их изучению. Теперь, когда этот пункт выяснен, мы можем проникнуть в них и обойти их. Постараемся только следовать руководству Росси; это лучший гид, какого только можно выбрать, чтобы осмотреть катакомбы с пользою.

II

Первое впечатление при посещении катакомб. – Впечатляющие масштабы кладбищ и выводы, какие можно сделать вследствие этого. – Быстрое распространение христианства. – Религия отделяется от семьи и отечества. – Катакомбы – самый древний памятник христианства в Риме. – Предания, какие они заключают о временах гонений. – Предания о днях торжества

Посещение катакомб, особенно если оно затянется на несколько часов, способно скорее вызвать удивление, чем доставить удовольствие людям, сколько-нибудь не подготовленным к этому научно. Плохо знающих историю первых лет христианства оно, быть может, оставит равнодушными; во всяком случае такое посещение потеряло бы большую часть своего интереса, если бы мы не наталкивались на некоторые подробности, сами по себе не представляющие ничего замечательного, но вместе с тем крайне важные. С первого взгляда все тут похоже одно на другое, и ничто не поражает. Идешь узкими галереями, где с трудом могут поместиться два человека рядом, идешь вдоль стен с проделанными в них параллельно нишами, довольно схожими с большими выдвижными ящиками, помещенными один над другим, служившими для погребения. После того как туда был положен труп, отверстие закрывалось мраморными плитами или кирпичами, на которых писали имя покойного. Почти все эти кирпичи обвалились, и теперь легко можно видеть в глубине этих открытых ниш маленькую кучку праха, все, что по прошествии пятнадцати столетий осталось от разложившегося тела. Время от времени по дороге попадаются более обширные и украшенные помещения для важных покойников; они обыкновенно заключают почти стертую живопись, подробности которой с большим трудом можно рассмотреть при неверном свете cerini (восковых спичек, ит. – Примеч. ред.), помещения эти, при сколько-нибудь беглом осмотре, кажутся очень схожими между собой. Галереи пересекаются под прямыми углами; они перепутаны одна с другой и образуют лабиринт коридоров и улиц, где невозможно найти дорогу. Когда обойдешь один этаж, попадаешь на лестницу в другой, нижний, где находишь опять то же зрелище, которое только что имел перед глазами, с тою разницей, что тьма кажется чернее, дыханье становится более затрудненным, и сердце замирает все больше и больше по мере того, как дальше углубляешься под землю и дальше уходишь от воздуха и света дня.

Одно из помещений Римских катакомб

Когда это первое впечатление проходит, начинаешь размышлять и рассуждать. Прежде всего трудно, если посещение затягивается, не быть пораженным самой величиной этих кладбищ. Эти этажи, идущие один над другим, эти без числа пересекающиеся галереи, эти гробницы, все больше теснящиеся одна к другой во всю длину стен, – это показатель той поразительной быстроты, с какой христианство распространилось в Риме. Первые христиане, похоронившие своих умерших в катакомбах, казалось, не ожидали такого быстрого успеха. Они удовольствовались тем, что прорыли несколько галерей неглубоко под землей и загромоздили их обширными саркофагами, поставленными близко от стены. Но скоро, так как число верных все возрастало, количество умерших стало слишком велико, чтобы возможно было не считаться с пространством. Часто ставился вопрос, нет ли большого преувеличения у Отцов Церкви, когда они описывают нам чудесное развитие христианства, утверждая, что с конца II века оно охватило «города, острова, замки, войска, племена, дворцы, Сенат, Форум и оставило язычникам только их храмы». Надо сознаться, что безграничный рост кладбищ, необходимость прибавлять беспрестанно к старым галереям новые и скучивать могилы ближе одна к другой, по-видимому, вполне оправдывают эти слова.

Огромное пространство, занимаемое катакомбами, скоро наводит на другое размышление, не лишенное значительности. Языческие склепы, с которыми неизбежно их сравниваешь, были несравненно менее обширны: обыкновенно они заключали только одну семью. Самые большие из них те, которые содержат вольноотпущенников одного и того же господина, членов одной и той же коллегии или бедных людей, соединившихся, чтобы выстроить себе с меньшими тратами одну общую могилу. Иная причина соединила тех, которые хотели покоиться вместе в катакомбах. По происхождению, по рождению, по состоянию они часто очень различались друг от друга, они принадлежали к различным семьям, не занимались одинаковыми ремеслами; может быть, некоторые из них никогда не встречались при жизни. Единственная между ними связь была их религия, но эта связь стала так крепка, что заменила все другие. Мы только что видели, что Церковь не вменяла верным в обязанность общее погребение и что среди первых христиан были такие, которые выстроили себе в своих именьях частные могилы, куда принимали только своих близких[64]; но это должно было встречаться редко, и почти все хотели покоиться вместе со своими братьями по вере. Если поразмыслить, это было важное нововведение и указание на новые отношения и на новый взгляд на религию. Почти у всех древних народов религия была неотделима от семьи и родины; христианство первое разъединило то, что древность соединяла; отныне перестали поклоняться домашним или национальным богам, религия стала существовать сама по себе, вне семьи и города и над ними. Многие из тех, что похоронены в катакомбах, наверно, имели где-нибудь в другом месте семейные склепы; другие могли быть погребены среди людей своего положения, с которыми провели жизнь: все захотели покоиться на одном из больших кладбищ христианских. Они охотно отказались от соседства с родными и друзьями, на что до тех пор смотрели как на одно из самых больших утешений в смерти. Они заняли свое место подле незнакомцев, часто прибывших из самых отдаленных краев, с которыми их связывала одна вера. Рабы, вольноотпущенники и люди свободные, греки, римляне и варвары – все забыли всякие различия, состояния и происхождение и помнили только общую им всем религию. Ничто не было так противно древним обществам, как отделение семьи или государства от религии, которое тогда произошло; это дело христианства, и в катакомбах оно выступает с наибольшей наглядностью.

Катакомбы Домициллы

Вот мысли, прежде всего приходящие на ум, даже когда ограничиваются беглым осмотром этих длинных галерей. Если имеешь время присмотреться к ним ближе, интерес и любопытство увеличиваются. Подумаем о том, что катакомбы – самый древний памятник христианства в Риме. Другие появляются только с четвертого века, то есть с эпохи, когда догматика уже выработана, когда новая религия нашла искусство и язык для выражения своих верований. Ни один из них не напоминает о времени исканий и борьбы, ни один не сохранил воспоминаний о героических временах церкви. Впрочем, они слишком часто были реставрированы и переделаны, они приняли слишком современный вид. Что осталось действительно античного в базиликах Константина? Сколько нужно труда, чтобы представить себе, каковы должны были быть церкви Св. Лаврентия, Св. Пракседы или Св. Агнии, когда их только что выстроили? Катакомбы сохранились лучше. На их долю выпала удача быть почти забытыми и утраченными вплоть до времен Бозио. Если после этого случалось иногда, что их опустошали алчные любители или неумелые исследователи, по крайней мере не переделывали их под предлогом поправки. Это самые ценные остатки, самый подлинный свидетель первых веков христианства, и нет в Риме памятника, который бы лучше воскресил перед нами эти первобытные времена, так мало нам знакомые, но которые мы так хотим знать.

Вследствие этого все в них становится интересным, и малейшие подробности делаются важными. Эти кирпичи, отделившиеся от могил и которые путешественники топчут ногами, их нужно тщательно подбирать; на них часто печать того, кто их выжигал, и они могут помочь установить эпоху галереи. На этих мрачных стенах, вдоль которых мы подвигаемся, нам указывают время от времени маленькую нишу или выдающуюся подставку: туда ставили глиняную лампу, освещавшую путь посетителям, и сколько раз она видела, как проходили друзья или родные, пришедшие плакать и молиться подле дорогой могилы. Вот мы останавливаемся на минуту в комнатах, более просторных, чем другие, в глубине которых находится могила, расположенная в виде жертвенника. Они служили, говорит Росси, для семейных собраний. Сюда приходили, в дни годовщины смерти, молить Бога о помиловании усопших, «читать вместе священные книги, петь гимны в честь умерших, усопших во Господе». Легко представить себе, какое действие должны были производить эти церемонии на благочестивые души. В этом торжественном молчании, среди этих стен, полных покойниками, людям казалось, что они живут всецело в обществе тех, кого утратили. Охватившее при этом волнение давало яснее понять ту общность умерших и живых, которую язычество провидело, а Церковь возвела в один из своих догматов. До такой степени проникались воспоминанием о всех этих дорогих отшедших, что без труда верили, что смерть не может порвать связь, соединяющую одного человека с другим, и что они продолжают оказывать взаимные услуги и за гробом, причем отшедшие пользуются молитвами церкви или, если они пребывают в райском блаженстве, помогают своим предстательством оставшимся еще в живых! Это чувство, которое выражают благочестивые восклицания, вырезанные на стене кончиком ножа посетителями первых веков, когда они тут проходили; Росси не без труда удалось списать их и понять.

История первоначального христианства заключена всецело в катакомбах; обходя их, можно проследить все превратности его существования, полного треволнений. Эти галереи, имеющие открытый выход на большие общественные дороги, эти отверстия, предназначенные для некоторого доступа воздуха и света в гипогеи, устроены в то время, когда христиане жили спокойно, доверяя терпимости власти. И наоборот, эти темные входы и извилистые дороги говорят об эпохе преследований. В это время были выстроены маленькие молельни, где собирались верные, когда не могли отправлять свое богослужение открыто. Они состоят обыкновенно из двух комнат, пересеченных самой галереей катакомб, так что они в одно и то же время отделены одна от другой и достаточно близки, чтобы можно было из обеих следить за священными церемониями. Они предназначались для обоих полов, никогда не соединявшихся в первобытной церкви. В глубине одной из комнат находится каменное седалище, на которое садился священник во время служения или проповеди. С этого места должны были часто раздаваться слова убеждения, какие мы находим в творениях отцов, воспламенявшие присутствующих и дававшие им смелость идти на смерть за свою веру. Тут читались письма, которыми обменивались различные церкви, чтобы сообщить одна другой свои опасения и свои надежды и ободрить на страдания; тут же, после великих казней, увеличивавших число мучеников, верные сходились, чтобы утешать друг друга, ободрять и подстрекать на продолжение борьбы; тут же отправляли заупокойное служение по умершим, восславляя их и возвышаясь сами примером, какой те преподали обществу верных: «Благо нашей церкви! Господь ее защитник и слава. До сих пор она сияла белизной добрых дел наших братьев, Он удостаивает ее славы обагриться кровью мучеников: и лилий, и роз много в венце ее!»[65]

Эпоха гонений, по-видимому, более других оставила яркое воспоминание на христианских кладбищах, и Росси всюду указывает нам ее следы. Он обращает наше внимание на то, что старинные лестницы были в это время уничтожены и большие галереи засыпаны, чтобы оградить могилы мучеников от осквернения. Поспешно вырыли новые проходы, ведшие к заброшенным песочным ямам (arenariae), о которых я упоминал выше; через них можно было входить и выходить, не возбуждая подозрений; и даже постарались сделать эти выходы недоступными для посторонних и для врагов. Росси открыл на кладбище Каликста лестницу, ступени которой внезапно обрываются. Отсюда нельзя было добраться до внутренних галерей иначе как при помощи трапа, который приставлял по условленному знаку один из сообщников и убирал, после того как входил последний верующий. Но эти тщательные предосторожности не всегда были достаточны, чтобы спасать христиан. Нам известно, что между ними были предатели и изменники, предупреждавшие полицию. «Вы знаете дни наших собраний, – говорил Тертуллиан магистратам, – вы наблюдаете за нами даже во время самых тайных наших собраний; часто поэтому вы захватываете нас врасплох и подавляете нас!» Солдаты императора не раз проникали в катакомбы, прекращали церемонии и без пощады разили всех, кого только могли захватить. Надписи, остатки которых дошли до нас, сохранили память об этих кровавых расправах. Быть может, когда-нибудь найдут комнату, где были заперты и замурованы несчастные, которых накрыли, в то время как они отправляли богослужение на могиле одного мученика, и уморили голодом. Папа Дамазий при поправках, которые он произвел на христианских кладбищах, пожелал, чтобы место, бывшее свидетелем этого страшного события, осталось нетронутым; он ограничился тем, что открыл в стене большое окно, в которое верные могли видеть трупы, лежавшие на земле в том положении, в каком настигла их смерть.

Наряду с этими воспоминаниями казней и опалы катакомбы хранят память и о днях торжества, всюду видны остатки великих работ, исполненных с целью укрепления их или украшения. После Константина в них мало-помалу перестали погребать умерших; это был лишь памятник минувшего, который окружали почитанием. Паломники стекались из всех христианских стран, чтобы посетить их: все хотели видеть место погребения знаменитых мучеников; все стремились унести с собой какое-нибудь благочестивое воспоминание своего путешествия. Была даже одна царица, отправившая нарочно священника, чтобы добыть масла из лампад, горевших у могилы святых. Нашествия варваров прекратили эти паломничества. Аларих, Витегес, Атаульф поочередно опустошили римскую Кампанию. Чтоб охранить священные реликвии от этих хищений, пришлось извлечь их из могил и перенести в Рим, где они были розданы различным церквам. С этих пор исчезли поводы для посещения катакомб, и вплоть до шестнадцатого века о них не было почти никаких сведений.

III

Надписи и живопись в катакомбах. – Характер наиболее древних надписей. – Зарождение христианского искусства. – Первые мотивы, над которыми работали художники катакомб. – Подражание античным мотивам. – Воспроизведение христианских сюжетов. – Символизм. – Происхождение исторической живописи. – Что сохранилось у христианских художников от античного искусства

Первоначально можно было опасаться не извлечь никакой пользы для истории из этих тысяч могил, схожих одна с другой и заключающих множество неизвестных покойников. Но эти памятники не так немы, как кажется: почти на всех находятся эпитафии, некоторые украшены барельефами или фресками. Эти надписи и эта живопись как будто наделяют их голосом; как они ни пострадали от времени, как они ни неполны, они знакомят нас с чертами из жизни и чувствований тех, кто покоится в катакомбах.

Эпитафия из катакомб Св. Себастьяна. III в.

Самые древние надписи написаны по-гречески: в начале III века это еще был официальный язык церкви, так как латинский появился позднее. Среди эпитафий, посвященных папам, которые Росси разыскивал на кладбище Калликста, одна только эпитафия Корнилия, умершего в 252 году, написана на латинском языке. По-видимому, греческий язык был заменен не сразу и как бы нехотя. Несколько любопытных надписей позволяют нам видеть этот переход от одного языка к другому, и они указывают нам те угрызения, какие испытывали, изменяя языку, служившему церкви почти от начала ее зарождения. В нескольких из этих надписей латинских слова написаны греческими буквами, а есть и такие, где оба языка перемешаны довольно странным образом (Julia Claudiane in расе et irene). Только в галереях наиболее позднего периода латинский язык преобладает почти без исключения.

Среди этих эпитафий самые древние отличаются большей краткостью и большей простотой. Христианская эпиграфия первых времен любила многословие греческих надписей не больше, чем величавую торжественность надписей римских. Она довольствуется тем, что пишет одно-единственное из имен умершего (известно, что во времена империи было своего рода знаком отличия носить много имен), и прибавляет к нему несколько благочестивых восклицаний, выражающих все приблизительно одно и тоже: «Мир тебе! Покойся во Христе! Да найдет твоя душа успокоение во Господе!» Редко в них упоминается о том, сколько времени жил покойный и когда он умер. Что все эти земные воспоминания тому, кто вступил в обладание вечностью! В то время как язычники считали необходимым выставлять на могилах звание, какое имел покойный, и называть место, какое он занимал в жизни, у христиан никогда не было об этом вопроса. «Нет у нас, – говорил Лактанций, – никакого различия между бедным и богатым, рабом и человеком свободным. Мы называем друг друга братьями, потому что думаем, что все мы равны»[66]. Как бы то ни было, равенство всегда страдает в этой жизни; братья хотели, по крайней мере, обрести его полностью в смерти. Их героическое смирение представляет для нас некоторые неудобства, и молчание, на какое они себя обрекали, лишает нас множества любопытных сведений. Тем не менее мы много узнаем благодаря и тому, что они желают нам сказать. Их эпитафии показывают нам, что некоторые мнения, принимавшиеся иногда за новые, существовали в христианском обществе с конца третьего столетия. Так, например, верили в действительность молитвы живых за умерших. Только что приведенные мной благочестивые воззвания – более, чем пожелания, они заключают в себе просьбы, с которыми обращаются к Богу, предполагая, что их слышат. Первые христиане верили в предстательство святых за тех, кто им молится. Верные, с таким рвением посещавшие могилу мученика, несомненно, думали, что он озабочен их спасением и может помочь им получить его. В одной надписи, найденной Росси, имеется обращение к только что умершей молодой девушке, которую считали святой, и тут сказано: «Моли Бога за Фиву и ее мужа, pete pro Phoebe et pro virginio ejus» [67].

Позднее эта первобытная простота христианских надписей изменилась. Прежде всего стали пробиваться наружу сожаления: было крайне трудно, чтобы вера всегда оказывалась достаточно сильной и сдерживала эти сожаления. Затем стали разрешать себе робкую похвалу умершему: относительно молодой девушки говорили, что это была «невинная душа» или «чистая голубица»; мужчину называли «большим праведником» или даже «несравненным». Отмечали количество прожитых им лет и точный день его погребения или, как говорили, его положения (во гроб). Кончилось тем, что эти подробности одинаково стали отмечать на всех могилах: стиль христианских надписей с этих пор был выработан, а это означает то, что формула и условность появились там, где никогда не должно бы было быть ничего, кроме сердечного порыва. Такой прогресс, я понимаю, не всем по вкусу. Когда смотришь на эти такие канонизированные и общепринятые надписи IV века, нельзя не пожалеть о времени, когда скорбь и вера были менее формализованы, когда всякий выражал свою печаль и свои надежды, как он их чувствовал, не заботясь о том, чтобы соблюдать обычай и плакать, как плачут все.

Живопись еще важнее надписей: она позволяет нам добраться до зачатков христианского искусства. Так как оно возникло вследствие почитания умерших, первые его попытки должны были зародиться в катакомбах. Христиане стояли за то, чтобы с полным почетом погребать тех, кого они теряли, особенно если последние умирали жертвой какого-либо преследования. Несомненно, скульптура и живопись должны были казаться им оскверненными вследствие употребления, какое из них ежедневно делали язычники; однако они не задумывались пользоваться и той, и другой на своих кладбищах. Быть может, им казалось, что, употребляя их на украшение последнего жилища своих братьев, они очищали эти искусства.

Евхаристический хлеб и рыба. Катакомбы Св. Калликста

Можно предположить, что первые художники, призванные для украшения христианских могил фресками или барельефами, должны были оказаться в довольно затруднительном положении. Что предстояло им изображать? Вопрос являлся важным для рождающегося искусства. Так как секта христиан была гонима, и учение их должно было оставаться тайным, естественно, что они должны были сначала употреблять, чтобы узнавать друг друга, известные условные знаки, истинное значение которых понимали они одни. Так поступали в языческих мистериях: мы знаем, что посвященным раздавали предметы, которые они должны были сохранять и которые напоминали им о том, что им было показано во время церемоний посвящения. То же было и у первых христиан. Климент Александрийский сообщает, что они вырезали на своих кольцах изображения голубя, рыбы, судна с распущенными парусами, лиры, якоря и т. д. Это были символы, напоминавшие им самые тайные истины их религии. Почти все эти изображения находятся и в катакомбах, но тут они не одни. Такие темные, такие неясные знаки не могли быть достаточны для верных; скульпторы и художники, которые здесь трудились, обыкновенно обращенные из язычников, должны были стараться изображать их новые верования более прямым, более ясным образом и таким, который был бы подлинно искусством. Но тут все приходилось создавать: так как евреи в этой области не могли им доставить никакого образца, они были вынуждены обратиться за искусством к другим, туда, где оно было, то есть в языческие школы. Они это делали без смущения, покуда дело касалось простых орнаментов, не имевших настоящего значения и которые можно было видеть везде. Сам Тертуллиан, этот строгий учитель, разрешал им это. Для украшения стен и сводов своих погребальных комнат они списывали изящные украшения, обыкновенно встречавшиеся в домах язычников. Потолков такого рода довольно много в катакомбах; они встречаются на кладбище Калликста, и их можно считать одними из лучших, какие остались нам от древности. Тут можно видеть, как и в Помпее, прелестные арабески, птиц и цветы, и даже крылатых гениев, которые словно летят в воздушном пространстве. Не странно ли, что эти чудеса грации и изящества, в которых дышит все светлое искусство Греции, находятся в мрачных галереях подземного кладбища? Надо думать, что подробности и эмблемы этой декоративной живописи, в силу своей распространенности, утратили всякое значение для души, оставалось только удовольствие для глаз, и никто не был смущен, ни даже удивлен, видя их изображенными над могилой верного. Но христианские художники дерзнули на большее. Так как им было трудно изобрести сразу оригинальное выражение для своих верований, они стали подражать некоторым самым чистым образцам искусства классического, когда их можно было применить аллегорически к новой религии. Это подражание видно уже в образе Доброго Пастыря, видимо, вдохновенном, во всяком случае по первоначальной идее и общей компоновке, какой-нибудь античной картиной. Оно еще очевиднее в прекрасных фресках, где Спаситель изображен под видом Орфея. Фракийский певец, завораживающий звуками своей лиры зверей и скалы, мог казаться образом того, чье слово покорило самые варварские народы и низшие классы народов цивилизованных: в катакомбах известны три его изображения. Скульпторы поступают так же, как художники, и даже идут дальше их. Художники работали в самих катакомбах, далеко от нескромных глаз неверных, и фрески их были задуманы и исполнены в этом безмолвном городе мертвых, где все располагало художника отдаваться своей вере со всем пылом. Так как саркофаги изготовлялись в мастерских, их могли видеть все, и это заставляло быть осторожными. Возможно даже, что в большинстве случаев, когда христианам нужна была каменная или мраморная гробница, они брали ее готовой у продавца, выбирая такую, фигуры которой менее возмущали их понятия. Поэтому на кладбище Калликста можно найти гробницы, на которых изображены приключение Одиссея с сиренами или поэтическая история Психеи и Амура.

Роспись стен и потолка в катакомбах Св. Калликста

Но христианское искусство не могло долго жить заимствованиями. Учение столь юное, столь полное жизни и сил, целиком захватывавшее душу и ее преображавшее, скоро должно было достичь того, чтобы выражаться ему одному свойственным образом. Было замечено, что, когда оно заимствует не ему принадлежащие типы, оно обрабатывает их по-своему и старается их усвоить. Орфей кладбища Калликста, вместо того чтобы привлекать к себе зверей и деревья, как это рассказано в мифе и как он изображен в Помпее, представлен лишь с двумя овцами у своих ног, которые внимают его песням; ясно, что еще немного – и он превратится в Доброго Пастыря. Скоро художники осмелились вдохновляться непосредственно своими верованиями и изображать события, заимствованные из священных книг; из Ветхого Завета брали жертвоприношение Исаака, переход через Красное море, историю Ионы, Даниила, Сусанны, трех отроков в раскаленной печи, из Нового Завета – волхвов, приходящих поклониться младенцу Христу, исцеление расслабленного, воскрешение Лазаря, насыщение пятью хлебами. Было обращено внимание на то, что они воздерживаются обыкновенно от изображений скорбных подробностей страстей Господних. Боялись ли они, изображая Христа, умирающего позорной смертью, смутить слабых, подать повод к издевательству насмешникам или погрешить против почитания своего Бога? Достоверно лишь то, что они не любили изображать того, что произошло между судом Пилата и Воскресением. Небезынтересно отметить, что, напротив, художники Средневековья любили брать сюжеты, которых их предшественники избегали с таким тщанием, что у них изобиловали изображения бичевания и распятия и что эти зрелища, трогая сердца верных, вызывали необычайный подъем народного благочестия.

Фреска из катакомб Святого Калликста

Среди вопросов, поднимающихся в уме, когда рассматриваешь в катакомбах произведения христианских художников и скульпторов, на два вопроса в особенности нелегко дать ответ. Эти художники не безразлично относились к тем сюжетам, которые им доставляли Священные книги; они взяли из них только известное число, которое все время и воспроизводят. Почему они предпочли именно те, а не другие, и в чем причина их выбора? Они часто соединяют различные сюжеты, как кажется, совершенно произвольно; одну за другой выводят они сцены, которые, по-видимому, не стоят в последовательном порядке и не имеют между собой никакой связи. Поступали ли они случайно, или следует думать, что, делая такие странные сближения, они имели какую-нибудь цель, которую возможно отгадать? Обыкновенно все объясняют символизмом, и несомненно, что символизм должен был играть важную роль при возникновении христианского искусства. Известно, что учителя церкви, особенно на Востоке, очень часто понимали библейские рассказы в переносном смысле и что они любят видеть в них этические аллегории или образы, имеющие связь с тем, что должно было произойти в Новом Завете. Поступая так, они следовали примеру Филона, который немало потрудился, чтобы придать Ветхому Завету философское значение, и думал найти в нем все учение Платона. Сам Филон подражал тем языческим теологам, которые, желая в одно и то же время быть философами и людьми благочестивыми, и сохранить почитание древних верований, не принижая слишком своего разума, смотрели на мифологические предания как на символы или образы, скрывавшие под грубой внешностью полезные и глубокие истины. Христианство наследовало всю эту работу экзегетики, и можно сказать, что это наследство было для него часто довольно тяжело. Одна из причин утомления, какое мы испытываем иногда, читая Отцов Церкви, заключается в том усилии, какое они делают постоянно, чтобы найти во всем переносный смысл, в том смешении толкований и искренних порывов, трогательной простоты и утонченного педантизма, наивности и схоластики, юности и старости, которые заставляют нас ежеминутно вспоминать, что христианство было религией новорожденной в эпоху одряхлевшую и что даже в лучших книгах своих величайших учителей оно часто имеет два возраста одновременно.

Орфей. Фреска из катакомб Домициллы

Те же противоречия встречаются и в произведениях искусства первых христиан. Естественно, что их художники, следовавшие вкусу своего времени, часто придавали сценам, изображаемым ими на картинах или барельефах, символическое значение. Как кажется, они даже хотели иногда дать нам это понять. На одной фреске в катакомбах изображена овца между двумя волками; внизу сделана следующая надпись: Susanna, seniores; следовательно, волки и овца изображали приключение Сусанны. Ной, протягивающий руки к голубке, которая несет ему желанную весть, представлял христианина, достигшего конца своего плавания, спасенного от соблазнов мира и готового достичь неба; доказательством этому служит то, что Ной иногда заменен на саркофагах изображением самого усопшего, какого бы возраста и пола он ни был, и вместо почтенного патриарха видишь с крайним удивлением, что из ковчега выходит совсем молодой мужчина, а то и женщина.

Несомненно поэтому, что среди картин и барельефов в катакомбах должно быть много таких, которые заключают образы или символы, и что, например, в образе Ионы, выброшенного китом, исцеленного расслабленного, воскресшего Лазаря христиане первых времен находили подтверждение, укреплявшее их надежды на бессмертие. То, что они тогда признавали, нам теперь очень трудно угадать. Тем не менее некоторые искусники попытались дать нам ключ к этим таинственным аллегориям. На кладбище Калликста открыты были две комнаты, очень древние и смежные одна с другой, которые были выстроены вместе и украшены в одном и том же духе, быть может, одними и теми же художниками. Мастера изобразили там ряд сцен, взятых из Ветхого и Нового Завета, имеющих, как думают, символический характер и содержащих самое тайное учение христиан. Росси намеревается отыскать смысл всех этих символов, путем ли сравнения между собой двух комнат или через обращение к авторитету Отцов Церкви. Он доказывает, что священные книги истолкованы тут, как у Оригена и его учеников. Ничто так не поразительно, как видеть, с какой странной свободой перемешаны аллегория и правда. Быстрое чередование и даже смешение их смысла буквального и переносного показывают, как все привыкли тогда к этой тонкой экзегетике и как легко следовали за учителем или художником в его фантастическом толковании. Человек, ударяющий по скале, – это и Моисей, и св. Петр; бьющая из скалы вода – не только вода, долженствующая утолить жажду иудеев в пустыне, это источник благодати и жизни, которым пользуется изображенный несколько дальше священник для возрождения юноши, крестя его в ней; это также безбрежное море житейское, куда святой ловец душ бросает свои сети. От одной картины до другой, а часто в одной и той же, аллегории следуют одна за другой, одна другую уничтожают, одна другой усложняются, одна другую заменяют. Тут рыба представляет верующего, уловленного верой; там сам Христос, на треножном столе подле мистического хлеба, приносит себя в пищу своим ученикам. На судне, с которого бросают в море Иону, мачта увенчана крестом: в то же время это Церковь, которую один современник Калликста сравнивает с кораблем, носимым волнами, но никогда не поглощаемым ими. Если Росси объясняет эти картины правильно, из этого можно заключить, что Рим не остался так чужд, как это обыкновенно предполагают, всем этим работам по искусному толкованию, центром которых стала ученая Церковь Александрийская и которые соединяются для нас с великим именем Оригена; но в Риме это движение скоро прекратилось. Римский дух не должен был иметь большой склонности к этим утонченным аллегориям и смелым изощрениям, которые любит дух греческий. Он предпочитает брать вещи в историческом и реальном смысле, нежели теряться в символических толкованиях, куда входит всегда слишком много фантазии. Любитель ясности, порядка, дисциплины, он всегда старается подчинять индивидуальную волю общему чувству. Поэтому он не враг формулы, облекающей все идеи в одну одинаковую форму и тем доставляющей ему зрелище, которое он предпочитает всем другим, – видимость единства. В тот день, как он подчинил себе Церковь, он изменил ее характер и ее судьбы. Быть может, если бы влияние евреев и греков возобладало, оно образовало бы из нее общину, а иногда анархию душ, ищущих правды, со страстью предающихся спорам, чтобы открыть ее, и ищущих ее различными путями. Но благодаря римскому духу, овладевшему Церковью, она, главным образом, стала государством.

Моисей, источающий воду из скалы. Катакомбы Св. Калликста

Это влияние, как на всем остальном, отразилось и на искусстве, и оно, по-видимому, по мере того как римский дух овладевал Церковью, начинало вступать на новые пути. Росси указывает нам на то, что в комнатах несколько более позднего периода, чем те, о которых я только что говорил, фрески еще прекрасны, но не носят больше прежнего характера. Аллегории становятся реже, а те, что имеются, исполнены не с тою легкостью и разнообразием. Начинается эпоха исторической живописи; она зарождается, так сказать, в катакомбах. Росси открыл там очень любопытную картину, изображающую чуть не современное событие из жизни Рима. Стоя на suggestum (ораторской трибуне. – Примеч. ред.), важный и грозный человек, одетый в претексту[68], с короной на голове, обращается гневно к молодому человеку, стоящему перед ним. Позади них человек, также с короной на голове, подпирая рукой подбородок, как будто удаляется в досаде. Росси видит в этой картине одну из сцен гонений; это, по его мнению, допрос мученика. Допрашивающий магистрат, может быть, император, представлен с своими обычными атрибутами. Христианин, действительно, имеет вид человека, исповедующего свою веру: черты его дышат кротостью и решимостью, и художник придал странный блеск его глазам. Он не смотрит ни на кого, он, кажется, ничего не слышит, что ему говорят, и видно, что он занят иными мыслями. Что касается человека, который удаляется, это, несомненно, языческий жрец, не сумевший убедить христианина принести жертву богам. Вот, вероятно, самое древнее живописное изображение мученика, каким мы только обладаем: это начало того рода живописи, который с четвертого и пятого века должен был стать крайне распространенным.

Знакомя нас с началом христианского искусства, катакомбы в то же время сообщают нам некоторые сведения, единственные, какие мы только имеем, о художниках, их украшавших. Художники смиренные, с таким самоотвержением работавшие в безмолвии и мраке больше для чести своих братьев, чем для славы своего имени! От них ничего не осталось, кроме их трудов, но по работе узнается мастер. Надо ли говорить, что это были благочестивые христиане, искренно верующие? Надо было ими быть, чтобы так похоронить себя в этих мрачных жилищах и писать там картины, на которые не должен был упасть никогда ни единый луч солнца. Но их благочестие не простиралось так далеко, чтобы они пожертвовали вполне своей независимостью. Они не были подчинены так, как это думают, влиянию духовенства, и неверно говорили, будто Церковь руководила ими. Частые ошибки, которые они допускают против текста священных книг, показывают, что личная инициатива с ее заблуждениями и капризами играла некоторую роль в их произведениях. Замечаемое между ними сходство – не столько следствие полученного приказания или подчинения руководству, сколько известной скудости выдумки; различия, как бы слабы они ни были, доказывают, что они не работали по единственному и навязанному им образцу. Точно так же они не забывали, что, будучи христианами, они в то же время были художниками. Они не рассчитывали освободиться от вечных условий искусства, под тем предлогом, что они работали для новой религии. Благочестие не делало их чуждыми забот ремесла, и они не считали нечестием считаться с требованиями вкуса и построением картины очаровывать взоры. Некоторые признаки указывают, что в расположении своих фресок и барельефов они не всегда имели серьезные намерения и таинственные цели, какие им приписываюсь, что они просто руководствовались требованиями порядка и симметрии, что они помещали некоторые сюжеты в определенные места, потому что они представляли приятное зрелище, что они соединяли одну с другой сцены, которые по значению или по времени не надо было сближать, но которые по внешнему распределению соответствовали и согласовались одна с другой. Хотя античное искусство всецело принесло себя на служение язычеству, они изучали его шедевры и старались ему подражать. Мы видели, что в первые времена, когда они более всего горели верой, они, не смущаясь, заимствовали у него образы, под которыми изображали своего Бога; по правде говоря, эти заимствования никогда не прекращались вполне, и даже в творениях, наиболее непосредственно вдохновленных новой религией, часто находишь подробности, напоминающие древние легенды и то искусство, которое столько раз их воспроизвело[69]. Таким образом эти художники, становясь христианами, не отрекались от любви к прекрасным произведениям ваятелей и художников Греции; они не считали себя призванными осуждать их и изгонять, напротив, сами старались усвоить их приемы для своего вероучения. Если правду говорят, что Возрождение полагало главным правилом облекать новые идеи в формы древнего искусства, Возрождение началось в катакомбах.

IV

Кладбище Калликста. – Росси удается его открыть. – Указания, позволяющие ему найти могилы мучеников. – Работы, исполненные после Константина в знаменитых пещерах. – Надписи богомольцев. – Почему кладбище было названо кладбищем Калликста? – История этого папы по «Philosophumenа». – Почему папы III века погребались на кладбище Калликста и как оно стало собственностью Церкви. – Открытие папской пещеры

До сих пор мы довольствовались общим изучением катакомб; мы старались узнать об их назначении, описали вид, какой они представляют для посетителя, говорили о заключающихся в них надписях и живописи. Относительно всех этих предметов Росси пролил много света; но он сделал больше или, скорее, он сделал другое. Он беспрестанно повторяет, что метод его всецело аналитический; он не хочет начинать, как многие другие, общими обзорами, и обобщения у него вытекают лишь из изучения подробностей. На эти тщательные изыскания он смотрит как на самое главное, и в этом полагает главную свою честь. Поэтому не следует их скрывать, раз желаешь познакомить со своими работами публику. Чтобы вполне оценить такой характер и вытекающие из него следствия, покажем, как он работает. Отправившись на время вслед за ним, двигаясь шаг за шагом позади него, мы лучше поймем верность его метода и величие его открытий.

Желая во всем поступать правильно, Росси решился изучать различные христианские кладбища по степени их важности. Поэтому ему пришлось начать с пещер Ватикана: там был погребен св. Петр, и преемники его, в течение двух столетий, хотели покоиться подле его могилы; но эти пещеры были, так сказать, размозжены под громадными основаниями базилики, которая была выстроена над ними, и теперь от них не осталось ничего. За ватиканским кладбищем, которое было недоступно, следовало в иерархическом порядке кладбище, которое носит имя Калликста и заключает, говорят, гробницы пап третьего столетия. В эту-то сторону и направил Росси свои изыскания.

Надо было сначала разыскать его местоположение, что было нелегко: нет кладбища, насчет положения которого велось бы столько споров. Знали хорошо, что оно должно было находиться вдоль Аппиевой дороги; но иные смешивали его с катакомбой Св. Претекстата, другие – с катакомбой Св. Себастиана. В последней поместили даже мраморные плиты, существующие еще до сих пор и торжественно вещающие посетителям, что они «находятся в месте, где была похоронена св. Цецилия и где покоятся более чем пятьдесят пап», то есть на кладбище Калликста; но такое смелое утверждение не смутило Росси. Эти плиты были положены в XV веке, то есть когда почти утратили воспоминание о катакомбах, а Росси хочет делать выводы в своих исследованиях только на основании документов, относящихся к эпохе, когда катакомбы посещались и были известны, когда точно знали наименование каждой и где какие мученики были погребены. Среди этих документов на первое место следует поставить ряд писаний, всей важности которых до тех пор не подозревали. У древних, как и у нас, были «Путеводители для путешественников»; трудно было обойтись без них в таком большом городе, как Рим, куда стекались со всех концов вселенной. Те, что сохранились до нас, принадлежат к последним временам империи; в них обыкновенно находится перечень «чудес Рима», площади, дворцы, театры, бани, портики и т. д. В них находятся также маршруты, как в наших теперешних путеводителях, которые ведут путешественника от одного конца Рима до другого, называя ему все здания, какие он должен встретить на своем пути. Старинные редакции этих описаний коротки и сухи; но в наиболее поздних чувствуется потребность заинтересовать читателя, и ему преподносят множество необычайных легенд, чтобы больше заманить теми диковинами, которые ему показывают. Йордан даже не прочь допустить мысль, что их иногда украшали иллюстрациями, на которых были воспроизведены наиболее любопытные памятники; таким образом, у них не было недостатка ни в чем, что составляет успех наших путеводителей. Ими пользовались еще в Средние века, и имеются маршруты VI и VII веков, служившие путеводителями пилигримов к могилам мучеников. Можно сказать, что они оказали ту же услугу и Росси и указали ему дорогу к самым знаменитым катакомбам. В двух из таких описаний, найденных в Зальцбурге в 1777 году, перечисляются довольно подробно как раз катакомбы Аппиевой дороги; благодаря им и мог Росси отыскать место, где находится кладбище Калликста.

Гробница Св. Цецилии на Аппиевой дороге. Фото конца XIX в.

Когда кладбище было открыто и вход в подземные галереи расчищен, оставалось все же еще много дела. Из описаний Росси узнал, каким могилам поклонялись пилигримы VII века, но надлежало их еще отыскать. Это была нелегкая работа. Как не потеряться, как знать, куда идти среди этих сотен галерей, среди тысяч всех этих могил, как быть уверенным, что идешь по дороге, которая должна привести к знаменитым пещерам? По счастью, и тут ценные указания должны были руководить изысканиями.

Эти указания были доставлены Росси теми работами, которые были предприняты в эпоху, когда Церковь пользовалась миром, и остатки которых легко отличить и в наши дни. Восторжествовавшее христианство почтило убежище, где нашло себе приют в тяжелые дни; но так как катакомбы очень пострадали во время гонений, то всего исправить не могли, а занялись преимущественно пещерами, где покоились главные мученики. Они были укреплены и украшены; выстроили новые, более великолепные входы, более удобные лестницы, чтоб спускаться в них; выкопали колодцы (lucernaria), чтобы дать к ним доступ свету. Поэт Пруденций, видевший катакомбы при Феодосии, описал нам в прекрасных стихах состояние, в каком они тогда находились, и наплыв пилигримов, посещавших их. Он подробно описывает проделанные в своде отверстия для освещения самых главных пещер; он говорит о мраке галерей, время от времени пересекаемом просветами, словно солнечными островками, и об этих переходах от мрака к свету, от которых душу охватывал религиозный ужас. Рядом с могилами святых стены покрыты мрамором или облицованы серебряными пластинами, «которые блестят, как зеркало». Сюда сбираются отовсюду, когда наступает праздник какого-нибудь знаменитого мученика. Приходят сюда из Рима, «и царственный город извергает поток своих граждан». Сюда приходят также и из соседних стран. Крестьяне толпами стекаются из селений Этрурии и Сабинии. «Все весело отправляются в путь с женами и детьми. Двигаются так скоро, как только могут. Тесно поле, чтобы вместить весь этот веселый народ, и, как ни широка дорога, видно, как несметная толпа останавливается». Это тот же народ, который еще и теперь охотно покидает свои мареммы или спускается со своих гор, чтобы посетить чудотворных мадонн или святого младенца из Аракоэли. Достигнув могилы мученика, они отдаются порывам того шумного и выразительного благочестия, привычки к которому итальянцы еще не утратили. «С утра теснятся, чтобы поклониться святому. Прибывшая для этого толпа до самого вечера приходит и уходит. Прикладываются к серебряной блестящей пластинке, покрывающей могилу, кладут ароматы, и слезы умиления текут у всех из глаз».

Вход в катакомбы Св. Калликста

Эти пилигримы, о которых говорит Пруденций, оставили на кладбищах следы своего пребывания. Они имели привычку писать свои имена вместе с какими-нибудь молитвами на стенах и при входе в пещеры. Время не совсем стерло эти graffiti, надписи, которых особенно много поблизости от наиболее посещаемых могил; Росси тщательно списал все те, которые мог прочесть, и труд его не пропал даром. Сколько любопытных особенностей открылось перед ним в тех немногих словах, которые чертили на стенах грубые крестьяне V и VI века. Среди других любопытных открытий они знакомят нас с одним из тысячи тайных звеньев, посредством которых христианское благочестие связано с прежними верованиями. Когда мы смотрим издали, эта тонкая связь от нас ускользает, и нам кажется, что бездна разделяет христианство от предшествовавших ему религий; но наука, изучающая вещи вблизи, не пренебрегая никакими подробностями, хоть и не заполняет всецело расстояния, во всяком случае восстанавливает переходные ступени. У греков и римлян был трогательный обычай, когда они посещали храм или даже какой-нибудь восхищавший их памятник, паломники вызывали в своей памяти образы родных и друзей: для того ли, чтобы расположить к ним бога, которому посвящен был храм, для того, чтобы приобщить своих близких к удовольствию, какое им доставляло прекрасное зрелище. Эти знаки почитания, или проскинемы, часто встречаются в Греции, и особенно в Египте; по своей форме они обыкновенно довольно кратки и мало разнообразны. «Сарапион, сын Аристомаха, прибыл к великой Изиде Филейской и по благочестивому побуждению вспомнил о своих родителях. Я, Панолбий Гелиопольский, любовался могилами царей и вспоминал всех своих». Однако не все так просты и холодны, и порой в них можно подметить истинное чувство. Одна римлянка, посещая пирамиды, вспоминает умершего брата и пишет следующие трогательные слова: «Видела пирамиды без тебя и от этого зрелища исполнилась печали. Все, что могла сделать, это пролить слезы о твоей судьбе; затем, верная твоей памяти, я пожелала написать тут эту жалобу». Поэтому Росси, быть может, не совсем прав, говоря, что языческие проскинемы никогда ничего не содержат, «кроме холодной и сухой формулы»; но он уверен, что христианство вложило сюда больше горячности и страсти. Для нас всего интереснее их искренность и непосредственность. Тут нет ничего официального, условного, как в пространных надписях, высеченных на мраморе; они не так пышны и великолепны, но в них гораздо больше чувствуется сердечного порыва. То пилигрим просто пишет свое имя, смиренно прося молиться за него и выражая благочестивые пожелания (Eustathuis humilis ресcator; tu qui legis, ora pro me, et habeas Dominum protectorem); то он молит святых о себе или о тех, кого любит: «Святые мученики, помяните Дионисия. Попросите для Верекунда и его близких счастливого плавания. Пошлите покой моему отцу и моим братьям».

Раннехристианское богослужение в катакомбах Святого Калликста. Гравюра XIX в.

Чаще всего он ограничивается употреблением краткой формулы: «Живите» или «да живет он в Боге». При входе в пещеру Луциния, у подножия лестницы, находишь следующие слова, много раз повторенные: «Софрония, живи в Боге! Sofronia vivas!» Несомненно, что, написав эти слова, путник проник в пещеру, стал на колени, молился у подножия могилы мучеников, и вполне вероятно, что вместе с молитвой в сердце его проникло доверие. Это доказывает следующая надпись, начертанная той же рукой со стороны выхода: «Софрония, моя милая Софрония, ты будешь жить всегда, да, ты будешь жить в Боге: Sofronia dulcis, semper vives Deo; Sofronia, vives!»

Граффити из катакомб Св. Калликста

Не из простого любопытства Росси так тщательно собирает памятные надписи и изображения из эпохи Константина и Феодосия, сохранившиеся в катакомбах; они имеют для него другую важность; они открывают ему дорогу к другим историческим захоронениям. Так как именно для них после триумфа признания церкви построили широкие лестницы и выкопали большие луцернарии, он узнает, встречая их, что недалеко какой-нибудь знаменитый склеп. Чтобы найти его, исследователю нужно только идти по следам пилигримов, о которых я только что говорил. Их надписи указывают правильное направление, исследователь, так сказать, идет вместе с ними, и, по мере того как горячей становятся их молитвы, он догадывается, что приближается к цели. Оказавшись в пещере, множество подробностей, которые он внимательно рассматривает, сличая их со сведениями, сохранившихся от древних историков, немедленно открывают ему, кто именно этот мученик или исповедник, к чьей гробнице приходили, чтобы достойно почтить ее, и к чьей помощи прибегали. Если только это какой-нибудь известный святой, только в редких случаях, ученый не найдет каких-нибудь остатков надписи папы Дамасия. Он был большой почитатель, или, скорее, большой поклонник катакомб; папа положил свою жизнь на их поправку и украшение. Сочинил даже несколько маленьких стихотворений, которые должны были быть помещены над могилами святых и напоминать верным об их великой истории. Чтобы вырезать их на мраморе, один знаменитый каллиграф, Фурий Филокал, сам называющий себя почитателем и другом папы Дамасия (Damasi рарае cultor atque amator), придумал род особой азбуки, буквы которой на концах имели особого рода украшения, по чему их очень легко было узнавать. Так как буквы эти употреблялись только для стихов папы-поэта, можно быть уверенным, что если только видишь одну из таких букв на мраморном обломке, то это отрывок надписи Дамасия, и что, следовательно, находишься поблизости от могилы известного лица.

Вот каким способом Росси удается почти безошибочно угадывать направление в этом лабиринте и каким образом он в течение такого небольшого количества лет открыл в нем столько знаменитых могил. Тем не менее ему не хватало еще одной гробницы, как раз той, которую ему всего важнее было открыть. Мысли, изложенные им относительно местоположения кладбища Калликста, имели один недостаток – они были слишком новы; эта вина очень многими не прощается; особенно в среде духовенства, и, конечно, в стране, где незыблемость была одновременно физической потребностью и религиозным догматом, малейшее изменение в принятых мнениях являлось преступлением. Чтобы заставить простить себе эти новшества, раскрыть глаза самым маловерным и с торжеством доказать, что перед ними было действительно кладбище Калликста, необходимо было найти место погребения пап III века.

Крипта пап в катакомбах Св. Калликста. Реконструкция XIX в.

Вопрос, который Росси хотел разрешить, является крайне запутанным. По какой причине был перенесен на кладбище Калликста этот папский склеп, упорно им разыскиваемый? Почему римские епископы пожелали покоиться не рядом с св. Петром в славной пещере Ватикана, а в другом месте? Никто не мог найти причину этого. Но это не был единственный повод к неуверенности и сомнению, представлявшийся в предпринятом Росси исследовании. С самого начала своих изысканий он увидал, что кладбище Калликста было древнее, чем это можно было думать, судя по имени, под которым оно было известно. Характер живописи в комнатах и галереях, которые были выкопаны первыми, способ расположения в них могил, язык надписей, там находящихся, – все тут говорит о второй половине второго века. Еще более убедительным аргументом является то, что кирпичи, употребленные на постройку и по римскому обычаю носящие знак поставившего их мастера, были все сделаны в царствование Марка Аврелия. Следовательно, эти работы были произведены раньше времен Зефирина[70] и Калликста, живших в царствование Севера. Некоторые указания, казалось, подтвердили Росси, что этот первый гипогей действительно принадлежит к II веку и что он был дарован церкви одним членом знаменитой семьи Цецилиев. Почему же не сохранилось за ним его первого имени, и откуда взялось имя Калликста?

Вот об этом-то и начинаем мы узнавать или догадываться, с тех пор как открыта и напечатана интересная полемическая книга, написанная в III веке неизвестным богословом и называемая «Philosophumena». Это произведение, вплоть до наших дней остававшееся скрытым в библиотеке одного из греческих монастырей, возбудило своим появлением крайнее удивление и большой соблазн. Несомненно, что оно чрезвычайно подрывало общепринятые взгляды. В книге этой сообщались странные и неожиданные вещи о жизни этого самого Калликста, которого верные сделали папой, а Церковь позднее признала святым. Если верить неизвестному автору «Philosophumena», этот папа и святой был не кто иной, как прежний раб, открывший банк при помощи денег своего господина Карпофора, и которому слишком доверчивые христиане поручили хранить церковные деньги. Ему не удались рискованные операции, и он растратил доверенные деньги. Чтобы избавить себя от представления отчета и вновь одним блестящим ударом завоевать себе популярность, пошатнувшуюся вследствие его финансовых крахов, он надумал пойти в еврейскую синагогу, поднять там шум и нарушить порядок богослужения. Изгнанный в Сардинию за такое проявление нетерпимости, затем вновь призванный в Италию благодаря влиянию Марции, любовницы Коммода, покровительствовавшего христианам, он делался, неизвестно каким образом, фаворитом и преемником папы Зефирина. Удача не изменила его характера. Он был раньше неверным рабом и банкиром-обманщиком; став римским первосвященником, он сделался еретиком, распутником, приверженцем симонии «и показывал пример прелюбодеяния и злодейств». Несомненно, это не нравоучительная история для папы и святого; к счастью, она совершенно невероятна. Росси нетрудно доказать, что резкость обличения уменьшает его достоверность, и заключающиеся в нем обвинения очень неправдоподобны. Автор сам озаботился поведать нам, что обвинения – не что иное, как единичный протест, когда говорит нам, что Калликст соблазнил всех, и только автор книги один смог противостоять ему. Тем не менее несомненно, что так как он писал для современников, то, если он и исказил факты, он не выдумал их. Росси думает, что суть рассказа должна быть верной и что, например, следует верить тому, что он говорит нам о происхождении Калликста и его первой профессии. Итак, это был прежний раб, долго державший банк на Форуме. Не является ли многозначительным факт, что уже в то время, когда едва прошло два века после смерти Христа, христианское общество в Риме, нуждаясь в главе, обратилось к бывшему банкиру? Дело в том, что оно было уже богато; оно начинало интересоваться житейскими делами. Для того, кто руководил им, было недостаточно уметь управлять душами, надо было, чтобы он умел также управлять делами. Впрочем, выбрав Калликста, христиане, как кажется, не ошиблись. В признаниях автора «Philosophumena», помимо его воли, можно подметить, что этот папа был искусным организатором, своего рода государственным деятелем, щедрым и просвещенным, создавшим полезные правила церковной дисциплины. Римский народ долго сохранял память о нем самом, после того как утратил память об его делах, и Росси прав, видя в этом постоянстве отдаленное воспоминание о великой роли, какую играл Калликст.

В этом резком памфлете есть одно довольно странное выражение, обратившее на себя внимание Росси с самого начала. В нем сказано, что, когда Зефирин был сделан епископом римским, он призвал Калликста из Акциума, куда тот был отправлен после возвращения его из Сардинии, и поручил ему кладбище. Без всякого сомнения, дело идет о кладбище Аппиевой дороги, сохранившем свое имя; но как объяснить этот странный способ обозначения? У христиан их было тогда большое число; были и более старинные, например кладбище Домициллы, от I века; были более почитаемые, – пещера Ватикана, где были погребены первые папы. Почему находящееся на Аппиевой дороге называется кладбищем, как будто оно было одно? Очевидно, потому, что находилось в положении, отличном от всех других. Росси, как мы это сейчас увидим, думает, что первые гипогеи, какими обладали верные, происходили от щедрых даров каких-нибудь знатных особ, обратившихся в новую веру, и что в глазах закона они продолжали быть собственностью тех семей, которые их уступили; но он предполагает, что позднее христиане воспользовались покровительством императоров, дарованным похоронным обществам, и что они точно так же добились того, что сделались законными и признанными собственниками своих усыпальниц. Поэтому вероятно, что кладбище Аппиевой дороги было первым и, может быть, известное время единственным, пользовавшимся этим преимуществом. Тогда становится понятным, что древние гробницы Цецилиев, ставшие более обширными и великолепными, в соответствии с их благосостоянием, сделались для всех верных кладбищем по преимуществу и что привыкли называть его Калликстовым, так как последний, несомненно, руководил работами. Вот почему также все римские первосвященники, начиная с Зефирина, погребены там. Они стали предпочитать кладбище Калликста всем другим, потому что оно было первым, обладание которым государство упрочило за ними: они хотели быть погребенными в недрах земли, им принадлежавшей, и во владениях церкви.

Эпитафия папе Фабиану

И Росси был уверен, что отыщет гробницы, где покоились римские первосвященники. Раз о них упоминалось в древних путеводителях и пилигримы VII века ходили туда молиться, он, несомненно, должен был в конце концов их открыть. Действительно, Росси добился своего в марте месяце 1854 года, после пятилетних изысканий и употребляя свои всегдашние приемы. Внимание его было привлечено грудой значительных развалин, подле Аппиевой дороги. Тут как раз находился один из тех больших колодцев (луцернарии, которые вырыли после Константина, чтобы доставить доступ свету в катакомбы). При помощи этого колодца рабочие проникли в комнату средней величины (3,54 м в длину на 4,50 в ширину), но которая должна была быть великолепно украшена. Следовавшие одна за другой реставрации открыли на стенах великолепную живопись, а позднее – мраморные плиты. К несчастью для Росси, склеп был уже частично разграблен. Неизвестно, когда грабители проникли туда; они докончили разрушение, начатое временем, и, чтобы достать мрамор, уничтожили часть надписей. Но они не могли взять всего. Так как пещера была до половины завалена грудами обломков, они не могли добраться до почвы, и можно было надеяться, что среди наполняющих пещеру обломков посчастливится что-нибудь открыть. Росси смело принялся расчищать гробницу. По мере того как показывались стены, на них все больше находили надписей, которые всегда встречаются в более известных пещерах. То были, по обыкновению, обращения пилигримов к мученику, могилу которого они пришли посетить, прошения о счастливом плавании, себе и семье (ut Verecundus cum suis bene naviget). Но кто мог быть этот святой, к которому они обращались со своими молитвами? По счастью, случилось так, что один из паломников назвал его. На одной из надписей можно было прочесть несколько раз повторенное имя: Sancte Suste, libera… Sancte Suste, in mente habeas… речь шла об одном из самых великих пап III века, о святом Ксисте, обезглавленном в самых катакомбах, где он совершал священное богослужение, несмотря на запрещение императора. Следовательно, можно было предположить, что археологи находились в папской пещере, где св. Ксист был погребен после своего мученичества вместе с своими последователями. Но этому надлежало найти более убедительные доказательства. Росси рассказывает, с каким страхом он следил за работами. По мере того как раскапывали развалины и выносили обломки из пещеры, он неутомимо изучал каждый из них. Наконец, Росси удалось, соединив фрагменты мраморных плит, восстановить надписи, бывшие на могилах четырех пап. Эти эпитафии замечательны по своей простоте. В них нет ни похвалы, ни сожаленья, только следующие слова: «Антер епископ, Евтихиан епископ». На эпитафии Фабиана другая рука прибавила позднее слово «мученик». Не оставалось ни малейшего сомнения; все догадки Росси были блестяще подтверждены этим открытием; несомненно, то было папское подземелье, открытое через пятнадцать столетий, и 11 мая 1854 года папа Пий IX посетил могилу своих предшественников.

V

Главные следствия открытий Росси. – Его новые соображения насчет происхождения и истории христианских кладбищ. – Кладбища мало-помалу становятся частной собственностью. – Как таковые они находятся под защитой закона. – Как они развивались. – Каким образом они становятся собственностью церкви. – Первые отношения церкви к светской власти. – Характер этих отношений. – Церковь первобытная и знатные семьи. – Каким образом можно извлечь пользу из Деяний мучеников

Мы знаем теперь, какие приемы употреблял Росси при раскопках; видя, как он действует, разыскивая кладбище Св. Калликста, мы начинаем понимать его метод. Вместо того чтобы следовать за всеми подробностями его других открытий, мне кажется, будет лучше указать на следствия, какие он из них извлек. Само собою разумеется, что я не собираюсь перечислять все малоисследованные проблемы, которые он разрешил. Я ограничусь самым важным: напомню о некоторых новых идеях, которыми он обогатил историю, и о существенных приобретениях, которыми ему обязана христианская археология.

Прежде всего, он лучше, чем кто-либо до него, объяснил происхождение христианских кладбищ и те фазы, через которые они прошли. В этом отношении он изменил устоявшиеся мнения и пролил новый свет на столь тонкий вопрос об отношениях между зарождающейся Церковью и светской властью.

Вход в катакомбы Домициллы

Когда говорят о катакомбах, обыкновенно представляют себе подземелья, доступ в которые известен только нескольким посвященным и где приверженцы запрещенной религии скрываются от своих преследователей. От такого представления надо отказаться, по крайней мере на время первых двух веков. Теперь достоверно известно, что вначале христиане не скрывали существование своих кладбищ, что власти о них знали, и до гонений Деция доступ в них никогда не запрещался. В 1864 году открыли вход в одно из самых древних кладбищ Рима, кладбище Домициллы; оно помещалось вдоль одной из наиболее посещаемых дорог – Ардеотинской. Ворота выходили прямо на дорогу; под фронтоном видно место исчезнувшей надписи, которая указывала, кому принадлежал гипогей. Вслед за сенями открывается длинная галерея, свод которой украшен изящной живописью, где изображена лоза с птицами и гениями. На стене видны следы фресок, более значительных, на одной из которых можно различить изображение Даниила во рву львином, ставшее позднее таким популярными. Весь этот первый этаж поднимался над уровнем земли; он поражал глаз всякого; невозможно было не заметить его. Дело в том, что этому кладбищу тогда нечего было таить. Особа, которой оно принадлежало, Домицилла или какая другая, имела право допускать туда, кого хотела. Существуют тысячи могил, обладатели которых говорят нам, что они их построили для себя и для своих друзей, своих вольноотпущенников обоего пола, для всех, кто принадлежит одной коллегии. Имеется даже одна такая, где обладатель провозглашает нарочито, что гробницу его должны разделить с ним люди, принадлежащие к одной с ним религии, qui sint ad religionem pertinentes meam. Росси, основываясь на этом обычае, думает, что катакомбы были сначала частными могилами, владениями богатых христиан, куда они, вместо своих вольноотпущенников, принимали своих братьев. Это предположение делает довольно правдоподобным то, как они обозначены в старинных документах. Обыкновенно их там называют собственным именем, которое не принадлежит мученикам или исповедникам, в них погребенным. Это, вероятно, имя первого владельца могилы, того, кто заплатил за землю и выстроил подземелье. При этих условиях понятно, что устройство первых катакомб не вызвало никакого удивления в языческом обществе и что правительство ему не препятствовало. Благочестивые женщины, с первого дня ставшие самыми ревностными поборницами новой веры, как Домицилла, Луцина, Коммодилла, богатые и щедрые люди, как Коленодий, Претекстат или Фрасон, заранее воздвигали себе великолепные гробницы – это было вполне естественно, все делали то же самое. Они строили их не для одних себя: это тоже было в обычае. Они хотели в них покоиться с теми, кто разделял их верования: последнее случалось реже, но и этому также бывали примеры. Подобная могила, вмещавшая стольких людей, тем не менее принадлежала Фрасону или Коммодилле; это была всегда частная собственность, и, подобно другим, охраняемая законом. Известно, как римляне почитали могилы; место, где был кто-нибудь похоронен, даже чужеземец или раб, становилось неприкосновенным и священным (locus religiosus). Закон брал его под свою защиту и охранял его от всяких поруганий. Христиане воспользовались этим покровительством, как и все другие; не было причины лишать их общего права. Даже когда власть их преследовала, при Нероне и Домициане, не видно, чтобы гонение простиралось на их кладбища; римский закон не отказывал в погребении преступникам, которых карал, и могила казненного была так же неприкосновенна, как всякая другая.

В катакомбах Домициллы. Фото 1920-х гг.

Прибавим, однако, что даже и при этих условиях христиане были уверены, что избегнут процессов и неприятностей только тогда, когда поверхность почвы, где они вырывали свои могилы, им принадлежала. Неотъемлемое владение поверхностью земельного участка служило гарантией неприкосновенности могил подземных. Закон, объявлявший священным место, где был погребен человек, охранял не только могилу, он простирался также и на прилегающий к ней участок; на него смотрели как на неотъемлемую часть самой могилы, и он пользовался своими привилегиями. Земля, примыкающая к гробнице (area cedens sepulcro), становилась неотъемлемой ее частью. Однако этот участок бывал часто очень значительным. Великолепие могил было первой роскошью богатых людей. Прежде всего они любили окружать место памятника, где должны были покоиться, довольно большим пространством, на котором они сооружали различные постройки, засаживая его по бокам большими деревьями. Позади этих деревьев тянулись огороды, виноградники, сады и часто за этими садами – возделываемые поля. Они самым старательным образом отмечали на своих эпитафиях точное содержание участка, иногда доходившего до трех югеров (7511 кв. м); они говорили, что оставляют его для себя одних, что формально исключают его из своего наследства, что не желают, чтобы он был разделен или продан. Если случайно они устроили склеп, они не упускали из виду этого обстоятельства, и мы встречаем известное количество надгробных надписей, где, среди вещей, обладание которыми на неопределенный срок покойный сохраняет за собой, особо упоминается о памятнике и его гипогее: monumentum cum hypogeo.

Эти обычаи представляли для христиан случай приобретать, никого не удивляя, участок земли, нужный для их погребения, как бы он ни был обширен; эти же обычаи давали им надежду владеть участком, не боясь, что он попадет в чужие руки. Не подлежит ни малейшему сомнению, что они этим воспользовались. Поэтому можно сказать почти с уверенностью, что прежде чем рыть свои подземелья, они упрочили за собой обладание поверхностью земли, что они сделали из него, по освященному обычаем выражению, участок, смежный с кладбищем, и поставили памятник и его гипогей под охрану закона, что, быть может, мы узнаем впоследствии из какой-нибудь надписи. Росси, составляя план различных кладбищ, сделал веское замечание: он говорит, что, если привести их к первоначальному виду, не считаясь с работами очевидно более позднего времени, от них останется только несколько отдельных групп, каждая образует правильную геометрическую фигуру, охватывающую небольшое пространство. Это уважение к границам, эта расчетливость, какой подчинялись при копанье в тесном пространстве, вместо того чтобы раскидываться свободно, это соблюдение правильности формы, все это можно вполне объяснить только тем, что при такой подземной работе не хотели переходить за пределы поля, которым обладали на поверхности земли. Таким образом, каждая из этих отдельных групп – очное воспроизведение этого самого поля. Они представляют те самые маленькие примитивные гипогеи, которые были принесены в дар зарождающейся церкви богатыми покровителями или которые она купила сама на собственные деньги. Переместив их мысленно на поверхность почвы, перенеся на них деревья, которые были там посажены, и надгробные памятники, которые были там поставлены, окружив их стенами, мы можем иметь некоторое понятие об этих, так сказать, островках, какие христианские кладбища должны были представлять из себя в римской Кампании II века, среди владений богачей или могил последователей различных культов.

Таким образом, первобытные катакомбы были очень необширны; но скоро им пришлось расшириться. В первых выстроенных галереях ниши, куда помещали умерших, были широкие, отдаленные одна от другой; много места пропадало. Так как количество верных все увеличивалось, скоро пришлось сдвигать ближе могилы и заполнять пустые места. Этого способа хватило ненадолго, и пришлось решиться проводить новые галереи; но, чтобы соблюсти закон и не выходить за пределы поля, которым владели, стали копать на различном уровне, и иногда в одном и том же подземелье были галереи в пять этажей, расположенных один над другим. Первый приходился на 7 или 8 метров от земли; последний достигает глубины 25 метров. Такие приемы должны были освободить много места. По расчетам Росси участок, имевший не больше 125 римских футов в длину, мог доставить, при трех этажах, всего около 700 метров галереи. Христианская община должна была долго этим довольствоваться. Однако, так как количество верных непрестанно росло, пришлось-таки наконец выйти из первоначальной ограды, не вмещавшей больше покойников. Эти маленькие гипогеи часто были смежными; от одного к другому разрослись многочисленные разветвления, и многие из них, сливаясь, образовывали кладбище. Следовательно, кладбища – не что иное, как соединение нескольких подземелий, первоначально бывших отдельными одно от другого; и если теперь они еще имеют столько входов, это потому, что каждое подземелье имело свой. Следует ли идти дальше и думать, как некоторые ученые, что позднее все эти кладбища соединились между собою, чтобы образовать одно подземное христианство? Хотелось бы так думать: мысль, что верные, с таким пылом стремившиеся при жизни образовать одну паству, достигли этого по крайней мере после смерти, льстит воображению; но это совершенно невозможно, так как свойство почвы представляло слишком много препятствий для такого соединения. Кладбища часто разделены одно от другого глубокими болотистыми долинами, где после гроз застаивается вода; галереи, выкопанные под этими болотами, никогда не могли бы быть годными. Христиане хорошо это знали; поэтому они строили свои кладбища только по склонам холмов, и какое бы ни предполагали у них желание соединиться всем после смерти, невозможно допустить, что они когда-нибудь пытались пересекать долины. В конце концов, христианские кладбища, хотя и отделенные одно от другого, все же представляют единое произведение, столь величественное, что оно может удовлетворить самое требовательное воображение.

Таким образом, разрослись мало-помалу эти первоначальные гипогеи, которые Церковь имела благодаря щедрости некоторых христиан. Кончилось тем, что на протяжении одного века они приняли такие большие размеры, что трудно стало относиться к ним по-прежнему, и закон не мог всегда смотреть на них как на собственность семей, уступивших их верным. Поэтому Росси полагает, что они переменили тогда местоположение, и вот на каких соображениях основывает он свои доказательства. Он обращает наше внимание на то, что Константин в Миланском эдикте приказывает возвратить христианам владения, принадлежавшие не частным лицам, но целой общине, – ad jus corporis eorum, non hominum singulorum pertinentia. Мы знаем, что кладбища составляли часть общих владений, которые были им возвращены. Следовательно, Церковь должна была до Константина получить от императоров те же привилегии, что и корпорации, признанные государством, имевшие право собственности, и что на основании этого она была законной собственницей своих кладбищ. Но в какое время могла она получить это важное право, которое императоры жаловали с таким трудом? Несомненно, до времен Деция и Валериана, когда Церковь стала предметом таких жестоких гонений. Но вот в царствование Севера произошла как раз значительная перемена в римском законодательстве, и естественно предположить, что христиане ею воспользовались. В I и II веках империя была полна похоронных корпораций (collegia funeraticia). Это были общества, куда ежемесячно вносили известную сумму и которые обязывались обеспечить своих членов приличной гробницей и достойными похоронами. Успех этих корпораций объясняется боязнью, какую испытывали тогда, что душа будет скитаться и мучиться в той жизни, если тело не будет покоиться в определенной гробнице или если его не похоронят согласно ритуалу. Императоры, обыкновенно не доверявшие корпорациям и совершенно их не выносившие, сделали на этот раз исключение. Так как они состояли только из бедных людей, они, может быть, показались менее опасными, и императоры надеялись сделаться более популярными, взяв их под свою защиту. Одно специальное Сенатское постановление заранее разрешило все похоронные корпорации, какие только будут учреждены в империи, так что им было достаточно для законного существования записаться под этим именем в регистрах магистратов. Раз получив разрешение, они имели право владеть общей кассой, пополнявшейся членскими взносами их членов и щедротами их покровителей; они могли собираться ежемесячно для обыденных дел и сколько хотели, чтобы справлять праздники корпорации. Надо сознаться, что это Сенатское постановление представляло христианам чрезвычайные льготы, которые должны были очень прельщать их. Оно не рассчитывало ни на какие жертвы их верованиями, оно не требовало от них ни малейшего обмана: христиане могли равным образом утверждать, что они тоже, с своей стороны, учреждали «похоронную корпорацию», так как они считали своей первой обязанностью устраивать достойное погребение своим умершим, каково бы ни было их положение. Получив признание государства, которое никак не могло отказать им в том, что разрешало всем, они не только становились законными собственниками своих кладбищ, но приобретали право собраний и могли владеть общей кассой. Это было большое преимущество: манера выражаться Тертуллиана, слова, какие он употребляет, когда говорит о христианских корпорациях, а еще больше рассудок и здравый смысл побуждают нас думать, что они не лишили себя этого преимущества добровольно. Если, в самом деле, христианская община была признана государством как одна из этих collegia funeraticia, которые были так распространены по всей империи, на епископа должны были естественно смотреть как на ответственного главу общества; он, наверно, слыл в глазах магистратов за президента корпорации. Диакон, которому поручалось управление кладбищем, исполнял роль лица, под именем делопроизводителя или синдика заведовавшего общим имуществом. Из этого следует, что имена епископа и диакона должны были быть известными власти, имевшей несомненно частые сношения с ними. Следовало извещать власть, когда умирал епископ, и сообщать ей имя назначенного на его место. Росси позволяет себе даже предполагать, по известным указаниям, что некоторые списки пап, какие мы имеем, происходят не из церковных архивов, а из архивов римской префектуры, где они тщательно сохранялись и куда за ними обращался копиист, чтобы быть уверенным, что имеет подлинный документ. И вот первое отношение государства к церкви, чего до тех пор не было. Отныне они усвоят привычку жить вместе, они соединятся друг с другом так тесно, что им будет казаться невозможным разъединиться и существовать друг без друга. Мы дошли до момента образования тех уз, которые скоро станут такими тесными, но надо сознаться, что если Церковь думала приобрести от этих сношений большую безопасность и большее спокойствие, то она ошибалась. Покровительство, которого она просила у государства и, получив которое, была так счастлива, принесло ей мало, а стоило дорого. Отныне императоры знают ее лучше, более непосредственно могут накладывать на нее свою руку; разя, они знают, куда направить удар. Вместо того чтобы колебаться между малозначащими верными, они с уверенностью попадают в главу общины. Они знают его имя и местожительство; они овладевают им, когда хотят, ссылают или убивают, смотря по своему капризу, и, отделавшись от него, препятствуют назначению другого. Положение кладбищ также изменилось. Когда они были частной собственностью и принадлежали, по крайней мере с виду, какой-нибудь знатной фамилии, их не смели трогать. Став общим достоянием церкви, они попали в другое положение. Их описывали чиновники императорской казны, их грабили солдаты императора, а христиане часто были вынуждены уничтожать свои катакомбы, засыпать их, чтобы спасти от опустошений врага.

Поминальная трапеза. Фреска из катакомб Св. Домициллы

Объяснение, какое Росси дает происхождению катакомб и их юридическому положению, имеет то преимущество, что подтверждает факты, казавшиеся до сих пор крайне темными. Не понимали, как христиане могли исполнять такие большие работы на своих кладбищах, приводить туда своих рабочих, чтобы копать галереи и выгребать оттуда землю, не привлекая тем внимания императорской полиции. Удивление проходит, когда узнаешь, что они делали это на виду у всех и с согласия власти. То же соображение позволяет объяснить лучше, чем то делали до сих пор, превратности, какие Церковь испытала за время двух первых веков. Ее тогдашнее положение было двойственно, и к ней можно было быть снисходительным или строгим, смотря по тому, с какой стороны ее рассматривали. Как новая религия, она должна была быть запрещена: закон был формальный и изгонял все чужие культы, не утвержденные Сенатом, но в качестве «погребальных корпораций» она была разрешена. Отсюда известного рода нерешительность власти по отношению к церкви и те превратности, каким ее подвергают. Время от времени неистовая чернь, всегда возбужденная против христиан, склоняет городских магистратов, правителей провинций и самого императора к преследованию людей, проповедующих нового Бога. Они имеют на то право, и, что бы ни говорили апологеты, гонения были вполне законны. Но когда остервенение злобы проходило, строгости прекращались. На «корпорацию братьев, поклонников Слова» начинают смотреть как бы на одно из тех обществ, полурелигиозных, полусветских (cultorеs Jоvis, cultores Dianae и т. д.), учрежденных с целью хоронить своих членов, и им предоставляют пользоваться той же терпимостью, как и другим.

Надпись-посвящение мученику Корнелию

Росси замечает, что эта терпимость достигалась легче благодаря стараниям церкви не противоречить общим обычаям, когда она не находила в них ничего предосудительного, и применяться по возможности к привычкам обыкновенных корпораций. Если язычник, проходивший по дороге Ардеатинской, соблазнился бы посмотреть на кладбище Домициллы, он ничему бы там не удивился, как обыкновенно думают. Прелестные арабески, украшающие свод входного коридора, грациозно переплетшиеся виноградные лозы, сцены сбора винограда, и дальше птицы и крылатые гении, порхающие в пустом пространстве, напомнили бы ему то, что он имел ежедневно перед глазами в помещениях богатых людей. Эпитафии, если бы он стал читать их, конечно, могли бы показаться ему несколько отличными от обыкновенных надписей, однако они не заключали почти ничего такого, что не встречалось в других местах. Даже пожелания «мира и успокоения», которые нам кажутся наиболее оригинальными, заимствованы у известных восточных культов, с давних пор привившихся в Риме. Точно так же с первого взгляда и для несколько поверхностного наблюдателя христианские похороны должны были очень походить на другие. Пруденций говорит, что могилу усыпали листьями и цветами и делали на мрамор возлияния ароматного вина. В особенности сохранялся обычай праздновать годовщину смерти, устраивая в этот день пиршество. Рядом со входом на кладбище Домициллы можно еще видеть трапезную, где собирались братья, чтобы справлять память своих умерших. Росси в любопытных примерах показывает, как они старались, по крайней мере для виду, для внешности воспроизводить то, что происходило в триклиниях других корпораций; так что язычник, который присутствовал бы на этих трапезах, подумал бы, что он находится в одном из тех прекрасных мест погребения, какие имелись у знатных родов или у важных корпораций Рима на Аппиевой дороге или на дороге Латинской. Другие историки были особенно поражены радикальными отличиями, отделявшими христианство от религий, среди которых оно учредилось; Росси показывает нам сходства непроизвольные или умышленные, какие оно имело с ними: это сходство делало более легким переход из одной веры в другую, что было, конечно, небесполезно для распространения христианства.

Другое преимущество соображений, даваемых Росси, состоит в том, что они лучше объясняют отношения первых христиан к власти. Обыкновенно любят представлять себе христианство как своего рода непримиримую секту, питавшую ужас к светскому обществу и ни под каким видом не хотевшую с ним смешиваться; такое мнение очень преувеличено. Церковь, наоборот, делала много усилий в первые три века, чтобы жить в мире с властью. Вместо того чтобы вступать в открытую борьбу с законами, она пыталась пользоваться теми, которые были к ней благосклонны, и даже войти в круг постоянных учреждений империи. Эти факты нас не удивляют, мы могли их подозревать; но у нас не было таких очевидных доказательств, какие нам дает Росси. Известно, что христианство было одной из тех редких еврейских сект своего времени, которые не были в одно и то же время политическим мятежом и религиозной реформой. Оно с самого начала объявило, что может ладить со всяким правительством и жить во всякой среде. Его основатель проповедовал подчинение кесарю в стране, почти уже охваченной мятежным движением. Апостолы, верные заветам Учителя, требуют послушания всем, кто возвеличен властью. Св. Павел в особенности, казалось, положил много труда, чтобы новая религия могла ужиться с прежним обществом и понимать его. Он не хочет, чтобы она внесла какую-нибудь смуту в семью и государство, он запрещает христианам, у которых неверные жены, разлучаться с ними, он дает им повеление «оставаться в положении, в каком они были, когда их призвали, и пребывать так перед Господом». Это предписание одинаково касается как раба, так и человека свободного; они все должны почитать общественную иерархию и воздавать каждому должное, «кому надлежит дань, – дань, кому надлежит страх, – страх». Христиане строго соблюдали впоследствии эти предписания апостола. Даже гонения не могли их возмутить. Несмотря на жестокое обращение с ними, что не должно было располагать их к подчинению, никогда не видели, чтобы они были замешаны в смутах империи. Тертуллиан говорит, что они молились за императора, гнавшего их, и просили для него у Бога «долгой жизни, уважения к его власти, счастья в семье, храброго воинства, верного Сената, послушного народа и мира всему миру». Этот характер христианского общества Росси особенно подчеркивает, он дает возможность лучше понять то старание, какое оно прилагало, чтобы избегать всяких столкновений и поставить себя в правильные отношения к власти; он старается установить факт, что оно воспользовалось привилегиями, какие император даровал народным корпорациям, что оно выхлопотало себе разрешение похорон, наравне с другими корпорациями, и право поддерживать правильные сношения с римской префектурой.

Относительно истории зарождения христианства он привел еще другие мнения, до него не внушавшие полного доверия, и я ограничусь беглым указанием на них. Долго повторяли, что христианство распространялось сначала только среди низших классов. Бедные евреи, «маленькие греки», вольноотпущенники и рабы, «ткачи, башмачники, шерстобиты» – вот кто были его первыми адептами. С высоты своей роскошной философии Цельсий много смеялся над этим сбродом «простых и невежественных душ, необразованных, ограниченных умов, перед которыми христианские учителя выступали на подмостках». Действительно, нельзя отрицать, что долгое время среди верных преобладали бедные люди; но были ли только они одни, даже в первые годы? Росси этого не думает. Он был очень поражен, когда увидел, что наиболее древние катакомбы – в то же время самые богатые и наиболее украшенные. Он спрашивает себя, возможно ли было корпорации, состоявшей только из «ткачей и башмачников», выстроить сени кладбища Домициллы с изящной живописью, украшающей их своды, и ему тотчас приходит на ум, что среди этих рабов, вольноотпущенников и рабочих, должны были находиться более важные и богатые лица, бравшие на себя расходы по этим постройкам. Это самое, впрочем, случалось во всех наиболее бедных корпорациях; они были всегда очень озабочены тем, чтобы выбрать себе покровителей, которые помогали бы им своим влиянием и состоянием. Разве не правдоподобно, что нечто подобное существовало в корпорации братьев? Раскопки, по-видимому, подтвердили эти предположения. На открытых им могилах Росси попадались иногда наиболее славные имена Древнего Рима, Корнелиев, Эмилиев, Цецилиев и т. д. Из этого он заключил, что с очень давних пор некоторые члены этих знаменитых родов были знакомы с новым учением и исповедовали его. Проповедуемое св. Павлом в «доме кесаря», то есть среди рабов и восточных отпущенников императора, учение около того же времени пленило благородную Помпонию Грецину, жену консула-суффекта Плавтия, покорителя Британии. Она была обвинена в царствование Нерона в «чуждом суеверии», что не могло тогда означать ничего другого, как только еврейство или христианство, и, так как на кладбище Калликста нашли могилы ее потомков, можно с большим вероятием предположить, что она была действительно христианка. Через несколько лет после этого новая вера проникла в самую семью императоров, если правда, как имеют полное право это думать, что Домицилла и ее муж Флавий Климент, самые близкие родные Домициана и Тита, были христиане, как Помпония Грецина. Климент и Домицилла вряд ли остались одиноки: редко случается, чтобы пример высших не нашел подражателей. Поэтому можно предположить, что христианство, даже в первые годы, одержало несколько значительных побед среди родовой или финансовой аристократии, руководившей империей. Эти важные лица, которых христианство привлекало к себе, должны были прежде всего помогать ему своим влиянием и, быть может, не раз отклонили они удар, какой готовились ему нанести, подобно Марции, любовнице Коммода, «боявшейся Господа», которая покровительствовала епископам. Они в особенности должны были обогащать своими щедротами общую кассу, которая со времен Антонинов была очень значительна и позволила скоро Римской церкви распространить свои подаяния почти на весь мир. Катакомбы уже открыли нам имена некоторых из этих знатных вельмож, ставших христианами с давних пор, когда еще было опасно быть ими; они познакомят нас со многими другими. Несомненно, что они представляли довольно слабый элемент в этом зарождающемся обществе; но с этим элементом должно считаться. Если им пренебречь, будет менее легко понять, каким образом христианство выдержало нападения своих врагов и в конце концов одолело их.

Другой вопрос, быть может, еще более важный и очень далекий от своего разрешения, разъяснить который помогло изучение катакомб, это вопрос о достоверности Житий святых и Деяний мучеников. Доверие к этим документам крайне поколеблено не только во мнении скептиков, но и людей благочестивых, как например Тильмона[71], когда они не думают, что набожность обязывается отказаться от критики. В том виде, в каком эти книги дошли до нас, они не заслуживают никакого доверия. К ним примешались в века, последовавшие за умиротворением Церкви, нелепые легенды. Так как их читали на праздниках святых для назидания верных, к ним не стесняясь прибавляли все, что могло поразить воображение и тронуть сердце. В особенности риторика, плохая риторика VII и VIII веков, совершенно их испортила. Однако надо сознаться, что, как бы подозрительны они нам ни казались, после последних раскопок в катакомбах нельзя больше отвергать их без исследования. Не все вымышлено в этих рассказах, если в галереях кладбищ нашли склепы тех, историю которых они рассказывают. Так в III и IV веке думали, что знали могилы мучеников, читали на эпитафиях их имена, приходили молиться над их останками. Рассказ о событиях может быть очень легендарным, но трудно сомневаться, чтобы имя действующего лица не было подлинно. И в самих рассказах, среди всех нелепых небылиц, заметны подробности правдоподобные или достоверные. Иные подтверждаются надписями или древней живописью катакомб; другие предполагают безусловное знакомство с местами, которых люди VIII или IX веков, несомненно, более не посещали. Из этого Росси вполне законно заключил, что новая редакция, дополненная и искаженная, предполагает существование редакции древней, более достоверной. Поэтому он полагает, что, вместо того чтобы отвергать рассказ целиком из-за нескольких несообразностей, в нем заключенных, его следует очистить от ненужной ретуши и постараться под измененной копией отыскать оригинальный текст. Это работа тонкая, где необходимы догадки и предположения, но где успех умелой критики вполне возможен, и наблюдается ежедневно при реконструкции классических текстов. Росси сделал ее с большим талантом для деяний св. Цецилии; в настоящее время Ле Блан пробует то же относительно многих других. Если предприятие удастся, что совершенно несомненно, оно чрезвычайно увеличит число документов, какими мы располагаем, и лучше познакомит нас с героической борьбой, какую Церковь выдержала против своих гонителей. Быть может, получится несколькими мучениками больше, но мне не кажется, что это было бы уже такое большое зло. Признаюсь, я никогда не мог понять тот пыл, с которым историки XVIII века систематически отрицали гонения или скептически относились к силе их последствий. Когда Вольтер относился к мученикам как к противникам, он не замечал, что разил своих союзников. Эти люди, которых он преследовал своими неумолимыми насмешками, подобно ему, защищали терпимость. Они провозглашали, подобно ему, что никакая человеческая власть не может посягнуть на независимость души. «Ну что ж, палач, – говорит Пруденций словами одной мученицы, – жги и рви. Отдели один от другого эти члены, сотворенные из материи. Тебе легко уничтожить это хрупкое тело. Что касается моей души, несмотря на все пытки, ты не завладеешь ею». Они действительно не завладели душою. Пытки были бесполезны, и христианство дало миру самое нравственное из всех зрелищ – зрелище бессилия силы.

Церковь имеет полное право чтить память тех, что умерли за нее, и гордиться их смелостью; но мученики не только герои одного частного мнения. Все, думающие, как они, что всякое верование должно быть свободно и что религия не имеет права навязываться силой, могут рассчитывать на их защиту. Поэтому мы не имеем ни малейшего расчета сокращать число мучеников и оспаривать их заслугу; нам не подобает набрасывать малейшую тень на эту героическую эпоху, давшую миру такой великий пример, и те, кто, подобно Росси, стараются лучше познакомить нас с ней, каковы бы ни были их личные убеждения, имеют право на всеобщее сочувствие. Мы должны желать, чтобы руководимые им раскопки были всегда так же плодотворны и чтобы он имел время окончить дело, так мужественно начатое. Если бы он открыл нам еще несколько мучеников и исповедников, тем самым увеличив число их, число, которое признавал Тильмон, мы бы вполне были бы рады этому. Умножая жертвы, он делает нам более ненавистными палачей, он заставляет нас сильнее ненавидеть это нахальное вмешательство силы, претендующей властвовать над верой и ею распоряжаться, он заставляет нас более привязываться к драгоценным благам, завоеванным ценою стольких страданий, – к терпимости и свободе.

Глава IV

Вилла Адриана

Все попадающие хотя бы на короткое время в Рим, непременно отправляются посмотреть Тиволи; храм Сивиллы почти так же известен, как Колизей или Пантеон; но среди любопытных очень мало таких, которые согласились бы хоть на минуту свернуть с обычной дороги и зайти взглянуть мимоходом на то, что осталось от тибуртинской виллы, построенной императором Адрианом. А между тем стоит сделать эту экскурсию, и она многому может научить любителей древности. Памятники Рима знакомят нас с цезарями при исполнении ими их высших обязанностей и хранят память об их официальной жизни; вилла Адриана показывает нам их в те минуты, когда они предаются отдыху и развлечениям, ибо это необходимо время от времени, когда правишь целым миром. Она может также дать нам некоторые ценные указания на то, как они понимали сельские удовольствия, и познакомить нас с вкусами тогдашнего общества, с его представлениями о природе, а на этом стоит остановиться на некоторое время.

Когда отправляешься из Рима в Тиволи, прежде всего проезжаешь, во всю ее длину, пустынную Кампанию, со всех сторон окружающую Вечный город. Проехав пять или шесть миль по настоящей пустыне, где попадаются лишь остерии да стада быков или лошадей, пощипывающих скудную траву, замечаешь, что местность становится возвышеннее. Несколько групп деревьев возвещают, что приближаешься к Анио, через которую проезжаешь мостом ponte Lucano. Тут возвышаются античные развалины, очень интересные, – могила семейства Плавциев. В ней был погребен консул Тит Плавций Сильван, один из тех смелых предводителей и умных правителей, которые поддержали честь империи во времена самых недостойных царей и явились спасителями Рима. Надпись, сделанная на мавзолее, заключает повесть об его заслугах и перечень полученных им почестей. При Тиберии он командовал легионом германской армии; сопровождал Клавдия в походе на Бретань; при Нероне он управляет Мезией, одной из провинций, которой больше всего угрожали варвары. Надпись рассказывает, как он остановил нашествие сарматов и принудил вражеских царей переправиться через Дунай, чтобы поклониться в его лагере римским орлам. Эти заслуги были довольно плохо вознаграждены вплоть до того дня, когда Веспасиан, сам старый воин, озаботился тем, чтобы загладить относительно своих товарищей несправедливости предшествовавших царствований; он призвал Сильвана из его провинции, устроил ему пышный триумф и назначил префектом Рима.

Римские погребальные надписи, воспроизведенные на гравюре Пиранези, из родовой могилы Плавтиев в Тиволи

От могилы Сильвана дорога разделяется. Налево она идет чудесными оливковыми рощами, ведущими к Тиволи, направо она пересекает равнину и через двадцать минут приводит к вилле Адриана.

Но вилла представляет теперь лишь груду развалин. На протяжении нескольких километров встречаются только основания массивных сооружений, стержни колонн, огромные разбросанные глыбы, и то там, то сям еще держится часть какой-нибудь стены. Эти обломки так значительны, что их долго принимали за остатки города; воображали, что раньше, чем на холме, тибуртинская вилла была построена на равнине и что тут перед глазами имеешь последние остатки старого города; поэтому народ дал им название Tivoli vecchio. Легко было доказать, что это ошибка; свидетельства древних авторов, надписи на черепицах – все говорило, что это – вилла Адриана. Эта вилла, которую современники находили верхом совершенства, любимое творение императора, ценителя искусств, по-видимому, редко посещалась его преемниками. По крайней мере история ничего об этом не говорит, точно так же почти ничего не было найдено в этих развалинах, что можно бы отнести к другой эпохе. Таким образом, она имела довольно редкое счастье – не подвергнуться слишком большим перестройкам и просуществовать века, сохраняя особую печать того времени, когда была сооружена, и того государя, который ее построил. Всевозможные богатства, найденные в развалинах, заставили предположить, что она не подвергалась грабежам, пока существовала империя. Она должна была, несомненно, очень пострадать, когда Тотила опустошил окрестности Тибура, взял город приступом и перерезал жителей. С этого времени началась ее гибель: просторные залы рухнули, по аллеям прошел плуг, и сады превратились в хлебные поля. Однако еще в XV веке сохранялись значительные остатки. Знаменитый папа Пий II, посетивший ее, говорит с восхищением о сводах храмов, о колоннах перистилей, портиках, бассейнах, какие еще можно было там видеть. «Старость искажает все, – прибавляет он грустно. – Вот теперь плющ ползет вдоль стен, на которых прежде была живопись и золотая обивка; колючки и тернии растут там, куда садились в пурпур одетые трибуны, и змеи обитают в покоях цариц. Таков удел всего смертного!» Сами эти развалины были предназначены к тому, чтобы исчезнуть. Для виллы Адриана, как и для других античных памятников, возрождение явилось более роковым, чем варварство: в Средние века она была предоставлена гибели; начиная с XVI века принялись за систематическое ее уничтожение. Согласно обычаю, начались в ней раскопки в поисках статуй, мозаики, живописи, которые еще могли там находиться, и при этих раскопках державшиеся еще стены окончательно обвалились. К своему несчастью, вилла Адриана оказалась в данном случае гораздо богаче всех других развалин, где производились раскопки; в продолжение трех веков она служила своего рода неиссякаемым рудником, снабдившим шедеврами музеи всего мира. Оттуда извлекли, например, фавна, из красной глины, кентавров из серого мрамора и капитолийского Гарпократа[72], муз и Флору Ватикана, барельеф Антиноя виллы Альбани и удивительную мозаику с изображением голубей, столько раз воспроизведенную современным искусством. Вполне понятно, что здание, откуда извлекали столько чудес, было добросовестнее опустошено, чем какое-либо другое. Разграбление продолжалось вплоть до наших дней. Еще несколько лет назад семейство Броски, владевшее некоторой долей участка, уступило одному обществу право эксплуатировать эти развалины, и можно себе представить, как действовало общество, желавшее как можно скорее вернуть свои затраты. К счастью, итальянское правительство положило предел этому скандалу, купив виллу Броски.

Барельеф Антиноя из виллы Адриана

В том состоянии полного разгрома, в какое ее привели, вилла Адриана представляет загадку для большинства ее посетителей, и нам было бы очень трудно разбираться среди этой груды развалин, если бы археологи и архитекторы не приходили к нам на помощь. С давних пор археология старается понять назначение этих каменных глыб или этих груд кирпичей и дать нам более или менее точный план императорского жилища. Первый, занятия которого в этом направлении имели некоторый успех, был неаполитанский архитектор XVI века, знаменитый Пирро Лигорио, тот самый, который приобрел такую плохую славу среди эпиграфистов, сочинив целые тома фальшивых надписей. Этот великий подделыватель был несомненно крайне ловким человеком: в своих работах по вилле Адриана он показал большую проницательность, и большая часть его предположений была принята следовавшими за ним учеными. Пиранези[73] и Канина ничего другого не сделали, как только развили взгляды Лигорио и преувеличили еще его заблуждения. Нибби[74], живший позднее, удовольствовался тем, что остановился на более правдоподобных мнениях, изложенных раньше него, и подтвердил их своим знанием текстов и большой опытностью по части старины. Интересная книга, напечатанная им в 1827 году под заглавием «Descrizione della villa Adrianа», могла быть признана за последнее слово науки, когда были предприняты новые исследования одним из самых известных архитекторов нашей школы в Риме, архитектором Доме (Daumet). Чтобы быть более уверенным в точности своей работы, Доме начал с того, что сократил ее; он занялся лишь одной частью виллы, той, что называлась императорским дворцом. Тут приходится преодолевать большие затруднения, здесь же и находишь самые любопытные фрагменты. Доме тщательно изучил малейшие обломки, произвел раскопки, когда получил на то разрешение, постарался дать себе отчет в положении каждого самого небольшого ряда камней и восстановил на прежнем месте все обломки мраморных украшений или мозаик, какие только мог найти. Результатом всех этих работ была попытка реставрации виллы Адриана, реставрации, которая считается одним из наилучших и наиболее совершенных трудов французской школы в Риме. Раскопки, произведенные после 1870 года, к несчастью, крайне недостаточные и не раз прерывавшиеся, отчасти подтвердили мнение Доме, отчасти и опровергли. Работа эта далеко не закончена и требует еще много времени и усилий; но покуда она будет закончена и развалины эти совершенно расчищены, не бесполезно, думаем мы, дать понятие о том, что открыли нам сведущие архитекторы и археологи относительно этой великой редкости прошлого, благодаря исполненным ими работам, производившимся в течение трех веков.

I

Император Адриан. – Различные о нем мнения. – Царь и человек. – Причины, объясняющие, почему его не любили. – Его пристрастие к грекам. – Путешествия в древние времена. – Путешествия Адриана

Вилла Адриана тем особенно замечательна, что она представляет образец личного вкуса и понятий человека, бывшего одной из самых любопытных фигур своего времени. Идея виллы зародилась при известных обстоятельствах его жизни, и в ней на всем лежит печать его души. Нельзя надеяться понять ее, не узнав раньше того, кто ее построил. Поэтому следует изучить художника прежде его творения, попытаться узнать, чем он был и откуда взялась у него мысль выстроить этот загородный дом, приведший в восторг современников.

Бюст Адриана из виллы Адриана

Император Адриан происходил из итальянской семьи, с давних пор основавшейся в Испании. По рождению он, казалось, не был предназначен царствовать: он был троюродным братом Траяна, который после долгих колебаний кончил тем, что усыновил его, будучи уже на смертном одре. Римская империя имела ту странную судьбу, что у Нервы и трех следовавших за ним государей не было наследников мужского пола, и они были вынуждены взамен их усыновить кого-нибудь. На такое отсутствие наследника по прямой линии обыкновенно смотрят в монархиях как на величайшее несчастье, и теперь принято, как всеобщее правило, что для упрочения безопасности государства необходимо, чтобы сын наследовал отцу. Римляне думали совершенно иначе: они и во времена империи сохраняли некоторые республиканце предрассудки, не располагавшие их особенно благосклонно смотреть на царствование по праву наследия. Опыт, через какой они прошли при Цезарях и Флавиях, не примирил их с этим порядком. После падения Домициана многие из них заявляли, что не хотели быть «наследством семьи». Им казалось, что лучше для царя было избирать себе наследника, чем получать его из рук природы. Родиться от царской крови, говорил Тацит, это случайная удача, недоступная никакому обсуждению. Наоборот, кто усыновляет, судит о том, что делается; если он хочет избрать наидостойнейшего, пусть слушает лишь голос народа. Но верно то, что благодаря усыновлению миру были один за другим дарованы четыре великих императора и что Рим пользовался полным благополучием вплоть до того дня, когда Марк Аврелий имел несчастье родить плохого сына и оставить ему в наследие империю.

Я не колеблюсь, ставя Адриана наряду с великими императорами – Траяном и Марком Аврелием; однако не все историки этого мнения. Репутация его не из тех, о которых слагается более или менее одинаковое мнение, и его судят весьма различно. Эти разногласия идут с очень давних пор, с того времени, когда жил Адриан; и возможно, что сами его современники в своих суждениях о нем были несогласны между собою. Историки, описавшие его жизнь, Дион и Спартиан, говорят о нем весьма странным образом; они передают одновременно много хорошего и много дурного, так что из их произведений можно легко сделать выводы как против Адриана, так и в его защиту. Дело в том, что он, действительно, был существо весьма сложное, varius, multiplex, multiformis, как говорит его историк, кроткий и строгий, смотря по обстоятельствам, то бережливый, то расточительный, то шутник, то сдержанно-важный, то благодушно-приветливый, то беспощадно-насмешливый. В жизни его были необъяснимые противоречия. Превосходный полководец, он терпеть не мог войны и всегда ее избегал; он тратил время на обучение своих легионов, чтобы никогда не вести их против неприятеля. Этот ученый, тонкий художник, не колеблясь, входил, когда это было нужно, в мельчайшие подробности общих дел; этот изнеженный человек, слагавший любовные стишки для своих фаворитов, был способен на самые смелые решения. Он выстроил себе великолепные дворцы, где изящество и роскошь могли поспорить с самым изысканным комфортом; а между тем он охотно жил в палатке, довольствуясь салом и сыром, как простой солдат, пил только воду с уксусом и шел впереди своего войска с непокрытой головой, среди снегов Бретани и под палящим солнцем Египта. Понятно, что такие контрасты смущали его историков, не обладавших слишком большой проницательностью, перед лицом государя, соединявшего, казалось, в себе несоединимое; они колебались, не решаясь остановиться на противоположных мнениях, и не в состоянии были прийти к какому-нибудь определенному мнению.

Всего яснее можно заключить из их рассказов то, что в Адриане были две личности, не всегда согласные между собой: человек и император. Император заслуживает одних похвал и может быть поставлен наряду с самыми великими и наилучшими монархами; но человек, напротив, был часто неприятен и мелочен. Современники, стоявшие слишком близко к нему и не всегда умевшие верно различать, иногда заставляли императора расплачиваться, вследствие неправедных суждений, за капризы и слабости человека.

Несомненно, они были неправы, и все их сплетни не должны мешать нам верить, что Адриан был великий государь. Если бы на этот счет оставалось еще какое-нибудь сомнение, я бы указал на блестящую картину его царствования, данную Дюрюи (Duruy)[75]. Услуги всякого рода, оказанные Адрианом империи, блестящи и неоспоримы. Прежде всего он обеспечил своему государству внешнюю безопасность; для поддержания в войске дисциплины он составил такие мудрые правила, что не оказалось нужды что-либо изменить в них, и они держались, покуда существовало римское владычество. Он укрепил границы, поставив на них военные отряды и сильные укрепления, и таким образом преградил доступ варварам, становившимся день ото дня все более грозными. Как бы опоясанная стенами, укреплениями, глубокими рвами и окопами, искусно расположенными вокруг ее необъятных границ, империя могла спокойно дышать. Внутри спокойствие поддерживалось твердой рукой, злоупотребления были пресечены, законы смягчены, общественным работам всюду был дан ход. Благодаря такому могучему толчку, а также миру, каким пользовалась вселенная, города могли украситься великолепными памятниками, до сих пор возбуждающими наше удивление. Всего этого нельзя отрицать. Адриан, несомненно, был одним из самых искусных монархов, какие только правили миром со времен Августа, и, быть может, он более, чем кто-либо, способствовал невероятному развитию общественного благоденствия, сделавшего век Антонинов одной из самых счастливых эпох человечества. «Когда славу царей, – говорит Дюрюи, – будут мерить счастием, какое они дали своим народам, Адриан станет первым среди римских императоров».

Древнеримская повозка

Почему же о нем, служившем так хорошо империи, плохо судят? Обыкновенно суровость этого мнения объясняют упорными неладами между знатными семьями и Сенатом, с одной стороны, и императорским режимом – с другой; но это действительно слишком удобный способ оправдывать всех цезарей без различия, и, если такие причины могут еще объяснять что-либо в эпоху Тиберия и Нерона, думается, что невозможно больше прибегать к ним в эпоху Антонинов. Империя была тогда признана всем миром. Время утишило прежние злобные чувства республиканцев, и во всяком случае совершенно непонятно, вследствие каких причин, раз они не высказывались против Траяна, они вдруг вспыхнули бы против Адриана. Если Адриан, при всех своих достоинствах, не сумел внушить к себе больше любви, надо думать, что это было по его вине и что имелось в его личности и характере нечто, что отвращало от него сердца. На это, со всякими подходами и предосторожностями, намекал позднее Марку Аврелию Фронтон, писатель довольно ядовитый, но крайне честный человек и самый покорный из подданных. «Чтобы любить кого-нибудь, – говорил он, – надо быть в состоянии подходить к тому человеку с доверием и чувствовать с ним себя легко. Именно этого-то и не случалось со мной относительно Адриана. Мне не хватало доверия, и самое почтение, какое он мне внушал, вредило привязанности». Ясно, что скрывается под этими вежливыми словами. Также и Траян, хотя был его родственником, по-видимому, не чувствовал к нему большого влечения. А между тем мы знаем, что Адриан, ждавший от него всего, не пренебрегал ничем, чтобы ему понравиться. Он всячески старался льстить его вкусам, даже наименее достойным, и сам рассказывал, что, зная, как Траян любил вино, стал тоже пить, чтобы таким образом войти к нему в милость. Впрочем, у него были другие качества, которым Траян придавал наибольшую цену. Верный солдат, старательный наместник, искусный организатор, добросовестный правитель, он исполнял старательно и с успехом все возлагавшиеся на него полномочия. Однако повышение его не шло очень быстро. Одна надпись, найденная в афинском театре, показывает, что он шаг за шагом прошел все ступени иерархической лестницы почестей, его не избавили ни от одной. Несмотря на признание качеств Адриана и оказанных им услуг, Траян ждал до последнего дня своей жизни, чтобы усыновить его. Предполагают даже, что смерть его предупредила, раньше, чем он решился, что это усыновление было лишь комедией, разыгранной, чтобы обмануть мир, и что спрятанный за драпировкой специально поставленный человек умирающим голосом прошептал какие-то слова вместо покойного императора. Что могло дать некоторое правдоподобие этому рассказу, это то, что Траян, по-видимому, вовсе не торопился признать его своим наследником. Он не только не назначил его своим соправителем при жизни, как это сделал в отношении его самого Нерва, но он не хотел даровать ему никаких особых почестей, благодаря которым он заранее был бы отмечен, как его преемник. Разве нельзя из этого заключить, что, вполне ценя в нем правителя и солдата, он испытывал к нему как человеку своего рода отвращение, которое ему было трудно победить.

Став императором, Адриан приобрел много друзей: владыке мира нетрудно их иметь. Он был очень щедр для них. «Никогда, – говорил Спартиан, – он не отказывал им ни в какой просьбе, а часто даже предупреждал их желания»; но в то же время он раздражал их своими насмешками и оскорблял подозрениями. Изменчивый и странный, как все художественные натуры, легко поддававшийся наветам на самых преданных ему людей, он слушал, что ему про них говорили, и при случае даже следил за ними. У него была своя тайная полиция, проникавшая в различные дома и доносившая ему, что там про него говорили. Никакая дружба не устоит при такой подозрительности. Спартиан замечает, что те, кого он наиболее любил и наиболее осыпал почестями, кончили тем, что все стали ему ненавистны. Многие были удалены из Рима; некоторые утратили состояние, нашлись и такие, что поплатились жизнью. Мы не думаем, что Адриан был жесток от природы; он даже несколько раз показал прекрасный пример милосердия. Но судьбой было определено, что верховная власть, без точно выраженного характера, без определенных границ, будет омрачать лучшие умы. Немногие монархи сумели вполне избегнуть этого упоения властью, этого головокружения, производимого одновременно чувством гордости и страха, возбуждавшим дурные инстинкты и развращавшим души. Честный Марк Аврелий говорил раз сам себе с выражением ужаса: «Не делайся слишком Цезарем!» Надо думать, что Адриан иногда становился им против воли. В начале своего царствования, когда он не чувствовал еще, что положение его было вполне прочно, он пролил или позволил пролить кровь нескольких знатных особ, обвинявшихся в измене; под конец своей жизни он пролил ее вновь, и на этот раз в числе жертв были его зять, девяностолетний старик, и племянник, которому не было еще и двадцати лет. Хочется думать, что они оба были виновны и что император счел такую суровую меру необходимой; тем не менее общественное мнение было возмущено. Припомнили, что Траян, которому Сенат торжественно преподнес титул превосходного правителя, optimus princeps, никогда не считал себя вынужденным признавать такую печальную необходимость, и нашли, что Адриан подчинялся ей слишком легко. Эти казни, которые приказал привести в исполнение умирающий царь, как бы хотевший утолить тем в последний раз свою злобную мстительность, возмутили честных людей. «Он умер, – говорит Спартиан, – ненавидимый всеми».

Мы знаем, что враги сентиментальной политики будут утверждать, что возненавидевшие его были неправы. Скажут, что в конце концов эти семейные ссоры вовсе для мира не интересны и что не следует придавать им большого значения. Что значит для безвестных граждан, составляющих большинство в стране, что у царя неприятный нрав и что он заставил страдать своих приближенных? Если он хорошо правит государством, если оберегает его от внешних врагов, если дает ему внутренний мир, разве это не должно закрывать глаза на его причуды и позволять ему избавлять себя, как это ему угодно, от своих докучных друзей или от стеснительных родственников? Какое в том зло для его народа? Несомненно, что, если бы подданные были благоразумны, они судили бы своего монарха по тому добру, какое он делает всем, а не по строгим мерам, затрагивающим лишь несколько лиц, и тот казался бы им наиболее достойным любви, кто дает счастье большинству. Но любят не по рассудку, и в привязанность входят другие элементы, помимо корысти. Поэтому не редкость видеть монархов, под властью которых выгодно жить, но которым не удается привлечь к себе сердца. Адриан был из числа последних. Даже на том расстоянии времени, на каком мы от него находимся, мы не можем вполне отделаться от чувств, которые он внушал людям своего времени, и нам приходится делать своего рода усилие, чтобы уважать его так, как он этого заслуживает. Напрасно Дюрюи станет нам доказывать, что он оказал миру более услуг, чем Траян и Марк Аврелий, нам будет трудно порицать его современников, которые больше любили Марка Аврелия и Траяна, чем его.

К этим общим причинам, по которым римляне не любили его, присоединялись другие, более свойственные им лично. Быть может, в их суровое к нему отношение входило также некоторое чувство злобы на императора, находившего удовольствие пренебрегать их предрассудками и открыто жертвовавшего ими их исконным врагам. Влияние Греции было тогда сильнее в Риме, чем когда-либо. Оно проявлялось одновременно в двух противоположных кругах того общества: среди людей богатых, знатных вельмож и светских людей оно передавалось через воспитание, через очарование искусствами и науками, которому всецело поддавались. В пышных дворцах Эсквилинских, в великолепных виллах Тускулума и Тибура, где перед глазами были репродукции Праксителя и Лисиппа, где с таким удовольствием читали Менандра и Анакреона, общество было более чем наполовину греческое. В кварталах народных оно было всецело таковым; вследствие непрерывной эмиграции туда из всех восточных стран являлись искать счастья люди, которым тяжело жилось у себя: это был поток, непрерывно изливавшийся в течение нескольких столетий. Что бы сказал старый Катон, если бы увидал Грецию и Восток, расположившиеся таким образом на Авентине, и эту презираемую им нацию чуть не владычицей Рима? В этом были позор и опасность, тревожившие старых римлян, и они, естественно, находили, что император был обязан бороться против них.

Адриан, как раз наоборот, стал на сторону греков. С первых лет своей жизни он поглощал их великих писателей; он так любил употреблять их язык, что ему стало трудно говорить на другом. Ему было недостаточно восхищаться греческим искусством, он захотел сам стать художником, служителем всех родов искусств: он сделался одновременно музыкантом, ваятелем, живописцем, архитектором; он считал себя хорошим певцом, он танцевал с грацией; он знал геометрию, астрологию и медицину настолько, что изобрел глазную примочку и антидот. Греки не могли достаточно нахвалиться государем, отличавшимся в стольких различных занятиях; римляне, наоборот, были склонны над ним издеваться. Наиболее разумные признавали, что, конечно, не преступление уметь ваять и рисовать, но прибавляли, что это также и не достоинство, когда должен править миром. Им казалось, что такое великое дело не соединимо ни с каким другим и требует правителя целиком. Кроме того, они помнили, что императоры, слишком любившие греков, вменявшие себе в честь подражать их обычаям и добиваться их похвал, Нерон и Домициан например, были отвратительными тиранами, и такого рода воспоминания не способствовали благосклонному отношению к маниям Адриана.

Что их раздражало еще больше, так это значение, какое приобретала Греция в политических делах Рима. Она долго довольствовалась своим руководством в делах духовных, снабжая Рим грамматиками и художниками; с воцарения Адриана она открыто завладевает тем, что, по-видимому, было ей до тех пор запрещено, что народ-победитель оставил только за собою: Греция прокрадывается в войско, захватывает места в Сенате, она управляет провинциями. Среди полководцев этого времени мы встречаем имена Арриана и Ксенофонта. Понятно, что все это очень льстило грекам. Благодарность их не знала границ и, согласно их обычаю, выразилась в низкой угодливости. В наиболее значительных городах они воздвигли великолепные храмы в честь «нового Юпитера, бога олимпийского», и недостойный любимец императора, Антиной, бывший также греком, удостоился всюду, после своей смерти, самых невероятных почестей; одинаково понятно после этого, что потомки истинных римлян не могли быть не возмущены. Быть может, скажут, что они были неправы, что в поведении Адриана не было ничего, что могло бы удивлять, что противоречило бы учреждениям и духу империи. Раз империя призвала провинции к участию в верховной власти, должен был когда-нибудь прийти черед Греции и Востока, и уже не должно было казаться удивительным видеть при испанских императорах греческих полководцев или проконсулов. Есть, однако, разница; в то время как жители западных провинций, допущенные Римом к занятию мест в его войске и к исполнению общественных должностей, усваивали язык и обычаи своей новой родины, проникались ее духом и старыми правилами, делались открыто римлянами, греки оставались греками. Ничто никогда не могло сломить эту столь же изворотливую, сколь и стойкую, расу, перенесшую, ни в чем себе не изменив, римское владычество и пережившую его. В самой своей угодливости она сохраняла свою надменность; она льстила варварам и презирала их. Поэтому ей нетрудно было оградить себя от подражания их обычаям и от смешения с ними. Думается, что ни один грек не стал никогда вполне римлянином, и наоборот, многие римляне сделались вполне греками. Мы видим во времена того же Адриана галла Фаворина, родом из Арля, и итальянца Эмона, родом из Пренесты, которые забыли свой родной язык и усвоили язык греков. Что такой захват чужестранцев оскорблял римлян старого закала, в этом нет ничего удивительного. Они были вполне правы, думая, что Рим от этого только много терял. Различные народы, входившие в состав единой Римской империи, приносили ей свои национальные качества и тем ее обновляли; греки сообщали ей лишь свои недостатки. Поощряя владычество над Римом чуждого духа, Адриан во всяком случае погрешал против осторожности; сам того не сознавая, он работал над внедрением начал Восточной империи.

Таков был с его странным смешением достоинств и недостатков этот полуримский и полугреческий император, творец, а может быть, даже и строитель виллы в Тибуре. Нам остается узнать, что дало ему повод ее построить. Историки говорят нам, что во всяком случае большая ее часть была построена им благодаря его путешествиям и чтобы сохранить память о них. Известно, что Адриан крайне мало жил в своей столице и что почти все время своего царствования он провел в разъездах по своей обширной империи. Ничто так не поражало современников, как эта деятельная жизнь и эти бесконечные поездки. Народ, видевший его постоянные разъезды, сохранил о нем воспоминание как о неутомимом путешественнике, непрестанно странствовавшем от одного края земли до другого. «Никогда не было царя, – говорит его биограф, – который бы в такое короткое время посетил столько различных стран».

И это не потому, чтобы путешествия были так редки в те времена, как это обыкновенно думают. В древности так же мало любили сидеть на месте, как и в наши дни: Сенека был даже до такой степени поражен этой потребностью в движении и возбуждении, которая мучит людей, что сделал попытку дать тому философское объяснение. Он относит ее происхождение к божественному началу, скрытому в нас и полученному нами с неба и светил небесных: «Такова природа небесного явления быть всегда в движении!» С тех пор, что империя дала людям мир, путешествия, став более безопасными, стали и более частыми. Эти узкие шоссе, надежно вымощенные широкими плитами, ведшие во все стороны от Рима до другого края света, служили дорогой для повозок, для всадников и пешеходов. Тут можно встретить людей всех состояний, начиная от подобных Горацию всадников на жалком муле, короткохвостом и тяжелоногом, и кончая важными господами, восседавшими, развалившись в своих удобных носилках, где можно было читать, писать, спать или играть в кости, и которые отправляли вперед себя гонцов, в то время как следом за ними двигалось целое шествие рабов и клиентов. Всем этим людям было легче пускаться в путь, чем мы можем это предполагать. Императорская почта была только что учреждена: она доставляла лицам, снабженным императорским разрешением, лошадей и повозки, делавшие более 8 километров в час. На самом деле эти разрешения предназначались для чиновников или государственных гонцов. Кажется несколько удивительным, что такому практичному народу, сразу видевшему пользу всякой вещи, не пришло на мысль разрешить частным лицам пользоваться, за известную плату, официальной почтой, что способствовало бы большей быстроте сообщений и ближе соединило бы между собою различные части империи; но возможно, что власть стояла за свою привилегию и что побоялись уменьшить тем ее прерогативы. За отсутствием почтового сообщения частные лица доставляли желавшим довольно удобные способы для путешествий. У ворот города подле гостиниц, имевших в виде вывесок, как и теперь, петуха, орла или журавля и старавшихся заманить приезжих всевозможными лестными обещаниями, было легко найти наемные повозки всех видов, раздобыть лошадь или мула, стоило только обратиться к богатым товариществам (collegia jumentariorum), которые всегда их имели к услугам публики. На этих лошадях и с этими повозками можно было быстро ехать, если того хотелось. Светоний рассказывает нам, что Цезарь сделал таким образом до 100 миль (150 километров) в день. Но обыкновенно так не торопились. Ехали не спеша, останавливались в хороших местах; когда чувствовали усталость, отдыхали и вдосталь любовались природой. Это был тот же способ, каким туристы, еще несколько лет тому назад, объезжали Италию; многие думают, что нет способа более приятного, и жалеют, что он вышел из употребления.

Не было недостатка в причинах путешествий в первый век империи. Многие из путников, встречавшихся на больших дорогах, были должностные лица, отправлявшиеся в дальние провинции, чтобы управлять ими. Рим покорил мир, ему надо было им управлять. Он отправлял всюду своих проконсулов и пропреторов, бравших с собою своих наместников, квесторов, секретарей, педелей (служащие в суде и исполнявшие распоряжения судей. – Примеч. ред.), своих вольноотпущенников и рабов, целую толпу народа, часто отправлявшегося жить на средства жителей провинций. Вслед за римским правителем, а иногда и раньше него, отправлялись откупщики государственных налогов со своими писцами и помощниками, а также негоцианты, так хорошо умевшие эксплуатировать завоеванные страны. Были и учащиеся, и в большом количестве, отправлявшиеся к известным учителям, в города, где процветали науки; больные, которых привлекали знаменитые доктора, серные воды и здоровый климат; благочестивые люди, посещавшие все значительные святилища и всегда желавшие задать какой-нибудь вопрос знаменитому оракулу; затем люди, не составившие состояния у себя на родине и искавшие его в других местах: «Все убогие, – говорил Сенека, – имеющие надежду извлечь больше выгоды из своей красоты или талантов, стекаются в эти большие города, где добродетели и пороки ценятся дороже, чем в других местах». После людей, пускавшихся в путь по обязанности или из-за нужды, шли те, что путешествовали для удовольствия. С ранних пор развился вкус к знакомству со странами, в которых сохранились ценные памятники или которые напоминали о великих событиях. Греция прежде всего привлекала всех писателей, и оттуда они направлялись дальше на Восток. Цезарь после битвы при Фарсале не преминул взглянуть на «поля, где была Троя». Германик объехал Азию и Египет, заставляя объяснять себе их редкости, и жрецы должны были читать ему иероглифы. Можно предположить, что среди этих искренних любителей старины, с благоговением осматривавших ее остатки, попадались и люди, путешествовавшие просто ради моды и для вида, чтобы делать, как все. Бывали, как мы знаем, и такие, которые предпринимали эти долгие поездки для того только, чтобы не оставаться дома. Великие цивилизации, дошедшие до утонченности, создающие для человека столько потребностей, прививая ему привычку удовлетворять все свои желания, непрестанно возбуждающие душу до крайности, не утоляя ее, часто влекут за собою досадного спутника – скуку, что «течет, – говорит Лукреций, – из самого источника удовольствий», и вполне достаточна, чтобы сделать жизнь нестерпимой; все воображают, что лучшее средство избавиться от нее – это переменить место, и спешат покинуть свой дом и отчизну. Напрасно повторяли древние философы, что нельзя таким образом избавиться от своих забот, что они неизменно следуют за нами по пятам; философы не исправляли никого, скучающие люди II века, подобно пресыщенным наших дней, продолжали всюду искать невиданных еще ими зрелищ, новых удовольствий, которые могли бы хоть на минуту развлечь их.

У Адриана, чтобы странствовать по свету, были налицо все вышеупомянутые причины разом. Самая важная и лучшая из всех была та, что он хотел самолично ознакомиться с положением империи. Такой администратор, как он, не мог не знать, что хорошо властелину видеть все собственными глазами. Он имел привычку останавливаться в больших городах, встречавшихся на его пути, требовал отчета в том, как шло дело их управления, тщательно изучал их доходы и нужды, и редко случалось, чтобы проезд его не был отмечен постройкой мостов, дорог, водопроводов, признанных им необходимыми. Но так как он любил также и великолепие, то, занявшись сперва полезными работами, он затем не пренебрегал и памятниками, которые служат лишь для украшения всякой великой страны. Он реставрировал театры, базилики, вновь отстраивал древние храмы, сооружались новые. Поэтому в провинциях всегда сохранялась о нем полная благодарности и восхищения память. У нас имеются медали, выбитые по случаю этих императорских посещений: Адриан называется на них реставратором, благодетелем, добрым гением городов, посещенных им, и они предуготовляли ему апофеоз, несомненно, ожидавший его после смерти. Подъезжая к границам империи, он, естественно, удваивал бдительность и заботливость. Ничто не было забыто; он смотрел, в хорошем ли состоянии находились укрепления, рвы, окопы; он выслушивал чиновников, советовался с инженерами, делал смотр легионам, заставлял их маневрировать перед собой, и, когда бывал доволен маневрами, обращался к ним с одним из тех красноречивых приказов, любопытнейший образец которых сохранился до наших дней в надписях Третьего легиона в Ламбезе. Но Адриан путешествовал не только ради пользы империи, он думал также и о себе. Этот ревностный администратор был в то же время человеком любознательным и ученым, знатоком литературы. Когда город, куда он приезжал, был одним из тех, что обладали прекрасными памятниками прошлого, он оставался в нем с охотой, больше выказывал к нему благоволения, искал случая возвратиться в него. Пребывание в Афинах его восхищало, нигде он не чувствовал себя так счастливо; ни один город не осыпал он своими благодеяниями так щедро, нигде не построил столько памятников. Любознательность его не упускала ни одного места, напоминавшего о великих событиях. Он также совершил паломничество в Трою, восстановил там мавзолей Аякса, воздав герою великие почести. Он отправился в Мантинею, чтобы видеть могилу, где покоился Эпаминонд, и сочинил для фивского героя восторженную надпись. В Египте он председательствовал на собрании ученых в Мусейоне, и ему приятно было смущать их коварными вопросами; он отправлялся смотреть пирамиды, колосса мемнонского и, вероятно, также и все другие чудеса эпохи фараонов. Он не считал себя обязанным во время этих посещений сохранять равнодушный и неприступный вид, какой старательно принимали старые римляне, когда были не у себя, чтобы казаться более важными и более достойными. Он говорил на языке страны, где был гостем, надевал одежду ее жителей и не пренебрегал их обычаями. Несомненно, он думал, что для полного ознакомления с какой-нибудь страной и понимания какого-нибудь народа надо усвоить его обычаи и жить, как он. В Элевсине от хотел стать посвященным; в Афинах он председательствовал на празднествах Вакха в одеянии архонта. Такое поведение должно было смущать людей, придерживавшихся старинных обычаев. Один из таких недовольных, поэт Юлий Флор, написал на императора-путешественника злые стихи, которые должны были с удовольствием читать все, не желавшие забыть на время Семь холмов. «Не хотел бы я быть Цезарем, – говорил он, – отправляться к британцам, терпеть холод и стужу Скифии», и т. д. На это Адриан отвечал в том же тоне и тем же размером («Не хотел бы я быть Флором, разгуливать по лавкам, гнить в кабаках, давать там себя на съеденье комарам») и, не заботясь больше о людском мнении, продолжал свои разъезды. Ему случалось даже делать иногда настоящие нововведения и интересоваться зрелищами, которыми до него пренебрегали. Один поэт первого века, оставивший нам интересное описание Этны, очень удивляется равнодушию современников к зрелищам природы. Проходят земли, переплывают моря, говорит он, чтобы посетить великие города и прекрасные памятники; отправляются смотреть знаменитые картины, «Венеру с ее волосами, словно струящимися подобно реке, или детей Медеи, играющих подле своей жестокой матери, или греков, с грустью окружающих Ифигению и влекущих ее к жертвеннику, в то время как лицо ее отца скрыто покрывалом», восхищаются статуями, составившими славу Мирона и других, а между тем не удостаивают взглядом произведения природы, «гораздо более великого художника, чем они». Адриан не заслуживает этого упрека. Его страстное увлечение шедеврами античного искусства не мешало ему быть чувствительным к великим картинам природы, и он был чуть ли не единственный монархом того времени, о котором нам говорят, что он предпринимал путешествия, чтобы любоваться красотами природы. Он поднимался на Этну, и там еще показывают развалины старого дома, выстроенного, как говорят, чтобы принять его. Ночью он поднялся на гору Казия, чтобы видеть оттуда восход солнца, и пережил там страшную бурю. Таким образом, он любил природу не меньше, чем произведения искусства: эту любовь к искусствам, это восхищение природой мы видим в вилле в Тибуре.

II

Местоположение виллы Адриана. – Великолепие построек. – Что имел в виду император, когда строил ее. – Части, которые можно узнать. – Долина Темпейская. – Пойкил. – Каноп. – Частное местожительство. – Нататорий. – Приемные покои. – La Piazza dʼoro. – Базилика. Театры. – Библиотеки. – Залы для публичных заседаний. – Местонахождение Ада

Годы положили конец всем этим разъездам. Когда Адриану было около шестидесяти лет, он почувствовал потребность в отдыхе. Так как у него не было детей, он начал с того, что выбрал себе преемника. Он усыновил сначала Луция Вера, умершего раньше него, затем доблестного Антонина. «Тогда, – говорит один историк, – видя, что все спокойно и что он без риску может сложить с себя заботы, Адриан оставил управление Римом своему приемному сыну и удалился на свою виллу в Тибуре. Там, согласно обычаю богатых и счастливых, он стал заниматься только постройками и празднествами, статуями и картинами; словом, у него не было другой заботы, как только проводить время в радости и удовольствиях». Из этих слов можно заключить, что в 136 году, когда Адриан решил удалиться от дел, вилла в Тибуре уже существовала. Неизвестно, в какое время он начал ее строить; но несомненно, что он провел три последние года своей жизни, украшая ее, заканчивая, доведя ее до такого совершенства, что на нее смотришь как на одно из лучших его произведений.

Вид на виллу Адриана в окрестностях Тиволи.

Художник Ф.М. Матвеев. 1819 г.

Местность, где находится вилла в Тибуре, не только крайне привлекательна, но также и очень здорова: тогда это представляло первое достоинство дачи. Само собою разумеется, что римская равнина, покрытая деревьями и посевами, вся застроенная прелестными жилищами, виллами, окруженными садами, не походила на то, чем она стала после нескольких веков заброшенности: это еще не была пустыня и кладбище; но даже в то время, когда она была всего богаче и всего населеннее, там всегда опасались дурного воздуха. Цицерон очень поздравляет Ромула, что он нашел средство основать здоровый город в зачумленной стране, in pestilenti loco salubrem. Известно, что это воображаемое здоровое местоположение Рима не мешало тому, что ежегодно, по словам Горация, во время жары появлялись лихорадки и вскрывались завещания; гораздо хуже должно было быть в окружавших его полях. Поэтому, когда там хотели строить виллу, было прежде всего необходимо выбрать хорошее для нее место. Вилла Адриана расположена подле последних предгорий Апеннин, у подножия горы, где построен Тиволи. В то время как она вся открыта благотворному действию западного ветра, окружающие ее холмы защищают ее от сирокко и заразных дуновений с юга. Да маленькие параллельные долины спускаются по направлению с севера на юг; они замыкают равнину, которая поднимается уступами и образует род возвышенности в три мили длины; на этой-то равнине и была построена вилла. Почва местами была очень неровная от природы, чем мы так дорожим и что нам кажется одной из главных прелестей в наших садах. Римляне же, наоборот, этого не любили и употребляли много труда, чтобы помощью обширных фундаментов сравнивать неровности почвы, на которой они возводили городские или загородные постройки. Такие фундаменты находятся также, и в большом количестве, на вилле в Тибуре. Два маленьких ручья, сбегая с Сабинской горы, протекают по обеим долинам и соединяются при входе в виллу, вместе впадая в Анио. Как почти везде в Южной Италии, они почти высыхают летом, как раз в такое время года, когда более всего чувствуется нужда, чтобы они были полноводнее. Это возмещалось водопроводами, – от них найдены остатки, – в изобилии доставлявшими свежую здоровую воду с гор или в комнаты дворца, или в иссохшие русла ручьев.

План виллы Адриана, согласно А. Нибби и О. Доме

Что более всего поражает, когда обозреваешь виллу Адриана, это ее огромные размеры. Нибби предполагает, что она занимала пространство в 7 римских миль. Вилла Браски, купленная итальянским правительством, единственная, которую можно осматривать, не вмещает ее всю. Если пойти наугад по направлению к югу, через кусты терновника, не пугаясь ни собак, ни сторожей и перелезая через заборы, найдешь другие залы, более обширных размеров и более красивые, может быть, чем те, которые показывают иностранцам. Чтобы соединить эти столь отдаленные одни от других помещения, как бы представляющие различные кварталы города, были прорыты подземные ходы или криптопортики, позволявшие императору попадать из одного конца своего дворца в другой, не опасаясь ни солнца, ни докучных глаз. Во всех этих постройках мрамор употреблялся в таком количестве, что и теперь еще почва покрыта им; с течением времени он искрошился и образует род пыли, сверкающей на солнце, утомляя глаз своими переливами. Когда все здания были целы, вилла должна была представлять дивное зрелище. Стоит взглянуть на ее воссоздание, какое сделал Доме, и сейчас же чувствуешь себя ослепленным всем этим великолепием. Трудно представить соединение зданий более роскошных и более разнообразных; это бесконечный ряд портиков, перистилей, строений всех видов и размеров. Купола больших зал, круглые своды сквозных беседок перемешиваются там с треугольными фронтонами храмов, а над крышами поднимаются высокие башни и террасы, обвитые лозой. Однако к нашему восхищению примешивается и некоторое удивление: мы не можем уловить целое этих обширных построек; мы любуемся их разнообразием, мы в них находим замечательное богатство вымысла и средств, но нас удивляет, что во всем этом нет больше симметрии. Такое же впечатление производит и Форум, переполненный храмами, трофеями, базиликами, а также Палатин, загроможденный пятью или шестью дворцами. Из этого, как помните, мы вывели заключение, что римляне были менее нас чувствительны к известного рода красоте, которая нас чарует и что, вероятно, наши большие прямые улицы и правильные площади оставили бы их равнодушными. Вилла Адриана подтверждает это мнение. Архитектор, по-видимому, прибавлял здания к зданиям, по мере того как в них чувствовалась потребность, не заботясь о впечатлении, какое могло производить целое. Нам надо помириться с этим отсутствием вкуса у римлян по отношению к симметрии. Вспомним, что, в конце концов, дело идет тут не о дворце, расположенном в столице, который должен иметь величественный вид и давать хорошее понятие о том, кто в нем живет, а о простой вилле, причем архитектор должен гораздо больше думать об удобствах, чем о внешности. До сих пор мы ничего не отметили на вилле Адриана, что в меньшей степени не встречалось бы на других; не было такой, из числа принадлежавших какому-либо знатному лицу, которая бы не была расположена в здоровой местности и не снабжена, если то было нужно, значительными подземными сооружениями, где бы не было в изобилии проточной воды, драгоценных мраморных украшений, и которая бы не заключала огромного числа великолепных помещений.

Так как ничто не интересовало Адриана до такой степени, как его путешествия, он хотел, даже после того, что отказался от них, чтобы его всюду окружали верные и живые воспоминания о них. Его биограф рассказывает, что он дал некоторым частям своей тибуртинской виллы имена наиболее красивых виденных им мест. Там можно было найти Лицей, Академию, Пританей, Каноп, Пойкил, Темпейскую долину «и даже, – прибавляет Спартиан, – чтобы было решительно все, он придумал воспроизвести там также преисподнюю». Этот текст может дать повод к большим пререканиям. Есть авторы, предполагающие, что его надо понимать буквально, и считающие, что Адриан с этой целью сделал точные копии со всего, чем он любовался в своих путешествиях; особенна ревностно стоит за эту точность Канина; если верить ему, во всех этих остатках не найти ни одного куска стены, который бы не был подражанием какому-либо значительному памятнику. Он не видит, что это средство сделать Адриана очень смешным. Можно ли придумать более глупый проект, как заключить все диковины мира в такое тесное пространство? Какое впечатление должны были произвести на посетителя эти воспроизведения гор и долин в уменьшенном виде, эти нагроможденные один на другой памятники? Адриан, как известно, был тонкий художник, человек со вкусом, любитель и просвещенный ценитель греческого искусства: какое удовольствие мог бы он найти в вымучивании из природы разных подобий, которые никогда не могли быть совершенными? Нам говорят, что он хотел, чтобы его вилла непрестанно напоминала ему виденные им чудеса, но эти жалкие подделки могли скорее оскорблять память о них, нежели сохранять ее. По счастью, текст Спартиана не вынуждает нас принимать все эти преувеличения. В нем просто сказано, что император построил себе виллу так, чтобы можно было в ней написать названия наиболее прославленных мест, которые он посетил (ita ut in ea et provinciarum et locorum celeberrima nomina inscriberet), что позволяет предположить, что он не стоял за очень точные подражания, а большею частью довольствовался приблизительным сходством. Особенное снисхождение надо было высказать относительно местностей: каким образом можно было, действительно, надеяться воспроизвести чудеса природы в маленькой равнине, что тянется у подножия Тибура! С памятниками было легче и, например, пойкил мог быть воспроизведен довольно точно. Однако можно предположить, что эта точность никогда не шла очень далеко. Доме замечает, что в развалинах всех этих Лицеев, Гимнасиев, Пританеев, то есть всех этих греческих памятников, которые архитектор претендовал копировать, везде находят римские своды: не служит ли это доказательством, прибавляет он, что мастер не гнался за тщательной верностью и что, сохранив за этими зданиями их чужеземное название, он пригнал их ко вкусу своего времени и к обычаям своей страны?

Из всех этих прекрасных вещей, перечисленных Спартианом, многих невозможно различить, так как теперь все это лишь развалины. Однако есть три из них, в которых можно быть почти уверенным, и они-то и позволяют нам судить об остальном: это долина Темпейская, Пойкил и Каноп.

Cento Camerelle

Относительно долины Темпейской не может быть сомнения: невозможно найти ей другое место, чем это своего рода понижение, отделяющее виллу от гор, на которых поднимается Тиволи. Итак, она была расположена на северо-восточной стороне, вдоль маленького ручья, называемого археологами Пенеем. Несомненно, там не было ни Олимпа, ни Пелиона, ни Оссы, ни тех остроконечных скал, о которых говорит Тит Ливий, «на вершине коих и глаза, и душа преисполняются некоторого рода головокружением»; ни вековых лесов, «до коих не хватает человеческий глаз», которые придают подлинной Темпейской долине смесь величия и прелести, восхищающих всякого путешественника. Величие далеко не то, но прелесть сохранена. Маленькая равнина от природы не была лишена известного очарования; ее гуще засадили растительностью, сделали ее местом приятных прогулок, и так как в аллеях там была тень и прохлада, и очень приятно было отдыхать там у ручья под развесистыми деревьями, вспоминая при этом счастливые минуты, проведенные в осмотре прекрасной долины Фессалии, то и решились дать ей ее имя. Со стороны виллы, против равнины, простирались большие террасы, которые видны еще и теперь, с портиками и мраморными бассейнами, над всей долиной возвышался обширный павильон, поддерживаемый колоннами и примыкавший сзади к Piazza d ʼoro; оттуда по отлогим склонам спускались к цветникам. От всего сохранились лишь развалины, но местность и теперь еще прелестна. В расщелинах камней выросли могучие оливковые деревья. Когда сидишь после полудня под одним из таких деревьев с угловатым стволом, ветви которого принимают причудливые формы, перед глазами внизу целый зеленый ковер зелени, выше – изящные колокольни Тиволи и большие современные виллы, обвитые лозой, на столбах из белого камня, похожие на портики; трудно не поддаться красоте зрелища, и долина кажется такой привлекательной, что легко прощаешь сумасбродному императору, что он дал ей такое громкое имя!

Пойкил виллы Адриана. Гравюра Д. Пиранези

Пойкил обращен, как раз наоборот, на запад, против Рима. Если направиться в эту сторону, придешь к обширной площади, где почва сравнена с помощью значительных подземных оснований. Чтобы ничто не пропадало, архитектор, согласно обычаю, построил в самых подвальных зданиях жилища в несколько этажей, различной величины и вида, обыкновенно называемые сто камер, Cento Camerelle. Лигорио, представлявший себе цезарей как современных ему царей и воображавший, что они никуда не отправлялись, не сопутствуемые своими солдатами, сделал предположение, что эти помещения предназначались для императорской гвардии, и другие археологи приняли это мнение. В действительности римские императоры, в особенности прочно утвердившиеся и не боявшиеся непредвиденной революции, не водили с собой войско, и, так как на их виллах обыкновенно было больше рабов, чем солдат, естественно думать, что сто камер, из которых хотели сделать казармы преторианцев, были попросту помещения для служителей. Тянувшаяся над нижними постройками терраса замыкалась огромным прямоугольным портиком, посередине которого находился большой бассейн, некоторые остатки еще видны теперь. Одна из сторон портика уцелела. Это стена из кирпичей в 10 метров высоты и в 230 метров длины. Она одна стоит крепко среди груды всех этих развалин. Когда, с трудом пробравшись между грудами наваленных обломков, между остатками разбросанных колонн, вдруг очутишься перед этой нетронутой стеной, удивление равняется восхищению. Является вопрос, по какой счастливой и странной случайности ее не постигла общая с другими судьба и что уберегло ее от падения, которое ей грозило, по-видимому, благодаря своей высоте и ширине. Не остается сомнения, что портик этот – тот самый, о котором упоминает Спартиан под именем Пойкила, подражание одному афинскому памятнику. Афинский Пойкил, знакомый нам по описаниям Павсания, был особенно знаменит картинами Полигнота. Он в них изобразил славные события – между прочим, победу Тезея над амазонками и битву при Марафоне. От них не сохранилось ни малейших следов. Так как мы не знаем, был ли Адриан верным подражателем, трудно сказать, до какой степени копия может дать точное понятие о подлиннике. Несомненно одно: легко представить, что такое должен был быть Пойкил виллы в Тибуре. С двух сторон так хорошо сохранившейся стены поднимались колонны, от которых уцелели только несколько оснований. Они поддерживали изящную крышу и образовывали два портика, сообщавшиеся через дверь, существующую и теперь. Этот двойной портик был так расположен, что одна из передних сторон оставалась всегда в тени в то время, когда другая была на солнце, так что там можно было гулять во всякое время года и во все часы дня: стоило перейти на другую сторону, смотря по часам, чтобы всегда найти там тепло зимой и прохладу летом. Стена, вероятно, была покрыта живописью, и живопись эта должна была представлять копии с Полигнота. Время уничтожило их все; но оно не могло лишить эту простую кирпичную стену ее величия и крепости. Это, несомненно, одни из самых прекрасных римских развалин, сохранившиеся до нас, и восхищение, какое испытываешь, когда смотришь на них, еще увеличивается при мысли о греческом шедевре, последнюю память которого они сохраняют, напоминая его.

Каноп. Вилла Адриана

Немного далее по тому же направлению достигаешь до небольшой по размерам долины, более длинной, чем широкой, которую археологи, согласно свидетельству Спартиана, все называют Канопом. Это имя, подобно многим другим, было дано не без основания. На одном, найденном в долине кирпиче, думали, что разобрали следующие слова, после чего, если только это чтение верно, не оставалось бы никакого сомнения: Delicia Саnорі. Сейчас мы были в Афинах и осматривали Пойкил; причудливая фантазия императора разом переносит нас в Египет.

Надо думать, что Египет был одной из стран, наиболее поразивших Адриана в его путешествиях. Нельзя было без особого удивления видеть этот странный край, отделенный от остального мира и преданиями, и обычаями, и языком, и богами. С тех пор как римляне стали владыками вселенной, большинство народов отреклись от своих законов и обычаев, чтобы принять законы и обычаи победителей; Египет при всех переменах правления оставался верен своему прошлому. Греческие завоеватели, пришедшие править им, префекты, которых посылал Рим, не внесли никакого изменения в его обычаи. Подвластный в течение более шести веков чужеземному владычеству, он продолжал жить по-своему, строя храмы, как во времена Сезостриса[76], и украшая их иероглифами, в которых его победители ничего не понимали. Эта страна, не похожая ни на какую другую, странная уже по самой своей природе, стала еще гораздо более странной, когда застыла в своей старой цивилизации. Поэтому все эти скучающие богачи, искавшие новых зрелищ и желавшие хоть на минуту избавиться от всеобщего однообразия, были счастливы попутешествовать в этом уголке вселенной, не похожем ни на что. Они непременно отправлялись посмотреть на памятники фараонов, полюбоваться на пирамиды, послушать, как Мемнон приветствует зарю, и начертать свое имя с разными благодарениям на пьедестале или на ноге колосса. Возвратившись к себе, они просили ваятелей или художников воспроизвести то, чем они перед тем восхищались. Таким образом в искусстве того времени распространился ложный египетский вкус, породивший несколько хороших произведений и много нелепых подражаний. От знатных людей этот вкус перешел к другим классам: на стенах людей среднего сословия в Помпее любили изображать неправдоподобные местности, с пальмами, ибисами и крокодилами, которые могли дать какое-нибудь понятие об этом странном крае людям, никогда его не видавшим.

Руины дворца. Вилла Адриана. 1877 г.

Адриан, подобно другим, посетил Египет, и неудивительно, что этот проницательный и любознательный ум был более поражен им, чем кто-либо. История Августов передает об одном письме, написанном им из Александрии зятю его Сервиану; характер этого большого торгового города, где сходились все народы Востока, подмечен в нем очень тонко. В злых выражениях он описывает деятельность этого делового люда в погоне за наживой. «Никто там не живет в бездействии, – говорит он. – Одни изготовляют стекло, другие – бумагу, иные прядут лен. У каждого там свое дело, своя профессия. Даже слепые, хромые, подагрики – и те находят себе занятие. У них у всех один бог – деньги (unus illis deus nummus est); ему одному поклоняются христиане, евреи и все остальные». Как это случается во всех промышленных городах, где счастье так переменчиво, старались поскорее насладиться благами, которые можно было так быстро утратить, и предавались удовольствиям с тем же пылом, что и делам. Местом развлечений для александрийцев, куда они отправлялись рассеяться после своих занятий и облегчить карманы от денег, был город Каноп, расположенный в пяти или шести милях от Александрии. В Канопе был знаменитый храм Сераписа, куда стекались со всего Египта. Каждый вечер святилище было полно людей, пришедших просить у бога исцеления от своих болезней или излечения своих друзей. После горячих молитв они ложились спать в храме и во сне получали лекарство, которое должно было избавить их от их немощей. Но большей частью здоровье было только предлогом; отправлялись в Каноп, как в наши дни отправляются на воды, – больше для развлечения, чем для леченья. Путешествие делалось по каналу в пять миль длины, по которому непрестанно двигались небольшие лодки, загнутые на носу и на корме и имевшие посередине нечто вроде ящика, довольно похожее на ящики венецианских гондол. Движение не прекращалось; день и ночь раздавались по воде любовные песни Египта, известные в целом мире. По обеим сторонам канала возвышались гостиницы, в изобилии снабженные всем, что могло возбуждать радость и удовлетворять желания. Там останавливались, чтобы пить мареотисское вино, возбуждавшее легкое и веселое опьянение, и по окончании пиршества, под звук флейт начинались танцы в виноградных беседках или под тенью деревьев. Так не торопясь, доезжали до Канопа, где находили еще больше развлечений, чем в дороге. Все тут было сделано для удовольствий, и нельзя было представить себе более чарующее местопребывание. «Это была точно греза, – говорит один современный писатель, – и чувствовали себя там словно перенесенным в иной мир».

Так называемый Зал философов. Фото 1888 г.

Адриан, желавший, чтобы его тибуртинская вилла напоминала ему то, что он видел самого поразительного в своих путешествиях, отнюдь не мог забыть про Каноп. Согласно своему обыкновению, он не постарался воспроизвести точно египетский город: это было бы невозможно на таком маленьком пространстве; он удовольствовался, вероятно, крайне отдаленным сходством. В глубине долины некоторого рода обширная ниша или глубокая апсида, украшенная с большим великолепием, служила одновременно и храмом, и запасным водоемом. В центре апсиды, в углублении, должна была стоять статуя Сераписа, главного божества Канопа. По боковым стенам, в меньших нишах, находились другие египетские боги. Может быть, это те статуи, которые были найдены среди обломков в долине и собраны в ватиканском музее. Из всех углов здания в изобилии текла вода. Она сбегала по мраморным ступеням или стекала каскадом из бассейна в бассейн, которые находились один над другим, и затем падала в большой полукруглый водоем.

Это уже есть нечто, но мы можем, не компрометируя себя, идти и дальше В этих грудах развалин должны находиться покои, которых император никак не мог не выстроить, уступая требованиям своего положения или заботясь о своем комфорте и удовольствиях, что вытекало из самых его потребностей и вкусов, а потому не надо слишком большой смелости, чтобы искать их.

Прежде всего не подлежит сомнению, что он оставил себе часть этого обширного дворца для потребностей своей личной жизни: государь пожилых лет, больной, строивший себе с такой заботливостью приют на старость лет, должен был прежде всего думать о своих удовольствиях и удобствах. Но где можно предположить место его частного жилища? Со времен Лигарио[77] именем Palazzo imperiale обозначали развалины, простирающиеся с западной стороны вдоль Темпейской долины. Доме счел нужным отвести ему другое место. Он считался с тем, что на виллах, где богатые римляне укрывались во время летней жары, равно как и на сохранившихся еще от Итальянского Возрождения, жилое помещение всегда устроено над добавочными постройками, на самом высоком месте участка. Действительно, вполне естественно, что господин хотел владычествовать над равниной и наслаждаться видом самым широким и самым разнообразным. Если так же дело обстояло и на вилле Адриана, частное жилище императора следует искать несколько далее к югу, на площади, где, как предполагает Лигорио, он открыл Академию, а Канина – Гимнасий, и Доме, не задумываясь, относит его к этому месту. Раскопки, произведенные за последние годы, не оправдали его предположений. Копая на месте, указанном Лигорио, открыли комнаты средней величины с коридорами и портиками, размеры которых напоминают коридоры и портики прекрасных домов Помпеи. Это несомненно жилище, приспособленное для обычной жизни; а так как оно в то же время достаточно великолепно и совсем близко от больших приемных покоев, можно думать, что император построил его для себя. Поэтому возможно, что Лигорио не ошибался, помещая подле Темпейской долины Palazzo imperialе, то есть свое частное жилище.

После комнаты, предназначавшейся для ночного отдыха, римлянин и грек считали самой необходимой для своего существования ванную. Поэтому и на вилле в Тибуре не преминули выстроить ванные комнаты и бани; они требовались для государя, для его друзей и служителей. То же назначение приписывают обыкновенно круглой комнате, находящейся между частными покоями и Пойкилом, быть может, самое любопытное и роскошное из всего, что нашли на вилле. Фундамент ее довольно хорошо сохранился, так что можно без большого труда восстановить ее план. Круглый портик, поддерживаемый колоннами из старого желтого мрамора, обломки которого местами покрывают землю, окружает один из тех маленьких ручьев, которые древние называли еврипами[78]. Канал, куда должна была вытекать вода, весь выложенный белым мрамором, имеет около пяти метров в ширину и немного больше метра в глубину. Пространство, занимаемое ручейком, образует род острова, соединенного мраморным мостом с внешним портиком. Вследствие причуды, впрочем, не лишенной грации, в центре круглого острова находится четырехугольный двор, подобный атриуму римского дома. Маленькие закругленные комнаты, открытые на еврип ниши, откуда текла вода фонтанов, занимают неравные сегменты, простирающиеся между прямоугольником двора и круглой фигурой канала. Все эти искусные комбинации приятны и оригинальны для глаз. Пол в комнатах и земля на дворе и в портике покрыты обломками мрамора. Тут нашли множество остатков колонн, осколки барельефов с изображениями морских чудовищ, тритонов, нереид, маленьких амуров верхом на гиппокампах. Каково могло быть назначение этого прекрасного здания, выстроенного с такой изысканностью? Нибби думает, что это бассейн, и называет его нататориумом. Но Блондель[79], по-видимому, установил, что это был уединенный приют, выстроенный императором посередине самого дворца. Он его построил по плану обыкновенных домов, но со всякого рода нововведениями и причудами. Это был остров, сообщавшийся с другими помещениями только двумя подъемными мостами, которые опускались, когда хотелось остаться одному. Трудно себе представить другое место, где бы можно было лучше отдохнуть в знойные летние дни, чем в этих изящных залах, среди роскоши тонкого искусства, подле этого еврипа, неслышно катившего свои воды по мраморному руслу, под тихое журчание чуть плескавших фонтанов.

Неподалеку от жилища царя находились приемные покои. Надо думать, что Адриан, старавшийся при постройке этой виллы показать свою любовь к уединению, не отказывался от исполнения до конца своих обязанностей как императора. Как бы многочисленны ни были друзья государей, не для друзей только были выстроены эти огромные залы, составляющие и теперь еще предмет нашего удивления. Особенно великолепны они подле Palazzo imperiale вдоль Темпейской долины. Это часть, специально изученная Доме и которую он пытался восстановить в том виде, как она была после смерти Адриана. Чтобы достичь главных зал, надо было пройти через длинный ряд различных зданий, которые должны были производить большое впечатление на посетителя. Восьмиугольные сени вели в один из тех дворов, которые римляне называли перистилями. На вилле было много сеней, но эти должны были быть обширнее и великолепнее других. Тут нашли столько богатейших остатков, что архитекторы, производившие их очистку, дали им название Piazza dʼoro. Они были окружены портиком с колоннами из восточного гранита, вымощены розовым мрамором, и статуи (думают, что найдены их основания) дополняли великолепие украшения. В глубине перистиля, против восьмиугольных сеней, возвышалась обширная зала, увенчанная куполом и оканчивавшаяся полукруглой апсидой. По четырем углам зала находятся ниши, получавшие свет сверху. Доме полагает, что они были сделаны для помещения в них статуй, и старание, которое было приложено для лучшего их освещения, позволяет думать, что это должны были быть произведения знаменитых художников. Известно, что такое выгодное расположение, дающее возможность лучше пользоваться образцовыми произведениями искусства, было воспроизведено во дворе Бельведера в Ватикане. Такое великолепие, по-видимому, указывает, что эта прекрасная зала и перистиль перед нею предназначались для императорских аудиенций и что там государь принимал посланных от городов и провинций, приходивших к нему. К этим официальным комнатам, где Адриан отправлял свои императорские обязанности, можно отнести также и довольно хорошо сохранившуюся залу, через которую проходят, когда идут из Нататориума в Пойкил. В ней видели то храм, то место собрания философов (schola stoicorum); Адриан недостаточно любил философов, особенно стоиков, чтобы строить для них такое великолепное здание. Мы скорее склонны видеть в ней базилику, ибо она походит на базилику, найденную на Палатине. Мы знаем, что Траян имел обыкновение собирать на своей вилле (Centum Celloe) своего рода частный совет, состоявший из Сенаторов и должностных лиц, чтобы судить с ними дела, решение которых он оставил за собою. Обыкновенно это были дела щекотливые, касавшиеся военачальников его армии или его домашних. Днем слушали речи адвокатов и читали приговоры; вечером император допускал судей к своему столу, и после обеда отдыхали за приятными беседами или смотрели игру мимов и актеров. Если Адриан следовал примеру Траяна, что довольно правдоподобно (ибо он был большой друг правосудия), если он созывал у себя на вилле такого рода суды, заседания их, вероятно, происходили тут.

Не надо забывать, наконец, что Адриан был не только безупречный император, старавшийся точно исполнять обязанности, требовавшиеся его положением, но также и великолепно образованный человек, что он имел большую склонность к духовным удовольствиям и очень любил подражать грекам. Надо полагать, что такие вкусы старого государя, несомненно, оставили некоторые следы на вилле, им построенной. Там нашли подле Пойкила довольно хорошо сохранившееся ристалище с очень значительными службами: все императоры, любившие Грецию, выражали страсть к играм атлетов, вроде того, как в прошлом веке наша знать, не желавшая отставать от моды английской аристократии, только и говорила всегда, что о лошадях да о жокеях. Для сценических представлений было еще лучшее устройство; на вилле имеется по крайней мере три театра. Один, по-видимому, одеон; другой, наиболее сохранившийся из всех, который находится на месте, где теперь вход на виллу, имеет перед собой большую четырехугольную площадь, долженствовавшую служить местом прогулок для зрителей. Некоторые подробности стройки навели на мысль, что это был греческий театр. Латинский театр несколько выше, со стороны Темпейской долины. Теперь он крайне попорчен, но говорят, что в прошлом столетии можно еще было видеть мраморные украшения орхестры и основания статуй, украшавших подий. Надо сознаться, что такое обилие театров поражает в век, когда драматическое искусство так мало процветало. Еще можно бы понять существование греческого театра: такой образованный царь, как Адриан, имевший вкус к тонким вещам, мог любить смотреть там пьесы Менандра. Этот великий поэт, так хорошо знавший жизнь и так тонко ее описывавший, хранил все свое обаяние на изящное изысканное общество; его изучали в школах, его читали в высшем обществе, и мы знаем, что его играли в Неаполе в I веке. Но что же могли представлять в латинском театре на вилле Тибура? Можно ли предположить, что там давали Плавта, Цецилия, Теренция? Такое возвращение к поклонению старым авторам было тогда довольно в моде. Адриан похвалялся, что предпочитает Энния Вергилию, а Фронтон в своей переписке по всякому поводу говорит о старых ателланских комедиях; но одно дело – восхищаться древними писателями в своем кабинете или цитировать их в своих писаниях, и другое – изображать их на сцене перед людьми, которые с трудом их понимают. Быть может, император, чтобы прослыть за покровителя литературы, открывал гостеприимство в своем загородном театре редким произведениям каких-нибудь немногих талантливых писателей. Обыкновенно это были довольно слабые подражания греческому театру, написанные для великосветских гостиных и которые не могли иметь никакого успеха у настоящей публики. Быть может, также Адриан, ставший под старость угрюмым и искавший развлечений, призывал к себе на виллу актеров народных театров и заставлял их играть ему две пантомимы, очень забавлявшие тогда римскую чернь; одна изображала приключения начальника шайки воров, который сцепляется с полицией и издевается над людьми, пытающимися забрать его; другая – любовника, накрытого внезапно возвратившимся мужем и вынужденного спрятаться в сундук, – два сюжета, не перестававшие с тех пор увеселять народ, а иногда также и людей развитого ума.

Вне всякого сомнения, на вилле Адриана были библиотеки, вероятно, одна греческая и одна латинская. Их предположительно видят в двух зданиях, стоящих рядом, и где по нескольку комнат в каждом. Единственная причина, по которой так думали, та, что они расположены по правилам Витрувия, желавшего, чтобы книги получали свет с востока. Над одним из этих зданий возвышалась трехэтажная башня, которая могла служить обсерваторией для императора, любителя астрологии. Согласно обычаю эти библиотеки должны были заключать бюсты великих писателей наряду с их произведениями. Некоторое количество их нашли в окрестностях Тиволи; из них по крайней мере один – с виллы Адриана; на каждом – короткая надпись, характеризующая то лицо, чьи черты он воспроизводит. Над мудрым Солоном читаем слова: «Ничего лишнего». Осторожный Питтак учит нас, что «надо пользоваться случаем», а меланхоличный Диас – что «люди в громадном большинстве злы». Обычай украшать библиотеки портретами великих людей существовал уже со времен Цицерона. Опечаленный, утративший бодрость, охваченный предчувствием конца республики при виде того, что наиболее бесчестные люди достигали первых почестей, он искал прибежища в занятиях, жил среди книг и писал своему другу Аттику: «Я предпочитаю сидеть у вас на маленькой скамеечке под изображением Аристотеля, чем в их курульных креслах».

Мы не сомневаемся также, что на вилле в Тибуре должна была быть зала для публичных чтений. Адриан очень их любил. Он построил в Риме Афиней, где риторы и поэты декламировали свои произведения. Вполне вероятно, что он не забыл одарить каким-нибудь подобным зданием и свою виллу, где у него было больше досуга и где он мог, сколько хотел, слушать своих любимых писателей. К несчастию, невозможно было до сих пор открыть его среди всех этих развалин, равно как и Лицей и Академию. Быть может, для этого употребления пользовались маленьким театром, немногие остатки которого нашли в конце виллы и который археологи называют Одеоном. Согласно Гесихию[80] одеон предназначался для упражнений рапсодов и для музыкантов, игравших на цитре; естественно, что им пользовались также и для публичных чтений, и действительно, по одному любопытному месту у Горация можно заключить, что именно в театрах собирались, чтобы послушать произведения знаменитых ораторов. Он говорит Меценату, желая объяснить враждебное к нему отношение, что причиной его было то, что ему не прощали его отказа читать перед публикой свои произведения. В тот самый момент, когда Поллион только что изобретает эти литературные празднества, когда весь Рим, не зная, на что употребить свой досуг, бросается на них, Гораций словно осуждает их, не желая принять в них участие. У него же одна причина: его отталкивает мысль выставлять себя напоказ «в театре» перед собравшейся толпой:

Spissis indigna theatris

Scripta pudet recitare.

Но другие этим не смущались; Овидий любит напоминать, что в молодости он читал «перед народом» свои любовные стихи, и нам передают, что, когда Стаций удостаивал обещанием, что в такой-то день будет читать свою поэму, он тем самым осчастливливал «город». Хотя должно принимать в расчет долю преувеличений поэтов, «город» и «народ» означали очень многочисленные собрания, которые не могли бы поместиться в обыкновенных залах, и возможно, что и тут речь идет опять о тех переполненных театрах (spissa theatra), о которых говорил Гораций. Даже когда чтения привлекали меньшее количество народу и приходилось отводить для них более скромные залы, это не были настоящие театры, они должны были по крайней мере иметь их вид. Ювенал очень жалеет бедных авторов, которые, чтобы стать известными, брали напрокат у какого-нибудь знатного вельможи старую гостиную, ни к чему не пригодную, и меблировали ее на свой счет; из употребляемых им выражений видно, что они ее устраивают так, чтобы были орхестра и ступени, то есть то, что именно характеризует театр. Орхестра, откуда лучше видно и где лучше слышно, предназначается для важных лиц; надо ее снабдить удобными креслами, для того чтобы, чувствуя в них себя приятнее, они были бы более расположены к одобрению. На ступенях теснятся простолюдины, безвестные друзья, клиенты, облагодетельствованные, все те, которых приглашают, чтобы пополнить число, и для аплодисментов: это шумная часть аудитории. Важные особы, занимающие места в орхестре, выражают свое одобрение чуть слышным шепотом, друзья последних рядов должны кричать и стучать ногами, чтобы выражать свое восхищение. Против входа на своего рода возвышенной трибуне, как на троне, – место лектора. Сюда он приходит и садится со скромным видом, «хорошо причесанный, – говорит Персий[81], – промочив горло каким-нибудь мягчительным питьем, облаченный в новую тогу, с пальцами, покрытыми кольцами, и посматривая на присутствующих ласковым взглядом». Если он читает приятно, если он выбрал хорошую аудиторию, если у него в орхестре имеются решительные друзья, а на ступенях здоровые клиенты, его первые слова будут встречены милостиво, ропот одобрения скоро перейдет в аплодисменты и, как это случается в подобных хорошо подготовленных собраниях, слушатели, возбуждая один другого, не замедлят начать приходить в восторг. Вот каким образом в те времена так часто обманывались насчет действительного достоинства различных произведений и приветствовали как чудо, долженствовавшее остаться навсегда, произведения приятные и малосодержательные, успех которых не мог длиться. Было бы очень интересно найти одну из зал, где происходили эти маленькие сцены. Неизвестно, удастся ли открыть какой-либо их след на вилле в Тибуре. Во всяком случае можно быть уверенным, что она будет похожа на тот одеон, о котором я только что говорил, и наверно окажется театром в малом виде.

Греческая библиотека

Для полноты нам остается только заняться еще Преисподней, так как было также ее воспроизведение и на вилле в Тибуре. Адриан, как передает нам его биограф, хотел ее там поместить, чтобы все было налицо. Ни в чем не сомневающиеся археологи старались отыскать ее местонахождение, но это будет крайне трудно, покуда не станет известным, по какому образцу строил ее император. Было ли это произведение личной фантазии, или он руководствовался описаниями шестой книги «Энеиды»? Это нам неизвестно. Но любопытно и многозначительно то, что ему пришла мысль поместить Тартар и Элизиум на своей вилле. Не служит ли это доказательством, что его современников странным образом начинала занимать мысль о будущей жизни? Что касается его самого, не думается, чтобы это его слишком мучило. Этот проницательный политик, этот остроумный скептик был не из тех, на которых мистические религии Востока и новые пробуждаемые ими чудеса могли оказывать большое впечатление. Говорят, что он настолько владел собой, когда почувствовал приближение смерти, что сложил грациозные стишки, в которых, обращаясь «к своей трепещущей, нежной душе», говорил ей, осыпая ее странными и непереводимыми уменьшительными прозвищами: «Ты уходишь в места тусклые, суровые и голые, где нельзя тебе будет предаваться твоим обычным играм». Каким образом изобразил он «эти тусклые и голые места» на своей вилле? Приходится мириться с незнанием этого.

III

Понимали ли и любили ли римляне природу? – Причины, по каким они оставляли город. – Гораций в Тибуре. – Любовь всех к деревне. – Как в ней жил Плиний Младший. – Его виллы. – Его сады. – Местности, наиболее любимые древними. – Вид, открывающийся с Пойкила

Только что сделанное описание виллы Адриана объясняет, почему ее иногда строго судили. Несомненно, что ничто не похоже на загородный дом, как мы понимаем ее теперь. Эта роскошь построек, это скопление зданий, это ристалище, эти театры, Лицей, Академия не соответствуют нашим теперешним представлениям. Тут нет ничего деревенского, тут не пахнет полем: все украшено, искусно спланировано. Быть может, из этого следовало бы просто заключить, что римляне понимали деревенские удовольствия не так, как мы, но идут дальше, решительно заявляя, что они не любили их вовсе, и тибуртинская вилла служит аргументом для тех, которые желают утверждать, что они никогда не понимали природы и не любили ее.

Этот упрек, довольно обыкновенно делаемый римлянам, и, по нашему мнению, упрек важный. Мы все имеем претензию любить природу безудержно; более чем когда-либо считается хорошим вкусом посещать знаменитые места, и мы сочли бы себя крайне оскорбленными, если бы нас обвинили в неуменье достаточно восхищаться ими. Среди нас не нашлось бы ни одного смельчака, который решился бы сказать, подобно Сократу: «Я не только не выезжаю из моей страны, я никогда не выхожу из Афин, ибо я люблю учиться: между тем деревня и поля не хотят ничему меня учить». Это признание, которого стыдятся. Теперь поля и деревья стали милостивее, и нет ни одного человека, даже среди наиболее простых и буржуазно настроенных, который бы не претендовал много выиграть от общения с ними. Интересующиеся отметили, с какого времени так оживился вкус к красотам природы; он зародился в половине XVIII века; Руссо первый ввел в моду горы, вслед за ними открыли ледники. С тех пор Швейцария, считавшаяся до того времени страной дикой, сделалась обязательным местом паломничества. Вот что повторяют ежедневно, о чем всюду пишут, чем мы очень гордимся. Я не хочу сказать, что тут нет доли правды: несомненно, чувство природы за последнее столетие стало шире и более глубже; но не следует также ничего преувеличивать и воображать, что оно было чуждо римлянам. Они любили и понимали природу по-своему, и небесполезно будет, раз представился случай, посмотреть, как они ее любили и понимали.

Римляне были близки к земле, и деревня долго была их любимым местопребыванием; но позднее их стал тянуть к себе город, и очень немногие могли устоять против этой приманки. Знатные люди, стремившиеся к общественным должностям, должны были, само собой разумеется, основаться в городе, чтобы быть всегда на глазах своих избирателей, за ними последовали мелкие землевладельцы из римских окрестностей, когда нужда заставила их продать свои поля скупавшим все соседям. Затем, позднее других, явились свободные работники, которых желали впредь употреблять только для трудных и опасных работ, где богатые боялись изнурить своих рабов. Эти бедные люди в конце концов нашли слишком утомительным тяжелое существование, на какое их осудили, и так как они знали, что в городе получат прокормление и развлечение за счет казны, то и поспешили туда переселиться. Когда они получили свою долю зерна или масла при публичных раздачах или подаяние у дверей богачей, когда усвоили привычку присутствовать на всевозможных зрелищах, заполнявших треть года, не было никакой возможности отправить их обратно в деревню. Разумные люди возмущались, видя, как непрестанно увеличивается это население бездельников, из среды которых нельзя было получить ни одного солдата в минуту общественной опасности. Варрон красноречиво жалуется, что деревни обезлюдели, с тех пор как хлебопашцы один за другим проникли в город, «сильные руки, обрабатывавшие землю, только и делают теперь, что аплодируют в театре или цирке». Но этих честных жалоб не слушали; раз толчок был дан, остановить процесс было невозможно. Со времени Августа вокруг великого города стало пусто. Деревня представляла лишь обширные пастбища или виллы, и старые города Лация или Сабинской земли, так долго служившие благосостоянию Рима, превращались в развалины.

Несомненно, пребывание в Риме должно было быть очень приятно; там находили в изобилии развлечения и удовольствия всякого рода, соответствовавшие разным вкусам и состояниям. Тем не менее он не мог избегнуть обычного условия больших городов. Кипучая жизнь, которую там ведут, в конце концов вызывает нестерпимую усталость. Вечное напряжение, на какое обречен ум, истощает его, шум оглушает, затягивающий водоворот дел вызывает головокружение, трудно выносить всеобщее возбуждение, зрелище которого сначала радовало глаз; те, кто был счастлив уйти от самих себя силой внешнего движения, со временем страстно желают вновь овладеть собою и хоть на минуту принадлежать самим себе. Самые пустые, самые светские люди испытывают страшную потребность уединения и покоя и стараются ее удовлетворить. Мильтон в прекрасных стихах изобразил радость одного из таких узников, который, порвав свои цепи, в одно летнее утро бежит в деревню. Никогда луга не казались ему так зелены, небо так ясно. Он прислушивается ко всем звукам деревни; он с отрадой вдыхает запах скошенной травы; он наслаждается прозрачной и широкой далью горизонта, на которой отдыхает глаз, теплым, мягким воздухом, которым так легко дышать. Все его поражает и чарует, зрелище, виденное им много раз, кажется новым; он становится чувствительным к красотам, которых никогда не замечал, хотя они всегда были перед его глазами; он открыл деревню. Нам кажется, что таковы были впечатления многих римлян, имевших смелость порвать в один прекрасный день свои путы и пойти просить немного покоя у тишины полей, и что таким образом утомление от светских удовольствий пробудило в них вкус к удовольствиям деревенским.

Поэт Гораций, думается, был из этого числа людей. Никто так не прославлял деревню, как он; как он говорит о сельской жизни, еще о том, что он исключительно был создан для нее, для наслаждения ею, любви к ней. Особенно чувствуется, что у него был тот природный вкус, что у его великого предшественника Лукреция и друга его Вергилия. Рим очень нравился Горацию в первые годы, он находил там зрелища, увеселявшие его пытливый ум и воодушевлявшие его сатирический пыл. Пребывание в нем казалось Горацию очень приятным, покуда он мог прогуливаться один от Форума до Марсова поля и там на свободе смотреть на проделки фокусников и гадателей; но когда, благодаря дружбе Мецената, он стал знатной особой, и больше нельзя ему было выйти из дому без того, чтобы его не осаждали всякие незнакомцы, поздравлявшие его с успехом, другие докучные горожане со своими расспросами об общественных делах и просители, он возненавидел город. Такая суета стала ему до того противна, что он чуть не утратил из-за нее свою обычную умеренность: Гораций пожелал уединения с такой страстностью, которая не может не удивить со стороны мудреца, отрицавшего страстные желания.

Поэтому он очень счастливо жил в своем маленьком сельском доме, но невольно думается, что чувство благополучия его было усилено воспоминаниями о надоедливых городских приставаниях, от которых он был избавлен. Быть может, он не находил бы свой деревенский стол, уставленный «божественными блюдами», если бы не вспоминал, сидя за простой трапезой в обществе нескольких соседей, скуку званых обедов в Риме с их тираническими обычаями, когда приходилось пить столько кубков, сколько хотел устроитель пиршества, с их нестерпимыми разговорами, вертевшимися исключительно на последних скандалах да на актерах. Злые языки замечали, что никогда он не кажется таким влюбленным в деревню, как когда бывает задержан в городе. Это в Риме у него раз вырвалось восклицание, когда ему досаждали просьбами и докучными вопросами, восклицание, в которое он вложил всю свою душу: О rus, quando ego te aspiciam! («О деревня, когда я тебя увижу!» – Примеч. ред.) Но, возвратившись в свой загородный дом, он, по-видимому, к деревне охладевает и часто выражает желание покинуть ее, особенно если случится пожить в ней несколько недель. За такое непостоянство он себя смиренно укоряет, но ему крайне трудно измениться. Гораций пишет: «Непостоянен, как ветр, в Риме люблю Тибур, // В Тибуре Рим». Вот неисправимый светский человек, подумавший, что исцелен, потому только, что испытал минутную досаду на чарующие его удовольствия и подпадающий вновь старому игу, чуть только пройдет дурное расположение духа. Только под конец жизни обращение его стало полным. Тогда он дошел до того, что полюбил деревню гораздо больше, чем того хотели бы его лучшие друзья. Для нее он изменял слову, данному самому Меценату, и, пообещав ему, что отсутствие его не продлится более нескольких дней, заставлял себя ждать целыми месяцами.

История Горация была, вероятно, историей многих римлян его времени; подобно ему, многие становились большими любителями деревни, вследствие того что были слишком большими любителями города; такие противоречия и перемены нередки у людей, которые ко всему относятся со страстью. Когда утомленье и скука гнали их из Рима, они сначала скитались вокруг великого города, почти боясь потерять его из виду. Они не желали отходить от него далеко, они строили себе виллы подле самых его ворот, по большим дорогам, на обоих берегах Тибра. Но скоро замечали, что эти виллы и эти сады, так дорого стоившие, не спасали их от докучных посетителей. Город, от которого они хотели бежать, умел и там их найти. Бедные люди всегда следуют, по-своему, примеру богатых; Рим тяготил и их, и они не хотели оставаться в нем всегда. В праздничные дни целые толпы бедняков устремлялись к гостиницам предместий, по реке, в священные рощи, в окрестности храмов. Они танцевали «всякий со своей подругой», говорит Овидий; они обедали на свежем воздухе или в тени деревьев. То было соседство шумное, неудобное, и становилось не легче найти спокойствие в окрестностях Рима, чем в самом Риме. Поэтому многие римляне были вынуждены уходить дальше, в Тускулум в Пренесту, в Тибур, а когда и эти места, близкие к городу, стали слишком людными, пришлось уходить еще дальше. Таким образом, вся Италия, от Байского залива до подножия Альп, покрылась изящными виллами. «Когда перестанете вы желать, – говорил Сенека богачам, своим современникам, – чтобы не было ни одного озера, над которым бы не возвышались ваши дачи, ни одной реки, берега которой не были бы застроены вашими великолепными зданиями? Где бы ни забил ключ горячей воды, вы спешите воздвигнуть новые приюты для ваших развлечений, всюду, где бы берег ни образовал изгиб, вы желаете соорудить какой-нибудь дворец и, не довольствуясь твердой землей, вы воздвигаете в волнах запруды, чтобы заставить и море вдвинуться в ваши сооружения. Нет страны, где бы не красовались ваши жилища, то построенные на вершине холма, откуда глаз далеко охватывает и землю, и море, то воздвигнутые посреди равнины, но такие высокие, что дом кажется горой».

Сельский пейзаж. Фреска из Помпей

Не одни богачи испытывали потребность бежать из города и подышать деревенским воздухом. Вольноотпущенники, имевшие достаток, мелкие торговцы и ремесленники, в особенности литераторы, более, чем кто-либо, влюбленные в тишину и свободу, были счастливы обладать где-нибудь подальше от шума и толпы тем, что Ювенал называет «норой ящерицы». Светоний, не разбогатевший от своих ученых работ, задумал однажды купить маленькое именье, не платя за него слишком дорого. По его просьбе покровительствовавший ему Плиний поручил одному важному лицу взяться за это дело. «Нашего друга прельщает, – говорил он ему, – соседство Рима, удобство сообщений, простота построек, небольшие размеры именья, достаточно большого, чтобы развлекать хозяина, и слишком маленького, чтобы занимать столицу. Ученым людям, как он, достаточно иметь перед собой немного земли, чтобы был отдых душе и радость глазам; им нужна лишь маленькая дорожка, аллейка, где бы побродить в минуты досуга, виноградник, где бы они знали всякую лозу, да несколько деревьев, число которых было бы им известно». Разве это не настоящий сад писателя и в наше время?

Среди этих любителей деревни всех положений и состояний, при первом досуге спешивших бежать из Рима, наверно были и такие, которые, подобно Горацию, скоро раскаивались, что покинули его. Одиночество скоро становилась для них еще более докучным, чем раньше докучал шум. Они не могли противиться сожалениям о светских удовольствиях. Разве можно было долго оставаться вдали от игр Цирка или Амфитеатра? «Надо же было, – говорит Сенека, – видеть немножко, как проливается человеческая кровь»; и они спешили возвратиться в Рим больше, чем торопились уйти из него. Но это было исключение: обыкновенно богатые римляне оставались на своих виллах как можно дольше. Они имели летние поместья на вершинах гор или на речном берегу и зимние, находившиеся в местах, защищенных от суровых ветров. Некоторые виллы были очень далеко от Рима, и туда отправлялись во время больших вакаций, например осенью, во время сбора винограда; когда же имели лишь день-два досуга, отправлялись на те, которые были совсем близко от города. Таким образом, в Риме богатые горожане оставались, только когда были безусловно вынуждены к тому делами; и в самом Риме они воображали, что можно найти все выгоды деревни. Люди из народа, рассказывает Плиний, довольствовались тем, что ставили у себя на окнах цветы: бедные цветы, которым должно было быть очень трудно жить без воздуха, без солнца, в узких улицах старого города! Кто мог построить себе отдельный дом, заботился о том, чтобы оставить позади атриума место для маленького сада с несколькими деревьями, и это они называли рощей, струйку воды в ручье называли еврипом, а в глубине делали грот из ракушек, рядом с удаляющейся перспективой деревьев, написанных на стене: так им хотелось создать иллюзию и забыть, что они жили в центре большого города!

Вилла Плиния младшего в Лаурентинуме. Реконструкция

Вот общество, по-видимому крайне увлекшееся деревней; но не будем забывать, что вкус к ней у него развился в особенности от отвращенья к городу: это видно по многим признакам. Легко, как кажется, признать, что люди, жившие на этих прекрасных виллах, были скорее представители высшего света, желавшие отдохнуть, чем бескорыстные любители природы. Они не переселялись в свои загородные дома исключительно для того, чтобы жить запершись, погруженными в известного рода безмолвное созерцание сельских красот; высший свет Рима осудил бы их за это. Во времена Тиберия один знатный человек в Риме, Сервилий Ватия, почувствовав, должно быть, ужас и отвращение ко всему, что видел в Сенате, выстроил себе великолепную виллу подле Кум и провел там оставшуюся жизнь. Нам и в голову не приходит порицать его за то, что он оградил себя от стольких опасностей и от такого стыда, и никто не станет жалеть его за то, что он жил в такой восхитительной стране; но римлянам было крайне трудно понять, даже во времена империи, чтобы можно было так удалиться в добровольную ссылку от общества и от общественных дел; Сервилий Ватия производил на них впечатление заживо похоронившего себя, и Сенека признается нам, что каждый раз, как он проходил мимо прекрасной кумской виллы, он не мог удержаться, чтобы не сказать: «Здесь покоится Ватия».

Таким образом, хозяевами этих дач были обыкновенно люди, причастные к деловой жизни и общественному движению, финансисты, политики, приезжавшие туда, чтобы отдохнуть от прежних трудов и приготовиться к трудам последующим, писатели, желавшие укрепить свой ум и оживить в уединении воображение. «Здесь, – говорил Плиний, совершенно счастливый очутиться в своем лаврентском доме, – здесь я не слышу больше докучного шума; здесь беседую только сам с собой или с моими книгами. О море, о побережье, мои настоящие рабочие кабинеты, сколько мыслей зарождаете вы во мне, сколько диктуете произведений?» Так как он очень любит говорить нам о себе, то дает картину, где час за часом описана вся его тамошняя жизнь: «Я встаю, когда могу, обыкновенно около первого часу (шесть часов утра). Сначала мои окна остаются затворенными, ибо я заметил, что тишина и сумерки оживляют ум. Если у меня есть какая-нибудь начатая работа, я занимаюсь ею; я сначала соображаю все в уме, идеи и даже стиль, как будто бы я писал. Так я работаю, когда больше, когда меньше, смотря по степени легкости, с какой мне удается сочинять и запоминать; затем я зову секретаря, велю отворить окна и диктую то, что сочинил. Часу в четвертом или пятом (десять или одиннадцать), смотря по погоде, я иду гулять в аллею или под портиком и не перестаю, гуляя, сочинять и диктовать. Затем я еду в повозке; и тут опять я продолжаю работу, которой занимался во время утреннего отдыха и за прогулкой!» И он продолжает описывать эти трудовые дни, где работа примешивается ко всему, даже к часу вечерней еды, ибо, согласно обычаю, в это время происходит поучительное чтение. Даже когда он предается какому-нибудь необычайному удовольствию, например охоте, он очень озабочен, чтобы не забыть взять с собой таблички; они подле него, когда он сидит около сетей, и, если кабаны долго не попадаются, он вынимает стилос и принимается писать; если придется вернуться с пустыми руками, по крайней мере, он принесет свои таблички, все исписанные. Мы не совсем так понимаем жизнь в деревне. Конечно, не все были тогда так трудолюбивы, как Плиний; должны были быть люди, которые не брали всюду с собой своих секретарей и, когда отправлялись на охоту, оставляли свои таблички дома; но почти все, подобно ему, были политики, ораторы, ученые, люди светские, которых усталость погнала на время из города, собиравшиеся вскоре туда вернуться и желавшие воспользоваться своим пребыванием в деревне, чтобы возвратиться к обычным занятиям с более крепким телом и с более живым умом.

План виллы Плиния Младшего

Когда знаешь, для кого были выстроены римские виллы и для чего туда приезжали, видишь, что они вполне отвечали своему назначению. Это их первая заслуга, как в их целом, так и в подробностях, что они были вполне приспособлены к тому, что от них требовалось. Плиний Младший оказал нам услугу, описав нам свои виллы, и этого описания достаточно, чтобы дать нам понятие о других. Прежде всего мы будем поражены, читая его, тем сходством, какое в главном представляют эти дома Этрурии и Лаурентума с виллой Адриана, которую мы только что изучили. Действительно, между ними одна разница – состояние и положение их владетелей. Простое частное лицо не могло себе позволить то, что было доступно императору; но в общем система построек и украшений та же, и письма Плиния часто подтверждают реконструкцию Доме.

Думается, что наше первое впечатление, если бы мы могли видеть виллы Плиния, особенно виллу в Этрурии, наиболее красивую, было бы крайнее удивление вследствие многочисленности составлявших их построек. Все эти строения различной формы и высоты, скорее приставленные одно к другому, чем соединенные в одно, произвели бы на нас впечатление поселения гораздо больше, чем впечатление виллы. Но следует помнить, что дело идет о жилище римлянина, который, даже если он похвалялся, что живет просто, не мог обходиться без толпы рабов. Когда не довольствуются тем, чтобы помещать их в погребах, а желают, подобно Плинию, дать им приличные комнаты, которые, при надобности, можно было бы предложить друзьям, надо иметь много места и многочисленные жилые помещения. Что удивляет еще более, чем число этих жилых помещений, это то, что хозяева не дали себе труда расположить их в большем порядке; но мы уже видели, что римляне, особенно у себя на вилле, по-видимому, не очень беспокоились внешней симметрией и пропорциональностью. Так, вместо того чтобы расположить все гостиные и другие комнаты с одной стороны, ради симметрии, архитекторы распределяли их всюду понемногу, чтобы дать им различное расположение; они увеличивали число отдельных павильонов, чтобы чувствовать там себя более уединенным и чтобы из них был во все стороны более красивый вид. Общее распределение могло казаться менее удачным, но комнаты были более удобны, что было для них достаточно. Мы люди тщеславные и думаем прежде всего о фасаде, лишь бы он имел достойный внешний вид, мы охотно соглашаемся быть дурно помещены. Римляне менее заботились о впечатлении, какое здание производит на прохожих, и строили дом лишь для тех, кто должен был в нем жить. Все, что могло сделать дом приятней для жителей, употреблялось без меры; ничего не щадили, когда дело шло о доставлении себе укрепляющего отдохновения и разнообразия тихих удовольствий. Без сомнения, Плиний не был сластолюбцем; наоборот, он слыл за человека старинных нравов, и поэт Сенций Авгурин видел в нем нескольких Катонов. А между тем невольно делается страшно, когда видишь, до чего он доводил заботу о своих удобствах у себя на виллах. Теряешься в длиннейшем перечне комнат; у него имеются столовые различной величины на разные случаи; в одной он обедает, когда один, другая ему служит для приема близких друзей, третья обширнее и может вместить толпу приглашенных. Одна выходит в море: сидя в ней во время еды, видишь, как волны разбиваются о стены; другая обращена в сторону суши: тут он со всех сторон окружен полями и может наслаждаться зрелищем сельской жизни. Обыкновенно в наши дни даже самый требовательный человек довольствуется одной спальней, трудно сказать, сколько их было на виллах Плиния. Имелись спальни не только для удовлетворения всякой потребности, но и всякого каприза. Здесь можно видеть море из всех окон; там его слышишь, но не видишь. Одна комната расположена в форме апсиды, и через широкие отверстия солнце входит в нее во все часы дня; в другой сумрак и прохлада, и пропускает она света как раз столько, чтобы не быть совсем во мраке. Если хозяин дома желает развлечься, он пойдет в открытую залу, откуда видно все, что происходит снаружи; если он испытывает потребность сосредоточиться, у него как раз есть комната, где он может запереться и которая так расположена, что в нее не доходит никогда любой шум; Плиний называет ее «своей усладой»; он счастлив на своей вилле быть далеко от Рима; в этой комнате ему кажется, что он далек даже от своей виллы. Прибавим еще, что эти комнаты украшены прекрасной мозаикой, часто покрыты изящной живописью, и почти во всех мраморные фонтаны, ибо вода течет в них со всех сторон, светлая, свежая, изобильная; ее тихий плеск увеселяет, она – один из главных элементов в украшении вилл; вода играет большую роль среди причудливых изобретений архитекторов, когда они хотят найти новые расположения, которые своей оригинальностью могли бы понравиться важным господам, праздным и избалованным. Припомним изящную ванную комнату, окруженную еврипом, на вилле Адриана; Плиний не мог выстроить себе такого дорогого здания, но у него была в конце сада беседка, вся обросшая виноградными лозами и поддерживаемая четырьмя колоннами из каристского мрамора. Под этой листвой, представлявшей приятное убежище, устроили высоко бьющие фонтаны, бассейн, где вода все время обновлялась, наконец, ложе для отдохновения, из белого мрамора, где хорошо было возлечь во время дневного жара. «Из этого ложа, – говорит Плиний, – вода бьет со всех сторон, стекая по маленьким трубочкам, как будто сама тяжесть того, кто ложится на него, заставляет ее так выливаться». Чтобы дополнить картину целого, надо представить себе бани, бассейны, залы для игры в мяч, портики, идущие во всех направлениях, чтобы можно было пользоваться всяким положением, покрытые песком аллеи для прогулок пешком, другие, более утрамбованные и потому более пригодные для прогулок в носилках, наконец, для верховой езды обширный ипподром, состоявший из длинной аллеи, прямой и темной, обсаженной платанами и лавром, в то время как по всем направлениям вьются круговые аллеи, которые пересекаются и скрещиваются, отчего получается больше простору и прогулка становится более разнообразной. Вот что должны были находить на вилле человека богатого, но расчетливого, который, не позволяя себе никаких безрассудств, хотел иметь удобное помещение в деревне, чтобы вдосталь там отдыхать.

Мы ничего не сказали о парках и садах, что может показаться странным, когда речь идет о сельском доме; но об этом говорить довольно трудно. Именно они меньше всего сохранились на старинных виллах. Чтобы судить о том, чем они должны были быть, у нас имеются только кое-какие картины, где они изображены, худо ли, хорошо ли, да некоторые фразы писателей, мимоходом сообщающих о них. Эти свидетельства далеко не полные и лишь наполовину удовлетворяют наше любопытство, но, по крайней мере, они имеют то преимущество, что вполне согласны между собою. Среди пейзажной живописи, украшавшей древние дома, были найдены, не то в Помпеях, не то в Риме, несколько картин с изображением садов: это правильные аллеи, с двух сторон тесно обсаженные буковыми деревьями, пересеченные под прямым углом. В центре обыкновенно нечто вроде круглой площади с бассейном, где плавают лебеди. То здесь, то там стоят маленькие зеленые беседки, сделанные из плетеного тростника и обвитые виноградом, в глубине их видна мраморная колонна или статуя и вокруг нее скамьи, чтобы гуляющие могли немного отдохнуть. Эти картины заставляют вспомнить слова Квинтилиана, наивно выражающие вкусы того времени: «Может ли быть что-нибудь красивее рассадки деревьев ромбом так, чтобы, куда ни посмотри, только и были видны одни прямые аллеи?» Писатели прибавляют к этим сведениям некоторые любопытные подробности. Из описаний Плиния Младшего видно, что в его садах, как и в пейзажах, о которых только что говорили, аллеи были окаймлены настоящими стенами из зелени. Так, он очень любит описывать нам одну прекрасную платановую аллею, которой он гордится. «Мои платаны, – говорит он, – покрыты плющом, который, обвиваясь вокруг ствола и ветвей и переползая с дерева на дерево, связывает их все вместе». Между деревьями, чтобы стена была плотнее, сажали буксы[82], а позади буксов – лавр, чтобы окончательно заполнить пустые пространства. Самшит особенно играет важную роль в римских садах. Он не только образует бордюры в цветниках, подходящим образом обрамляя причудливые рисунки клумб, но его также подрезают самым странным образом. Не довольствуются тем, что делают из него пирамиды или придают ему форму вазы, как в Версале; то желают, чтобы он изображал смотрящих друг на друга животных, то образуют из него буквы, чтобы сделать известным имя владельца или работника! Такие фантазии вошли в моду со времен Августа: можно бы подумать, что римляне, опьянев до известной степени от своих удач, сделались чувствительнее к тому, что Сен-Симон называет «горделивое удовольствие насиловать природу». В то же самое время, как они пытаются ввести деревню в город, они прививают город деревне. Чтобы сравнять участок, где будут воздвигнуты их виллы, они срывают горы, засыпают долины. В своих садах они любят лишь деревья, рост которых остановлен или форма изуродована. Конечно, некоторые умные люди, в особенности поэты Гораций, Проперций, Ювенал, протестуют против таких причуд. Сенека громко заявляет, что он предпочитает «ручьи, теченье которых не стеснено насильем, бегущие, как того хочет природа, и луга, прелестные в своей безыскусственности»; но тем не менее Сенека жил на виллах самой последней моды; у него были подрезанные изгороди, подстриженные самшиты, изуродованные деревья и всякие другие фокусы, которые он находил смешными: действительно, легче смеяться над модой, чем освободиться от нее.

Впрочем, очевидно, что сады и парки далеко не имели тогда того значения, какое они получили у нас. Это видно по тому малому месту, какое они занимают в описаниях Плиния! Древние не обладали всеми средствами разнообразить их и украшать, какие известны теперь нам. Им не хватало некоторых пород деревьев, которые могли бы их разнообразить; и флора их тоже не была так богата. Поэтому их сады не поддавались так естественным украшениям, как наши; оттого они и дорожили ими гораздо меньше, чем мы. Что для них заменяет все, чего они домогаются с наибольшей страстностью на выстраиваемых ими виллах, так это вид. Им необходимо было, чтобы открывалась широкая или веселая панорама, которая бы охватывала обширный горизонт или где бы глаз мог остановиться на прелестном пейзаже, для этого они не жалели ничего. Вид – это первое удовольствие римских вилл. Счастливые их обладатели согласны совершать прогулки, пешком или в носилках, по однообразным аллеям между двумя рядами буков, но если они у себя, в столовой, спальне, рабочем кабинете, они желают, чтобы с кресла и постели перед открывались самые красивые пейзажи: римляне любят природу из своих окон и таким образом наслаждаются ею.

Впрочем, надо и тут еще сделать одну оговорку: виды, которых добивались римляне, не всегда были те самые, какие предпочитаем мы, и среди местностей, наиболее нами любимых, некоторые были бы не в их вкусе. Их любовь к природе имела свои особенности, а также свои границы. Большие равнины, прекрасные луга, плодородные земли их чаровали. Лукреций не представляет себе большего удовольствия в те дни, когда нечего делать, как «лежать у быстротечного ручья под сенью высокого дерева», а Вергилий желает себе самому, как высшее благо, «любить всегда возделанные поля и реки, что текут по долинам». Вот что на первом плане любимых ими пейзажей – луга или жатвы, несколько красивых деревьев и вода; прибавим к этому как фон картины несколько холмов на горизонте, особенно если склоны их возделаны и покрыты лесами до верхушки. Содержание картины таким образом получается полное; тут лишь простая соразмерная красота, которая более всего по вкусу этим тонким художникам. Но должно сознаться, что если их чарует богатая и возделанная природа, они меньше понимают величие природы дикой. Цицерон говорит этими самыми словами, что лишь сила привычки может заставить нас находить что-либо приятное в гористых местностях. В течение нескольких столетий римские чиновники, начальники легионов, губернаторы провинций, правители императора, люди с развитым умом и тонким вкусом делали переходы через Альпы, не испытывая других ощущений, кроме скуки или ужаса. Они были бы крайне удивлены, если бы узнали, что наступит время, когда тысячи путешественников будут восхищаться зрелищем, казавшимся им столь отталкивающим. В те времена не отправлялись смотреть на высокие горы из любопытства. Прежде чем перевалить через Сен-Готард, если уж нельзя было от этого избавиться, давали обет Юпитеру pro itu et reditu, и поэт Клавдиан говорит, что, когда видели ледники, казалось, что видели Горгону, до того делалось страшно. Это несомненно победа – стать чувствительными к таким великим зрелищам, и мы должны поздравить себя с ней; но, быть может, мы нечто утратили с одной стороны, приобретя что-то с другой. Мы лучше древних понимаем поэзию дикой местности, это несомненно; но чувствуем ли мы так живо, как они, то, что Сент-Бев называет «прелестью тихого и ясного пейзажа?» Когда мы путешествуем по Верхней Италии и попадаем в окрестности Мантуи и на берега По, вид этой страны, некогда прославленной путешественниками, оставляет нас почти равнодушными. Находясь под впечатлением горных красот, только что виденных нами при переходе через Альпы, мы едва удостаиваем взгляда, и то не без некоторого презренья, эти смеющиеся поля и большую, спокойную реку, что орошает их. А между тем это родина Вергилия, это пейзаж, бывший у него с детства перед глазами и навсегда запавший ему в душу. Эти равнины, для нас лишенные характера, породили в нем любовь к природе. Ему не надо было познавать ее, уходить в горы, подниматься до области вечных снегов и видеть, как из ледников вытекают большие реки. Ему достаточно было видеть эти зеленые луга, бродить по берегу ручья под бледной листвой ив, отдыхать под «свежей сенью священных фонтанов, да слушать по вечерам жалобное воркование диких голубей, отдаленное пение крестьянина, рубящего деревья». Таким образом пробудилось в душе его то глубокое чувство всеобщей жизни вселенной и то благородное влечение к природе, которые чаруют нас в его стихах. Так ли уж много поэтому мы выиграли, как это принято думать, став, силою прогресса, неспособными понимать местности и любить край, вдохновлявший такие прекрасные произведения?

Возвращаясь, чтобы закончить, к вилле в Тибуре и к построившему ее императору, нам кажется, что Адриан и его вилла дают нам, в сущности, довольно верное понятие о том, как римляне относились к природе и ею наслаждались и что это их отношение вовсе не так неразумно и не так далеко от нашего, как это предполагают. Подобно любознательным людям наших дней, Адриан много скитался по свету; преимущественно он посетил земли, где красота природы соединялась с великими историческими преданиями: это вкус, который никому не покажется странным. Природа привлекала его также и сама по себе, и мы видим, что он сделал то, чего в его время обыкновенно не делали: он поднимался на Этну и на гору Касий. Но когда ему захотелось построить себе на старости лет виллу, он не построил ее на склонах Касия или Этны, и хорошо сделал. Это зрелище, на какое приятно полюбоваться, между прочим, один раз, но его отнюдь не подобает иметь всегда перед глазами. Он выбрал одну из тех более ограниченных и менее величественных местностей, которые не подавляют человека своей грандиозностью, не возбуждают в нем вечно восторг, что в конце концов утомляет, но те, которые, напротив, успокаивают и дают отдохнуть. Чтобы узнать, был ли удачен его выбор, нам стоит лишь возвратиться еще на минуту на виллу в Тибуре и полюбоваться на чудный вид, какой открывается с Пойкила. Станем на круглой площадке, которой он заканчивается, устроенной, для того чтобы ничто не пропадало из этого удивительного зрелища. Можно быть уверенным, что тут были мраморные скамьи и что Адриан со своими друзьями часто приходил посидеть здесь под вечер. Прямо перед вами Рим; он прежде всего привлекает внимание. Он весь виден на горизонте со своими башнями и куполами, обрисовывающимися на небе. Как знать, не хотел ли Адриан, строя свою виллу как раз напротив своей столицы, доставить себе удовольствие от зрелища такого заманчивого контраста? Поэт сказал, что нет ничего приятнее, как слышать вой ветра, когда спокойно сидишь у себя дома; быть может, этому государю, утомленному властью и жизнью, думалось, что от зрелища кипучей вдали деятельности собственный покой покажется слаще. Но, если Рим привлекает сразу внимание, однако скоро взгляд влекут окрестные местности, и уже он отдается им всецело. Со всех сторон возвышаются холмы, постепенно поднимаясь и становясь все зеленее, все радостнее, по мере того как больше удаляются от равнины. Налево видны верхушки Латинских гор, направо – живописные горы Сабинские, Ментана, Монтичелли, а дальше – Паломбара у подножия горы Джанкаро. Нельзя представить горизонта более широкого и в то же время более простого, большего величия и спокойствия большего разнообразия и соразмерности. «Это не только пейзаж, – сказал бы Плиний Младший, – это картина». Трудно оторваться от этого зрелища, и, уходя говоришь себе, что невозможно утверждать, что люди, умевшие так хорошо выбирать место для своих загородных домов, не любили деревни и не понимали природы.

Глава V

Остия

Не надо очень отдаляться от Рима, чтобы обратиться мыслью к Остии. Несмотря на разделяющее их расстояние, на Остию можно смотреть как на одно из предместий великого города. Она всегда была связана с его историей; она была необходима для его существования и рано стала одним из органов его жизни. Поэтому кажется, что, если пренебрежешь ее осмотром, путешествие в Рим будет неполным.

А между тем ее нелегко посетить. Так как туда не ходят дилижансы, эту экскурсию надо заранее обдумать и подготовить, что заставляет многих любопытных отказаться от нее. Сначала дорога довольно однообразна. Из Рима она выходит через ворота Св. Павла, древние porta Ostiensis, и почти все время идет берегом Тибра. Обыкновенно берега реки оживляются зеленью, и можно узнать течение реки по растущим вдоль берегов купам деревьев. Здесь зелень отсутствует: Тибр, желтый и молчаливый, течет среди кое-каких скудных деревцов и кустарников, поседевших от пыли. А между тем это было место увеселений в цветущие времена империи. Финансисты и знатные вельможи дорого платили за маленький сад на берегу Тибра. Там они устраивали празднества для своих друзей обоего пола, и один поэт того времени изображает их, как они пьют дорогое вино в кубках, украшенных руками великих мастеров, под веселый шум лодок, непрестанно проплывающих вверх и вниз по реке. Теперь нет больше ни садов, ни лодок; ничто не нарушает уединения этой пустыни, разве только кое-когда стада лошадей или быков, которые гонит сурового вида пастух, пугающийся всякого прохожего. Редко-редко встретятся один или два крестьянина верхом на лошади, возвращающиеся из города в своих живописных костюмах, больших сапогах, остроконечных шляпах и с длинными палками, положенными поперек седла. Время идет, дорога то вьется в гору, то спускается, а зрелище все то же. Наконец, после такого однообразного более чем двухчасового пути, показываются низкорослые деревья, горизонт становится шире. Видишь издали зонтичные сосны Кастель-Фузано, пересекаешь небольшое пространство полей и скоро достигаешь Остии.

I

Современная Остия. – Вид равнины, покрывающей древнюю Остию. – Каким образом город был покинут. – Первые произведенные там раскопки. – Работы Висконти. – Открытие Дороги могил. – Дом, называемый «императорским дворцом». – Большой храм и улица, ведущая к Тибру. – Хранилища, расположенные вдоль реки

В современном городе мы видим прежде всего церковь XVI века и изящной архитектуры крепость, на которой вырезан герб Юлия VI. Около замка ютятся несколько домов, составляющих весь город. Во время лихорадок жителей насчитывают не более десятка; сезон лихорадок начинается рано и длится долго. В ноябре месяце из окрестных мест приходят несколько сот крестьян, которые теснятся в хижинах и обрабатывают землю. С возвращением жары они спешат уйти.

Если отойти на несколько шагов от домов и замка и взглянуть прямо перед собой, поразишься величественным зрелищем, которое открывается перед глазами. С огромной окружающей нас равнины не доносится ни единого звука, все кажется безмолвным и неподвижным; на всем безмолвная и сосредоточенная печаль, охватывающая душу глубоким волнением. Волнение усилится, если вспомнить, что в этом месте жизнь некогда била ключом и толпился, суетясь, народ, особенно в те дни, когда приходили из Африки и Египта корабли, нагруженные хлебом, питавшим Рим. Поблескивающая на горизонте полоса моря образует светлую раму этой печальной картины. Направо Тибр делится на два рукава, окружающие isola sacra, где теперь пасутся стада. Всюду кругом, куда только хватает глаз, равнина покрыта маленькими холмиками различной высоты: это груды обломков большого погребенного города. Под этими наваленными кучами земли, где на каждом шагу наталкиваешься на обломки мрамора, черепки посуды, на ручки или подставки разбитых ваз, знаешь наверно, что можно обнаружить древнюю Остию.

Ворота Св. Павла. Фото конца XIX в.

Это утверждение с первого раза может до некоторой степени удивить. Совершенно понятно, что извержение Везувия, застигшее Помпеи врасплох и которое в один день город похоронило под пеплом, могло и сохранить его нам таким, каким он был, но Остия не стала, подобно Помпеям, жертвой внезапной катастрофы, она гибла медленно и по частям: каким же образом можно надеяться найти от ней важные остатки? Дело в том, что она обезлюдела сразу. Ее благоденствие зависело от могущества Рима, гаванью которого она была. Она быстро пала, когда Рим перестал привлекать к ней путешественников и товары со всего мира. Нашествия варваров нанесли ей последний удар. Со времен Гензериха она представляла естественную дорогу для всех смелых пиратов, которых манила богатая добыча, накопленная в римской Кампании. К ней они причаливали, чтобы быть ближе к этой своей добыче, чтобы попытать какой-нибудь выгодный набег раньше, чем успеют принять меры к обороне. Эти повторявшиеся набеги скоро сделали пребывание в Остии невыносимым. Бедный город должен был тогда горько сетовать на свое соседство с морем, которое долго было причиной его благосостояния, а теперь подвергало его стольким непредвиденным бедствиям. После каждого опустошения, жертвой которого он становился, народонаселение его уменьшалось. Возможно, что однажды последние его жители, предупрежденные о нападении более свирепом, чем другие, и охваченные страхом, вдруг разом бежали все дальше от моря. Они, несомненно, искали убежища или в горах Лация и в горах Сабинских, куда, по их соображениям, враг не погонится за ними, или за стенами Рима, как раз только что вновь отстроенными императором Гонорием. Покинув однажды город, они уж больше не прельщались мыслью о возвращении. Набеги хищников становились все более частыми. Можно сказать, что со времени последних годов империи и до наших дней они никогда не прекращались, и безопасность этого несчастного побережья не была восстановлена ни на минуту. За вандалами следовали сарацины, и их не прекращавшиеся хищнические набеги внушили местным жителям ужас, воспоминание о котором сохранилось живым в памяти по всему взморью Лация. Еще в бытность папы Льва XII, незадолго до завоевания Алжира французами, рассказывали, как варвары приходили грабить дома, как они уводили крестьян, чтобы обратить их в рабство. Вот почему Остия, однажды покинутая своими жителями, никогда больше вновь не заселялась; это именно и является причиной того, что сохранились ее остатки. Другие римские города, без сомнения, очень пострадали от готов, лангобардов или франков; но они продолжали жить и, живя, они возобновлялись. Так как требовалось помещение, то, когда дома стали слишком стары, их отстроили вновь. Старые послужили материалом для новых, и от древних построек не осталось ничего. Ибо человек более, чем время, уничтожает памятники прошлого; Остия, к счастью своему, имела дело только со временем. Без сомнения, ее много раз грабили, но обыкновенно грабители торопились и не имели времени грабить с разумением. Впрочем, они не стояли за то, чтобы брать все. Они входили в опустелые дома и спешили захватить побольше того, что им казалось ценным и что было легче унести. Иногда они разрывали могилы, когда надеялись там многим поживиться. На дороге, ведшей из Рима в Остию, была варварским способом, рычагом, приподнята широкая плита, прикрывавшая одну из самых красивых могил, и брошена посередине дороги, где ее и нашли. Особенно их привлекали храмы. В храме Кибелы по стенам видны разбитая вдребезги мраморная облицовка и согнутые железные скобки. Надписи под ними оповещают нас, что благочестивые богатые люди принесли тут в дар с посвящением серебряные статуи, изображавшие императоров или богов. Надписи еще сохранись, но статуи исчезли, и это согнутое железо и разбитый мрамор показывают нам, с какой грубостью и неумелостью была произведена операция. Но если брали серебряные статуи, оставляли мраморные, не подозревая их ценности, так как они были слишком обременительны. Не могли также уносить с собой дома. Вот почему, несмотря на столько разграблений, от древней Остии сохранилось еще много остатков. Когда больше не оставалось ничего, что бы могло привлекать хищников, они больше не возвращались и предоставили городу разрушаться от времени. Мало-помалу стены обваливались, каменные и кирпичные колонны падали одна на другую, при падении разбиваясь одна о другую; затем, с течением времени, все покрылось слоем земли, и на развалинах выросла трава. Но внизу все существуют прочные основания домов и общественных зданий, мостовые из мозаики или мрамора, большие колонны, разбитые фризы и, несомненно, также куски стен, которые защитило самое падение соседних зданий. Поэтому можно было делать раскопки без страха; была, повторяем, полная уверенность, что, убрав все эти обломки, найдут остатки большого города.

Любители древностей последнего века хорошо это знали, поэтому они исследовали приблизительно всю эту обширную равнину и каждый раз извлекали замечательные произведения искусства. Эти счастливые открытия, драгоценный мрамор, которым земля Остии, так сказать, усыпана, надписи, всюду тут встречаемые, в конце концов возбудили внимание публики. Многие говорили себе, что, быть может, тут, под рукой, в нескольких милях от Рима, была вторая Помпея и что не следовало упускать такого счастливого случая. В 1800 году папе Пию VII пришла мысль начать там правильные раскопки под руководством архитектора Джузеппе Петрини; к несчастью, вследствие политических событий пришлось их скоро прекратить. Они были возобновлены лишь в 1855 году Пием IX, поручившим их Пьетро Висконти. Работы, производившиеся каторжниками, которых поместили в замке Юлия VI, велись хорошо, и достигнутый на первых же порах успех обратил на них внимание ученого мира.

Руины Остии

В то время как начались раскопки, от древней Остии не оставалось в целости ничего, кроме стен одного храма, называвшегося почему-то храмом Юпитера и бывшего, вероятно, храмом Вулкана, главного божества города. Этот храм избег разрушения благодаря своей высоте: он был выстроен на обширном фундаменте, представлявшем род нижнего этажа, почти такого же высокого, как сам храм. Обломки соседних домов завалили весь этот этаж, и двери здания пришлись в уровень с вновь образовавшейся почвой; помогла еще счастливая случайность, и четыре стены устояли. Таким образом, это было единственное здание, уцелевшее от всеобщего крушения, и со всех концов огромной равнины оно привлекало к себе взгляды всех. При Пии VII раскопки были начаты с этой стороны и расчистили местность вокруг храма. Висконти захотел действовать другим способом и следовать более правильным путем. Вместо того чтобы сразу утвердиться, как это сделал Петрини, в центре города, который он собирался открыть, он приступил к нему, так сказать, снаружи и сделал попытку войти в него через ворота. Он вспомнил, что в одном месте было найдено много надгробных надписей, и предположил, что оно должно было находиться поблизости от большой дороги. В Остии, как и везде, гробницы помещались с двух сторон больших дорог, и жилища живых можно было достичь, лишь миновав жилище мертвых. Эти предположения оправдались, и, роя вокруг могил, не замедлили открыть широкие плиты дороги via Ostiеnsis. После этого уверились, что ошибки быть не может, и стоило только подвигаться вперед, чтобы достичь городских ворот.

Дорогу расчистили на довольно большом пространстве. Она состоит из шоссе в пять метров ширины с просторными тротуарами и двумя рядами могил. Эти могилы, менее красивые вообще, чем могилы Помпей, также смешанные. Рядом с очень простыми соlumbarіа, где погребены вольноотпущенники или бедные люди, находится гробница римского всадника, довольно тщеславного, велевшего изобразить себя на ней со знаками своего отличия и с гениями, которые протягивают ему венцы: всадник в Остии был вероятно важным лицом. Затем находишь остатки довольно просторного помещения, разделенного на большое число маленьких комнат, служивших, по мнению одних, гауптвахтой, по мнению других – гостиницей. Оттуда попадаешь к одним из ворот города – порог их еще на своем месте – и входишь в Остию. Квартал, куда попадаешь, довольно жалкий, каковы обыкновенно бывают окраины большого города, особенно города торгового, где скучивается бедный люд. С двух сторон главной улицы идут дома, на вид бедные и маленькие, и эта улица скоро разветвляется на несколько более узких, которые вели в разные стороны. Висконти колебался, в каком направлении идти ему дальше; стены, попадавшиеся ему на пути, были исправлены кое-как с помощью остатков, взятых в другом месте; из маленькой каменной урны, похищенной с могилы, сделали бассейн для фонтана. Из всего этого он вывел заключение, что напал на квартал V или VI века, спешно отстроенный вновь после первого постигшего Остию бедствия, когда испуганные жители хотели бежать от моря, откуда к ним являлись враги, и скучивались в этом маленьком уголке города, ближе к Риму, откуда могла прийти к ним помощь. Поэтому он подумал, что в этом месте нельзя надеяться сделать важные открытия, и не продолжал здесь раскопок.

Раскопки в Остии

Но в то же самое время он приступил к ним с другого конца города, ближе к той части, которая подходит к морю, и тут он оказался счастливее. Несколько ниже башни Воассiana с давних пор обращало на себя внимание значительное количество развалин, расположенных в виде полукруга, несомненно принадлежавших какому-нибудь большому сооружена. Обыкновенно предполагали, что это должен был быть рынок (еmроrіum), и, так как Канина припоминал, что видел воспроизведение подобного памятника на одной медали императора Севера и что этот государь построил большую дорогу (via Sеvеriаnа), начинавшуюся примерно в этом месте и шедшую вдоль всего побережья, он не усомнился, что рынок этот был также выстроен Севером, и назвал его emporium Severі. Подле emporium возвышался целый холм обломков. Висконти подумал, что под ним должно было скрываться какое-нибудь богатое жилище, и приказал своим рабочим смело приступать к его раскопкам. Сначала нашли статую Цереры, затем прекраснейшую мозаику, какую когда-либо находили в Риме. «Эта мраморная настилка, – говорит один из исследователей, – подтверждает мнение Висконти, указавшего на то, что в такого рода мозаике надо видеть подражание александрийским коврам, которыми так гордилась древность. Эти причудливые, правильно разделенные арабески, окруженные фестонами и завитушками самых разнообразных форм, самых ярких и гармоничных цветов, производят то же впечатление и так же чаруют глаз, как наилучший ковер». Скоро по верным признакам увидали, что зала, где находилась эта прекрасная мозаика, принадлежала баням, и по обилию украшений предположили, что это были общественные бани. Было как раз известно благодаря одной любопытной надписи, что император Антонин построил в Остии бани с морской водой, стоившие ему более 2 000 000 сестерциев (400 000 франков), и подумали, что открыли именно их. Но, продолжая раскопки, увидели, что эти бани, несмотря на их великолепие, составляли лишь дополнение к роскошному жилищу, которое теперь совершенно расчищено. Оно занимает обширное пространство, или, как говорили римляне, целый остров, заключенный между четырех улиц. Главный вход, по соседству с Тибром, украшен двумя прекрасными колоннами из мрамора, которые вновь поставили на их цоколи.

Дом построен так же, как дома Помпей, но перистиль так обширен, комнаты в нем так многочисленны и велики, что едва ли он служил помещением для простого смертного; а так как знали, что императоры проживали часто в Остии, явилось предположение, что они помещались в этом прекрасном доме, и назвали его «императорским дворцом». Эта гипотеза не подкрепляется никаким серьезным основанием, и естественнее думать, что дом принадлежал какому-нибудь богатому банкиру или известному торговцу; мы сейчас увидим, что последних в Остии было немало.

Это не единственный квартал, где находишь явные следы важного значения, какое имел этот город, и его благоденствия. Храм Юпитера или Вулкана, о котором я говорил, теперь совершенно очищен, и, когда его высвободили из-под развалин, покрывавших его основание, он предстал во всем своем великолепии. Он состоял, как большинство наших средневековых церквей, из двух зданий, одно над другим; нижнее служило кладовой для самого храма. Фронтон поддерживался шестью коринфскими колоннами, от которых остались лишь бесформенные обломки; но сохранились еще немногие изящные скульптурные украшения фриза, и время пощадило порог дверей, состоящий из одной глыбы удивительного африканского мрамора, длиной в 4 метра. По этому мы можем судить о великолепии остального. Перед храмом вход, который обращен на юг, тянется маленькая площадь, украшенная портиками; с другой стороны прямая улица ведет к Тибру, то есть к центру торгового и делового движения. Она была, как наша улица Риволи, окаймлена с двух сторон портиками. Кирпичные столбы, поддерживавшие их, остались на своих местах; легко представить себе в воображении разноплеменную толпу гуляющих, приходившую сюда искать защиты от дневного зноя. С двух сторон – входы в склады-хранилища, теперь расчищенные и которые должны были быть очень обширны и роскошны. Эта улица, вместе с портиками, имеет 15 метров в ширину; это самая большая римская дорога, когда-либо открытая, и в Помпеях нет ничего, на нее похожего.

Работы находились в таком положении, когда в 1870 году в Риме произошел правительственный переворот. Раскопки в Остии не были прерваны; удовольствовались тем, что поручили вести их Пьетро Розе, известному публике по открытиям, сделанным им перед тем в Палестине. Розе, человеку с умом изобретательным и крайне находчивым, с первого же дня пришла счастливая мысль, долженствовавшая стать плодотворною. Он вовсе не стоял за то, чтобы продолжать работы Висконти, которого он заменял; он хотел попытать новых путей и направить раскопки в другую сторону. Он сказал себе, что так как Остия была одним из больших торговых городов империи и получала товары со всех концов земли, то в ней наверно должны были быть склады для их хранения и, согласно местным обычаям и свидетельству здравого смысла, эти склады должны были находиться на берегу Тибра. Там он и стал их искать и нашел без большого труда. Тибр образует в этом месте полукруг, вдоль которого построен город. Всякий след какой-либо набережной исчез, и вода прямо бьет о стены домов. Некоторые из них опираются даже на крепкие столбы, которые стоят в реке, так что суда могли бы теперь входить в погреба и там прямо выгружать товары. Обширные хранилища со сводами, принимавшие товары, еще существуют; в них находят наполовину зарытые в землю большие амфоры, куда ссыпали зерно и сливали масло. Они долго служили, и на некоторых – следы сделанных починок. Все эти постройки выходят на улицу, которая должна была быть очень оживленной во времена расцвета Остии. Она идет параллельно реке, с которой ее соединяют улички, или, вернее, маленькие проходы. Один из этих проходов замыкается монументальными воротами, показывающими, что даже в этих торговых кварталах имели некоторый вкус к изящному и что в деловые расчеты входила также и забота об искусстве. Улица Доков, как бы можно было ее назвать, по большей части расчищена во всю длину, и теперь можно по ней следовать до рынка Севера.

II

Почему был основан Остийский порт. – Даровая дача хлеба в Риме. – Трудность продовольствования Рима. – Создание порта Клавдия. – Порт Траяна. – Императорский дворец. – Город Portus. – Великолепие Остии и Роrtusʼa

Идя по этой длинной улице, пробираясь между двумя рядами складов, которые время от времени прерываются пустыми пространствами, открывающими вид на Тибр, переносишься мыслью в торговый и промышленный мир, показывающий нам древность в новом свете. Древние историки совсем не говорят нам об экономических условиях общества их эпохи; они, по-видимому, не подозревали, что придет время, когда людям будет интересно узнать, как эти общества добывали средства к существованию, каким образом обменивались они товарами со своими соседями, откуда получали необходимые или приятные для жизни предметы. Эти подробности кажутся им слишком низкими, и, так как они любят знакомить нас со своей эпохой лишь с ее наиблагороднейших сторон, до таких подробностей они снисходят неохотно. Но в Остии особенно возникают все эти вопросы, и в ней же их легче всего разрешить. Вид ее развалин, воспоминания об ее истории могут дать нам на этот счет не одно полезное сведение.

По преданию, Остия была основана римским царем Анком Марцием. «Он, – говорит древний поэт Энний, – построил эту гавань для прекрасных судов и матросов, которые ищут свою судьбу в волнах». Когда Рим стал владыкой мира, мудрецы, старавшиеся разгадать причины, по которым он сделался так могуч, поздравляли Ромула с тем, что он не выбрал для своего города места на берегу моря. Цицерон, по свидетельству греческих философов, перечисляет все опасности, каким подвержены приморские города. Он нам говорит, что в них ничто не предупреждает о неожиданном приближении врага, который может причалить к берегу и проникнуть в город так, что и не заметишь. Он прибавляет, что такие города больше подвергаются внешнему влиянию и беззащитны против порчи от действия чужеземных нравов. «Народы, населяющие их, не привязываются к своему семейному очагу; вечная переменчивость надежд и желаний уносит их далеко от родины; и даже когда они на самом деле остаются на том же месте, их предприимчивые души все странствуют и скитаются по белу свету». Это именно и погубило Коринф и прекрасные острова Греции, «которые, опоясанные волнами, все будто плавают еще, храня в себе изменчивые учреждения и нравы своих изменчивых городов». Цицерон заключает из этого, что Ромул показал редкую прозорливость, поселившись внутри страны, но в то же время поблизости от реки, которая могла доставлять товары из соседних земель. Сомнительно, чтобы основатель Рима рассуждал так, как ему приписывают, но несомненно, что новый город очень радовался тому, что море не слишком далеко, и постарался скоро воспользоваться, себе на благо, этим выгодным соседством. Граждане, его населявшие, были воодушевлены страстями, которые на первый взгляд кажутся несовместимыми. Обыкновенно их показывают только с одной стороны, самой прекрасной, самой блестящей; они имеют их две, совершенно противоположные. Это были воины, победители, которым предание приписывает лишь дух геройства; но в этих полубогах жил и дух торговцев и ростовщиков. Они были столь же алчны, сколь и смелы, они любили славу, но также очень любили и деньги; они великолепно умели считать и под надменной внешностью таили способность не брезговать барышами, какие можно извлекать из торговли. Это для их удовлетворения Анк Марций и основал гавань Остию в том месте, где Тибр впадает в море.

В ту эпоху римский царь не был достаточно богат, чтобы предпринимать на далеком расстоянии дорогие работы. Ему приписывают основание арсенала (nаvale), но возможно, что он не построил ни причалов, ни гаваней, во всяком случае от них не нашли никаких следов; само устье реки представляло порт, и не стоило больших трудов сделать его более удобным и более надежным. В своем первоначальном виде он служил во все время республики. В своей узкой и неглубокой акватории он давал приют не только торговым судам, но и военным: Тит Ливий сообщает нам, что во время Пунических войн несколько эскадр отплыли из Остии, чтобы атаковать карфагенский флот. Между тем невозможно было вечно довольствоваться старым портом Анка Марция; кроме того, что он должен был быть недостаточным, когда вместе с могуществом Рима увеличилась и его торговля. Тибр скоро обмелел близ своего устья. Желтая река, как его называют, несет много в своем течении ила и песка: Ланчиани рассчитал, что подле устья Фиумичино берег подвигается в море более чем на 3 метра ежегодно и на 9 метров – подле устья Остии. Вход в гавань, таким образом, становится с каждым днем затруднительнее, и к концу республики доступ в него для больших кораблей стал почти невозможен.

А между тем это было время, когда Рим для своего пропитания более всего нуждался в привлечении кораблей со всего мира. Каким образом римская Кампания, этот край, раньше такой богатый и такой обработанный, так быстро дошла до того, что не могла прокармливать своих жителей? Плиний Старший обвиняет в этом крупных землевладельцев: latifundia perdidere Italiam. Эти обширные владения, поглотившие наследие стольких бедных семейств, заключали в себе парки, сады, портики, места для прогулок; все это было отнято у земледелия. Кроме того, владельцы были склонны везде заменять хлебные поля пастбищами, которые дают более верный доход и которые удобнее поддерживать. Моммзен прибавляет, что иностранная конкуренция отбила охоту у римских хлебопашцев к земледелию, и, когда они увидали, что купцы Сицилии и Египта привозят из своей страны зерно по дешевой цене и в изобилии, они перестали возделывать хлеб у себя. С этих пор Рим, могучий Рим, попал в зависимость от своих соседей; он мог существовать только произведениями чужими, какие доставляло ему море, минуя тысячи опасностей. «Всякий день, – говорит Тацит, выражаясь на своем энергичном языке, – жизнь римского народа представляет игралище волн и бурь морских». В то же время и как бы для того, чтобы сделать зло непоправимым, вожди демократии, достигшие наконец власти, платили народу за это достижение с щедростью, последствия которой должны были стать роковыми для республики. Г. Гракх решил, что отныне государство берет на себя обязанность кормить в известной мере бедных граждан. Им раздавали боны на хлеб (tesseroe frumentarioe), позволявшие иметь его за полцены. Так как естественно, что не останавливаются на полумерах, то, вслед за Гракхами, другой демагог придумал давать его совсем даром. Чем меньше платили, тем больше становилось число желавших пользоваться этой привилегией: их насчитывали 320 000, когда Цезарь захватил власть. Как ни хотелось ему быть популярным, он нашел, что это уж слишком, и уменьшил число до 150 000, что уже в высшей степени делает ему честь. Говорят, будто Август хотел пойти дальше и что одно время он думал больше ничего никому не давать. Светоний передает нам, что после одного голода, когда из Рима изгнали толпы пригнанных на продажу рабов, шайки гладиаторов и всех иноземцев, за исключением учителей и докторов, императору пришло на мысль совершенно упразднить даровые раздачи. Он отлично видел, что они потакали праздности и способствовали увеличению заброшенных угодий. Однако раздачи он сохранил, говорит его историк, ибо боялся, что, если упразднит их, какой-нибудь честолюбец расположит в свою пользу народ, пообещав ему их восстановить. Он даже кончил тем, что показал себя менее суровым, чем Цезарь, и после его смерти 200 000 граждан получали от государства хлеб. Это много, если подумать, что в Париже только 113 000 человек внесены в списки Органов государственного призрения, что, по самому благоприятному счету, народонаселение Рима было по крайней мере на треть меньше народонаселения Парижа и что большая часть этого населения состояла из рабов, которых должны были кормить их владельцы. Из этого мы должны были бы заключить, что в Риме было очень значительное количество бедных, если бы не проще было предположение, что многие из приходивших за государственной подачкой были не бедными в истинном смысле слова, но горожанами с незначительным доходом, которые с охотой пользовались такой дармовой прибавкой, позволявшей им жить в большем довольстве. Они отнюдь этого не стыдились, напротив, по-видимому, скорее гордились: так как эти щедроты касались только людей, пользовавшихся правом гражданства. Некоторые из них, желая подчеркнуть одну из привилегий римского гражданина, сообщали в эпитафиях, что они получали свою долю при раздачах хлеба.

С тех пор продовольствие столицы стало главной заботой императоров. Римский народ, такой покорный, такой угодливый, так всегда готовый потакать всем капризам своих владык, приходил в дурное расположение, только когда боялся, что уменьшат его долю хлеба. Чуть замечалась малейшая задержка в раздаче хлеба, которая должна была происходить ежемесячно, эта самая чернь, обыкновенно ни на что не жаловавшаяся, поднимала перед дворцом бунт или во время отсутствия императора бросалась грабить дом и ломать мебель префекта Рима. Когда распространялся слух, что хлеба может не хватить, городом овладевал слепой страх, один из тех страхов, какой проявлялся, между прочим, у нас во Франции в самые ужасные дни нашей революции и располагал народ к наихудшим насилиям. Императоры сделали все, чтобы разгонять эти страхи; они всячески поощряли купцов всех стран и народов, чтобы те везли свой хлеб в Италию. Клавдий даровал большие привилегии тем из них, которые снаряжали с этой целью корабли. Он увеличил их барыши и обещал вознаграждение за убытки. Все, кто так или иначе участвовал в организации доставки и распределения хлебных запасов в Риме (Аnnona), были избавлены от всякой другой службы: «Они работают, – гласил закон, – для общественной пользы!» Эта служба была предметом таких отличий и привилегий со стороны правительства, что в конце концов стала пользоваться большим почетом в провинциях; всюду чувствовали ее значение, и, так как она задавалась целью обеспечивать жизнь «священного города», ее называли также Аnnona sancta. Хлеб прибывал в Италию со всех концов земли; но больше всего его доставлял Египет, больше половины всего, что потреблялось в Риме. Это громадное количество хлеба, который чиновники-анноны собирали по всей стране, отправлялось в Италию с особой флотилией в момент, казавшийся наиболее благоприятным. Но, так как в Египте жатва зависит от разлива Нила и не всегда одинаково обильна, императору Коммоду пришла мысль, чтобы охранить себя от подобных несчастных случайностей, создать новый флот, отправлявшийся ежегодно в Карфаген за африканским хлебом; таким образом две самые плодородные страны в мире должны были платить Риму дань. Но и этого было еще недостаточно; Египет и Африка могли быть одновременно постигнуты одинаковым неурожаем; надо было принять предосторожность против всеобщего неурожая и обезопасить Рим от голода, который мог наступить в целом мире. Чтобы достичь этой цели, построили громадные амбары и наполняли их в обильные годы в предвидении плохих лет. Предусмотрительные государи заботились о том, чтобы хранилища были всегда полны; эти хранилища заключали, как нам передают, количество, достаточное для прокормления римского народа в течение семи лет: меньше нельзя было, чтобы успокоить эту так легко пугавшуюся толпу, испытывавшую вечный страх перед смертью от голода.

Гавани Траяна и Клавдия в Остии. Гравюра XVIII в.

Объясняется этот страх народа тем, что большая часть хлеба, продовольствовавшего Рим, могла доставляться только морем; а море устрашало римлян. Эти смелые воины не были вместе с тем отважными мореплавателями, подобно грекам. Они были склонны преувеличивать опасности коварной стихии; вечно дрожали за судьбу драгоценных кораблей, которые везли им их продовольствие и должны были переплывать море. Поэтому приближение египетского флота к берегам Италии каждый год составляло целое событие. Сенека рассказывает, что, чуть завидят в Поццуоли легкие корабли, называвшиеся «вестниками», упреждавшие другие и возвещавшие о них, Кампания предавалась радости. Толпа теснилась на пристани, стараясь издали различить в море среди множества судов суда александрийские, которые можно было узнать по особому виду парусов. Это уже было много – проплыть через Средиземное море и прибыть из Египта в Поццуоли, однако путь еще не был окончен: следовало идти берегом из Поццуоли в Остию, что представляло большие опасности, и даже когда были уже перед Тибром и в виду Остии, не все еще считалось оконченным. Вход в реку был так труден, берега такие плохие и изменчивые, что не один корабль разбивался о них. Разве однажды не видели гибель одновременно более двухсот кораблей в самом порту, где им не было защиты против бури?

Последнюю опасность можно было по крайней мере предотвратить. Стоило построить в Остии порт более надежный, где бы суда могли легко приставать и не боялись бы никаких бурь. Говорят, Цезарь думал это сделать, но смерть помешала ему, и об этом намерении не вспоминали после него в течение с лишком столетия. На долю Клавдия, слабоумного Клавдия, выпала честь привести его в исполнение. Этот жалкий император, осмеянный за свои семейные несчастия и умственно не вполне здоровый, любил, однако, полезные работы. Рвение его к этому усилилось вследствие одной личной опасности, которой он подвергся в начале своего царствованья. Когда он вступил на престол, в Риме свирепствовал страшный голод, и обвиняли его предшественника, бывшего будто бы тому причиной. Калигуле, лишенному совершенно рассудка, пришла фантазия проехаться верхом по Неаполитанскому заливу. Чтобы удовлетворить этой фантазии, поспешно собрали все корабли, сколько их было в итальянских гаванях, и все лодки; затем, связав их вместе, сделали широкий мост, от Поццуоли до Баули с гостиницами по пути для развлечений, и прихоть императора была исполнена. Но корабли, употребленные на забаву Цезаря, не могли в благоприятное время отправиться за хлебом в Африку и Египет, и в Риме чувствовался недостаток хлеба. Тем временем Калигула умер, и народ в ярости обрушился на неповинного Клавдия, так что он чуть было не поплатился за безумства своего предшественника. На него напали в самом Форуме, били и поносили, и он спасся от рук рассвирепевшей толпы только благодаря потайной двери, случайно открытой и позволившей ему возвратиться на Палатин. Клавдий пережил в тот день большой страх. Чтобы не подвергаться подобным бунтам и облегчить привоз хлеба, он решил построить новый порт в Остии. Говорят, что инженеры, противно своему обычаю, преувеличили расходы на это предприятие, чтобы отклонить от него царя, но он не поддался ничьим доводам, что вовсе не было в его нравах, и, боясь, что работы будут вестись небрежно, принял решение сам наблюдать за ними. Все время, что работы шли, он подолгу жил в Остии. Клавдий был там в день, когда жене его, Мессалине, пришла фантазия от живого мужа выйти замуж за своего любовника Силия. Тацит рассказывает, что на другой день после свадьбы, в то время, что она предавалась со своими друзьями своего рода оргии или неистовой вакханалии, один из них, резвясь, влез на высокое дерево, и, когда у него спросили, что он оттуда видит, он отвечал, что со стороны Остии надвигается страшная гроза. То был муж, который, хоть и несколько поздно предупрежденный, шел, чтобы нарушить празднество.

Рельеф с портовой сценой

Порт Клавдия существует до сих пор; но, благодаря быстрому обмелению, он теперь окружен со всех сторон сушей; однако можно отличить его очертания и измерить пространство. Его прорыли на некотором расстоянии от древней Остии, выше устья Тибра, быть может, имея мысль предохранить от обмеления, справа и слева его замыкали два крепкие мола, подобно двум рукам, говорит Ювенал, протянутым среди волн. Правый мол, по самому своему положению защищенный от бурь, состоял из арок, в которые проходила вода с моря; другой был из сплошного плотного камня: он должен был быть достаточно крепким, чтобы противиться напору волн, когда их вздымают южные ветры. Между двумя молами потопили огромный корабль, – после того как наполнили его камнями, – корабль, на котором привезли один из самых больших египетских обелисков. Это образовало нечто вроде островка, защищавшего порт и оставлявшего для доступа в него лишь проход, снабженный железными цепями. На этом маленьком острове построили маяк, то есть башню в несколько этажей, украшенную колоннами и пилястрами, подобно той, которая служила для освещения александрийского порта. При свете огней, которые маяк пускал на море, суда могли держать ночью верное направление и входить в гавань во всякий час и во всякую погоду.

Порты Клавдия и Траяна, согласно Л. Канине и Р.-А. Ланчиани

Хотя порт Клавдия, по словам Тексье[83], занимал пространство в 70 гектаров, он скоро стал слишком тесным, и при Траяне явилась нужда его увеличить. Этот неутомимый царь, покрывший мир всевозможными зданиями, особенно полезными памятниками, крайне заботился о морских сооружениях. Он исправил порт Анконский и основал порт Центум Целле (Чивитавеккья). В Остии, вместо того чтобы удовольствоваться увеличением гавани Клавдия, он прорыл новую, подобную той, которая видна еще и до сих пор, окруженная сушей; форму ее и очертания легко различить по волнообразности почвы. Это был шестиугольный водоем, приблизительно в 40 гектаров, со всех сторон окруженный набережной в 12 метров, с гранитными столбами, долженствовавшими служить для причала кораблей и которые сохранились еще на своих местах. Новый порт составлял продолжение старого и соединялся с ним каналом в 118 метров ширины. Чтобы он мог сообщаться с Тибром, а через Тибр с Римом, прорыли другой канал (fossa Тrаjаnа), ставший впоследствии новым рукавом реки, единственный ныне судоходный и называемый Фиумичино. Таким образом суда входили в порт Клавдия и оттуда в порт Траяна, представлявший род внутреннего водоема. Тут, если они были слишком велики, чтобы идти по Тибру, их разгружали и товар перевозили на меньших судах. На одной любопытной картине, открытой в самой Остии, в могиле богатого судовладельца, мы видим, как производилась эта операция. Картина изображает одну из тех барок, которые служили для плавания по Тибру и назывались naves eaudicariae. Каждая, как теперешние корабли, имела свое имя, в отличие от других, и имя это писали черным и красным на каком-нибудь заметном месте. На носу было имя божества, к которому, для большей ясности, прибавляли имя ее владельца: она называлась Изида Геминия (Isis Geminiana). На корме над маленькой каюткой кормчий Фарнац держит руль; ближе к середине капитан Абаскант надзирает за рабочими. С берега, согбенные под тяжестью мешков с хлебом, идут грузчики, направляясь к маленькой доске, положенной с судна на берег. Один из них уже дошел и высыпает содержимое мешка в своего рода большую мерку (mоdius), в то время как против него mеnsоr frumentarius, которому поручено блюсти интересы администрации, занят тем, что смотрит, чтобы мера была совершенно полна, и держит края мешка, чтобы ничего не просыпалось. Несколько дальше другой грузчик с пустым мешком сидит и отдыхает, и все лицо его дышит довольством, что поясняется и словом, написанным художником над его головой: «Я закончил, feci». Эта сцена прямо выхвачена из жизни, мы видим подобные каждый день в наших приморских портах. Таким образом, нагруженная барка направлялась по fossa Trajanа к Тибру и плыла по реке до Рима.

Театр в Остии

Подле новых портов образовался новый город; его называли по имени основателя Роrtus Trajanі, или просто Portus (теперешний Porto). Он главным образом был населен торговцами и чиновниками-аннонами. Ланчиани утверждает, что более двух третей домов, от которых сохранились кое-какие остатки, были склады. Они тянутся в несколько рядов вокруг водоема длинными прямыми линиями и имеют вид, будто все построены одновременно и по одному образцу. Они должны были иметь два этажа: нижний, где хранили зерно, вино или масло, и верхний, теперь уничтоженный, заключавший наверно помещения рабочих и служащих. Хлебные амбары и теперь можно узнать по толщине стен и по тщательной обмазке, какою их покрывали, чтобы уберечь от сырости, которой особенно боялись в такой болотистой местности. Предполагают, что склады торговцев вином были расположены подле храма Вакха, остатки которого были найдены. Там же должны были быть и другие хранилища, масла и мрамора, ибо в Остии шла большая торговля и этими товарами. Наряду с обширными складами, без которых не может обходиться морской порт, Траян заботился также о постройке зданий, предназначавшихся для украшения города, бань, портиков храмов; наконец, так как он гордился своей работой и должен был часто приезжать надзирать за ней, он построил для себя великолепный дворец на участке, отделявшем его порт от порта Клавдия. Этот дворец был бы, несомненно, одной из самых интересных развалин Древнего Рима, если бы его умели откопать с разумением и позаботились бы о сохранности его руин. Тексье в интересной статье рассказывает нам, как он туда проник, когда еще почти неизвестно было о существовании дворца. Один рабочий, преследуя барсука и видя, что тот скрылся в какой-то норе, всунул в нее палку, чтобы достать там животное; тут он заметил, что нора легко расширяется, и, когда он передвинул несколько больших камней, увидел, что отверстие вело в большую залу. Дали знать Тексье, он первый спустился в открывшийся лаз и увидал прекрасное зрелище: в то время как первый луч света проник в эти глубины, где сумрак царил в течение столетий, и заставил встрепенуться целый мир насекомых, поселившихся там, луч осветил также и корни деревьев, и сталактиты, свешивавшиеся со сводов, и воду, поблескивавшую в небольших углублениях. Из этой залы был ход в другую, а за ней – еще и еще. Их было столько, говорит Тексье, и все такие обширные, что, для того чтобы не заблудиться во мраке, мы вынуждены были держать направление по компасу, как в девственном лесу. После во дворце Траяна были произведены раскопки по распоряжению герцога Торлония, которому принадлежит вся эта местность; к несчастью, раскопки были сделаны не в интересах науки. Искали только произведения искусства, чтобы обогатить музей Лунгары[84], копали слишком поспешно и тайком. Собрав жатву, поторопились, согласно обычаю, вновь прикрыть все, что перед тем открыли. Ланчиани, которому позволили, в виде особой милости, взглянуть на эти чудесные развалины, не имел даже времени снять с них план. Он говорит о банях, о храмах, о великолепных залах, о маленьком театре, совершенно сохранившемся, куда Траян, наверное, приходил, чтобы отдохнуть и насладиться зрелищем пантомимы, за чрезмерное пристрастие к которой его упрекали; наконец, о громадном портике, благодаря колоннам, стоявшим еще на своих местах, прозванном, вместе со всем дворцом, Palazzo delle cento Colonne. Эти остатки были так хороши, что у грубого крестьянина, сопровождавшего Ланчиани, вырывались восторженные восклицания. Спасенные от рук варваров Средневековья и любителей времен Возрождения, часто более страшных, чем сами варвары, они в конце концов безвестно погибли в наши дни вследствие неумелых распоряжений знатного ценителя древностей: Quod non fecerunt barbari fecerunt Barberini.

Не в одном дворце императора заключалось столько великолепия; мы знаем, что оба города, Остия и Портус, были богаты и роскошны. Это хорошо видно по открытым там прекрасным колоннам, по драгоценному мрамору, удивительным статуям. Все должно было там быть в изобилии. Тацит рассказывает, что после пожара Рима при Нероне поспешно построили на Марсовом поле и в публичных садах временные убежища для множества людей, оставшихся без приюта. Надо было как можно скорее снабдить их мебелью; ее привезли из Остии. Следовательно, в этом городе было ее гораздо больше, чем требовалось лишь для одних его жителей. Это благоденствие возросло еще после смерти Нерона. Независимо от больших работ Траяна, о которых я говорил, Адриан и Антонин украсили Остию прекрасными памятниками. Аврелиан построил там новый Форум, а слабоумный император Тацит из собственной казны даровал ей сто колонн из нумидийского мрамора, в 23 метра высоты: это была совершенно необычайная щедрость для того несчастного времени. Как и вообще во всех больших промышленных городах, там было очень много корпораций. Вся торговля была в руках цеховых обществ, имевших свои собрания, свою казну, своих должностных лиц, и среди этих обществ некоторые, по-видимому, имели очень большое значение. Естественно, что там образовывались большие состояния; некоторые из этих счастливых торговцев, разбогатевших от торговли маслом или хлебом, непременно хотели оставить по себе воспоминания. Достигнув богатства, они хотели добиться уважения и выказывали себя баснословно щедрыми в отношении украшения своего города или удовольствия своих сограждан. Таков был Луцилий Гамала, живший, вероятно, при Антонинах и о щедротах которого повествуют нам некоторые надписи, он происходил из старого рода, и его предки в течение нескольких поколений занимали в Остии самые почетные должности. Поэтому его с пеленок записали в городские советники. Позднее он был понтификом, квестором, муниципальным советником, дуумвиром – всем, чем только можно было быть в римской колонии. После его смерти ему устроили общественные похороны и поставили статуи, но зато сколькими благодеяниями отплатил он заранее за почести, какими его осыпали! Перечень их и, конечно, еще не полный, поистине кажется невероятным: он устраивал общественные игры, борьбу гладиаторов, более великолепные и более дорогие, чем это делали обыкновенно, не желая принимать суммы денег, которые город выдавал магистрату, чтобы помогать ему в его затратах. Два раза он устроил обед всем жителям Остии и один раз даже угощал их в 217 столовых; он вымостил на свой счет одну улицу, соседнюю с Форумом, на пространстве между обоими триумфальными воротами; он вновь отстроил храм Вулкана, храм Тибра, Касторов, построил храм Венере, Фортуне, Церере и Надежде; он принес в дар рынку и винным складам общественные весы, построил на Форуме мраморное здание суда, вновь отстроил арсенал и бани Антонина, уничтоженные пожаром. Наконец, когда город, обязавшийся вносить значительную сумму в государственную казну, в трудную минуту не мог справиться вполне с принятыми на себя обязательствами и был вынужден продавать общественные земли, Гамала пришел ему на помощь и разом выдал 3 миллиона сестерциев (600 000 франков). Какое несметное состояние надо было иметь, чтобы расточать такие щедроты! Вот люди, жившие в прекрасных домах, раскопанных в Остии; нетрудно понять, почему они строили их с таким великолепием и наполняли такими чудесными произведениями.

III

Религиозные памятники Остии. – Введение христианства и его быстрый успех. – Ксенодохий Паммахия. – Сочинение «Октавий» Минуция Феликса. – Смерть св. Моники

Особенность, которая поражает всех занимающихся древностями Остии, – это большое количество храмов и всевозможных святилищ, построенных там. Историки и надписи упоминают о многих из них, а некоторые были найдены при последних раскопках. Очевидно, Остия была город набожный. У нее имелся местный культ, культ Вулкана, которого она, по-видимому, очень держалась. Понтифики Вулкана являются у нее главными священнодействующими лицами: они надзирают за другими культами и разрешают частным лицам по их желанию возводить памятники в священных зданиях. Но Вулкан – не единственный чтимый в Остии бог; с большим воодушевлением молятся также и другим божествам, особенно Фортуне и Надежде, истинным богам торговцев, Кастору и Поллуксу, покровителям мореплавателей, Церере, у которой должно было быть много поклонников в городе, разбогатевшем через торговлю хлебом. Иностранцы, составлявшие немалую часть населения, естественно принесли с собой и своих богов, и последние пользовались очень большим влиянием. Так как с Египтом были постоянные сношения, то воздвигли алтари Изиде и Серапису. Азиатский культ Матери богов был также в большом почете, и жители Остии присутствовали при зрелище одного из торжественных жертвоприношений, называвшихся Тавроболиями, на которых важное в городе лицо, стоя в своего рода погребе с многочисленными проделанными в потолке отверстиями, окроплялось кровью быка, закланного над его головой, долженствовавшей омыть его от грехов и обеспечить спасение его семьи и его города. У нас имеется еще надпись, предназначавшаяся сохранить память об этом религиозном празднестве. Одно из самых любопытных открытий, сделанных при последних раскопках, это храм Матери богов, рядом с которым нашли залу собраний религиозной корпорации дендрофоров! «Митра, солнце непобедимое, бог неуловимый» (deus indeprehеnsibilis), как называет его один из его поклонников в Остии, был также предметом большого почитания. Известно, что этот культ, возбуждавший набожность при помощи своих тайных обществ и таинственных жертвоприношений, приобрел большое значение в последние годы империи и что все живые силы язычества, казалось, сконцентрировались тогда в нем, чтобы бороться с новой религией – христианством. В Остии открыли не только многочисленные остатки митрских памятников, но и храм, посвященный персидскому божеству. Это было нечто вроде домашней церкви, расположенной в прекрасном доме, о котором я говорил выше, известном под именем императорского дворца. Она разделена на три части не колоннами, как это бывает в христианских базиликах, но различной высотой уровней. Каждая из них наверно предназначалась верующим различного положения: такого рода разделение было естественно в культе, где иерархия имела столько значения. Церковь должна была быть очень изящна, если судить по драгоценному мрамору, которым был выложен пол. Против входной двери был алтарь, выше пола на четыре ступени, с двумя гениями, изображающими два равноденствия, один держит факел прямо, другой – верхом вниз. Над алтарем, согласно обычаю, было помещено изображение юного бога с фригийской шапочкой на голове, закалывающего быка. От него нашли валявшиеся на земле несколько обломков. По одной надписи мы узнаем, что «украшение алтаря было сделано на счет К. Целия Гермера, жреца этого святилища».

Алтарь Митры в Остии

Итак, Остия, казалось, представляла вполне подготовленную почву для принятия христианства: известно, что в самых религиозных странах оно всего быстрее привилось. Морские порты, торговые и проезжие города, где собирались люди со всех стран, где воздвигались храмы всем богам, где культы Востока насчитывали более всего верных, такие города особенно были для него благоприятны; поэтому можно предположить, что христианство имело очень быстрый успех в Остии. Скоро тут образовалось два епископства, одно – в самой Остии, другое – в Portus Trajani, прославленное св. Ипполитом. Приблизительно во времена Феодосия одному другу св. Иеронима, богатому и благородному Паммахию, пришла великодушная мысль построить в Портусе приют – ксенодохий (Xenodochium) для неимущих странников. Тут давали приют людям, прибывшим из Рима в ожидании попутного ветра, а также и других мест, откуда бы они ни были, имевшим в городе дела или думавшим составить себе там состояние. Они были так счастливы найти приют, где могли отдохнуть несколько дней после утомительного пути, что слава об убежище Паммахия скоро распространилась по всему свету. Св. Иероним говорит, что о нем слыхали в Британии и что египтянин или парфянин беседовали между собою о нем: Росси думает, что открыл его в развалинах Портуса. Сохранились значительные руины, где довольно ясно можно различить базилику и обширный двор, окруженный колоннами, взятыми от прежних зданий: это был обычный способ стройки в IV и V веке, и новые здания умели сооружать только при условии обирания прежних. Как это мы видим в средневековых монастырях, посередине двора находился водоем или род колодца, и на нем была надпись, ныне очень попорченная, где все-таки можно прочесть следующие слова: «Кто жаждет, пусть придет сюда и пьет».

Христианство в Остии остается для нас связанным с двумя важными воспоминаниями, которые невозможно забыть, когда осматриваешь эти развалины: сочинение «Октавий» и смерть св. Моники. «Октавий» – это первая проба христианской апологии, написанной римлянином, на языке римлян; это и теперь еще одно из самых интересных произведений, какие только можно прочесть. Автор, Минуций Феликс, был адвокат и светский человек, живший, наверно, в лучшем обществе, чувствовавший себя в нем, как дома. Он обращается к людям образованным и из высшего света и хочет быть ими услышанным; поэтому он остерегается выражать свои мнения в сухой и догматической форме, которая могла бы оттолкнуть более равнодушных; он дает им приятный тон и старается возбудить любопытство читателя драматическими приемами. Книга его – это диалог, где он заставляет действовать не теологов, спорящих между собою, а добрых людей, собравшихся в свободный день побеседовать. В ней сообщается, что его навещает один из его старых друзей, Октавий, такой же христианин, как и он, после долгой разлуки, и, чтобы быть свободнее и больше принадлежать друг другу, они на несколько дней покидают Рим в обществе одного общего друга, Цецилия, оставшегося язычником. Это происходит во время сбора винограда, когда суды закрыты и адвокаты свободны. Итак, они втроем отправляются в Остию, «прелестную местность», где душа наслаждается спокойствием и тело вновь становится здоровым. Однажды утром, когда они шли к морю, «предаваясь удовольствию ступать по песку, поддававшемуся под их ногами, и вдыхать легкое веяние, что возвращает силу усталым членам», Цецилий, язычник, завидев статую Сераписа, приветствовал ее, согласно обычаю приложив руку к своим губам. Это религиозное действие оскорбило Октавия, и он не мог удержаться, чтобы не сказать другому своему товарищу, христианину: «Нехорошо, мой брат, оставлять в таком грубом заблуждении верного друга, как позволять ему посылать поцелуи каменным статуям, которые не заслуживают этой чести, как бы они ни были покрыты венками и сколько бы на них ни возлияли масла?» Никто не возразил на первых порах, и продолжали прогулку. Кто побывал на взморье в Остии, может легко восстановить мысленно дорогу, по которой вместе шли друзья. Наверно они следовали по длинной улице, которая идет вдоль Тибра, или по какой-нибудь параллельной ей; затем, дойдя до места, где кончались дома и ничто не закрывало вида, они стали наслаждаться зрелищем необъятного горизонта. Они шагали по влажному песку, вдоль берега, между лодок, вытащенных на берег, где играли дети, забавляясь бросанием в воду камешков. Оба христианина, спокойные душою, всецело предались радости этих зрелищ; но Цецилий ни на что не смотрит; он безмолвен, мрачен, озабочен; его смущают только что услышанные слова, он хочет, чтобы приятели объяснились, он просит, чтобы его просветили. Тогда все трое садятся на большие камни, защищающие мол, и перед лицом спокойного моря, осиянные солнцем, они начинают вместе беседу о великих вопросах, волнующих мир. Разве это не настоящий роман? Во всяком случае Минуций рассказывает нам его так, что он выходит очень похожим на правду. Нет никакого сомнения, что не одна победа, сделанная христианством во II веке, произошла при подобных обстоятельствах, что часто какое-нибудь слово, брошенное как бы случайно в благоприятную минуту, трогало хорошо подготовленную душу и что она окончательно сдавалась после нескольких разговоров, подобных тем, какие велись тогда на взморье Остии и которые передал нам Минуций.

Смерть св. Моники – другое великое воспоминание, о котором говорят развалины Остии. Блаженный Августин рассказал подробности о ней в одном из лучших мест своей «Исповеди». Возвратившись, после страшной борьбы, к вере своей матери, к вере своей юности, он только что принял крещение от св. Амвросия. Так как он решился совершенно порвать с миром и хотел оставить навсегда кафедру риторики, которой сначала так гордился, он объявил миланцам, «чтобы искали для своих детей другого продавца слов». Он возвращался со своей матерью в Африку и ждал в Остии благоприятной для морского переезда погоды. Возможно, что Августин, будучи беден, поместился в какой-нибудь посредственной гостинице в центре Старого города. Он не говорит, чтобы из дома, где он жил, был вид на море. Быть может, одни богатые могли строить себе дома в благоприятных местностях вдоль морского берега. Он говорит нам только об окне, выходившем в тихий сад. Тут-то и произошла эта достопамятная сцена, увековеченная великим художником, незабвенная для всех тех, которые не могут себе представить, что бы им ни говорили, что вся эта забота и тревога о будущем – только бесполезное любопытство. Стоя у окна, с глазами, обращенными к небу, мать и сын, которые, казалось, предчувствовали, что разлука их близка, беседовали о чаяниях будущей жизни, страстно волновавших тогда всех. Их беседа, говорит Блаженный Августин, была полна неизъяснимой прелести, они забывали прошлое, провидя будущее и устремляясь к тому бессмертному источнику, который утоляет усталую душу. Так как они постепенно отходили от всего земного и возносились мыслью все больше и больше к жизни, которой нет конца и которой они жаждали, не зная ее и не понимая, «они почувствовали ее на миг в порыве души». Через несколько дней после этой беседы Моника умерла, и, умирая, она представила последнее и самое сильное доказательство перемены, произведенной в ней горячностью ее верований. Сын ее нам говорит, что, как все люди того времени и тех мест, она раньше была очень озабочена вопросом о своем погребении. Она приготовила себе могилу подле могилы своего мужа, и самое большое ее удовольствие было думать, что смерть соединит ее с тем, кому неразлучной подругой она была в этой жизни. Но, почувствовав, что умирает, она от этого добровольно отказалась. «Вы похороните вашу мать тут, – сказала она своим детям, и когда ее спросили, разве она не боится, чтобы тело ее оставалось так далеко от ее родины, она отвечала: – От Бога ничто не далеко, и нечего бояться, что в конце веков он не узнает места, где должен меня воскресить». Августин сделал, как просила мать, и похоронил святую женщину в одной из церквей Остии.

Требуется большое усилие воображения, чтобы в наши дни пробудить эти великие воспоминания на этом безмолвном побережье. Все тут так изменилось, все кажется таким тихим, таким мертвым, что трудно представить то время, когда оно было полно жизни, движения, всякой деятельности. А между тем это безлюдье заключало в себе один из самых шумных городов в мире; плодородные поля были на месте этой пустыни. Там, где теперь видишь один сыпучий песок, были прекрасные тенистые сады, где росли восхитительные плоды. Рассказывают, что император Альбин, слывший тонким гастрономом, очень ценил остийские дыни. Плиний Младший прославил красоту этого побережья, застроенного сплошь поселениями, состоящими из вилл, поселениями такими же большими, как города, такими же роскошными, как дворцы: теперь с трудом найдешь то там, то тут какую-нибудь жалкую лачугу. В наши дни не найти ни одного римлянина, который согласился бы провести один час после захода солнца на этих зараженных берегах. Мы только что видели по «Октавию», что во II веке туда отправлялись из Рима, чтобы найти отдых и здоровье. Isola sacra, где пасутся кое-какие стада буйволов, был одним из прекраснейших мест в мире, весь поросший зеленью и такими цветами, что его считали одним из любимых местопребываний Венеры. Мы много раз слышали, как говорили в Риме, что это былое благоденствие может возвратиться, что, лучше обрабатывая землю, ее можно оздоровить, что нетрудно изгнать лихорадку, если устроить сток застаивающейся воды, и что таким образом вновь можно бы приобрести большой участок земли, теперь бесполезный. Мне кажется, этот честолюбивый замысел способен прельстить Италию. Итальянцы имеют то счастливое преимущество, помимо стольких других, что им для большего расселения не надо нападать на соседей и что они могут делать завоевания, не переступая своих границ. Они совершенно правы, говоря, что не выкупили еще всего наследия отцов; но эта часть их собственности, которой они еще не овладели вновь, эта Италия irredenta, так занимающая их и привлекающая, она у них, в их стране, у их порога. Подле их городов, таких оживленных и таких прекрасных, они найдут, если захотят, мертвые города, для того чтобы оживить их; вместо того чтобы поддерживать этот милитаризм, который их истощает, и вечно прислушиваться к малейшему шуму внешних раздоров с целью воспользоваться ими, они могут заняться заселением вновь своих пустынь, обработкой неплодородных земель, возвращением, наконец, Италии всех ее богатых земель, утраченных ею из-за небрежения или варварства предыдущих столетий. Это предприятие, которое не подвергнет их несчастным случайностям и будет одобрено всем миром.

Примечания

1

Не надо забывать, что эти строки были написаны в 1876 г. Первое издание книги Буасье вышло в 1880 г. а десятое, с которого сделан перевод, – в 1911 г.

2

Виа-дель-Корсо – главная улица в историческом центре Рима. – Примеч. ред.

3

Che volete? – Что вы хотите? (ит.) – Примеч. ред.

4

Chi lo sa? – Кто знает? (ит.) – Примеч. ред.

5

20 сентября 1870 года регулярные итальянские войска вошли в Рим. 2 октября того же года в Риме прошел плебисцит, в результате которого за присоединение Рима к Италии проголосовали свыше 133 тысячи человек, а против – 1,5 тысячи. 30 декабря 1870 года король Виктор Эммануил II переехал из Флоренции в Рим. – Примеч. ред.

6

Пьетро Роза (1810–1891) был итальянским архитектором и топографом. Он изучал поселения древнеримской деревни и провел систематическую серию раскопок на Палатинском холме в Риме. – Примеч. ред.

7

Фердинанд Грегоровиус (1821–1891) – немецкий историк и писатель, автор знаменитого труда «Истории города Рима. Средние века». – Примеч. ред.

8

Хотя эти обозначения не совсем точны, я называю северную сторону Форума, расположенную у подножия Капитолия, и южную сторону, которая простирается от Святого Лоренцо в Миранде (храм Антонина) к Святой Марии Освободительнице. Восточная сторона – это та, что граничит с церковью Св. Луки и Св. Мартины и церковью Св. Адриана; западная сторона – та, что простирается от Виа-делла-Кончилационе до Палатина.

9

Шарль Луи Фердинанд Дютер (1845–1906) – французский архитектор. – Примеч. ред.

10

F. Dutert. Le Forum romain.

11

Джузеппе Фиорелли (1823–1896) – итальянский политический деятель, археолог и нумизмат, действительный член Российской императорской академии наук.

12

Марк Теренций Варрон (116 г. до н. э. – 27 г. до н. э.) – римский ученый-энциклопедист и писатель I в. до н. э. – Примеч. ред.

13

Фест (лат. Féstus) – позднеримский историк и высокопоставленный чиновник IV в. н. э. – Примеч. ред.

14

Лалу опубликовал реставрацию этого здания в журнале «Mélanges dʼarchéologie et dʼhistoire» Французской школы в Риме.

15

Генрих Йордан (1833–1886) – немецкий филолог и историк. Наиболее известен трудами по истории и географии города Рима в античные времена. – Примеч. ред.

16

Отчет об открытиях, которые были сделаны на этой стороне, читатель может найти в работе синьора Ланчиани, озаглавленной «Atrio di Vesta», опубликованной в «degli scavi» за 1883 год, и в работе господина Йордана в «Bulletino dellʼ instituto di correspondenza archceologica» за май 1884 года.

17

Онофрио Панвинио (1529–1568) – итальянский монах-августинец, церковный историк, археолог, специалист по Античности. – Примеч. ред.

18

Ovid. Fast. VI. 267.

19

См. Helbig. Bull, dellʼ instit. 1878–1889.

20

Ovid. Fast. VI. 261.

21

Родольфо Амадео Ланчиани (1845–1929) – итальянский инженер, археолог, известный исследованиями топографии и памятников Рима. – Примеч. ред.

22

Инфула (лат. infula), или католическая митра, – литургический головной убор папы римского, кардиналов и епископов. – Примеч. ред.

23

Джакомо Бароцци да Виньола (1507–1573), часто называемый просто Виньола, был одним из великих итальянских архитекторов XVI века. Два его великих шедевра – это вилла Фарнезе в Капрароле и иезуитская церковь Джезу в Риме.

24

Ростра – таран с металлическим (бронза, железо) наконечником в носовой части военного корабля времен Древнего Рима, обычно в форме стилизованного трезубца. – Примеч. ред.

25

Девушка стала жертвой коварного децемвира Аппия Клавдия, пожелавшего сделать ее своей любовницей. Защищая ее честь, отец девушки плебей Вергиний вынужден быт убить ее принародно на Форуме. Это произошло в 451 г. до н. э. – Примеч. ред.

26

Все денежные суммы приводятся по курсу второй половины XIX века. – Примеч. ред.

27

Такое расположение встречается в Помпеях. Лестница, ведущая к храму Юпитера в конце Форума, в точности напоминает ступени римского храма, о котором мы говорим.

28

В эллинистической Греции и Древнем Риме апофеоз обозначал обожествление (причисление к лику богов) государственного деятеля, героя, императора, обретение им божественной сущности. – Примеч. ред.

29

Луиджи Канина (1795–1856) – итальянский архитектор и археолог. В 1826 году Канина заведовал работами по реставрации и увеличению виллы Боргезе, а несколько позже папы Лев XII, Пий VIII и Григорий XVI поручали ему раскопки на римском Форуме. – Примеч. ред.

30

Manducus, мандук, – актер древнеримской комедии в маске комического обжоры (с широко разинутым ртом и огромными зубами). – Примеч. ред.

31

Рompa circensis – торжественная помпа, или цирковая торжественная процессия. В Древнем Риме. Она устраивалась перед началом гонок на колесницах или гладиаторских игр. – Примеч. ред.

32

Clivus Capitolinus – Капитолийский подъем, главная дорога к римскому Капитолию. – Примеч. ред.

33

Vulcanal – алтарь бога огня Вулкана в Древнем Риме на Форуме. Вулканал считался одним из старейших священных сооружений города; по мнению Плиния, его основал сам Ромул, а алтарь воздвиг Тит Таций. – Примеч. ред.

34

Асентизм – уклонение избирателей от участия в голосовании на выборах. – Примеч. ред.

35

Opus incertum и opus reticulatum – виды стенной кладки в древнеримской архитектуре. – Примеч. ред.

36

Forum boarium – Бычий форум. – Примеч. ред.

37

Андре-Мари Ампер (1775–1836) – французский физик, математик и естествоиспытатель. – Примеч. ред.

38

Шарль Эрнест Бёле (1826–1874) – французский археолог и государственный деятель. – Примеч. ред.

39

Карл Отфрид Мюллер (1797–1840) – немецкий исследователь древностей. – Примеч. ред.

40

Кристиан Матиас Теодор Мо́ммзен (1817–1903) – немецкий историк, филолог-классик, юрист и политик. – Примеч. ред.

41

Филиппо Аурелио Висконти (1754–1831) – итальянский археолог, антиквар, нумизмат.

42

Ovid. Trist. III. 1.

43

В 1865 году Пьетро Роза начал раскопки здания, что сейчас называется Домом Ливии. Его раскопки, часть более масштабной программы, заказанной Наполеоном III, включали поверхностные раскопки Дома Августа, расположенного к югу. В 1937 году Альфонсо Бартоли провел дальнейшие исследования местности и обнаружил археологические остатки разрушенных сводов. В 1956 году под руководством Джанфилиппо Кареттони начались обширные раскопки. Его первоначальные раскопки выявили строение, состоящее из ряда комнат, которое в настоящее время идентифицировано как часть более крупного комплекса, известного как перистиль А. Он приписал это сооружение Августу, основываясь на его близости к храму Аполлона. В первом десятилетии 2000-х годов дальнейшая работа показала, что первоначальный перистиль был частью гораздо большего дома. Программа реставрации была завершена в 2008 году, открыв доступ общественности. – Примеч. ред.

44

Tacitus. Hist. I. 27.

45

Josephus. Antiq. Jud XIX. I. 15.

46

Гай Кассий Херея – офицер Преторианской гвардии времен правления императора Калигулы, военный трибун. – Примеч. ред.

47

Жорж Перро (1832–1914) – французский археолог, эллинист. – Примеч. ред.

48

Вольфганг Гельбиг (1839–1915) – немецкий антиковед, археолог. – Примеч. ред.

49

Sueton. Nero. 39.

50

Martial. De spect. 2, 12.

51

Франческо Бьянкини (1662–1729) – итальянский философ, астроном и археолог. – Примеч. ред.

52

Statius. Silv. IV. 2.

53

В нескольких средневековых рукописях встречается описание дворца, в котором синьор Роза узнал дворец Домициана (Piante di Roma, p. 123). Этот любопытный фрагмент показывает, во-первых, что названия, данные различным помещениям, составляющим дворец, точны. Они снова встречаются в средневековых описаниях. Зал приемов называется salutatorium; рядом с ним находится зал для совещаний – consistorium, то есть базилика, а дальше – trichorum, или столовая с тремя обеденными ложами (triclinium). Во-вторых, это показывает, что прекрасный дворец Домициана просуществовал до крушения империи, что он всегда был центром Палатина и сохранился по мнению многих как тип императорского дворца.

54

Claudian, in sext. cons. Honorii. 35.

55

Антонио Бозио (1576–1629) – итальянский историк, первый исследователь «подземного Рима» – раннехристианских катакомб. Его называли «Колумбом катакомб». – Примеч. ред.

56

Гипогей, или гипогея (греч. hypogea или hypogaea), – подземный храм или гробница. – Примеч. ред.

57

Пуццолан – пылевидный продукт, смесь вулканического пепла, пемзы, туфа. В римский и византийский периоды широко применялся для строительства фундаментов, водонепроницаемых перекрытий и различных гидротехнических сооружений (водопроводы, акведуки, термы, цистерны, водонаполняемые рвы, пирсы и причалы). – Примеч. ред.

58

Джованни Гаэтано Боттари (1689–1775) – итальянский католический священник, теолог, филолог, библиотекарь Ватикана и советник папы Климента XII. – Примеч. ред.

59

Джузеппе Марчи (1795–1860) был итальянским археологом, нумизматом и иезуитом. – Примеч. ред.

60

Микаэль Росси – брат Дж. Б. Росси. Получил образование юриста, но по склонности стал геометром. Желание помочь своему брату, который нуждался в помощнике для изучения почвы и разработки плана галерей, развило в нем призвание, о котором он сам не подозревал. Вскоре он сделал себе имя в этой новой науке и даже изобрел хитроумную машину для сокращения времени составления плана, которая получила медаль на Лондонской выставке.

61

Шарль Эрнест Бёле (1826–1874) – французский археолог и государственный деятель. – Примеч. ред.

62

Жозеф Эрнест Ренан (1823–1892) – французский историк религии, семитолог, публицист. – Примеч. ред.

63

In hortulis nostris secessimus – мы удаляемся в наши сады (лат.). – Примеч. ред.

64

В катакомбах также нашли несколько семейных могил; но они не могли быть многочисленны. Обыкновенно землю, извлеченную из новых галерей, употребляли, чтобы засыпать старые, когда они были полны. Поэтому семье становилось невозможно сохранять могилу дольше, чем в течение одного или двух поколений.

65

St. Cyprian. Epist. 10.

66

Христиане поступали так не по особому обязательному правилу, но по известного рода чувству, общему и непроизвольному. Доказательство этому то, что в пещере Луциния, составляющей самую древнюю часть кладбища Калликста, находится упоминание об одном вольноотпущеннике и что, хотя о духовных чинах там вообще упоминается не больше, чем о других, тем не менее там говорится о трех священниках, и мы видим, что один из них в одно и то же время священник и врач. Следовательно, в христианских эпитафиях не запрещалось безусловно сохранять воспоминание об общественных отличиях, и воздерживались от этого по доброй воле.

67

Под virginius разумели мужа, не имевшего раньше другой жены. Это не вполне, как можно думать, христианское выражение; его употребляли язычники. Если они не порицали так сурово, как некоторые непреклонные христиане, второго брака, во всяком случае они любили воздавать честь тем, которые не злоупотребляли легкостью развода.

68

Претекста – белая тога с пурпурной каймой по борту, носившаяся курульными магистратами, муниципальными и колониальными магистратами, а также некоторыми из числа жрецов. – Примеч. ред.

69

Чудовище, поглотившее Иону, изображено так же, как чудовище, угрожающее Андромеде; умерший Лазарь помещен в языческом heroum (античное святилище, посвященное герою); Ноев ковчег – тот же сундук, в котором Даная была пущена по морю.

70

Святой Зефирин (?—217) – епископ римский с 28 июля 199 года по 25 августа 217 или 20 декабря 217 года. – Примеч. ред.

71

Луи-Себастьян ле Нэн де Тиллемон (1637–1698) – французский историк и священник, автор истории христианской церкви первых шести веков. – Примеч. ред.

72

Гарпократ – греческая интерпретация египетского бога Гарпехрути (Гора младшего), сына Осириса и Изиды. – Примеч. ред.

73

Джованни Баттиста Пиранези (1720–1778) – итальянский археолог, архитектор и выдающийся художник-гравер, мастер офорта в редком жанре фантастических архитектурных пейзажей, исследователь и коллекционер римских древностей, издатель эстампов. – Примеч. ред.

74

Антонио Нибби (1792–1839) – итальянский археолог, топограф, реставратор, критик истории древнего искусства. – Примеч. ред.

75

Виктор Жан Дюрюи (1811–1894) – французский историк и государственный деятель, член Французской академии. – Примеч. ред.

76

Сесострис или Сезострис – наиболее популярное собирательное имя в египетской политической истории, встречающееся у классических писателей. – Примеч. ред.

77

Пирро Лигорио (1512–1583) – итальянский архитектор, художник, антиквар и садовый дизайнер эпохи Возрождения. – Примеч. ред.

78

Еврип или эврип – так в древнеримских домах и виллах назвали один из искусственных каналов. Имя свое он получил от названия пролива, отделявшего Аттику от Эвбеи. – Примеч. ред.

79

Николя-Франсуа Блондель (1618–1686) – французский архитектор и дипломат, бригадный генерал, военный и гражданский инженер, математик, строитель фортификационных сооружений. Автор знаменитого «Курса архитектуры». – Примеч. ред.

80

Гесихий Александрийский – греческий филолог и лексикограф V или VI в. н. э. – Примеч. ред.

81

Авл Персий Флакк (34–62 гг. н. э.) – древнеримский поэт, автор книги сатир. – Примеч. ред.

82

Buxus (самшит) – род растений семейства Самшитовые. – Примеч. ред.

83

Шарль Феликс Тексье (1802–1871) – французский археолог и путешественник. – Примеч. ред.

84

Палаццо Торлония на виа делла Лунгара в Риме. В 2020 г. в римском Палаццо Каффарелли, входящем в состав Капитолийских музеев, проходила выставка античных скульптур из собрания семейства Торлония, которое искусствоведы называют «лучшей частной коллекцией скульптуры в мире», способной конкурировать с собраниями античного искусства в музеях Ватикана.

Content

Гастон Буасье
Археологические прогулки по Риму

Глава I Форум

Глава II Палатинский холм

Глава III Катакомбы

Глава IV Вилла Адриана

Глава V Остия

Примечания