Ирина Лазарева

Право на Тенерифе

© Ирина Лазарева: текст, 2020

© OOO «Феникс», оформление, 2020

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com, 2020

Глава первая

Так бывает, что одно событие разделяет жизнь человека на две части: все, что было до (навечно милое и невозвратимое), и все, что происходило после (насколько неотвратимое, настолько и отвратительное). До последнего момента Юля ничего не подозревала. Чутье, быть может, что-то и подсказывало, но было слишком сложно угадать, что именно.

За пару дней до болезненного открытия она, как обычно, забрала дочь из школы и везла домой на машине. Их небольшая семья жила в областном городе Б, и школу они выбрали специализированную, с углубленным изучением иностранных языков, поэтому Юле приходилось возить дочку туда и обратно, благо Катя была на продленном обучении.

Антон никогда не помогал ей с ребенком и на редкие просьбы забрать дочь вместо нее, чтобы она могла доделать отчет по работе, остаться на позднюю презентацию, задержаться на встрече, отвечал отказом, не торопясь объяснять причины.

– Что сегодня было в школе? – спросила Юля с привычной теплотой в голосе. Ее большие глаза вперились в подвижные, умные глаза Кати, отражавшиеся в зеркале заднего вида.

– Нам сегодня рассказывали о Древней Спарте, – ответила дочь, оживляясь, – как там младенцев в море бросали, если они рождались хилыми.

– Это вы на уроке проходили? – при всей своей обычной невозмутимости Юля была озадачена. Она через многие вещи уже прошла, особенно в семейной жизни, полной неурядиц и непонимания. В общем и целом ее сложно было удивить. – А зачем?

«Разве Древнюю Грецию теперь во втором классе проходят?» – пронеслось у нее в голове. Подсознательное и оттого неконтролируемое беспокойство чудилось ей во всем, что она делала, думала, в каждом слове, что срывалось с ее уст.

Тут же пришло сообщение в Ватсап от Алины: «Когда будешь? Мы уже собрались», и Юля, пользуясь тем, что на светофоре зажегся красный свет, стала быстро отвечать на него. «Что, муж не мог дочь из школы забрать?!» – пришел ответ.

– Васенкова жаловалась, что не хочет ходить в школу, а мечтает о домашнем обучении – home schooling. Слышала про такое? – продолжала Катя.

И снова мессенджер: «Что можно поесть? Или опять нечего?» Муж. Юля стала торопливо отвечать и ему, уже начав движение на зеленый свет. Быстро дописав сообщение, она положила телефон на переднее сиденье. Через минуту телефон вновь провибрировал, но она не могла посмотреть, кто и что писал, поскольку движение после шести было плотным.

– Тогда Валентина Ивановна сказала, что у нас в школе еще хорошо к детям относятся, а в Древней Спарте очень плохо, слабых не терпели. Всех заставляли жить отдельно от родителей с 7 лет. Представляешь?

Юля улыбнулась и посмотрела на Катю в зеркало заднего вида. Уголки ее губ невольно опустились: Юле показалось, что белое лицо девочки стало еще круглее, чем было утром. Впечатлительная дочь продолжала ей что-то рассказывать о Древней Спарте и их системе воспитания, но та уже не слушала ее.

– Катя, у меня сегодня не будет времени посмотреть твой пищевой дневник, – перебила ее Юля, – поэтому расскажи сейчас сама, что ты ела в школе?

– А почему, куда ты сегодня пойдешь? – заинтересовалась Катя.

– Встречаюсь с подругами, – ответила мать. – Так что ты ела сегодня?

– Как обычно, – торопливо заговорила девочка, – все, что давали в столовой: суп с фрикадельками, картофельное пюре с рыбой.

– Хлеб ела?

– Да.

– Сколько?

– Один кусок.

Снова загорелся красный свет. Юля взяла телефон, чтобы прочитать сообщение, которое, как оказалось, пришло от супруга: «Что за глупости, конечно, люблю тебя». И это в ответ на ее описание содержимого холодильника.

– Не верю, наверняка больше! – продолжала допрос Юля немного дрогнувшим голосом. – Скажи правду, ругать не буду. За ложь поругаю, но не за правду.

– Мама, ну правда, не ела больше! – почти выкрикнула Катя. – Мама, а если бы я родилась слабой, ты бы меня бросила?

– Что за глупости ты говоришь, – Юля ответила немного устало. – Мы не в Древней Спарте живем. Ты ела что-то еще, кроме хлеба? Булочки? Печенье? Может, кто-то шоколадкой угостил?

– Честное слово, ничего не ела. Как ты мне велела, я так и делаю; вот Танька Кострова принесла сегодня конфеты, и все подбежали к ней, просили по одной, а кто-то и по три успел отхватить, пока не кончились. А я не стала просить, потому что ты мне запретила. Хотя мне и хотелось. Ну а почему бы ты не оставила меня? А если бы мы жили в Древней Спарте, тогда бы оставила?

– Разумеется, нет, – ответила Юля, – я бы лучше сбежала бы из этой твоей Древней Спарты в другой город, но ребенка бы никогда не бросила.

– В какой бы город ты сбежала?

Юля вздохнула, не услышав дочь.

– Ничего не понимаю, – сказала она вслух. – Ты уже несколько дней ничего вредного не ешь, отчего тогда такая прибавка в весе? Вес как минимум должен был остановиться. Ты точно не обманываешь меня, точно ничего запретного не ешь?

– Ничего! – выкрикнула Катя, которой вконец надоел этот допрос.

Юля пыталась понять, что ей делать; извечная дилемма любой матери встала и перед ней. Повести дочь к врачу? Но к какому? Гастроэнтерологу? Эндокринологу? К педиатру уже ходили, она не сочла нужным беспокоиться, да и направления ни к кому не дала, даже к тому же гастроэнтерологу. Обратиться платно к диетологу? Но разве бывают детские диетологи?

Врач по ОМС ничего не увидит, да и осматривать толком не будет. Врач в частной клинике будет ненамного лучше; контактов хорошего доктора у Юли не было ни по одной специализации. К тому же она уже давно поняла, что в большинстве случаев визит к детскому врачу не только бессмысленный, но и вредный: причину проблемы никогда не установят, а следовательно, никогда не пропишут нужных лекарств, зато выпишут много бесполезных препаратов.

Тем временем Катя за последние две недели из девочки тонкой и звонкой, как струнка, превратилась не в колобка конечно, но в девочку не по годам упитанную. Часть вещей внезапно стала мала, некоторые из них буквально трещали по швам. Разве мог здоровый ребенок так поправиться за две недели?

Вот уже показались знакомые четыре березы, тоскливо стоящие вдоль дороги перед поворотом во двор. Напротив их дома тянулись некрасивые потрепанные нежилые здания с такими крошечными окнами, словно тем, кто работал там, не нужен был солнечный свет. Настроение, и без того неважное, окончательно испортилось.

Впереди были выходные, и уже все равно ни к кому на прием не записаться теперь; оставалось только ждать понедельника. И потом, уже было шесть часов вечера. Юля припарковала машину недалеко от подъезда голубого многоэтажного дома, построенного, судя по трещинам в панелях и выцветшей краске, лет тридцать назад. Катя выскочила из машины в расстегнутом пальто.

– Застегни, – сказала Юля, – еще не май месяц.

Катя начала медленно застегивать пуговицы. Одна из них шла с трудом. Лишь только девочка ухитрилась протолкнуть ее в петлю, пуговица оторвалась от пальто и упала на грязный асфальт. Катя подняла пуговицу, положила ее в карман и зашагала к подъезду.

Юля же не могла сдвинуться с места. Эта пуговица и горизонтальные складки, идущие от вытачек на Катином пальто, которые она сейчас внезапно заметила, – все говорило о том, что оно уже еле застегивается. С Катей было что-то не так. Но что именно?

Дома Юля быстро переоделась, расчесала еще раз русые волосы – не очень длинные, едва касавшиеся плеч, – напомнила Кате снова, чтобы та не ела сладости, и побежала к подругам; они встречались сегодня у Алины. Когда она уже села в машину, телефон стал звонить. Это был муж.

– Да, Антон, – она удивилась, ведь они только что виделись дома.

– Ты куда собралась? – послышался его удивленный голос.

– В смысле куда? – Юля начала волноваться. Неужели он опять забыл? – К Алине в гости, я ведь тебе заранее говорила. И утром напомнила.

– Так ты все-таки пойдешь! – ответил он сухо. – Хм.

Повисла пауза. Ей казалось, что она слышала, как он недовольно дышал в трубку. На мгновение почему-то подумала, что он должен остановить ее, пока не поздно, потому что не о подругах нужно сейчас думать, а о ребенке. И он будет прав. Но Антон и не думал об этом.

– Ты что хотел-то?

– Я хочу на боулинг с друзьями поехать.

– А почему именно сейчас? Я с девочками давно договорилась. Давай в следующий раз.

– Можно, конечно, но ведь я завтра в командировку уезжаю на два дня. Теперь только через неделю.

– Ну и что ты предлагаешь? – спросила устало Юля.

– Пусть Катька сама посидит. Она уже большая, ей няньки не нужны. Или маму свою позови.

– Как хочешь, так и делай. Маму я звать не буду, тебе нужно – ты и зови.

– Тебе что, сложно позвать?

– А тебе сложно слово держать? Обещал, что посидишь дома сегодня.

– Сегодня пятница, почему это я должен дома сидеть? Я всю неделю работал!

– Удивительно, а я не работала?

– Работала, – засмеялся Антон. – И много ты там заработала? – Муж был убежден, что работа бренд-менеджера сводилась к тому, чтобы, как он говорил друзьям при любом удобном случае, «бумажки перекладывать». При том, что они столько лет были вместе и Юля много раз пыталась объяснить ему, как он не прав, ничего в его отношении не менялось. Он занял удобную позицию, с которой мог легко унижать ее, и это его вполне устраивало.

– Достаточно, – ответила сердито Юля. Она давно бросила попытки что-то объяснить этому человеку. – Это все? Я поехала.

– Машину мне оставь. Тебе до Алинки можно на автобусе доехать.

– Давай ты сам на автобусе поедешь?

– Так ведь боулинг в центре, на автобусе две пересадки. Только на такси ехать.

Юля видела, что Антон вышел на балкон в одной футболке и стоял на ветру, провожая ее холодным взглядом. Невозможно было даже на миг поверить в то, что вся эта сцена была затеяна без какого-либо умысла. Каждый раз, когда Юля пыталась «выйти в свет», а случалось это крайне редко, он устраивал скандалы, чтобы, казалось, целенаправленно испортить жене настроение. И теперь ему это удалось вполне. Юля выскочила из машины и хлопнула дверью со всей силы. Тут же ей стало жалко машины, ведь ее вины в том, что Антон не умел радоваться за своих близких, не было.

Она побежала на автобусную остановку. Минут через двадцать пришел автобус, битком набитый людьми, Юля с большим трудом втиснулась, но ей пришлось, стоя на одной ноге, висеть над ступенями, потому что места для другой ноги не было. Хорошо хоть руками доставала до поручней. Каблуки, которые она надела, потому что не знала, что поедет своим ходом, оказались в автобусе совершенно неуместными.

Через час она была наконец у Алины. Новый дом в элитном комплексе с входом по пропускам, с тихим двором, где не было дорог, а были только скверы и детские площадки, одним своим видом разгонял тоску. Добротный кирпич дома, в целом продуманная архитектура комплекса, широкие пандусы для колясок, грузовые лифты и ровная плитка дорожек словно указывали на то, что именно здесь и обитали люди, умевшие жить по-настоящему и баловать себя.

На пороге квартиры ее встретили подруги. Алина в черном платье-мини с томным видом смотрела на нее, снимающую пальто и обувь на пороге. Юля заглянула в зеркало: волосы растрепаны ветром, и без того скромный макияж поплыл из-за духоты в автобусе.

По сравнению с ухоженной Алиной с перманентным макияжем и наращенными ногтями она смотрелась особенно грустно, даже блекло, хотя со старших классов и слыла поистине славянской красавицей: с густыми русыми волосами, мягким темным контуром бровей и небесно-голубыми глазами.

Сейчас в их лазури была растворена грусть, а правильные черты миловидного лица уже начинали опадать, главным образом из-за привычно опущенных уголков губ. В чертах ее не было более свежести, не было предвкушения радости, столь свойственной наивной молодости, которая тем и отличается от зрелости, что всегда верует в следующий день, каким бы ни был день нынешний. Нет, верить было не во что, лучшие ее годы были позади. Все вокруг знали об этом: ее мать, ее муж, ее подруги. И она понимала это и давно примирилась с неприятной мыслью.

Теперь, когда все повально бежали к мастерам по татуажу дорисовывать брежневские брови, широкие стрелки, а также расширять контуры губы, естественная красота, что еще оставалась в Юле, уже казалась не достоинством, а скорее наоборот: недостатком, признаком того, что она не занималась своей внешностью.

Марина, хотя и была старше их всех и не обладала столь внушительными средствами, как Алина, казалось, не желала ни в чем уступать той. Всегда ухоженная, с образом, проработанным до мелочей – будь то шарф, украшения или жилет, она создавала впечатление женщины, уделяющей исключительно много времени своему внешнему виду. Казалось, она с вечера готовилась к завтрашнему дню, наглаживала наряды, придумывала, как и что с чем сочетать.

У Марины было две крайности, часто идущие в женщине в паре: в зависимости от настроения она могла быть женщиной-праздником, с которой все легко, обиды забыты, прошлого нет, есть только настоящее, солнечный радостный миг – а могла быть ехидной, саркастичной, подмечающей все дурное и даже недурное таким тоном, что и оно казалось недостатком. От чего зависели перемены ее настроения: от ее цикла, Луны, погоды, магнитных бурь – никто не знал. Однако подруги готовы были забыть и простить самые неприятные и колкие ее слова, лишь только она переходила в состояние женщины-праздника: столь много заразительной радости оно приносило с собой, преображая сразу все вокруг.

При взгляде на Женю Юля немного справилась с небольшим напряжением от встречи с красивыми подругами. Женя была не только ярой противницей всего, что навязывала мода, телевизионные передачи и глянцевые журналы, но, вдобавок ко всему, не признавала никакого другого стиля в одежде, кроме православного. Она всегда носила длинные юбки и платья, купленные не в бутиках, а в сомнительных магазинах, торговавших явно залежавшимся товаром, чем, конечно же, значительно старила себя.

Светлые брови сливались с кожей, и лишь русые волосы могли бы украсить лицо, но они всегда были спрятаны под платок. Стоит ли говорить, что она не признавала ни крема для лица, ни декоративной косметики. Блеклый взгляд ее невыразительных глаз временами напоминал окна с заколоченными ставнями, через которые не проникает свет.

– Явилась наконец, – вздохнула немного манерно Алина, пока Марина и Женя кинулись обнимать Юлю, – у тебя что, по дороге машина сломалась? Мы уже вовсю диету нарушаем, а ты никак доехать не можешь.

– Благоверный, поди, как обычно подвел, – сказала язвительно Марина. Едкий взгляд ее быстрых глаз, казалось, следил за каждым мускулом на лице Юли.

– Долгая история, – уклончиво ответила та. Она неловко улыбнулась, потому что с давних пор не обсуждала поведение мужа ни с кем, но не умела правильно пресечь вопросы. – Ух ты, суши, как же мне вас не хватало! – воскликнула она, когда прошла в просторную кухню-гостиную. На столе стояла уже открытая бутылка вина, суши и роллы всех видов: от жареных и холодных до сладких для десерта.

– Столько денег потратила, – кивнула Женя на Алину, – я бы сама наготовила всего, и на три таких стола хватило бы.

– Ой, Женька, расслабься, тебе ли кашеварить с твоими-то сорванцами? – сказала Марина, усмехаясь. – Наслаждайся моментом, и так редко видимся.

– Да она просто не фанат японской кухни, – сказала Алина, – в ней же нет салата оливье и холодца.

– С такой компанией, – Женя ответила просто и стала накладывать себе роллы, – и японская кухня хорошо пойдет.

– Алина, а где дети сегодня? – поинтересовалась Юля.

– Муж отвез к родителям в их коттедж. Обещали присмотреть. Да и смотреть-то, по правде, нужно только за Марьяшей, Феде уже семь лет, сам по себе, дай только планшет в руки – и он потерян для общества.

– Значит, на выходных у вас романтика здесь будет? – усмехнулась Марина.

– Ага, если только Костик вернется. Ты же знаешь, дом его родителей как болото засасывает: то бассейн, то сауна. Барбекю наверняка будут делать.

– Что же ты сама не поедешь завтра? – спросила Юля.

– Так мы с детьми на прошлых выходных там оторвались! Без Кости, правда: он остался дома работать. И потом, в кои-то веки его родители сами предложили с детьми посидеть. Я лучше отдохну, уж найду чем заняться. Сто лет в салоне не была.

Все подруги разом переглянулись и засмеялись. Смуглое лицо Алины с красивыми, немного восточными глазами расплылось в младенческой улыбке. Все в ней было притягательным: каждая мягкая черточка полурусского, полутатарского лица, каждый жест, каждое гладкое движение плеч, каждое слово.

Глядя на нее, было трудно поверить, что мужчины, раз видевшие ее, могли любить других женщин, кроме нее. Юле всякий раз при встрече казалось, что их мужья должны быть втайне влюблены в Алину. Как это было по-детски! Но именно так неуютно она себя чувствовала рядом с подругой.

– Чего вы ржете-то? – спросила Алина. – Действительно давно не была.

То ли вино начало действовать, то ли и впрямь невинная уверенность Алины в том, что она говорила, так всех развеселила, но хохот только усилился.

– Ты когда успеваешь утомляться-то так, что с семьей за город невмоготу поехать? – спросила Юля. – Марьяна в частный детский сад ходит, Феденька в школу. Ты целый день сама себе хозяйка.

– Ну да, как будто это так просто – быть домохозяйкой! Столько дел нужно переделать, – пожала плечами Алина. Было видно, что она уже немного раздражена их намеками. – А я сейчас еще кое-что сделать хотела… Но вам не скажу, раз вы такие вредные.

– Ой, я знаю, тебе осталось только грудь сделать! – воскликнула Женя.

– Почему только грудь? – удивилась Юля. – Алина у нас еще очень натуральная, по сравнению с большинством элитных женщин. Только брови и ресницы, да ногти. Вы и представить себе не можете, куда мир катится! Сейчас в моду вошла операция по удалению щек и вкачиванию силикона в скулы. На работе одна девушка сделала себе.

Алина невольно зарделась, слушая, как все с хохотом стали обсуждать эту, по их мнению, совершенно нелепую процедуру.

– Это вместо щек дыры что ли будут? – засмеялась Женя.

– Да нет, – перебила ее Марина, показывая пальцами на своем лице, как это выглядит, – щеки впалые делают, жир из них выкачивают.

– Но зачем??? – вскричала Женя, и они снова захохотали.

Увидев наконец, что Алина раскраснелась, Юля ахнула.

– И ты туда же! – воскликнула она. – Нет, прошу тебя, не измывайся над собой! Это выглядит не просто смешно, а жуть как некрасиво! Не трогай свои щеки!

– Не слушай ты их, – неожиданно вступилась Марина, – делай что хочешь, а мы все тебе просто по-доброму завидуем. Если бы кто-то из нас мог не работать, уверена, воспользовался бы такой возможностью.

– Так я ведь тоже не работаю, – возразила Женя, – хотя не могу сказать, что муж много получает.

– Ты не работаешь? – возразила Марина. – У тебя три маленьких мальчика, ты работаешь больше всех нас и наших мужей, вместе взятых. И вообще, у вас ведь сверхзадача – родить отряд молодых мужчин. Да и по-честному, тебе никто не помогает с твоими: ни муж, ни бабушки, ни тем более няни. К тому же для вас трое не предел…

Женя немного смутилась, а Марина продолжала:

– А что тут скрывать? Как будто мы не знаем, что вы на трех пацанах не остановитесь. Православие и все дела.

– Я считаю, роль матери и домохозяйки сильно недооценена нашим обществом, – ответила Женя, – уж на что я православная, но с большим уважением отношусь к европейским отцам, которые все чаще занимаются детьми наравне с женщинами.

– Спорить не буду, – сказала Марина, – сравнить не с чем. Иногда думаю: и хорошо, что у нас детей нет. Не выдержала бы, как мой на диване лежит вечером и в телик пялится, пока я разрываюсь между пеленками, какашками и орущими детьми. Точно бы бросила его.

– Да ладно! – махнула рукой Юля. – Сколько раз ты его уже бросала!

– Любить не люблю, а отвязаться не могу, – парировала Марина, уже изрядно захмелевшая, словно намекая на то, что для чего-то муж был ей еще нужен.

– Не знаю про европейских мужчин, а Костик мой труд ценит. И он прекрасно знает, сколько сил и времени нужно женщине потратить, чтобы сохранить свою красоту, – сказала Алина. Она любила хвастать, знала за собой эту дурную черту, но ничего не могла с собой поделать. Без этого не было бы никакого смысла в том, чтобы обладать бо́льшим состоянием, чем у других. – Он может в любой момент сделать мне подарок без единого повода. Я недавно на его полках нашла опять. Видимо, ждет удобный момент, чтобы подарить.

– Покажи, хоть порадуемся за тебя, – сказала Марина.

– Нет, ну что вы, это просто колье, – сопротивлялась Алина.

– Да ладно, Алин, покажи, – стали упрашивать они все вместе, поддавшись любопытству, – мы видимся все по праздникам, если сейчас не покажешь, то в следующий раз уже и не вспомним, и не увидим.

Алина закатила слегка недовольно глаза, но встала и пошла в спальню. Подруги последовали за ней. Кто-то из них покрутил диммер и включил неяркий свет. В большом встроенном шкафу на всю стену отсек Кости был у самого окна. Алина достала из-под одежды мужа длинную бордовую бархатную шкатулку. В этот момент Женя отодвинула шторы вместе с тюлем.

– Как не люблю, когда окна занавешены, ощущение, как будто в коробке замуровали, – промолвила Женя. – Слушай, а что это, у вас такие игры что ли? Не боитесь, что дети найдут?

Алина даже не успела раскрыть футляр с колье. Она обернулась к окну и посмотрела туда, куда показывала рука Жени: на трубе радиатора было намотано что-то тряпичное цвета фуксии.

– А что это? – изумилась она.

– В смысле что? – ответила Женя. – Трусы, твои же. Ты забыла про них?

Алина брезгливо размотала их, они оказались туго привязанными. Она держала их за самый край так, будто это было… совсем не ее белье. Дешевое кружево токсичного цвета со стразами дрожало в воздухе, потому что Алину начало трясти.

– Ого, какие у вас игры… – начала было Марина, но тут же осеклась, увидев, что Алине нехорошо.

– Это что за глупый прикол? – спросила Алина внезапно охрипшим голосом. Глаза ее помутнели. Казалось, она смотрела на них, но не видела никого. – Вы решили разыграть меня?

Подруги переглянулись с непониманием. Марина подскочила к Алине и взяла ее за плечи.

– Успокойся, деточка, – сказала она как можно мягче, – наверняка есть какое-то глупое объяснение этому.

Они усадили ее на край кровати и сели сами рядом.

– У тебя самой точно таких трусов не водится? – спросила Женя. – Может, это твои старые, дети достали из ненужных вещей и играли. Марьяша могла с куклами играть.

– Нет, – замотала головой Алина, – я все свое белье хорошо помню, все старое выбрасываю всегда, а дети в нашей спальне не играют давно уже. Таких блевотных трусов у меня никогда не было. Это точно не дети!

– Может, это Костик так пошутил? – выпалила Женя. – Сейчас, конечно, не апрель месяц, но мало ли.

– Он ведь из дома работал на прошлых выходных, – вдруг задумчиво произнесла Марина, – а вас не было.

– Ну и что, человек не имеет права из дома поработать, что ли? – шикнула на нее Женя.

– Работать-то право имеет, а вот стринги со стразами рвотного цвета привязывать на батарею – нет.

– Стоп, нужно что-то выпить, так нельзя, – сказала Юля.

Они все перешли обратно в гостиную, где усадили Алину на диван. Юля заботливо подала ей бокал вина, но та замотала головой, показывая пальцем на барную стойку. Марина быстро подскочила к столику и извлекла из миниатюрного винного шкафа Костин коньяк.

Семейная жизнь подруги вдруг повисла на волоске, а вместе с ней и ее финансовое благополучие, и ее уверенность в себе как женщине. И вместе со всем этим – и их, их вера в то, что в этом несправедливом мире, который их троих в чем-то обделил (каждую по-своему), еще была возможность другой жизни, совершенного счастья, исполнения всех желаний, возможность супружеской верности и преданности. Все это покачивалось на тонкой нити и вот-вот должно было упасть, чтобы разлететься на тысячи острых кусков.

Счастье было скупым до времени и всегда, всегда приходило в дом с таймером. Ровно по звону таймера оно и уходило. Время вышло и у Алины.

Через час Алина была изрядно захмелевшей, но ее уже почти не трясло. Даже Женя, которая никогда не пила, позволила себе рюмку. Они целиком погрузились в обсуждение этой, как казалось, тяжелейшей проблемы, судьбоносной, ломающей теперь всю жизнь подруги и ее детей. Ничего не могло быть серьезнее такого испытания. За один день было разрушено все вместе построенное, и среди жалких обломков нужно было отыскать теперь хоть что-то уцелевшее, хоть какую-то точку опоры.

– Вспомни, – говорила Марина, – что было, когда вы приехали в воскресенье вечером? Было ли что-то необычное в его поведении? В самой квартире?

– Не знаю, мы так поздно приехали. Единственное, он Лену, домработницу, вызывал зачем-то. Хотя она по вторникам и пятницам приходит. Сказал, что как-то слишком грязно стало, попросил дополнительно прийти.

– Сколько ей лет? Молодая?

– Нет конечно, я же не дура, – ответила Алина. – Ей пятьдесят три года.

– В воскресенье ночью Костик к тебе приставал? – продолжила расспросы Марина.

– Нет, легли спать, он и не вспомнил, что можно что-то замутить.

– А ведь вы две ночи не спали вместе, – задумчиво сказала Марина.

– Ну, это вообще не аргумент, – перебила ее Юля, – он работал в выходные, устал от семидневки.

– Если работал, – поправила ее Марина. – Домработницу-то зачем вызывал? Боялся, что ты пронюхаешь, что дома была другая женщина? Следы заметал?

– Может, прежде чем мы Константина обвиним в столь страшном грехе, – вступилась раздраженно Женя, до того молчавшая, – Алина его спросит сначала? Оговорили человека, а он ни сном ни духом.

– Ага, спроси поди, – огрызнулась Марина, – ни один мужчина по доброй воле не сознается, что у него интрижка на стороне. Разве только под пытками.

– Ну, тебе виднее, – отступилась Женя, – ты у нас профессионал в этом деле.

– Лгать не устать, было б кому слушать, – парировала Марина.

– А я разве лгу? Чуть только Алина заподозрила мужа, так ты уж сразу ей на уши и села. Подруга называется!

– Да уж, дружба дружбе рознь, иную хоть и брось, – ответила Марина.

– Нет-нет, – овладевая собой, внезапно заговорила Алина, – Маринка права. Я давно подозревала, что что-то не так. Он на фитнес в кои-то веки пошел, по вечерам два раза в неделю. Спортивные вещи сам в стирку бросал каждый раз. Я однажды хотела достать их вместо него, он аж из соседней комнаты прискакал, вырвал у меня и понес их, запустил машинку. Сказал, что вещи потные, вонючие, чтобы я не нюхала. А ведь он никогда чистоплотностью не отличался! Я и сама давно подозревала, что фитнес на его фигуре никак не отражается. И потом, эти командировки его частые на выходных, внеурочная работа. – Юля, слушая последние ее слова, опустила глаза. Руки нащупали телефон, лежавший под боком, открыли Ватсап, чтобы прочитать последнее сообщение от Антона: «Что за глупости ты говоришь, конечно, люблю тебя».

– Раньше такого не было, – продолжала тем временем Алина. – Всегда прямиком с работы домой бежал.

– И давно это продолжается? – спросила Марина.

– Не знаю… Месяца два, что ли… Я не верю в это, это не может быть правдой, – Алину начало снова знобить, и Юля пошла в спальню, чтобы принести плед и накинуть ей на плечи.

– Есть какие-то подозрения, кто это может быть? Может, он раньше про кого-то отзывался положительно? Новая сотрудница на работе?

Алина мотала головой. Затем она закрыла лицо руками.

– Неужели это конец всему? – промолвила она. – Наша любовь была словно сказка, даже лучше… Неужели это ее конец? Этого не может быть, не может быть…

– Еще ничего не кончено, – сказала Женя гневно, – он еще ни в чем не признался, во-первых! А во-вторых, даже если он и совершил ошибку, разве ты можешь так просто отказаться от него, отца своих детей? Тебе нужно, чтобы он бросил эту девицу. Что бы их ни связывало. Честное слово, я бы на твоем месте стала бороться за свою семью! Ты столько лет потратила на создание своего гнездышка, столько сил положила для продолжения рода, и все для чего? Чтобы какая-то барышня со стороны пришла и отняла у тебя все?

– А вот любовь, между прочим, – возразила Марина, – что стекло: разобьется – не срастется! Что останется в душе после такого предательства? С доходами Кости ей вообще не о чем думать: развод и алименты на двоих детей! И будет жить припеваючи, еще лучше, чем при муже.

– Да при чем здесь алименты?! – горячо воскликнула Женя. Ставни ее очей, казалось, подались немного, и она чуть ожила, чуть открылась. – Речь о семье, понимаешь ты или нет? Это ценность намного более фундаментальная, чем алименты или любые другие деньги мира! Совершенно из другой плоскости! Детям нужна любовь обоих родителей, и даже если родителям придется пройти через испытания, чтобы сохранить супружеские чувства друг к другу, оно того стоит.

– Женя, милая, ты как ребенок, – сказала вдруг Юля, до того момента не вступавшая в спор. – Такая идеалистка, кошмар! А сама бы ты смогла вот так сразу простить мужа, да еще и бороться за него? У них ведь с Алиной не просто отношения были, а очень близкие, очень нежные, пример для всех. Боже, я представить себе не могу, что ты сейчас чувствуешь…

– Вот, Юлька меня поддержит, – Марина одобрительно показала взглядом на подругу. – Алименты! И пусть хоть какое-то наказание тем самым получит за содеянное.

Однако Юля, наоборот, поморщилась от слов подруги.

– Не знаю, смогла бы простить или нет, – сказала Женя, – но я бы точно попробовала.

Алина повернулась к Юле.

– А ты, ты согласна с Мариной? – спросила она.

Теперь уже все смотрели на Юлю взглядом, полным любопытства: словно одно ее слово должно было разрешить спор. От всеобщего внимания Юля вдруг раскраснелась, разволновалась и ответила не сразу.

– Это все неправильно, – вдруг сказала она, и тон ее переменился. Она более не сдерживала себя, не шутила, не пыталась быть кем-то, кем она не была. Она говорила пылко, с жаром, от души: – Мы не можем решать за тебя, не можем давить на тебя! Не слушай нас! Совсем! – остановившись, чтобы выдохнуть, Юля выразительно посмотрела на своих подруг. – Это твое решение, только ты можешь принять его. И каким бы ни было оно, мы тебя поддержим. Если же решишь сохранить семью, то действуй, как в книге «Думай как мужчина, поступай как женщина», – это такое крутое руководство по семейным отношениям. Там огромная глава посвящена измене, и в ней говорится, что если женщина решила простить мужа, то должна это сделать с максимальной выгодой для себя, а муж… муж должен извлечь из всего этого урок на всю оставшуюся жизнь, чтобы более не повадно было.

– Это гениально! – радостно воскликнула Марина. – Я же говорю, дружный табун волков не боится! Все у тебя будет хорошо, Алинка, что бы ты ни выбрала для себя, – с этими словами она похлопала подругу по руке.

– Это еще не все, – прервала ее Юля. – Костя мужчина видный, состоятельный, его пассия мечтает занять твое место, чтобы навсегда решить свои финансовые трудности. Но твой муж другого мнения – он не хочет терять семью. Иначе зачем, ты думаешь, она привязала трусы на батарею? Кто-то кормит ее сказками и все никак не уходит из семьи. Вот девушка и решила поторопить события. При любом твоем действии ты встретишь противодействие. И ты должна быть к этому готова! Ты должна составить план и придерживаться его.

– Ага, – кивала Марина головой, – мне кажется, сейчас полно психологов-консультантов по таким проблемным ситуациям, я даже слышала про таких, которые могут не только советом помочь, но и делом.

– Это как? – оживилась Алина.

– Ой, да там так много всяких фишек, – ответила Марина, – эти консультанты знают от и до, как действуют любовницы, какие духи с феромонами они покупают, как они подсыпают виагру своим жертвам и так далее и тому подобное. Ни для кого не секрет, что, зная тактику врага, можно его перехитрить. Весь смысл в этом. Давайте прямо сейчас посмотрим, у меня даже в друзьях в Фейсбуке есть такая мадам, очень темная личность. Я ее посты периодически читаю. Вот ссылочка на ее профиль. Давай напишу ей в мессенджер. Знаешь, если бы я на твоем месте решила разойтись, все равно бы обратилась за помощью к такому специалисту, чтобы поссорить бывшего с его пассией. А что? – ответила она с дерзостью и вызовом на удивленные взгляды подруг. – Раз мне хреново, то пусть будет и ему. А тебе, тем более, втройне хреново: ты с двумя детьми остаешься.

– А по мне, так это мужу втройне хуже, – вставила Женя. Взгляд ее между тем совсем затуманился. – Это он без детей будет жить.

– Ну так что, – продолжала Марина, не слушая Женю, – попробуем?

Указательный палец ее быстро застучал по виртуальной клавиатуре смартфона. Консультант по семейным проблемам стала с молниеносной скоростью слать ответы, явно заинтересовавшись предложенным делом. Уже через несколько сообщений появились волнительные строки: «Позвоните мне по видео». Тут все трое обратились к Алине: даст ли она добро? Алина лишь пожала плечами, немного брезгливо глядя на экран. Марина дотронулась до номера консультанта.

– У нас тут целая компания, – сказала консультант, увидев всех подруг в камеру. – Алина, так, я понимаю, зовут девушку, которая сейчас попала в столь непростую ситуацию? Для вас основное сейчас – решить, хотите ли вы сохранить семью. Я не даю советы в данной области. Я не беру на себя столь высокую ответственность. Могу только порекомендовать хорошенько все обдумать, уехать куда-то, хотя бы на несколько дней, ни с кем не обсуждать по возможности. И с трезвой головой принять решение.

По ее тону, уверенности в себе чувствовалось, что Дарья любит свое дело и разбирается в нем. Она говорила так быстро и четко, что никто не мог и слова вставить. Вместе с тем она была одним из тех профессионалов в очках, с красивой прической и всегда при макияже, который никогда не ударит в грязь лицом, но за чьим фасадом не ощущается личности.

Юля поймала себя на мысли о том, что она ничего не могла сказать о Дарье. Все черты ее характера сохранялись в совершенной тайне от окружающих, будто под надежным замком, будто в сейфе. Юля даже представила себе, что когда-то эта немолодая женщина выглядела совсем иначе: была пухлощекой, круглой девчонкой с широкими, еще не выщипанными бровями, а главное, с эмоциями на наивном юном лице. Теперь же она, вероятно, колола ботокс, наращивала ногти, красила волосы, делала завивку, выщипывала брови и делала татуаж, а затем накладывала толстый слой грима и была совсем не похожа на себя юную.

– Взвесьте все за и против: с финансовой стороны, с семейной, – между тем говорила Дарья. – Нужно принять во внимание ваши чувства, особенности вашего характера: не все люди способны простить, а главное, забыть. Хорошая память, к сожалению, при таких событиях играет очень плохую роль. Но когда примете решение, тогда обращайтесь, но и держитесь вашего решения. Потому как потом будет миллион ситуаций, когда вам захочется сделать все наоборот. Но это будут желания, основанные лишь на эмоциях, и ничего хорошего в том не будет, если вы пойдете у них на поводу. А уж что вы выберете – расстаться или сохранить семью, я вам помогу сделать это с максимальной выгодой для вас и ваших детей.

– А сколько стоит ваша консультация? – спросила Юля.

– Я не даю отдельных консультаций, так как в этом нет особого смысла: нельзя человека поднять на что-то – и тут же бросить. У меня работа идет пакетами. К примеру, вы выбираете определенный пакет, оплачиваете, и дальше я вас консультирую, пока мы не получим желаемый результат. Стоимость различных пакетов я сброшу вам на почту.

– А если после того, как Алина скажет мужу, что все знает, он уйдет к любовнице? Что тогда? – спросила Женя с недоверием. Она с неприязнью смотрела на айфон Алины, с которого они звонили.

– Разумеется, многие мужчины именно так и поступают. Однако при правильном поведении жены он вернется очень скоро. При естественном ходе событий, как правило, это полгода – год. Но при соблюдении моих рекомендаций этот срок значительно сокращается. У меня был случай, когда мужчина вернулся в семью спустя неделю.

– И больше не изменял? – спросила Алина, недоверчиво хмуря брови. Все это звучало так хорошо, так сладко… слишком сладко, чтобы быть правдой.

– Они уже много лет вместе после этого. Если бы изменял, клиентка обратилась бы ко мне, и я бы знала об этом. В любом случае, прежде чем начать работу, я подробно с вами обсуждаю вашу семейную жизнь, чтобы иметь представление о ваших взаимоотношениях и характерах, чтобы понимать, какая стратегия будет оптимальной для вашей пары.

– Еще и разные стратегии, разные пакеты, – недовольно фыркнула Женя, – с ума сойти можно, как на войне.

– На первый взгляд может показаться чересчур запутанным, но для меня это все обычные рабочие моменты, – говорила консультант, не обращая внимания на тон Жени. – Я уже давно работаю по данному направлению, за три года у меня почти сто клиентов. И всегда это довольные клиенты. Единственное, должна вас предупредить: бывали случаи, когда в процессе работы девушки меняли свое решение и отказывались принимать мужа назад. Тогда они просили меня о другом пакете: как выгодно развестись. Такая смена стратегий сильно усложняет все. Именно поэтому прошу вас хорошенько обдумать, что именно вам нужно. Также хотела отметить, что мы не гонимся за сверхскоростью. Когда мужчина через неделю возвращается в семью, это также означает, что он мог не до конца осознать всю тяжесть своего проступка. А это, в свою очередь, увеличивает риск того, что отношения могут не наладиться потом.

– Прямо как в книге «Думай как мужчина…» – заговорила Юля.

– «…поступай как женщина». Совершенно верно. Очень хорошее пособие для женщин по сохранению семьи. Но оно задает лишь основные направления. Я же предоставлю не просто стратегию в теории, а практические вещи: что конкретно нужно будет сделать, что сказать мужу в той или иной ситуации, куда поехать, к кому обратиться, как вести себя, где и что приобрести.

– А если я до конца еще не уверена, что он изменяет? – спросила Алина.

– Но ведь нельзя заранее оговорить человека! Чем мы здесь занимаемся, неужели только для меня одной все это унизительно? – вспыхнула вновь Женя.

– В таком случае лучше всего обратиться к специальным агентам, которые проследят за вашим супругом и очень быстро опровергнут или подтвердят ваши подозрения.

– А у вас есть контакты таких агентов? – спросила Марина.

– Вы можете обратиться в любое агентство. Я могу прислать контакты нескольких людей, с которыми был опыт работы. В общем, думайте, решайте. Обращайтесь при любом решении.

Доброжелательное лицо консультанта исчезло с экрана, и Алина повернулась к подругам. Все становилось серьезнее с каждой минутой, словно она оказалась на войне и при слабой подготовке могла потерять все: и мужа, и отца детей, и финансовое благополучие, и даже возможность не работать. И хотя она не хотела в этом себе признаваться, именно последнее страшило ее больше всего.

– К чему столько усилий? – воскликнула внезапно Марина, вновь возвращаясь к своему первому предложению, – разведись и живи себе спокойно. Нет, это подумать только, целый план, целая стратегия, чтобы вернуть подлеца в лоно семьи! Да его метлой поганой нужно выгонять!

– Да, и так просто забыть про любовь и про все? – воскликнула Алина.

– Вот именно! – вторила Женя. – Любовь это не черное и белое; она не прекращается за один день, не выключается кнопкой. Она шире общественных рамок и границ, стереотипов, в конце концов!

– Любовь не картошка, в горшке не сваришь, – в тон ей сказала Марина, – после такого предательства от нее мало что остается. Да и кто заговорил тут про стереотипы, ты же сама из церкви не вылезаешь. Прямо диву даюсь, и куда девалось твое догматическое мышление?

– Я говорю про любовь к детям прежде всего! Любовь к мужчине как к отцу своих детей, – отвечала Женя, не слыша насмешки в ее словах. – Если отвлечься от всего остального и рассмотреть эти две любви отдельно, то увидишь, что они слишком высоко над всеми остальными чувствами в мире, так высоко, что все другие привязанности почти неразличимы. Также и любовь мужчины к женщине ничто по сравнению с его любовью к той же женщине как к матери своих детей.

– Тебе уже давно за тридцать, а все юношеский идеализм, – ответила Марина, нисколько не тронутая ее словами. – Женщина – прежде всего женщина, а не мать-роженица. И нормальный мужчина в жене должен видеть свою возлюбленную, а не какую-то… – с презрением процедила она, – …матку.

– А мадам эта – мошенница, – продолжала Женя, будто не слушая. – Интриганка! Не обращайся к ней, милая моя Алина, не опускайся до уровня… – она осеклась, глядя на Марину, – будь выше этого! – тут же поправила она себя, но от Марины не ускользнул ее быстрый, немного виноватый взгляд, – не гневи Бога! Действуй по правде. Будь честной с собой и с твоим мужем. Даже если он согрешил, он должен сам понять свою вину и искупить ее перед Богом и перед вами. И ты должна помочь ему в этом, ведь ты обещала быть с ним и в несчастии тоже. Он сейчас как раз попал в беду.

– Фига себе попал в беду! – фыркнула Марина. – По-моему, он очень хорошо устроился: тут тебе и семья идеальная, и жена – ухоженная красавица, которая от него ничего не требует, весь дом на ней, так еще и девку на стороне завел! Ты слишком мало знаешь о том, что такое настоящие беды, милая моя.

– Марина, не перебивай, пожалуйста, – сухо ответила Женя.

– Нет уж, любишь говорить – люби и слушать! – возмутилась Марина. – Я говорю: алименты! На алименты можно хорошо прожить, и плюс имущество пополам, да счета в банках. А вот тут тебе консультант и поможет, чтобы муж не успел попрятать ничего.

– Да как же я проживу одна? Как справлюсь?! – внезапно чуть не вскричала Алина, про которую, казалось, все забыли из-за ожесточенного спора подруг. – Кому я буду нужна с двумя детьми? Кто меня полюбит? Кто будет содержать?

– Страшно дело до зачина: справишься еще как, – отвечала Марина, – с его алиментами, у него же белая зарплата! И с чего ты решила, что тебе снова замуж нужно? Ну почему современная, казалось, женщина, а все мыслишь, будто ты жертва патриархата? Уже не Советский Союз, женщины самодостаточны и самостоятельны и ни в чем не нуждаются. Сколько моих знакомых развелось с богатыми мужьями и живут на алименты! И не желают больше замуж выходить.

– Да, но твои знакомые изначально выходили замуж с целью развестись и жить на алименты, – поправила ее раздраженно Юля, – у Алины, мягко говоря, другая ситуация.

– Пусть заимствует положительный опыт других женщин, – не растерялась Марина.

Казалось, спору этому суждено было никогда не закончиться, ведь, хотя их попытки навязать друг другу свои убеждения были тщетными, женщины все равно не могли остановиться. Будто каждая сторона ждала, что вот-вот она придумает такой невероятный довод, что все вдруг замрут от изумления, а затем согласятся, удивляясь, как это они раньше не понимали глубины своего заблуждения. Однако Юля, меньше всего участвовавшая в диспуте, взглянула на часы и поняла, что шел уже одиннадцатый час. Катя должна была уже лечь спать, но вряд ли легла – как и всякий ребенок, она пользовалась моментом, когда оставалась поздно вечером одна дома, и не спала до последнего.

– Дорогие мои, не забываем о том, что сказала консультант, – заговорила Юля с нетерпением, перебивая Марину и Женю, уже, казалось, готовых оскорбить друг друга и отречься от дружбы. – Алина не должна никого слушать. Она должна принять это решение сама и в полном одиночестве. Потому спорить смысла нет. Алина, помни, к чему бы ты ни пришла – мы тебя поддержим. Главное, чтобы решение было твоим, а не навязанным кем-то. Иначе потом всю жизнь будешь винить других, да и себя за то, что думала не своим умом.

Женя несогласно качала головой. Однако и она увидела, что было совсем поздно и что и ей нужно было срочно бежать домой. Ее муж, каким бы православным он ни был – она знала наверняка, – не сможет уложить спать троих мальчишек одновременно, потому нужно было спешить ему на помощь, пока дети не заснули на полу во время игры.

Лишь Марина никуда не торопилась, однако Женя и Юля увели ее чуть ли не за руки, чтобы только не оставлять наедине с Алиной. Юля еще долго ждала автобуса, а потом ехала в нем почти одна, с опаской поглядывая на двоих сомнительного вида пассажиров. «Как вечер неприятно начался – так он и прошел», – думала она, глядя на тоскливые серые панельки, мелькающие в окнах, и тревожно качающиеся, еще по-зимнему раздетые деревья.

Неприятный скользкий вопрос вдруг еще больше испортил ей настроение: «Что значило это сообщение Антона?» Но и он померк на фоне другого вопроса, намного более неприятного, подлого и по своей жестокости, и из-за ее совершенной беспомощности как матери. Что за беда разворачивалась в теле Кати?

Глава вторая

На следующее утро Юля, как обычно, встала пораньше, чтобы выпить кофе на кухне и смотреть сквозь окно в глубину просыпающегося двора. Редкий прохожий шел куда-то, подняв высоко плечи, чтобы спрятать шею в пальто или куртку; было по-ночному студено. Кто-то из соседей выгуливал маленькую собачку, едва шевеля ногами, – видимо, еще в полусне. Вчера все домочадцы легли спать поздно и вряд ли рано встанут, а значит, у Юли будет возможность поработать в тишине.

Она достала как можно аккуратнее свой ThinkPad из сумки и стала читать письма от китайцев, которые непременно работали на выходных и обычно забрасывали ее к понедельнику огромным количеством материалов и предложений. Больше всего Юля не любила приходить в понедельник в офис и видеть по двести новых писем из Китая. Поэтому она старалась в течение выходных всегда отвечать им.

В последние два года общие продажи сильно упали, и их компании пришлось изрядно сократить матрицу товаров, удалив все качественные, но дорогие товары – в основном европейских поставщиков. Зато Юле пришлось работать еще больше, ведь она как раз занималась китайским ассортиментом для дома, самым дешевым на рынке.

Потому год назад ей выделили ассистента, чтобы она выполняла как можно меньше рутинных вещей. И хотя Юля чувствовала, что из-за своей тяги к решению рабочих вопросов на выходных она совсем не могла расслабиться и становилась еще тревожнее, она все равно не могла заставить себя не доставать лэптоп и не работать.

Антон проснулся через час и стал собираться в дорогу. Сначала он недовольно пробурчал что-то про кашу, которую приготовила Юля, но потом все-таки съел полкастрюли. Затем он, видимо проснувшись, извинился перед ней за вчерашнее.

– Надеюсь, тебе не слишком долго пришлось ждать автобус? – спросил он. Видимо, проснулся в хорошем настроении после вечера с друзьями: заискивал с утра. Он сидел напротив Юли за столом и смотрел на нее своими простоватыми деревенскими глазами – серыми, окаймленными широкими русыми бровями.

– Вообще-то, очень долго, – ответила Юля, отрываясь от компьютера, – около 30 минут туда и столько же обратно, если не больше.

– Ну прости! Но ты же знаешь, в центр еще сложнее уехать.

– Если в разные дни планировать мероприятия, то и проблемы никакой не будет.

Антон пожал плечами, немного виновато улыбнувшись.

– Почему Катюха так долго спит? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Поздно легла вчера, – ответила Юля. – Без нас не ложится спать. Ты сам-то во сколько приехал? Вид у тебя… не выспавшийся.

– Я в поезде отосплюсь, – пожал плечами Антон, – приехал то ли в час, то ли в два, не помню. Как посидели вчера с девочками?

– Хорошо, – немного замявшись, ответила Юля.

Антон поднялся из-за стола и, не помыв за собой тарелку, пошел в коридор. При всех своих недостатках Антон обладал одним важным достоинством: он быстро забывал обиды, особенно если сам нанес их. Он мог быть человеком легкого характера, он мог быть человеком сложного характера, когда был не в настроении. При всем при этом он не был неуравновешенным, нервозным, в нем не было нездоровых черт, более того, можно с уверенностью сказать, что он был самым обычным человеком. Попросту говоря, он был лицемером.

Самодовольный и эгоистичный, Антон не был сухим, он умел любить, но умел любить лишь в моменте. Вот видит он Катеньку маленькую: тут же целует, берет на руки, даже немного играет с ней. Но стоит ему впереться в компьютер, перенестись в другую Вселенную – и Катя перестает для него иметь значение. Она может ошпариться кипятком, упасть со стула, проглотить пачку таблеток – Антон не сдвинется с места. Он не чувствует любви к ней в этот момент. И уж тем слабее его чувства, чем дальше он от близких.

Самым интересным было то, что Юля знала эту его черту. Но со свойственным многим российским женщинам упрямством она упорно закрывала глаза на нее.

И вот в последнее время Антон словно помолодел: обычно полноватый, с пивным животом, приобретенным за долгие годы семейной размеренной жизни, теперь он заметно похудел, и живот спал. Он стал чаще мыться и бриться. Его полные губы были особенно выразительными теперь, даже сладострастными, а обычно унылое и уставшее лицо посвежело и выглядело даже напыщенным. Лишь взгляд серых глаз оставался пустым, как и раньше. Заглядываешь в них, как в окна заброшенной избы, – никого нет в горницах, кругом серая пыль и никаких признаков жизни.

Как часто Юля упорно вглядывалась в эту пустоту, пытаясь за что-то ухватиться, словно вытащить из его нутра что-то ценное, за что она могла бы любить его по-настоящему, со страстью, нет, не так… с благоговением, когда прощаешь все ошибки, когда каждое слово его на вес золота, хочется целовать его фотографию, когда его нет рядом… Так, как об этом пишут в книгах. Как случается раз на сотню тысяч пар, когда старики идут рука об руку и глядят друг на друга с такой любовью, с какой и молодожены не смотрят.

Но ничего этого не было в ее сердце, все когда-то было разменяно на скандалы, однодневные измены и его абсолютную беспомощность в быту. Ее жизнь была большой длинной ошибкой, она знала об этом. Но как иначе? Разве могла Юля бросить устоявшийся быт на мины официального развода, когда у нее уже точно никогда не будет другого мужчины?

Его постройневшая фигура особенно бросалась в глаза сейчас, когда Юля только и думала о полноте дочери. Слова сами зачем-то соскользнули с губ. Муж замер в дверном проходе:

– Антон, ты заметил, что Катя у нас поправилась за последние две недели?

Он повернулся к ней лицом и пожал плечами. Перекрыв вход в маленькую кухню, он навис над ней, сидящей за миниатюрным, впору кухне, столом.

– Кажется, немного подобрела, и что с того?

– Да на нее одежда еле налезает уже, пальто трещит по швам.

Его спокойное добродушное лицо никак не изменилось.

– Что ты пристала к девчонке? Пусть ест, у нее сейчас все в ход идет. Сначала поправится, потом вытянется.

– Вообще-то дети так не растут, – возразила Юля. – Тем более что она почти ничего не ест. Я ведь слежу за ее питанием.

– Да она тебе лапшу на уши вешает: «не ест», – засмеялся Антон, стараясь поскорее закрыть эту совсем не интересную для него тему, – в школе с девчонками наверняка на заначки сникерсы себе покупают упаковками.

– Не знаю, как-то непохоже, что она обманывает меня.

Поняв, что он не горит желанием обсуждать вес дочери, Юля и сама начала терять интерес к разговору. За эти годы она все пыталась понять, какие темы ему интересны, чтобы достучаться до глубины того мрака, что, она чувствовала, был внутри него, словно у корабля его души было двойное дно с настоящими сокровищами, и она обязана найти его.

Но никакие темы, даже здоровье дочери, не могли возмутить, тронуть Антона или испортить ему настроение. Все было тщетно. Все чаще ей казалось, что не было никакого двойного дна. Он был весь перед ней на ладони: поверхностный и чужой, истинный эгоист, вот и весь секрет. А она была никчемностью, потому что когда-то давно полюбила этого человека.

– Да успокойся, Юль. Это нормально. Ты ж не балерину из нее растишь, в конце концов. Еще десять раз похудеть успеет. Ей только восемь лет. Нашла из-за чего париться.

«Никчемностью и была», – вдруг сказала себе Юля. Как человек из юного, яркого, красивого и пылающего здоровьем тела с бодрым духом, азартом и горением превращается в серую блеклость, безвольную заурядность, винтик среди миллионов других винтиков? Куда все уходит? Это материнство или замужество всему виной? Или несчастливый брак?

Очень скоро, захватив маленький чемодан, Антон уехал на вокзал. Юля пошла в комнату к Кате: обычно та вскакивала, когда они оба вставали, а сейчас разоспалась. В темной зашторенной комнате Катя лежала на кровати с открытыми глазами. Юле показалось, что она не узнала дочь: веки ее были припухшими, отчего весь ее облик изменился.

– Катенька, ты не спишь! Ты что, плакала все утро? – изумилась мать, подскочив к кровати и сев озабоченно на ее край.

– Нет, мам, – Катя привстала, чтобы мать могла прижать ее к груди. – Я так плохо сплю в последнее время, а сегодня всю ночь ворочалась. Мне так тяжело дышится. Это оттого, что я такая толстая, наверное. Как мне похудеть?

– Скорее всего, от этого и глаза такие припухшие, что ты плохо спишь, – сказала Юля задумчиво и сама немного успокоилась от этих слов. И все-таки где-то внутри за ребрами начало болезненно покалывать. – Я, наверное, слишком насела на тебя с этой темой… Ты аж сон потеряла.

– Не знаю, я бы не сказала – спать хочу… очень, но просто не могу.

– Так бывает, когда переживаешь. Пойдем сегодня в парк? Позовем кого-нибудь с собой?

– Давай Василису? – обрадовалась Катя. Повеселев, она встала с кровати и стала переодеваться.

– Хорошо, я сейчас напишу ей. Ты иди пока позавтракай.

– Можно мультики включить?

– Да, конечно, только недолго.

Пальцы Юли уже отправили сообщение маме Василисы. Следом она заглянула в Яндекс, чтобы задать вопрос, от каких болезней полнеют дети. Как и всегда, поисковик выдавал сомнительные сайты с внушительными списками страшных заболеваний разной направленности, от генетики до последствий приема различных препаратов. Получалось, надо было идти к эндокринологу? И почему Катя жаловалась на то, что ей трудно дышать? Ох уж эта педиатр из районной поликлиники, которая никогда не могла ответить ни на один вопрос и уж подавно – самостоятельно выписать направление к узкому специалисту. Юля закрыла лицо руками, ей казалось, что все ее тело напряжено, а голова болит от стресса.

– Мама, почему ты меня не назвала таким же красивым именем, как Василиса? – спросила из кухни Катя.

– Что за глупости, – пробурчала Юля, – Екатерина – имя королев, принцесс, цариц. Оно, наоборот, величественное.

– А мне бы хотелось какое-то необычное имя, – сказала мечтательно Катя.

– Вот у меня действительно дурацкое, – ответила ей мать. – Юля! Три буквы всего. Серое, неброское. С детства мечтала его поменять. В наше время всем внушали, чтобы мы были неприметными, чтобы не выпендривались, не хвастались, не делали ничего лучше других, не лезли нигде первыми. В итоге росли все забитыми. А дети не столь интеллигентных родителей росли невоспитанными, хамоватыми и, получается, намного более приспособленными к жизни как таковой. И во всем они всегда успешные, в отличие от нас.

Мама Василисы ответила согласием. Значит, через час можно будет собираться и ехать в парк. Тут же пальцы, которые, казалось, ничто не могло удержать, стали набирать сообщения Алине, чтобы узнать, как у нее дела, но та не отвечала. Тогда же ей стала писать Женя, словно она почувствовала, чем Юля сейчас занималась.

– Не спишь? Я не могу перестать думать об Алине, она там совсем одна со своими переживаниями. Мы должны все ее поддержать.

– Разумеется, поддержим, – ответила быстро Юля.

– Но ей совершенно нельзя слушать Марину. Помоги мне убедить ее в этом. Зная Марину, могу предположить, что она из одной только скуки сейчас начнет направлять Алину совершать поступки, о которых та будет жалеть.

– Например?

– Нанять детектива!

– Ну, это как раз разумно. Я бы то же самое ей посоветовала.

– Зачем нужны эти третьи лица? Они только разлад в семью внесут! Достаточно просто поговорить с Костиком; он должен сам признаться в содеянном и просить прощения.

– Но что ты хочешь от меня?

– Давай встретимся прямо сейчас, приходи в наш сквер. Прошу тебя. Нужно поговорить кое о чем.

Юля бы солгала теперь, если бы не призналась, что была немного заинтригована; от Жени исходила повышенная вовлеченность, удивительная при ее занятости по дому и при ее складе характера. Юле будто ничего не оставалось делать, как согласиться. Вскоре за Катей заехала Василиса с матерью, и они втроем отправились в парк. Юля же побежала в сквер, благо Женя жила не так далеко и можно было за двадцать минут дойти до нее. В большом сквере с замершими корягами-деревьями стояло несколько лавок, и Юля, увидев Женю на одной из них, уселась рядом с ней.

– Так в чем же срочность? – спросила Юля.

– Ты не понимаешь, – Женя покачала головой, и голос ее прозвучал как-то странно, манерно даже, словно она хотела впечатлить ее намного сильнее, чем сама новость. – Я недавно узнала… Даже не знаю, как сказать тебе… Что Марина, оказывается, считается чуть ли не проституткой!

Юля от неожиданности совсем растерялась, но все же собралась и ответила.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она сухо.

– Наши общие знакомые рассказали, что она всю жизнь от своего мужа гуляет. И это наша подруга! Мы с ней столько лет вместе, поддерживаем, когда она с мужем ссорится. А на самом деле нужно было быть не на ее стороне, а на стороне Виталика.

– Ну, ты так же мало знаешь о ее благоверном, – ответила Юля, протестуя против столь скоропалительных выводов.

– Ты хочешь сказать, что ты знала об этом? – спросила вдруг Женя, пристально глядя на нее.

В этот момент Юле показалось, что на нее смотрела не взрослая женщина, а ребенок десяти лет, столь наивными ей показались эти большие выпученные глаза, покрытые мутноватой пленкой. Но она не отвечала. Повисла неловкая пауза. Только сейчас Юля заметила, что вокруг царила осень с холодными скамьями, раздетыми ветками и мокрой землей да грязными лужами вокруг. На детской площадке половина горок и качелей были давно сломаны, да вдобавок покрыты грязью и водой. Казалось, не весна сейчас.

– Как же ты могла с ней после этого общаться? – повысила голос Женя.

– Что же ты предлагаешь? Перестать дружить с ней?

– Конечно! Она заслуживает всеобщего порицания.

– Не суди, да не судим будешь, – ответила задумчиво Юля.

– То есть для тебя это нормально, что жена гуляет от мужа? Тогда и муж пусть гуляет, так? И общество погрузится в хаос и вседозволенность!

– Нет, конечно, не нормально. Я много раз пыталась вразумить ее, но, к сожалению, не особенно помогло, – тяжело вздохнув, она продолжила: – Пойми, ты видишь в Марине только то, что не соответствует твоим заповедям. Ты не видишь в ней того, что вижу я. То же верно и про Костю.

– И что это? Ну что?

Но Юля не проронила ни слова.

– И такой человек теперь сел на уши Алине и пытается руководить ею! Это феерично! Как ты не понимаешь, именно поэтому мы не должны позволить ей вмешиваться.

– То есть Костю, ты считаешь, нужно простить за измену, а Марину сразу на плаху? – по лицу Юли было видно, что весь разговор ей крайне неприятен. – Как-то нужно тогда с одинаковым смирением относиться к грехам других людей.

– Если ты действительно переживаешь за Алину, то ты должна бояться за нее, за ее будущее. За будущее ее детей. Разве тебе самой не страшно, что с ними со всеми станет, если они разведутся? Я такой человек, что я за всех переживаю, за всех. Для меня важно все, что происходит с моими близкими. Я не могу спать по ночам, если что-то угрожает счастью моей семьи или моих подруг… нет, я не успокоюсь, пока не уговорю Алину сохранить брак. А эта Марина… Марине вообще плевать на нас всех! Она пофигистка! Ей только до себя!

– Может быть, мы не правы в том, что позволяем страху управлять нашими жизнями, – вдруг сказала Юля. – Жизнь как-то теряет свою прелесть, когда мы во всем подчиняемся этой внешней абстрактной силе.

– Глупости! – отмахнулась Женя. – Эволюция построена на страхе, он делает нас лучше, заставляет охранять наши жизни. Инстинкт самосохранения.

– Эволюция, – улыбнулась Юля, вспомнив, что теория Дарвина не вписывается в религиозные догмы. – И все-таки, ты так про Марину плохо говоришь, будто в тебе проснулась зависть, а между тем чему завидовать? Тем более тебе! Будь мягче к ней. В конце концов, ты счастливый человек, у тебя трое детей.

– Ну да, таким людям еще позволить детей рожать, – съязвила Женя, а Юля от этих слов подскочила, словно ужаленная.

– Мне пора уходить, – хрипло проронила она.

Юля пошла прочь, руками быстро нащупывая телефон в сумке.

Юля снова стала звонить Алине, но та не отвечала. Подруга начала беспокоиться: ей казалось, что за этими пустыми беседами с Женей они упустят самое главное. Ей вдруг пришло на ум, что Алина, темпераментный человек, страдающая бездельем большую часть времени, могла тем временем сотворить что-то с собой.

Юля дождалась автобуса и решила съездить к подруге, чтобы развеять свои опасения и унять совесть; от страха за нее у Юли начала немного кружиться голова, ладони стали липкими. Казалось, ничего в ней не осталось, ни одного чувства, кроме огромного безобразного чувства страха. Оно заставило ее совершенно позабыть обо всем, чем она жила до этого. Но когда она вышла из автобуса и пошла по дворам к элитному комплексу, Алина наконец стала писать ей:

– Со мной все в порядке.

– Спасибо за беспокойство.

– Я поняла, что все это бред, Костик мне не изменяет. Из-за каких-то трусов устроили сыр-бор.

– Поеду-ка я лучше к ним в коттедж, отдохну вместе со всеми.

Юля ответила:

– Я рада, что все хорошо, не пропадай. У тебя самые замечательные дети, они твой смысл и твоя жизнь.

После этого она побрела обратно к остановке. Сейчас недавнее беспокойство показалось ей надуманным, а тот факт, что она сорвалась с места и рванула к Алине, показался смешным. Юля почувствовала, как расслабляются мышцы шеи: тревога угасала. Головокружение тоже стало проходить.

Субботние автобусы ходили редко, и ей опять пришлось очень долго стоять на остановке. Когда она вернулась домой, было уже два часа – слишком поздно, чтобы ехать в парк к Кате. Вместо этого она успела приготовить обед как раз к приезду дочери. Василиса с матерью зашли на порог квартиры, провожая Катю. Анна выглядела немного сбитой с толку.

– Как погуляли?

– Было очень холодно, – ответила Катя.

– Да, прохладно сегодня, – сказала Анна, – но мы зато видели целые команды роллеров и скейтбордистов, катающихся в парке. Слушай, Юль, – немного помявшись, вдруг сказала она, – Катя все время пить просила. Прямо все время. Обрати внимание.

– А что вы пили?

– Воду, пару раз чай купили.

– Я, наверное, тебе денег должна? – спросила Юля на автомате.

– Да нет, что ты, – махнула рукой Анна, – мне просто показалось, что, может, Катя заболевает. При вирусах ведь все время пить хочется.

– А, вот ты к чему, – сказала Юля, – ну что ж, мы правда совсем недавно переболели, не хотелось бы опять слечь.

– Ну, просто присмотрись. Может и пронесет, мало ли. Просто померьте температуру.

Катя все это время уныло смотрела на подругу и мать. Казалось, у нее совсем не осталось сил, лицо опало. Правда, от Юли не укрылось то, что мешки под глазами исчезли. Стало быть, все в порядке, с утра померещилось. Лишь только дверь за подругой и ее мамой закрылась, как Катя пошла в комнату и повалилась на кровать. Юля позвала дочь обедать, но та отказалась, попросила только принести попить.

Юля принесла ей стакан воды, но Катя, выпив его, захотела еще. После второго стакана она отвернулась к стенке. Юля положила руку ей на лоб. Жара не было.

– Мама, открой окно, пожалуйста, здесь так душно.

– Смотри не замерзни, – сказала Юля, открыв окно на самую узкую створку. Катя завернулась в одеяло.

Не зная, что и думать, Юля вышла из комнаты. Пока дочь спала, она могла в тишине поработать. Она уселась за стол, открыла лэптоп и стала быстро просматривать почту и предложения от поставщиков, сразу удаляя неинтересные, а стоящие складывая в отдельную папку. Кончики ее пальцев теперь особенно сильно покалывало.

В квартире Марины стоял осенний полумрак. Днем они с мужем обычно дремали после сытного обеда в выходные, отсыпаясь за рабочие дни. Марина любила побаловать супруга выпечкой, домашней пиццей, свежеиспеченными тортами, беляшами, пирогами. Она была из тех счастливиц, что могли не ограничивать себя в употреблении быстрых углеводов, при этом не набирая вес. После таких внушительных вкусностей было естественно, что супруги сразу ложились в обнимку спать.

Бездетная жизнь давала много поводов для маленьких удовольствий. Тем более что у них никогда не хватало средств на что-то большее: сделать ремонт в квартире, поменять хотя бы мебель, съездить в отпуск, в конце концов. Маленькая зарплата Виталика была, пожалуй, его главным недостатком, и, не будь этого недочета, Марина, верно, назвала бы его лучшим мужчиной из всех, кого она когда-либо знала.

По натуре беззлобный, лишенный всякого расчета, исключительно порядочный человек, преподаватель политехнического университета, он никогда не начинал ссоры с супругой, прощал ей всякие колкости, истерики, нервные срывы, даже обвинения, зачастую необоснованные. И никогда не поднимал по своей воле тему отсутствия детей в их семье, столь неприятную для Марины.

На ее телефон весь день приходили сообщения по Ватсап, но она ничего не отвечала на них. И вот теперь, в самый разгар их послеобеденного сна, раздался звонок в дверь. Марина буквально скатилась с кровати и пошла встречать нежданного гостя. Открыв дверь, она ничуть не изумилась.

– Я думала, свидетели Иеговы опять явились. Но ты ничем не лучше, – пошутила она и сделала шаг назад, пропуская гостью.

Женя, скинув быстро пальто, прошла в маленькую шестиметровую кухню и села за стол. Бледные пальцы ее нервно стучали по столу. Марина последовала за ней и села напротив.

– Где Виталик?

– Спит.

– Очень хорошо. Я об Алине.

– О ком же еще. Ты ведь помешалась теперь на ней, – Марина взяла телефон со стола и стала листать ее сообщения, – сколько же ты сообщений настрочила мне меньше чем за день.

– Забудь про Ватсап, – быстро зашептала Женя, – зачем ты пытаешься разбить их семью? Зачем говоришь, чтобы они развелись? Ты ведь сама, при всем недовольстве мужем, не спешишь от него уходить.

– Конечно, а зачем? Я лучше пока не нашла. Вот и получается, кому что нравится, тот тем и давится.

– Тогда зачем внушаешь Алине, что она должна жить на алименты? Ты сама бы так хотела жить?

– Ничего зазорного в этом не вижу. Только у нас в стране платят алименты на детей, а я ребенка богатому мужику не рожу, понимаешь ли.

Марина пристально посмотрела на подругу, улыбаясь немного ехидно.

– То есть ты пытаешься за ее счет реализовать свои мечты? Или завидуешь, вот и пытаешься поломать ее жизнь?

– Завидую? Чему? Деньгам, что ли? Так и что им деньги их принесли? Много счастья? Да брось ты!

– Да-да, ты очень завистливый человек, я это теперь точно поняла. Мало того что неверный, так еще и завистливый.

– Слушай, какое тебе дело, как моя личная жизнь устроена? Я раньше никогда не понимала, почему женщины хуже всего относятся к существам своего пола. За спиной сплетничают, обсуждают, клевещут. Радуются неприятностям друг друга больше, чем собственным победам. А теперь, глядя на тебя, поняла: это все православная наша вера учит всех осуждать, порицать, и в первую очередь очернять женский пол. А тебе не кажется, что, будь во главе церкви женщина, все было бы ровным счетом наоборот?

– Не трогай, прошу, веру. Для тебя это понятие недоступное.

– А я и не трогаю веру. Я вообще-то рассуждаю о церкви. Это как бы разные материи.

– Нет, я не могу это слушать, – Женя вскочила, – я тебя только прошу об одном: ничего не смей советовать Алине. Семья – это единственное, что имеет ценность в жизни человека. Работа, друзья, хобби – все бренно, все преходяще, все пустое. Лишь в семье человек имеет истинную силу, опору. Без семьи человек как сорняк, от любого порыва ветра сломится, от любого дождя согнется.

– Ерунду говоришь ты. Вот уж сразу видно фанатика.

– Оставь ее, оставь, – Женя проглотила теперь гордость, закрыла глаза на, как ей казалось, безнравственность подруги и разговаривала с ней, будто ничего не знала о ней, все во благо Алины. – Она сама разберется.

Она встала и пошла к двери.

– Очень надо было, – отвечала Марина. – Мы все взрослые люди, в чужую жизнь нечего лезть.

Женя глянула на Марину тоскливым взглядом, будто говорящим, что с Мариной еще не все кончено и что ее еще можно «спасти», вытянуть из зыбучего песка бездуховности, раз она уступила ей теперь. Та прочла взгляд Жени и даже немного испугалась. Чтобы не дать крамольной мысли осесть и развиться в уме своей православной подруги, Марина быстро затворила за ней дверь.

Тем временем Алина с самого утра была занята делом: крепкий пьяный сон никак не помешал ей вскочить утром и вспомнить, сколько сверхважного ей предстояло сделать. Она решила для себя, что должна выяснить правду. И вот она уже изучала в интернете страницы детективов, которых ей скинула консультант. Созвонившись с одним из них, она договорилась о встрече и предоплате.

Детектив немного удивился тому, как решительно она была настроена начать работу в ту же минуту. Однако этому было простое объяснение: Костя был теперь у родителей, без нее, а значит, мог под любым предлогом уехать к любовнице, и она об этом не узнает. И вот тут-то детектив мог сразу же выяснить, чем он занимается. Если не приступить к слежке сейчас, можно было прождать еще неделю, а с таким волнением она не могла прожить и дня. Алина знала, что сломается, выскажет все мужу, а тот начнет лгать, и она поверит. А потом будет поздно, и консультант не одобрит такого ее безрассудного шага.

И вот она уже встретилась в кафе с детективом, быстро передала ему конверт и все данные мужа, номер машины, адреса, телефоны, фотографию, в конце концов, ссылки на социальные сети, хотя в них он был малоактивен. Все это время Женя писала ей с завидной скоростью сообщения в Ватсап о значимости семьи, но Алина не стала читать ничего. Она хорошо помнила, что сказала ей консультант о чужом вмешательстве.

И потом, ей стали вдруг резко отвратительны все советы, будто она поняла, что в этой тяжкой ситуации она совсем одна и никто не может ей помочь, а может только усугубить ее положение да порадоваться про себя ее горю. Верно, сейчас многие счастливы. Быть может, даже все они, все: Марина, Женя и Юля. Могла ли Юля злорадствовать, как и остальные?

В горле засела горечь, и всех людей, что она пропускала через свои мысли, словно опрыскивало этой горечью тоже, преображая, уродуя их лица. В какой-то момент Алина поняла, что нарочно преувеличивает их недостатки, что подруги ее все же несколько другие, лучше, чем она думает о них сейчас, в эту тяжелую минуту. Она накручивала себя, это точно. Когда-нибудь, когда все закончится, ей странно будет вспоминать эти свои нынешние мысли. И все-таки Алина и Юле отписалась, чтобы та не беспокоилась и не докучала ей своим заботливым участием.

Ближе к вечеру Алина не вытерпела и стала писать в чате детективу:

– Ну как у вас дела? Что-то выяснили?

– Сейчас занят. Напишу позже.

– Ок!!!

Спустя два часа пришло сообщение от него:

– Весь отчет с фотографиями и другими уликами предоставлю в конце работы.

– А сейчас хоть напишите, хорошо все или плохо, я умираю от страха уже. (Смайлики со слезами.)

– Заранее не расстраивайтесь. Но я уже нашел кое-что любопытное. Опять-таки, все узнаете при получении отчета.

Алина вышла на балкон и посмотрела на хмурый район, словно присыпанный серостью: кругом была слякоть и грязь, а дома, окружавшие их красивый новый комплекс, были выцветшими и потрепанными. Когда-то давно она считала себя довольно умной, трудолюбивой женщиной с добрым сердцем, искренней отзывчивостью. Тогда она помогала близким, подругам. Могла сорваться с учебы, чтобы привезти лекарство маме или бабушке в другой город. Забывала про уроки, если нужно было помочь подруге перевезти вещи. Но тогда же Алина знала, что она делала все эти вещи и для себя: ей было приятно думать о себе хорошо, упиваться самолюбованием. К тому же ей нравилось, когда другие хвалили ее за отзывчивость.

Годы семейной жизни исправили в ней многие слабости, в том числе и эти, и теперь Алине было все равно, что о ней думали другие. Она никому не помогала и не стремилась помогать. Если что-то случалось с родителями, она уже не срывалась за сто километров и не ехала к ним – нет, она просила Костю перевести им деньги на врача или лекарство с доставкой на дом. Подругам она вообще не считала нужным помогать: взрослые люди, пусть сами решают свои проблемы.

Но даже это было не главным в изменениях, произошедших с Алиной. Главным было то, что ум ее более не занимали ни знания, ни формулы. Она не решала задачи, она не приобретала новую информацию. Все, что она говорила, она узнала еще в студенческие годы и за несколько лет работы перед декретным отпуском.

Костя часто с нетерпением перебивал ее, даже затыкал ей рот, утверждая, что она уже много раз высказывала одну и ту же мысль. Он также ничего не хотел знать из того, что показывали по телевизору: ни про Малахова, ни про Галкина, ни тем более про Бузову. Порой она совсем терялась и не знала, как заинтересовать его разговором. Тогда она либо обвиняла его в холодности, а он просил прощения и горячо обнимал – и все заканчивалось жаркой ночью. Либо же они начинали мечтать о новых покупках – занятие, всегда упоительное для обоих. Либо же самое банальное: говорили о детях, подгузниках, ветрянках и прочем не интересном ни ему, ни ей.

Мысли Алины – она знала сама – и впрямь были старыми. Они были правильными, но они никак не преобразовывались с годами. Что же делать, думала она, если она стала умной в двадцать лет, и теперь в тридцать не могла быть умнее, чем в двадцать? Это была не ее вина, ничего плохого в том не было, что она не развивалась. Да, она жила в свое удовольствие, да, она не читала больше книг – зачем? Ведь она прочла и поняла все самые важные книги в истории литературы. Что же еще от нее могли хотеть окружающие?

С присущими ей ленью и упрямством Алина не видела проблемы там, где она по-настоящему была. Она отнекивалась, она отмахивалась, не желая вникать, с каждым днем превращаясь во все более и более поверхностную, взбалмошную и самодовольную женщину с закостенелым умом и мировоззрением.

…Стоя на балконе и дрожа от холода, Алина задавалась вопросом: «Что могло быть любопытным? Плохое или хорошее? Если бы все было худо, он бы так и написал, но нет, он выбрал это многозначное слово «любопытно», стало быть, еще не все так плохо, есть шанс, что все это оказалось плодом моей неуемной фантазии». О, как она желала, чтобы время шло быстрее, а не тянулось, как веревка! Был только один вопрос, только один. И он сводил ее с ума.

В воскресенье Катя проснулась в пять утра и не смогла заснуть, она пошла на кухню, стала греметь посудой, пить воду, чай. Ей было очень душно и хотелось есть. Памятуя о том, что она и так поправилась, девочка не стала искать в шкафу хлеб или печенье. Затем она ушла в гостиную и легла на диван, уставившись в планшет в полной темноте. Три часа спустя Юля проснулась и увидела дочь спящей в зале: планшет лежал на полу, а Катя спала на спине, открыв широко рот, правая рука ее неудобно свисала. Но главное, от чего у Юли неприятный осадок внутри всколыхнулся и наполнил кровь ядом, даже сквозь утренний полусон: у девочки вновь припухли верхние и нижние веки. Катя была не похожа на себя, столь неестественной стала форма глаз.

Юля не стала будить ее, вместо этого накрыла пледом и прошла на кухню, где под кружку кофе открыла рабочий компьютер и продолжила анализ предложений, чтобы найти лучшие. Ее работа всегда приводила Юлю в нервное, волнительное состояние, так захватывающе было то, чем она занималась. Более того, Юля знала, что по ее направлению у нее были широкие перспективы, нужно было лишь работать как можно больше и лучше. Но не теперь. Цифры и фотографии расплывались перед глазами, сливаясь с иероглифами. Все теряло смысл, потому что она была бессильна в главном.

Когда Катя наконец проснулась, она вновь пожаловалась матери на духоту. Юля опять удивилась: она не замечала ничего. Но она проветрила всю квартиру. Катя ушла в комнату и просидела там до обеда, придумывая наряды для своих кукол, а затем раскраивая старые мамины тряпки. В обед пришла в гости бабушка, мать Юли, Людмила Петровна. Она жила неподалеку и с самого рождения внучки помогала дочери, оставалась с ней, чтобы та могла сходить к врачу или встретиться с подругами. Отец Кати подключился к заботе о ребенке намного позже, ведь, как он любил повторять, он совершенно не представлял, как играть с девочкой, да и о чем с ней говорить. Дочь вышла из комнаты, чтобы встретить бабушку.

– Ой, а что это с Катиными глазами? – спросила моложавая, но чуть полная женщина еще на пороге.

Подбородок ее был острым, своевольным, а взгляд упрямым. Людмила Петровна была одной из тех пожилых женщин, которые верили, что их лета придают им невероятную мудрость, как плесень придает сыру – вкус. В мире не существует способа убедить таких женщин в обратном. Да Юля и не пыталась.

С детства неуверенная в себе, она, наоборот, часто советовалась с матерью и полагалась на ее мнение, даже когда знала, что мать ничего полезного не скажет, а, наоборот, даст губительные для нее советы. По старой привычке, словно Людмила Петровна еще хорошо разбиралась во всем, что происходит вокруг, и трезво оценивала происходящее, как когда-то, когда Юля была еще девочкой.

– Какие-то припухшие, да, – согласилась Юля с матерью.

– Да и живот какой большой, – заметила Людмила Петровна удивленно.

Тут только Юля увидела, что живот у Кати сильно выпирал из-под футболки, так выпирал, как никогда до этого.

– Наверное, запор, – пожала плечами Людмила Петровна.

– Она еще все время воду просит, – сказала Юля, – все пьет и пьет, не может напиться.

Катя посмотрела на них с испугом, не понимая, как так грубо можно обсуждать ее внешность прямо при ней.

– Ага, я и смотрю, она отекла, – вторила Людмила Петровна, – ты, друг мой, перепила воды. Пей поменьше.

– Что?! – воскликнула Юля.

Тут только в голове у матери расставились все точки над «i». Катя действительно отекла, как отекают, пожалуй, беременные в отделении патологии, и даже хуже. Ей стало жутко. В уме Юля стала перебирать всевозможные объяснения и оправдания такому ходу событий, но ничего безобидного не приходило в голову.

Наоборот, ее пронзил холодный электрический ток при мысли о том, что на этот раз им так легко не отделаться. Были ОРВИ, были ОРЗ в их жизни, – все легкое, предсказуемое, переносимое. Но сейчас стряслась беда, беда, настоящая беда. Просто пока еще неопознанная. И они могут еще улыбаться и рассуждать равнодушно о том, почему так. Последние, быть может, несколько часов.

Ребенок не мог отекать, как не мог ребенок поседеть или покрыться морщинами.

– Если она и впрямь отекла, нужно бегом анализы сдавать да к врачу идти.

– Какой врач сейчас? Какие анализы? – изумилась Людмила Петровна. – Теперь только завтра. Да ладно тебе, любишь панику разводить. Ребенок просто перепил воды.

Внутри у Юли уже было землетрясение. Рушились дома из планов, желаний, приоритетов. Камни летели в стороны, земля трещала по швам. И этот контраст с беззаботным спокойствием матери был невыносимым. Оттого она стала кричать:

– Дети не должны отекать! О чем ты говоришь! Это патология!

– Здоровый ребенок, бегает, скачет, – Катя и в самом деле ожила и весело скакала уже по комнате, – все у нее в порядке.

Юля уцепилась за последние слова матери, как за соломинку. Ей так хотелось поверить, что ее страх надуманный. Однако во время обеда она не смогла ничего съесть, живот скрутило; она не могла смотреть на Катю без тревоги. Если вчера ее припухшие веки к обеду выглядели нормально, то теперь отечность не уходила. Юля вышла из-за стола, оставив полную тарелку супа, прошла в зал, схватила компьютер и зашла на столь любимый ею когда-то, когда Катенька была еще малышкой, форум для мам. Там впервые за долгое время она написала короткий пост:

– Ребенок отек! Отчего это может быть? К какому специалисту идти?

После этого она задала тот же вопрос Яндексу; полученные статьи привели ее в замешательство: там приводились как тривиальные причины отеков, так и очень опасные, и все были по разной врачебной специализации. Ничего не поняв из статей, Юля вернулась на форум для мам, чтобы увидеть уже порядка пятнадцати ответов. Очень много было пустых комментариев, но и много дельных. Юля захлопнула крышку лэптопа и вернулась на кухню.

– Нужно скорую вызывать, – сказала она дрожащим голосом.

– Какую скорую, да перестань ты! – воскликнула Людмила Петровна. – Зачем здорового ребенка в больницу?

– Вот пусть посмотрят и скажут, что здорова. Мне на форуме все пишут, что это опасно и нужно срочно к врачу.

– Ну, я что могу сказать! – развела руками Людмила Петровна, не произнося ничего, но мысленно обвиняя дочь в том, что та никогда ее не слушала. – Делай как знаешь.

Врач скорой оказался немолодым мужчиной с уставшим высохшим лицом и потухшим равнодушным взглядом. Немного хамовато спросил, что у них случилось, что потребовалась скорая. В ответ на сбивчивые объяснения Юли он глянул на нее немного насмешливо и раздраженно.

– Это аллергическая реакция, – сказал он, – что-то не то съели. Дайте полтаблетки супрастина, и все пройдет. Зачем вам в больницу? Глупости говорите.

– Аллергическая реакция привела к таким отекам?

– Наверняка это аллергия, – встала на сторону врача Людмила Петровна, – в школе ест всякую дрянь: чипсы, шоколадки!

– Катя уже две недели как в рот не брала ничего вредного! – Юля повысила голос, теряя терпение.

– Мать, успокойтесь, – посмотрел на нее сердито врач, – незачем кричать. Если хотите, конечно, то собирайтесь, отвезем вас в детскую больницу. Там вам подтвердят мои слова и домой отпустят. Раз вы мне не верите. Только к чему вам это?

Юля глянула на него теперь уже совсем неприветливо и кинулась в детскую собирать вещи Кати. Людмила Петровна без слов побежала в кухню, чтобы собрать кружки и ложки, чай и немного печенья.

– Тапочки не забудь, – крикнула она дочери.

Катя, увидев, как все засуетились, взяла в руки портфель и сложила в него пару кукол и планшет. Она не представляла теперь, что можно было вот так просто расстаться с цивилизацией и поехать в больницу, где не будет интернета и мультиков. Уже через пятнадцать минут они сидели в машине скорой помощи, которая везла их по унылому медгородку, состоявшему из множества старых зданий с пятнистыми осыпавшимися фасадами и невероятно грязными, словно плачущими от тоски окнами.

В приемном покое Юля и Катя уныло сидели на кушетке, ожидая врача. Вечер воскресенья, дежурило мало людей. Минут через тридцать Катя достала планшет, и они с мамой стали смотреть мультики. Юля старалась видеть и понимать их сюжет, но у нее в глазах все плыло. Еще через полчаса пришел немногословный пожилой мужчина с бородкой и сердитым видом. Осмотрел Катю, померил давление, проверил рот, уши, послушал легкие. Убедившись, что она не болеет ОРВИ, спросил, зачем ее привезли.

Юля стала сбивчиво рассказывать ему про набор веса, отеки, жажду. Врач смотрел на нее со снисходительной ухмылкой, словно говорящей, что он каждый день по тридцать таких паникующих мамочек встречает вот уже много лет. Такие мамы вызывают скорую, чуть только ребенок чихнет или зевнет, а потому доктора уже ничем не удивить.

Юля почувствовала себя невероятно глупо, и ей даже подумалось, что сейчас их отправят домой, выписав только Новопассит для нее самой, однако врач не отказал в госпитализации. Он дал ей на подпись документы, которые она даже не прочла, и ушел. Когда он был в дверях, Юля дрожащим голосом, так несмело, словно на уроке в школе, спросила:

– Доктор, это аллергия, да?

Но врач ничего не ответил, словно это не мать его спросила, а назойливый ребенок. В этот вечер Катю больше никто не смотрел. Ее положили в палату, в отделение нефрологии, а Юлю отправили домой, потому что дети после восьми лет лежали без родителей. Шокированная этим обстоятельством, женщина так растерялась, что не смогла ничего толкового сказать медсестрам, выпроваживающим ее из отделения в грубоватой советской манере.

Она не могла понять, как восьмилетний ребенок мог остаться один без присмотра. Еще она не могла понять, зачем Катю положили в больницу в воскресенье вечером, если все равно ни одного анализа не взяли, так как был выходной. С таким же успехом они могли приехать утром в понедельник.

Она тоскливо побрела по улице в поисках автобусной остановки. Черная грусть поднималась внутри, крутя живот, мучая Юлю тошнотой. Она моментально распознала этот яд внутри – то была ненависть к себе как к матери, проглядевшей собственного ребенка. Катя давно чем-то болела, а что она все это время делала? Тратила себя в пошлых хлопотах за взрослую женщину, за работу, которая и без нее простоит. Ссорилась с Антоном, переживала, как девчонка, из-за его грубых слов.

Все это вместе казалось столь пустым в сравнении с тем громадным, что она оставила позади, в больнице, и она корила себя, корила, что не заметила, пропустила, довела до того момента, когда, быть может, слишком поздно. Только мать так умеет винить себя во всем, что случается с ее ребенком! В вещах, на которые она при всем желании не смогла бы повлиять. Но кого-то винить было нужно. А кто отвечал за ребенка?

Юля шла вдоль долгой улицы, не замечая, как темно было вокруг, и не помня, что ей нужно бояться, как это заведено в провинциальных городах, что на нее нападут, что отнимут сумку. Медленно к ней пришло насмешливое осознание того, что и корить-то себя было поздно, и что это ровным счетом ничего не могло изменить. Значит, она бичевала себя, чтобы очистить совесть, чтобы доказать себе, что все-таки она хорошая мать. Красовалась перед собой, когда ее дочь была в серьезной опасности.

А в глубине души ей, быть может, было все равно. Ведь это Катя была там, в больнице, а не она, не Юля. Это Катя лежит в палате с другими детьми и мамами, дышит неприятным запахом больницы и смотрит на облупленные стены. Это ее будут кормить пустой, вываренной до безвкусия едой. А Юля вернется домой в уютную постель и утром будет пить свежесваренный кофе, как будто ничего не случилось.

Нет! Если бы ей было все равно, то откуда эта пропасть внутри, эта отупляющая боль, это желание хлестать себя и ненавидеть себя? Нет, можно было врать про себя что угодно, но ей не было все равно.

А затем вдруг, словно из ниоткуда, поднялась в ней положительная энергия жизни, жажда жить и побеждать, несмотря ни на что, настроение ее переменилось на боевое, и Юля стала говорить себе, что все ложь. Она только накрутила себя, а ее дочь здорова, и все это ошибка. Ее зря положили в больницу. Катя всегда была здоровым ребенком, Юля никогда не знала с ней проблем. За все восемь лет она болела только простудными заболеваниями. Значит, и сейчас с ней все в порядке. По-другому быть не могло.

Но даже это настроение она приняла с некоторой опаской, боясь, что любая мысль второй, слабой, безвольной части ее души спугнет его. Так она и шла до дома, не понимая, чего ждать от завтрашнего дня, да мучаясь вопросом, будет ли завтра лучше, чем вчера.

Глава третья

Но завтра было не лучше, чем вчера, совсем не лучше, во многих смыслах этого слова. Алина встретила мужа и детей в воскресенье вечером с кислой миной. Ей хотелось, разумеется, сдерживать себя, но у нее не так хорошо получалось. Она ворчала и придиралась что к детям, что к мужу, и все кончилось тем, что обычно уравновешенный Константин огрызнулся:

– Что ты злобствуешь? Плохо отдохнула от семейной жизни за выходные? Поехала бы с нами, позанималась бы детьми со мной.

– Да уж знаю я, как ты занимаешься! – ответила она, немного взвизгнув. Ей самой стал неприятен ее голос, и она невольно поморщилась.

– Получше некоторых!

Алине сразу подумалось, что она вся противна Косте, раз он мечтал о другой женщине и, хуже всего, нашел ее, а после таких выпадов тем более. Алина впервые чувствовала себя неуверенной в своей красоте и женственности. Именно поэтому она ощутила просто физическую потребность в поддержке консультанта и в ее профессиональных советах. Лишь только детектив отчитается, она сразу снимет деньги и отвезет своей новой многообещающей наставнице.

На следующий день так и случилось. Получив фотографии, адреса, контакты, Алина сразу позвонила консультанту, а затем поехала на встречу. Дети в это время уже были в садике и школе, и она могла полностью заниматься своим новым делом. В какой-то момент, общаясь с миниатюрной, невероятно приятной Дарьей, Алина поймала себя на мысли, что она отстранилась от случившегося и витает где-то высоко в облаках.

Происходящее отталкивало своим неправдоподобием: эти вульгарные тошнотворные трусы, намеренно намотанные на батарею, эти фантастические снимки, где Константин обнимает молоденькую тощую девчонку. На фотографиях она так приторно улыбалась и совсем не умела скрыть глупости в своем пустом взгляде. И самое отвратительное фото из всех, на которое Алина просто не могла смотреть, – где он целует ее. Могло ли все это быть явью?

А если было, то что она упустила? Она, человек, у которого было много свободного времени и совершенно отсутствовала необходимость думать о финансах и последствиях своих трат? Ходила в тренажерный зал, занималась фитнесом, посещала регулярно салоны, всегда ухоженная, накрашенная, с маникюром, педикюром. Дома порядок, ведь домработница приходила регулярно. Даже вкусные блюда та готовила ей за отдельную плату, поскольку Алина уже давно забыла, как готовить, и главное, как готовить хорошо.

С Костей они почти никогда не ссорились, потому что из их отношений был целиком изъят быт. Так за чем же стояло дело? Она что-то упустила, мысль пронзила ее так внезапно, что у нее пошла гусиная кожа на руках и остановилось дыхание. И это было не просто что-то, а, быть может, самое значимое из всего, что было в отношениях между мужчиной и женщиной.

– Значит, вы окончательно решили, что будете сохранять семью? – спросила Дарья.

– А у меня точно получится? – замявшись, сказала Алина.

– Разумеется! – горячо заявила консультант. – Все в ваших руках. Как решите, так и будет.

Алина вновь взглянула на слащавое юное лицо разлучницы на фотографии, теперь казавшееся ей не просто глупым, а даже дебилоидным. Ее захлестнул новый наплыв ненависти. «Ну уж нет! Не будет по-твоему, мерзавка!» – пронеслось в голове.

– Да, решила, – твердо ответила она.

– Вы уже подумали насчет стратегии? – спросила Дарья.

Все выходные Алина только и думала о стратегии, предчувствуя, что детектив ничего хорошего ей не сообщит. Выбор был мучительным: с одной стороны, ей хотелось наказать Костю за измену, выгнать его из дома, добиться, чтобы он умолял о прощении. Но, с другой стороны, мысль о том, что он уйдет из дома к другой, что поначалу будет счастлив с ней, пока они с Дарьей не разрушат их идиллию, – эта мысль не давала ей покоя. Да и что будет с ее финансами все это время? Если он не сразу начнет платить алименты? Если придется идти в суд? На что она будет жить первое время? От одной идеи экономить на всем и зависеть от милости мужа у Алины темнело перед глазами.

– Я думаю, стратегия номер три, – послышался ее хриплый голос, – тихая война. Пусть он ни о чем не догадывается, как и она.

– Хорошо, тогда быстро пробежимся по плану на эту неделю, – затараторила Дарья, натура, по всей видимости, увлеченная и даже влюбленная в свою работу. – Помните, инициатива в этом деле наказуема! Сдерживаем эмоции, весь негатив, все недовольство, всю злость смываем в ванной по многу раз – умываемся холодной водой. Выходим из ванны, будто ничего не было. Константин не должен ничего заподозрить. Если вы ему расскажете, что все знаете, нам потребуется значительно больше времени, чтобы он вернулся.

Алина слушала консультанта, все больше убеждаясь, что та была помешанной на теме чужих мужей. Алина просто не могла вместить в себя такой объем информации. Она даже зевнула в какой-то момент. Но в конце пламенной речи Дарья внезапно остановилась и попросила ее повторить основные действия клиентки в течение первой недели.

Она неодобрительно покачала головой, выслушав сбивчивый пересказ Алины. Тогда Дарья выдала ей напечатанный конспект с кратким списком действий. В тот момент обманутая жена поняла, что она попала в цепкую хватку профессионала и ей самой придется подстроиться и играть свою роль как можно лучше.

Все утро Юля ждала сообщения от Кати, та обещала написать, лишь только что-то будет ясно. И если вчера мать думала о том, что будет с наслаждением пить свежесваренный кофе, когда Катя ест рис или манку на воде, потому что не сможет отказать себе в последней радости перед рабочим днем, то она ошиблась.

Не было радости. Не было удовольствия. Она вливала в себя горячий напиток как топливо, которое нужно, видимо, только для того, чтобы она могла двигаться и не падать от усталости, чтобы выполнять свой материнский долг. Она с удивлением смотрела и на стены вокруг, и на свою одежду – все вдруг стало бесцветным. Еда и кофе лишились запаха и вкуса.

Вот только то, что непременно нужно было заглушить – звуки собственных мыслей, терзающих и надоедливых, – наоборот, усилилось. Эти мысли оглушали, они раздражали так, что временами ей хотелось реветь на всю квартиру страшным нечеловеческим рыком, который прервет этот гомон хотя бы ненадолго.

В офисе Юля ерзала на стуле, пальцы, стучащие по клавиатуре, сильно покалывало. Ей страстно хотелось, чтобы время пролетело и ожидание закончилось, и она все поглядывала в Яндексе на статьи об отеках, но ничего дельного узнать из них не могла. Статьи все были написаны копирайтерами, не имевшими медицинского образования, содравшими абзацы у других таких же горемык-«журналистов», с ошибками и провалами в логике.

Как нестерпимо было ожидание, когда ей нужно было, непременно нужно было, чтобы прямо сейчас наступил вечер, чтобы пришла определенность, чтобы кончилось неведение. Новый коллега Алексей, который теперь сидел подле нее, участливо спросил:

– У тебя все в порядке? Выглядишь прямо расстроенной такой.

Юля не нашла что сказать, лишь пожала плечами.

В 8 утра от Кати пришло сообщение в Ватсап:

– Сдала анализ мочи. Взяли кровь из вены и из пальца.

– Хорошо, напиши, как только еще что-то сделают или скажут.

– Ок.

Чуть позже Катя отписалась, что сделали УЗИ, рентген грудной клетки, кардиограмму.

В двенадцать часов пришло следующее сообщение:

– Мама, приходила врач, сказала, что ты можешь приехать к ней до 4 часов дня, ей нужно с тобой поговорить.

Ну наконец-то! Врач сама хочет все рассказать, а то Юле уже начало казаться, что в больницах не принято вводить родителей в курс дела. Она пошла к своему руководителю отпрашиваться на длительный обед.

– На собеседование, что ли, поедешь? – прозвучала язвительная шутка одной из коллег, за которой последовал всеобщий глуповатый смех.

Юля поморщилась, таким образом сдерживая слезы, мгновенно выступившие на глаза. Самый первый раз, когда тебе наступают на больную мозоль, – самый неожиданный и едкий, потому что ты еще не готов, потому что ты еще не понял, что с этого момента так и будет: ты будешь страдать, а кто-то будет глумиться. Просто потому что не знает, не чувствует, не хочет знать. Женщина еще не догадывалась, как быстро она привыкнет к чужим пяткам на своей больной мозоли и как быстро перестанет их замечать.

Но в этот момент Юля глянула на коллег каким-то побитым взглядом. А затем быстро накинула пальто и побежала на парковку около офиса, к своей машине. Перед глазами всю дорогу стояли какие-то красные пятна, которые стали еще ярче, когда она приехала в больницу. В отделении она увидела Катю, та выглядела хуже – веки еще больше отекли, закрывая глаза почти полностью. Казалось, еще чуть-чуть, и она не сможет ничего видеть. Она была совсем на себя не похожа.

Обняв ее, Юля попросила ее вернуться в палату, а сама пошла к доктору. Обшарпанные стены вокруг, маленькие палаты, в которые, тем не менее, каким-то хитрым образом умудрялись поставить по пять-шесть коек, старые окна из усохшего дерева, какие-то тряпки вместо штор, будто это была не детская больница, а место отбывания наказания для нее и для дочери. Сиротливые наклейки из «Ну, погоди!» в конце холла никак не сглаживали общее впечатление.

Врач оказалась пожилой маленькой толстенькой женщиной со стрижкой каре, крашенной в ярко-каштановый цвет. Лицо ее выглядело суровым, словно Юле предстоял выговор за что-то. Лишь через несколько минут общения стало ясно, что врач, Надежда Максимовна, сама по себе была не очень любезной женщиной.

– Сегодня с утра вы сдали анализ мочи, биохимию крови и общий анализ крови, – говорила она, – анализы пришли плохие. В моче белок 8 граммов на литр.

– А должно быть сколько? – перебила ее Юля.

– Не должно быть нисколько! – ответила, немного повышая тон, врач, недовольная, что ее прервали. Она поразилась бестолковости матери и не скрывала этого. – Биохимия крови тоже плохая, альбумин 11 при норме от 35 г/л. Мочевина повышена, холестерин, бета-липопротеиды повышены. АЛТ, АСТ тоже. УЗИ почек и брюшной полости показало, что размеры обеих почек увеличены, в брюшной полости также присутствует жидкость, это значит, отек распространяется на брюшную полость. Из-за снижения уровня белка в крови в сосудах снижается онкотическое давление, что приводит к перемещению жидкости в ткани, таким образом организм отекает.

– Да, но что все это означает? – спросила Юля, не понимая пока ни слова. – Что это может быть?

– К сожалению, диагноз подтвержден анализами.

– Какой диагноз? – выдохнула Юля.

– Острый гломерулонефрит, – немного с опаской сказала доктор.

– Пиелонефрит? – переспросила Юля.

– Нет, не пиелонефрит, а гломерулонефрит, – отчеканила врач довольно спокойно, без удивления, видимо, привыкшая к тому, что родители всегда в таких случаях цепляются за легкий и известный им диагноз.

Несмотря на всю суровость лица Надежды Максимовны, она смотрела теперь на Юлю, казалось, с плохо скрываемой жалостью.

– Это лучше или хуже?

– Это, так скажем, – замялась врач, – совсем другое. Лечится сложнее и дольше. Это заболевание имеет аутоиммунный характер, когда собственные клетки организма нападают на свои же клетки. Почки начинают терять белок, и его содержание в крови падает. Из-за падения уровня белка, альбумина, организм начинает отекать, меняется давление в сосудах, из-за чего они теряют воду.

– А это точно «гламуронефрит»? – заговорила Юля, не запомнившая точного названия и исковеркавшая его. Она слышала про аутоиммунные заболевания. Для нее это было что-то страшное, неизлечимое, как онкология. Катя не могла этим заболеть, она всегда была здоровым ребенком. – Может быть, это ошибка? Что-то другое? Я просто не понимаю, у меня был совершенно здоровый ребенок, мы никогда ничем не болели, кроме простуды. И с почками всегда все было хорошо!

– К сожалению, диагноз верный, – с некоторым недовольством ответила Надежда Максимовна, взяла карту и приготовилась писать. – Вы мне лучше скажите, Катя чем-то болела недавно?

– Пару недель назад простыла, сопливила, кашляла. Но уже неделю как выздоровела.

– Принимала какие-то лекарства, делала прививки недавно?

– Нет, не делала ничего и не пила ничего… А что, такое бывает после прививок?

– Да, бывает.

– Подождите, она пила анаферон во время простуды, потом стрепсилс в горло, санорин в нос.

– Нет, это все не могло повлиять. Больше ничего?

– Нет, больше ничего.

– Была простуда, точно не ангина? Антибиотики врач не выписывал?

– Нет, это точно не ангина. Врач сказала, обычное ОРЗ.

– Не было тошноты, рвоты, поноса?

– Нет, не припомню.

Надежда Максимовна все это записывала в историю болезни. Тут только Юля заметила, какими глубокими морщинами было изрыто ее лицо и как крашеные сухие волосы не могли скрыть ее возраст. Ей показалось, что врач уже давно должна была уйти на пенсию, но не уходила – видно, потому что в больницах таких грамотных докторов почти не осталось. Не отпускали, значит. Это вселяло надежду.

– В семье есть заболевания почек?

– Нет, никогда не было, – сдвинув брови, отвечала Юля.

– У бабушек, дедушек? – продолжала расспрос Надежда Максимовна.

– Нет, ничего такого.

– Кровь в моче когда-нибудь была?

– Нет.

– Делали УЗИ почек раньше?

– Нет, ни разу.

– Есть аллергия на что-то? Продукты, цветение, шерсть животных?

– Нет, ничего не было никогда.

Доктор усердно писала совершенно неразборчивым почерком все ее ответы в анамнез. Юля ковыряла лицо, ожидая, когда же ей скажут главное.

– Значит так, ваш ребенок поступил с выраженной олигурией, отечным синдромом. Лечение назначаем с сегодняшнего дня.

– Что такое олигурия?

– У нее снижен диурез. Она за полдня выделила всего 80 мл мочи, хотя выпила 400 мл жидкости, – увидев большие удивленные глаза Юли, врач недовольно фыркнула: – Хотите сказать, что не заметили, что у вас ребенок почти не мочится?

– Нет! Как я могла заметить? Она же взрослая девочка, сама ходит в туалет, – сказала виновато Юля.

– Кате уже начали капать внутривенно кортикостероидные гормоны – преднизолон. Помимо этого она будет получать курантил для улучшения кровообращения, будем колоть гепарин для предотвращения тромбообразования, поскольку при приеме преднизолона повышается риск возникновения тромбов. Также будем давать глюконат кальция, так как кортикостероиды выводят кальций из организма. Еще прокапаем курс антибиотиков, потому что в данном состоянии у нее повышенный риск осложнений в виде бактериальных инфекций. И самое главное, сейчас согласовываем альбумин, так как у нее уровень альбумина слишком низкий, его нужно поддерживать на определенном уровне. Еще будем капать лазикс – это мочегонное средство, чтобы снять отеки.

– А почему альбумин согласовывать? Это что-то особенное?

– Да, раствор белка человеческой плазмы. Катя потеряла много белка, и ей нужно проводить инфузии, чтобы восстановить его уровень. Не переживайте, это будет простерилизованная плазма, риска заражения нет.

– Так она белок теряет или альбумин, не понимаю? – Юля окончательно запуталась.

– Альбумин это одна из фракций белка, – пояснила врач, улыбаясь снисходительно, словно Юля была глупенькой, а эта информация была общеизвестной. – При гломерулонефрите теряется белок, в основном его фракция – альбумин. Поэтому переливаем альбумин. Но в анализах мочи смотрим на потерю общего белка.

От такого огромного перечня незнакомых препаратов и процессов у Юли поплыло перед глазами. Но она все-таки мысленно успела зацепиться за что-то важное:

– Можно спросить: а гормоны не опасны? Нельзя без них?

Врач недовольно вздохнула.

– Это основное лечение гломерулонефрита. Другого препарата, чтобы вывести пациента в ремиссию, просто нет. Не буду скрывать, преднизолон – препарат крайне токсичный, с рядом не выдуманных, а РЕАЛЬНЫХ побочных действий. Но все эти побочные действия развиваются не сразу, поэтому вам сейчас не нужно забивать себе этим голову.

– А сколько же будет длиться лечение?

Надежда Максимовна снова устало вздохнула.

– Мы еще только начинаем лечение, о чем можно говорить сейчас? Кто-то выходит в ремиссию через 3 недели, а кто-то через полгода. В любом случае, преднизолон отменяют не сразу после выхода в ремиссию.

– Полгода?! – воскликнула Юля.

– Будем надеяться, что это не ваш случай, – сказала жестко доктор. – У 30 % детей после выхода в ремиссию заболевание не возвращается. Однако у 70 % детей происходят рецидивы и болезнь становится хронической.

Последние цифры привели ее в еще больший ужас. Они были просто шокирующими, в них невозможно было поверить. Если видишь такую статистику в маркетинговом отчете, то это не очень хорошо, но жить можно, можно выкрутиться, что-то где-то подкорректировать, перераспределить средства, потоки. Но когда в отчете речь идет о жизни твоего ребенка – 7 к 10, что у него уже не будет здоровья и нормальной жизни – от такой статистики невозможно дышать.

Когда Юля вышла из кабинета врача, стены плыли перед глазами, ей хотелось вырваться из этого жуткого места с облупленной краской, с ремонтом столетней давности, выплакаться вволю, хоть на улице, под окнами корпуса. Ей казалось, что все было разрушено, вся жизнь дочери, ее будущность, ничего не имело значения больше. От нее самой ничего не осталось прежнего, лишь тень, которой нужно было продолжать работать и выхаживать дочь.

Юля думала, что лишь только она выйдет из кабинета – и все поймут по одному ее жалкому виду, какая катастрофа обрушилась на нее. Однако по коридорам ходили усталые равнодушные мамочки с маленькими смеющимися детьми. Никто из них не подозревал, какие трагедии порой разыгрывались в ординаторской. А Юле нужно было идти к Кате.

«Это и есть наша жизнь, страдание неотделимо от нее, – сказала себе внезапно Юля. – Она сурова и беспощадна, а вовсе не прекрасна. И страдание повсюду. Просто мы, современные обыватели, всегда сытые и уверенные в завтрашнем дне, забыли об этом, отвернулись от тех, кто живет в болезнях и страдании, будто их нет, будто все плохое может случиться с другими, но с нами – упаси боже, никогда. Мы-то – счастливчики. Нам всегда везет. Вот и «повезло». Сейчас и мы оказались за колючей проволокой, по ту сторону от счастья, и теперь все страдания больных и обездоленных я прочувствую на своей шкуре». Все ее здоровые родственники и друзья вдруг показались людьми из другого мира, людьми, с которыми у нее не осталось ничего общего.

Юля нащупала машинально ключ от машины в кармане брюк и вдруг вспомнила, что вчера зачем-то думала, что в глубине души она не тронута произошедшим, ведь все случилось не с ней, а с дочерью. Не тронута! Если ей была безразлична болезнь дочери, то почему ей так хотелось взять этот ключ и ковырять свое сердце, чтобы оно кровоточило, чтобы она одна страдала, – она, но не Катя. Ей хотелось выдавить всю жизнь из себя, как сок, чтобы не чувствовать ничего, высохнуть, как старое оливковое дерево, остаться лишь в кружевных деревянных узорах на земле, лишиться всяких чувств. То, что она испытывала сейчас, было невыносимо, невыносимо.

А главное, вся жизнь вокруг превратилась в опостылевший фильм, который нельзя перемотать, но нужно смотреть, сцену за сценой, и гадать, терзаться о финале. Какой он будет? Счастливый или не очень? Или будет тяжелая драма? А будет ли он вообще, может, фильм вообще окажется длиною в десятилетие? Все, что было перед глазами, потеряло смысл: эти женщины, дети в отделении, работа. Господи, работа! Все стало безразлично и все – едино. Она вдруг поняла, что перестала ощущать вкусы и запахи, скорее всего, надолго. И эта мысль удивила ее. Удивила не своей непреодолимостью, а своим неправдоподобием.

При этом Юля не имела права даже на скупую слезинку; она обязана была сделать вид, будто давешнего разговора между ней и врачом не было. Она знала: так нужно для Кати. Юля встала к окну, отвернувшись от всех, подождала, когда глаза просохнут, а затем пошла к дочери.

Весь день Юлю мучил вопрос о том, как мог здоровый ребенок внезапно заболеть без какого-либо повода и намека, да так серьезно. Она пыталась в мыслях и памяти своей отыскать причину. Она читала в интернете бесконечные статьи с неправильной информацией и надумывала истоки болезни – потому что не умела отличить лживые публицистические статьи, написанные копирайтерами, несведущими в медицине, от медицинских научных статей. Она не могла понять, что даже научные статьи в большинстве своем безнадежно устарели и не могли пролить свет на истинные причины заболевания.

Юле казалось, что стоит только понять, отчего это началось, в какой момент была совершена ошибка, – и все станет на свои места. Но отчего ей так думалось, она сама не знала. Ведь жизнь не компьютерная игра, в ней нет кнопки ‘Save’, нет кпопки ‘Load’. Второго шанса прожить все те же события уже никогда не будет. Совершенно все равно, отыщет ли она точку, в которой совершена ошибка, или нет. Это не изменит ровным счетом ничего. Единственное, что остается, – это смириться с тем, как все есть, и бороться с грядущим. С неизбежным.

Но такая осознанность приходит к любому родителю намного позже, когда они проходят через несколько кругов Ада. У нее все это было впереди. А пока Юля терла лоб и все думала, отчего несчастье могло случиться. Но главное, самое страшное, она уже прочла – что хроническая болезнь непременно приведет к пересадке почек или диализу. Шансы на тьму были – 70 %.

Вечером, когда Антон пришел с работы, Юля встретила его на пороге.

– Ну что, как наша девочка? Что с ней? – спросил он, быстро скидывая обувь и верхнюю одежду.

Юля в подробностях рассказала ему прямо в коридоре о разговоре с врачом. По щекам Антона потекли слезы. Он отвернулся, закрывая лицо руками. Таким она его никогда еще не видела. Значит, не все было потеряно в их отношениях. Они все еще были семьей, а Антон все еще любил их с дочерью, эгоистично, как умел, но все же любил. И такая любовь была ценной, потому что другой у нее в жизни не было и уже точно не будет. Юля попыталась обнять мужа, тогда он повернулся к ней и сам крепко сжал ее, не позволяя ей смотреть на свое мокрое лицо.

Прошла еще только неделя после встречи с подругами, а Алина уже вовсю действовала. В среду она решилась на разговор с Константином. Он пришел с работы вовремя, ведь у него в тот день не было «фитнеса». Как обычно, он быстро поужинал и стал заниматься с Марьяной, расспрашивал ее, как прошел день, что они делали в садике. Федя заперся в своей комнате и делал уроки или играл на планшете, никто за ним не следил.

Алина подсела близко к мужу и стала смотреть, как дочь играет с ним в магазин. Она стала помогать им, стала изображать второго покупателя. Марьяна, удивленная таким обильным вниманием мамы, просто расцвела, стала сама придумывать сюжеты, принесла пакеты с кухни для большей натуральности игры.

«Он должен видеть, что дети в вас души не чают», – пронеслись у Алины в голове слова консультанта. Константин, смеясь над словами дочери, стал смотреть жене в глаза: такого давно не было, чтобы они вместе над чем-то смеялись. В десять часов Алина заботливо уложила детей спать, прочитав сказки дочери и рассказ Феде.

Когда они остались наконец одни, Алина заговорила:

– Костя, ты помнишь, мы искали с тобой апартаменты на Тенерифе? Я нашла идеальный вариант как раз в том поселке, что мы хотели. И цена снижена. До этого полгода висела сто восемьдесят тысяч, а сейчас уже за сто тридцать продают.

– Сто тридцать! – воскликнул Константин невольно. Глаза его загорелись. Но он тут же осекся. – Но готовы ли мы к таким инвестициям?

– А почему нет? – пожала невинно плечами Алина. – Разве что-то изменилось? Тогда мы и за эту сумму готовы были купить. Ты лучше посмотри на фотографии квартиры и ее описание. Первая линия моря, новый дом, построен всего четыре года назад.

Она вручила Косте планшет, и он смотрел на профиль квартиры на сайте, как завороженный.

– Сможем приезжать туда с детьми на каникулы, на Новый год. Можем и сейчас поехать. Ты нас отвезешь, а мы пробудем там три месяца.

– Так долго? – поразился Константин. – На все лето, что ли?

– А почему бы и нет? Летом Феде не надо ходить в школу, уж лучше пусть дети дышат свежим воздухом и купаются, чем здесь заводскими отходами травятся. И потом, в любые каникулы можно туда рвануть – там всегда тепло, всегда можно купаться.

– Это верно, – задумчиво произнес Константин и немного лукаво на нее посмотрел. Она видела, как он мысленно уже выпроваживал их на все лето из дома. Ей хотелось вцепиться ему в горло за одни только эти его мысли и за этот противный лживый взгляд. За одну только мечту пожить со своей пассией в их квартире, в ее квартире. Но вместо этого она подошла к кухонной столешнице, налила себе немного воды и постаралась отстраниться. В животе журчало от волнения, ненависти и обиды за себя. Если из них двоих именно он не тупел и оставался умницей, работягой, постоянно учился, то почему она оказалась выше его нравственно? Почему он изменил ей, а не она ему?

– Квартира очень хорошая, – рассуждал Константин, – и по документам пишут, что все в порядке. Новая, ремонт отличный.

– А главное, какой комплекс! С площадкой, со взрослым и детским бассейном.

– Да, комплекс прекрасный. И расположение самое то, – согласился Константин.

– И агентство с безукоризненной репутацией, – вторила ему Алина.

– И нам не придется брать кредит, такая сумма у нас уже есть.

Алина знала, почему полгода назад Костя загорелся покупкой апартаментов, даже кредит собирался брать, а затем, спустя месяц, резко остыл. Все совпадало по срокам. Сможет ли она убедить его на этот раз?

– Главное, никому не говорить, – сказала она нарочито серьезно, – слишком большие деньги. Да и люди такие завистливые. Кому ни скажешь, все умрут от черной зависти, даже лучшие подруги и друзья, что уже говорить о других. Все вокруг такие бедные, вся страна в нищете, никто не простит нам роскоши. Невиданной и неслыханной. Никто.

Он должен был понять, что нельзя говорить той. Та будет в бешенстве. Та, Алина уже знала, жила в старой хрущевке с родителями и двумя собаками. Она подавится ядовитой слюной, когда Алина все провернет. «Тратьте как можно больше денег, особенно на совместное будущее, на детей, – вновь услышала она слова Дарьи. – Для любовницы это хуже, чем красная тряпка для быка. Узнав об этом, она не сможет не закатить скандал вашему мужу, и тогда он начнет понимать, за что его «любят».

Константин закусил губу, глянув на нее. Его взгляд перебегал с нее на планшет; он терзался доводами «за» и «против». Очевидно, что он боялся упустить столь выгодное предложение. И он боялся хранить деньги на рублевых счетах, еще памятуя о не так давно прошедшей инфляции, которая и без того наполовину обесценила их собственность в России и их накопления. К тому же было бы крайне удобно отправлять Алину с детьми в теплые края на столь длительный срок.

Но он также думал о той, другой, и о том, что если дело дойдет до развода, то ему выгоднее хранить деньги на счетах, чтобы в нужный момент «спрятать» их. С одной стороны, у Константина не было явного желания оставить жену и детей без копейки в случае развода, он был не таким человеком. С другой стороны, он терялся, когда думал об этом, не представляя, как строить жизнь дальше в случае чего. Поэтому деньги на счетах были бы для него не лишними. Он хитро сощурил глаза, обдумывая разные варианты событий.

После этого Константин стал снова читать отзывы и о поселке, и об агентстве. Вновь освежил в памяти процедуру покупки недвижимости в Испании. В последующие дни Алина при нем мечтала, как она с детьми будет жить на Канарах, чтобы внушить ему мысль о том, что пути к отступлению нет. В пятницу он даже решился наконец позвонить в агентство, о чем ей радостно сказал вечером.

– Для вас все самое лучшее, – сказал он, улыбаясь немного натянуто, – свежий морской воздух и солнышко.

Алина улыбнулась ему как можно нежнее, а сама подумала: «Да уж, оставлю я вас здесь одних». Однако процесс пошел, давняя мечта супруга заставляла его, словно по инерции, поступать в первую очередь как глава семьи.

В субботу, когда Константин опять уехал «на фитнес», к Алине приехала в гости Марина. Она ожидала увидеть разбитую горем женщину, а вместо этого встретила веселую и жизнерадостную подругу, лишь немного нервозную, неусидчивую, будто даже подпрыгивающую слегка при ходьбе.

– Ну как, ты закатила скандал мужу? – спросила Марина с порога. Дети были в детской и не должны были их слышать.

– Нет, и не буду, – ответила Алина, пока они проходили в кухню-гостиную, – слушай, я тебя позвала не просто чай попить – для этого, конечно, тоже, – просто мне очень, очень нужна твоя помощь.

– Помощь? Моя? – не поверила Марина.

– Консультант говорит, что мне нужно установить связь с окружением этой девицы.

– Кстати, о твоем консультанте! – засмеялась Марина. – Ты с ней еще общаешься? Мне Женька чего только не написала про нее! Говорит, что это все шарлатаны, мошенники, разводят людей на деньги, даже истории разные в пример понакидала, возьми, почитай.

– Женька все никак не успокоится? – нервно засмеялась подруга.

Прочитав про женщину, с которой мошенники снимали заклинания порчи, Алина так заливисто засмеялась, а вместе с ней и Марина, что они долго не могли остановиться.

– Хорошо, я буду начеку, – сказала она, – если консультант предложит мне снять с меня заклятие вуду.

– Да бог с ней, – засмеялась Марина, – дурака учить – что мертвого лечить!

Затем Алина наконец поведала подруге, в чем заключалась ее роль в деле сохранения семьи. Консультант сказала ей, чтобы детектив узнал, как она пересекается с общими знакомыми любовницы Кости. И он все выяснил. Теперь ей было известно, что Марина работала в одной фирме с матерью той девицы с глуповатым лицом. Они, конечно, не состояли в близких отношениях, но иногда общались по душам, особенно под спиртное на корпоративном вечере или чьем-то дне рождения.

Задача Марины состояла в том, чтобы сблизиться с той женщиной и дать ей понять, что она якобы не ладит с Алиной и в глубине души завидует ей. Вместе они будут желать ей зла и мечтать о том, как Костик сбежит от нее к дочери той женщины. От неожиданности Марина замолчала.

– Ты правда думаешь, что это возможно? – спросила она с сомнением.

– А почему бы и нет? Они в таком положении, за любую соломинку ухватятся. Я еще Костику скажу, что поругалась с тобой немного, глядишь, он той и передаст.

Марина хотя и понимала, в какой сложной игре ей нужно будет участвовать, согласилась скрепя сердце. Все-таки Алина была ее подругой, и она хотела помочь ей, она желала ей счастья.

Ей предстояли тяжелые будни на работе: помимо рабочего процесса, она должна будет разведывать все о планах врага, а потом еще и подливать масла в огонь, провоцировать его пассию. И все-таки с каким наслаждением она станет «доносить» матери о том, что «проклятый» Костя делает дорогие подарки жене, что он вывозит ее с детьми отдыхать.

Да, Марина была верным другом, потому желала сопернице поражения так же сильно, как и сама Алина.

Катя была в больнице уже четвертую неделю. Юля каждый день приезжала к ней вечером в надежде, что врач, которая часто задерживалась на работе до семи-восьми часов, сообщит ей о положительной динамике, а лучше всего – скажет, что Катю скоро можно выписать. Но та как будто неохотно общалась с ней, ссылаясь на огромное количество историй болезни и извечную необходимость выписывать лекарства на завтра для всех пациентов.

Юле иногда казалось, будто Надежда Максимовна намеренно не хотела с ней разговаривать, потому что сама она ей была неприятна. Она упрямо отказывалась верить в то, что врач избегала ее лишь потому, что все было нехорошо, совсем нехорошо, и потому обсуждать Катю с родителями пациента не имело смысла. За это время Юля смогла понять только одно: Катя реагировала на лечение не так, как нужно было, белок в моче уходил, но слишком медленно.

Альбумин пришлось переливать дольше, чем планировалось, – не несколько дней, а почти три недели. Причем если сначала Катя отказывалась от еды и была очень вялой, не вставала с постели, то затем к ней вернулся аппетит, да какой! Она теперь была вечно голодной. Юля возила дочке огромные сумки с продуктами, ведь той совершенно не хватало больничной еды.

Очень быстро дочь начала прибавлять в весе, теперь это были уже не отеки, а самый настоящий лишний вес. Но врач говорила, что это нормально при том, сколько Катя ест. А ела она, по словам доктора, из-за преднизолона: он усиливал аппетит.

Но Юля как-то между делом на работе открыла в интернете инструкцию к этому препарату и тут же искренне пожалела, что прочла ее. Из нее она узнала, что длительный его прием снижает метаболизм, а значит, не только обжорство делало Катю такой полной. И все-таки даже снижение метаболизма было самым безвредным побочным действием препарата.

Юля в ужасе прочла про его действие на слизистую желудка, про катаракту, неврологию, остеопороз и многое другое. И, как говорила врач, все это были реальные побочные действия, а не вымышленные, написанные «на всякий случай», и они развивались со временем почти у всех пациентов. Она бы не поверила в эти побочные действия, как обычно не верят люди, когда читают любые инструкции. Но поскольку некоторые из побочных эффектов уже проявились у Кати, женщина не питала иллюзий. Преднизолон и его отравляющее действие на организм были реальностью, а дозировка Кати – сумасшедшей. Дочь ела 20 раз в день! 20! Все остальные побочные эффекты были лишь вопросом времени.

Но сегодня был особенный день. Юлю вызвала сама врач. Женщина отпросилась с работы пораньше, чтобы успеть приехать к пяти часам. Однако встреча не стала радостной. Усталое лицо Надежды Максимовны показалось ей мрачным.

– Я вас позвала, – начала она, отчеканивая каждое слово, будто разговаривала с не самым умным собеседником, – чтобы сказать, что ваш ребенок очень медленно поправляется. Как правило, дети реагируют на лечение намного быстрее.

– Насколько быстрее? – замерла Юля.

– Через три недели полной дозировки у детей уже белка в моче либо нет, либо почти нет.

– А у нас два грамма – это много?

– Это, так скажем, – подбирала слова врач, – прилично. Радует то, что теперь мы наконец отказались от переливания альбумина, организм сам стал лучше компенсировать потери. Надеюсь, к альбумину мы больше не вернемся. Однако все остальное пока не так хорошо. В связи с этим я хочу вам напомнить про диету. От вашей диеты теперь все зависит: не только вес ребенка, но и состояние почек. Чем более правильной пищей Катя питается, тем легче почкам. Вы ведь не даете мяса?

– Нет конечно, как вы и сказали.

– Это хорошо. Не кормите ее ничем вредным для почек: сократите потребление высокобелковой пищи, молочных продуктов. Никаких консервов, консервантов, печенья, хлеба, конфет, шоколада, никаких чипсов, бананов, ничего жареного, копченого, соленого.

– Что же ей тогда есть? От бессолевой диеты, еще и без мяса, она и так с ума сходит.

– Варите супы. Давайте кефир.

– Я так и делаю. Но Катя не может есть только эти пустые супы, у нее страшный жор. Она меня скоро саму съест уже.

– А вы что думаете, вы одна такая? – Надежда Максимовна стала отвечать уже раздраженно. Брови на ее морщинистом лице сдвинулись, и Юля поймала себя на мысли о том, что врач вряд ли была умной женщиной. Она могла иметь клинический опыт, но уже с трудом соображала и не воспринимала новую информацию. Юля тут же оттолкнула эту мысль. Все же нужно было верить ей, больше у нее было никого. – Все родители почему-то придумывают, чем кормить детей, а вы не можете? Ничего страшного, что так много ограничений. От этого зависит ход вашего заболевания. Пока что я вижу, что из-за вашего неправильного питания вы никак не можете выйти в ремиссию. Это не шутки все. Если так и дальше пойдет, нам придется увеличить дозировку преднизолона, а Катя и так принимает максимальную дозировку – 60 миллиграммов на поверхность тела. И потом, вы что, хотите, чтобы она в слона превратилась? Вы знаете, как толстеют дети от преднизолона? Вам еще столько времени его принимать!

Из всего этого Юля сделала вывод, что она одна была во всем виновата: ее слабость не позволяла ей ограничить Катю в питании в прошедшие недели, и вот теперь из-за этого почки дочери не могли справиться с болезнью. Она тогда не подозревала, что диета не влияла на скорость выхода в ремиссию и что врач напрасно винила ее. Потому Юля уехала домой совсем расстроенная, опустошенная, стала искать в интернете рецепты диетических блюд, наткнулась на заменители пшеничной муки: рисовую, кукурузную, амарантовую. Зачитавшись рецептами, она стала спрашивать на форуме, где в их городе можно было найти столь редкие продукты. Оказалось, что они продавались на другом конце города, в универмаге рядом с Мариной.

Совершенно внезапно она вспомнила про подругу, а также про Женю и Алину. Они, как и все другие люди, за последние недели словно исчезли для нее. Она открыла Ватсап и стала читать их последние сообщения. Какую же ерунду ей писала Алина – весь этот бред про борьбу с любовницей. Марина интересовалась, куда она пропала. С того дня, как Катя заболела, она полностью игнорировала их сообщения, не отвечала на звонки, не перезванивала. Юля как отдельный человек, как личность со своими желаниями и потребностью в общении, растворилась в воздухе, уступив место существу, оболочке, цель которой была – выполнять свой долг.

На работе она изо всех сил старалась не казаться равнодушной и пыталась убедить себя в том, что все, что она делала изо дня в день, было хоть сколько-то важным, имело хоть какой-то смысл. Юля чувствовала себя ущербной и на работе из-за диагноза дочери: у других коллег дети здоровые, а у нее одной – нет. Все люди счастливы и волнуются лишь из-за пустяков, а она одна – нет.

Антон периодически ездил в больницу вместо нее, все время интересовался состоянием дочери, но тем не менее помогал мало. Не вставал в пять утра, чтобы помочь ей приготовить огромную кастрюлю супа для Кати, запечь овощи и печенье из безглютеновой муки, не отвозил пакеты рано утром в больницу. Даже не прочел статьи в интернете, не изучил эту болезнь. А у Юли совсем не было времени прочитать самой. Вернее сказать, она начала читать, но испугалась страшных прогнозов и не смогла заставить себя читать дальше, а потом и возможности больше не было.

Но вот Юля взяла себя в руки и немеющими пальцами буквально нацарапала – настолько тяжело давались слова – сообщение Марине:

– Катя в больнице уже три недели. Мотаюсь к ней каждый день, готовлю очень много еды для нее рано утром. Сил нет. Катя выглядит очень плохо.

– Что случилось???

– Гломерулонефрит, острая форма, – только и смогла из себя выдавить Юля.

Минут через десять ей позвонила Марина. Юля понимала, что в эти десять минут подруга уже успела прочитать основную информацию по этому диагнозу и не будет задавать глупых вопросов. Она не стала сбрасывать звонок. Дрожащим голосом она ответила и поведала Марине о том, как это случилось.

– Я буду тебе помогать! – заявила уверенно подруга.

Зная себялюбивый характер подруги, Юля не понимала, верить ей или нет. Но, как это ни странно, с того самого момента та действительно стала помогать. Марина стала подменять ее в больнице, даже отпрашивалась с работы ради этого. Покупала нужную муку и привозила ей. Юля с удивлением видела, что Маринин пыл не исчез спустя несколько дней и что она готова была помогать столько, сколько понадобится. Даже Женя приезжала пару раз, оставив мальчишек на мужа.

Жизнь еще не налаживалась, нет, до этого было далеко. Но Юля с удивлением поняла, что она была способна общаться с людьми из прежней жизни, что их еще связывали нити дружбы, привязанности, преданности. Не все оборвала болезнь.

Глава четвертая

Прошло больше месяца после того, как Алина узнала уродливую тайну своего мужа. За это время она приложила неимоверные усилия, чтобы склонить супруга к покупке квартиры на Тенерифе. Он, как того и следовало ожидать, всячески увиливал, отклонялся от принятия решения. Однако весна шла, близилось лето, и Алина то и дело намекала ему, как ей хочется уехать с детьми отдыхать.

Константин много раз предлагал ей снять апартаменты, но она отказывалась, ссылаясь на то, что не будет чувствовать там себя как дома. А свою квартиру они обставят так, как захотят. Однако решающую роль сыграло то, что в какой-то момент она связалась с хозяевами, а затем сообщила ему, что им уже внесли аванс другие покупатели.

От внимания Алины не ускользнуло, сколь смешанные эмоции Костя испытал в тот момент. Ведь такая разница в цене была большой удачей. Он даже стал думать о том, как перебить предложение других покупателей.

– Ну, сколько они там внесли? Тысяч десять? А если мы повысим цену на эту сумму? Или даже чуть больше?

– Не знаю, выгодно ли это, – пожала плечами Алина.

– Уж наверное! Ведь разница в цене с другими аналогичными квартирами пятьдесят тысяч! Пятьдесят!

С удовольствием насмотревшись на его терзания в течение следующих нескольких дней, Алина сообщила мужу радостную новость. Она сказала, что позвонили хозяева, что сделка отменена и их предложение снова в силе. Уже через пару дней они вылетели в Испанию. Сначала им нужно было открыть счет, а для этого необходимо было получить в полиции идентификационный номер иностранца (NIE), перевести на испанский и заверить документы. На это ушло около двух недель, и лишь потом состоялась сделка. Алина торжествовала.

Но ее радость быстро сошла на нет, лишь только они приехали обратно: Костя сразу же поехал в длительную «командировку». Алина все пыталась догадаться, что же она сделала не так и в чем был подвох, но сколько ни билась, не могла понять. Перед глазами стояло отвратительное пустое лицо молодой любовницы, которая делит имущество ее и Кости, присваивая себе все то, что они зарабатывали для своей семьи.

Самым неприятным и абсурдным во всей этой ситуации было то, что Алина должна была простить его, проглотить обиду, сделать вид, что ничего не было. Но как это было возможно, если она не могла ни о чем думать, кроме как о его предательстве? Каждую ночь ей снились сцены ругани с ним, в которых она обвиняла его, а он в ответ грубил и кричал на нее.

А потом, когда муж уже вернулся из командировки, утром она поднималась с подушки и пыталась улыбаться ему, хотя на деле ей хотелось порой просто плюнуть ему в лицо и уйти из дома куда глаза глядят.

Дарья периодически созванивалась с ней и интересовалась, как идет интимная часть их плана, но Алина уже не могла ей врать: говорила как есть, что ее не тянет к мужу совсем. Та настаивала, что ей нужно изменить свое отношение к ситуации: любая ее победа была победой в первую очередь над соперницей. Алина признавала, что действительно она порой все делала лишь с одним умыслом: чтобы увидеть в конце, как рвет и мечет от злости эта девица, потратившая столько времени и сил впустую.

С каким удовольствием Алина тогда унизит ее, оскорбит, разнесет на весь город молву о ней. Ей уже никогда не отмыться потом от позора. Но на практике все было сложнее; она не знала, как вернуть свои чувства к мужу.

Тем временем Марина созванивалась с ней, рассказывала, что у нее получилось установить контакт с матерью соперницы, они стали активно общаться, и ей удалось выяснить, что те уже давно следили за семьей Константина и Алины, пытались через общих знакомых свести Тоню с ним. И вот полгода назад у них все совершилось. На одном из корпоративов Кости Тоня появилась в качестве подружки сотрудника, хотя в тот раз приглашали без вторых половинок.

И тогда уж Тоня расстаралась, чтобы Костя ее заметил и влюбился. Если верить словам Тониной матери, то получалось, что он был очень несчастлив в браке, жена на него не обращала внимания, вечно пилила его, дома было не убрано, кушать никогда не приготовлено, детьми никто не занимался. Такой ни на что не похожий вымысел привел Алину в негодование, и она позвонила Дарье, намереваясь сообщить ей, что решила развестись с мужем. Но та, как ни в чем не бывало, заявила ей:

– Прекрасно! Именно это и нужно было ожидать.

– В смысле? – опешила Алина.

– Он пытался приукрасить себя в глазах Тони, оправдать свой поступок, причем солгал ей самым типичным образом. Рассказал про то, что вы якобы плохая хозяйка, невнимательная жена и так далее. То есть получается, что на самом деле он даже сам не видит никаких изъянов в ваших отношениях, вот и просто повторил всем известные клише. А они их приукрасили, чтобы очернить ваше имя. Они в глубине души надеются, что Марина не выдержит и все расскажет вам, и тогда их основная цель будет достигнута: вы поссоритесь и разведетесь. Теперь, когда они увидят, что Марина ничего не рассказала вам, они будут пытаться найти новый способ. И мы должны быть к этому готовы.

– Что еще теперь? – внезапно устало сказала Алина.

– Не стоит вздыхать раньше времени, – тут же заметила ей Дарья. – Я ведь не обещала мгновенного результата. Главное вы сделали: слетали с Константином в Испанию, купили квартиру. Это самый большой шаг. Настал черед выходить на сцену остальным персонажам. Теперь помощь Марины как нельзя кстати. И еще, – загадочно произнесла Дарья, – нужно добавить кое-что для разогрева.

Закончив разговор с Дарьей, Алина быстро нашла контакт Марины в записной книжке телефона. Но она медлила, рассматривая фотографию подруги, словно пытаясь переварить все то, что должно было произойти после одного этого звонка.

Иной бы человек был очень сильно удивлен, узнав, что Константин все-таки решился на покупку апартаментов в Испании в самый разгар своего романа с двадцатилетней девчонкой. Ведь в любой момент Алина могла узнать обо всем. Принимая во внимание гордость его жены, ничего другого как развод в таком случае Константин представить себе не мог.

И все-таки столь скорой покупке жилья было довольно простое объяснение: мужчина надеялся на то, что тайное останется тайным, а он сможет и дальше счастливо жить двойной жизнью, как последние полгода. Его вполне устраивало то, что он встречался с Тоней два-три раза в неделю; хотя их роман был бурным с самого начала, а секс просто фантастическим, в душе он еще очень четко разделял семью и чужую женщину.

Тоня казалась такой юной, красивой естественной красотой девушкой по сравнению с женщинами его возраста. Она закончила девять классов школы, затем училась в экономическом колледже, но там что-то не задалось, и вот теперь она работала продавцом в цветочном магазине.

Но Тоня не оставляла надежды продолжить учебу и периодически намекала ему, что ей бы не помешали деньги, чтобы она получила престижное образование. Константин сам понимал, что если их отношения перейдут во что-то более серьезное, то ему придется оплатить ее обучение, ведь ему самому было не по себе, что у нее была такая тяжелая работа.

Однако тогда ему пришлось бы и содержать ее полностью, поскольку во время обучения Тоня уже не сможет работать. Сейчас же он потратил огромную сумму денег на новую квартиру, а еще Алина выпросила у него во время поездки в Испанию безумно дорогие украшения.

То ли проклятая совесть, то ли прежняя его любовь к жене, но он поддался и купил кольцо и серьги с бриллиантами такой стоимости, какую раньше они никогда не тратили на драгоценности, а тратили они и до этого прилично. Но здесь-то он хотя бы тратил средства на семью, а в случае с Тоней эти деньги могли уйти в никуда. Эти и другие похожие мысли начинали терзать его всякий раз, когда Тоня заводила разговор о будущем.

Сегодня после работы он поехал к Тоне: два раза в неделю она отправляла своих родителей то в гости к бабушке, то в театр, то на их старенькую дачу за городом. Константин знал, что родители в курсе, чем занимается дочь, пока их нет дома, и ему это было неприятно.

И все-таки еще тревожнее стало оттого, что Тоня на прошлой неделе завела речь, что ей нужно жилье, отдельное от родителей, чтобы они могли себя чувствовать там как дома. Он тут же отшутился, отсмеялся, но забыть об этом не смог. Когда Константин был с ней, ему казалось, что он безумно любит ее, а значит, должен был и обеспечить ее, помочь вылезти из нищеты.

Вдобавок ко всему позавчера, на следующий день после визита к ней, еще добавилось жжение в интимном месте. Костя сейчас только поймал себя на том, что все это время думал о Тоне как о распущенной женщине, способной на что угодно. Но раньше он замалчивал эти мысли, не облекая их в слова. А сейчас они выплеснулись все разом, и Костя подумал об измене.

Она встретила его в черном коротком трикотажном платье, уже готовая к его приезду. Глаза ее, обычно глухие и незвонкие, как пустой чан, сейчас смотрели на него лукаво. В квартире с облезлыми обоями, паутиной и пауками в углах был полумрак, скрывающий невероятную бедность и обшарпанность. Когда Константин в первый раз здесь оказался, то невольно признался себе, что еще никогда не был в столь бедном жилище, даже в худшие времена своей жизни. В спальне горели романтичные свечи. Он пытался не думать о том, что точно так же Тоня недавно встречала кого-то другого, но не мог.

– Ты восхитительно выглядишь, – машинально слетело с его губ, когда она обняла его. Как будто собственный комплимент мог повлиять на ход его же мыслей!

Затем они прошли в спальню, где Тоня приготовила скромный ужин из куриных ножек с овощным салатом при свечах. Учитывая обстановку, Константин рассчитывал совсем на другое и был не готов услышать неудобный вопрос:

– Ну как, ты подумал над темой жилья? – спросила хитро Тоня. Чувствовалось, что она говорила намного меньше, чем хотела.

– Честно признаться, не было времени, – пожал плечами Константин.

– Не было времени подумать обо мне и о том, как нам дальше жить? – Тоня насупилась, и вилка зависла у нее в руках.

Что-то было не так; тут только Костя осознал, что она была немного напряжена, еще когда он зашел в квартиру, просто он, очевидно, не сразу заметил.

– Что-то случилось? Почему вдруг это стало важно именно сейчас?

– Родители меня уже заели: «Когда съедетесь?» – заявила она, выпучив на него глаза, потерявшие недавнюю живость. Они стали вновь напрочь закрытыми, словно затянутыми пленкой.

– Они вдруг ни с того ни с сего недовольны, что ты живешь с ними? – спросил Костя, притворяясь, что удивлен. Но он не был удивлен. Он прекрасно знал, к чему клонит Тоня. Прекрасно знал, на что рассчитывают ее родители. Он вдруг признался себе, что все это время знал, но делал вид, что не догадывался.

– Не просто недовольны, они считают, что я плохо себя веду, раз встречаюсь с тобой. При этом мы не женаты, да еще проводим время у них дома.

– То есть ты предлагаешь снять квартиру? – спотыкаясь, спросил Костя. Лицо его немного покраснело.

– Снять? – засмеялась она и замолчала. Затем добавила: – Вот, значит, как я тебе дорога, – она покачала головой, словно все поняла внезапно, – а жене своей купил хату на Канарах. А еще заливал, что у вас с ней ничего общего, что любишь меня и бросишь ее, как только сможешь к разводу подготовиться. Вот как ты к разводу готовишься!

– А ты откуда знаешь?! – воскликнул Константин, лицо его покраснело еще больше, оно стало почти пунцовым. Но тут же осекся, поняв, что лучше было соврать, а он сразу раскрыл перед ней все карты.

– Есть откуда. Вроде как общие знакомые имеются. А мне заливает: денег нет! Ничего себе денег нет! Я тебе не позволю относиться ко мне как к какой-то девушке легкого поведения, к которой можно приходить переночевать!

– Да ты с ума сошла, что за бред?!

– Копейки жалко на меня потратить, – качала головой Тоня с укоризной. Ее уже нельзя было так просто остановить. – Мы с тобой должны ютиться в этой конуре, пока ты со своей благоверной шикуешь аж в двух хатах!

– Ты думаешь, мне нравится здесь с тобой встречаться, как школьники, когда твои родители куда-то уехали? – вдруг сменил тон Константин. В глубине души он понимал, что есть правда и в ее словах, только не совсем та, которую она выставляла теперь. – Конечно, я хочу, чтобы у нас все получилось с совместным жильем. Та квартира после развода достанется нам с тобой ведь.

– Ты брачный контракт подписал, что ль? – быстро сообразила Тоня.

– Нет, но… – заикнулся Костя, подбирая, чтобы такое соврать, похожее на правду.

Он смутился и покраснел: ведь раньше он никогда не любил, да и не умел лгать, а теперь ему приходилось постоянно это делать, и уже не только с Алиной, но и с Тоней. А та качала головой, глядя на него обиженно.

– Все ясно, милый мой. Так сильно меня любишь… – какой же отталкивающей она могла быть, когда не контролировала себя, подумал Костя.

Она отвернулась теперь и поглядывала на него искоса, ожидая, видимо, что он начнет умолять ее простить его и пообещает купить квартиру, а ему, напротив, внезапно так неприятны стали ее раздражающие полувзгляды. Константин как никогда осознал теперь, что все, что он делал в последнее время, все было под диктовку двух женщин. Словно он не вел двойную интригующую жизнь, а просто попал еще под один каблук, причем совершенно добровольно, да к тому же в глубине души сам же радовался этому факту все эти месяцы.

– Что за Сергей тебе пишет постоянно? – вдруг спросил он холодно.

– Какой на фиг Сергей? – пожала Тоня плечами, не сразу вспомнив. – Это дружок одной из моих подруг, написал мне пару комплиментов, и че с того? – как обычно, чем больше они вздорили, тем хуже становилась ее лексика.

– Ты с ним встречалась?

– Че? Зачем бы я с ним встречалась? На кой он мне сдался?

– Не знаю, просто не могу поверить, что совершенно незнакомый человек будет писать комплименты на странице, так скажем, без причины.

– Ты от темы-то не уходи, – оборвала его грубо Тоня, – ишь, стрелки перевел сразу.

Она вперила в него свои круглые глаза, словно клещами вытягивая из него нужные ей слова. Но у Кости все слова застряли, словно иглы, в горле. Разговор зашел в тупик.

– Я, пожалуй, пойду.

Он встал и отправился домой, обиженная Тоня даже не встала со стула и не вышла из комнаты, чтобы попрощаться. По пути домой взгляд Константина вдруг зацепился за косые лучи солнца, падающие на дорогу. Он дивился, что только сейчас впервые заметил, что весна уже в разгаре: темнеет поздно, да и все деревья вокруг покрылись миниатюрными светло-зелеными листьями, как изумрудными стразами.

Вся эта красота проходила мимо него, потому что он метался с работы домой, еще к Тоне, да к родителям, да все придумывал, что, как и где соврать. А теперь он пытал себя, как до Тони могло дойти, что он купил квартиру. Могла ли Алина проболтаться кому? Да ведь у них не было общих знакомых! Верно, Тоня лазила у него в телефоне в прошлый раз. Запомнила, подглядела пароль? Читала сообщения в Ватсап? От нее можно было ждать что угодно.

И почему именно теперь она стала требовать от него квартиру? Хочет, чтобы он оформил на нее недвижимость, а затем кинуть его и сбежать к Сергею? Ненависть к незнакомому мужчине заполнила его. Одна только мысль, что кто-то мог дотрагиваться до ее потрясающего тела, длинных стройных ног, плоского живота с пирсингом в пупке, довела его почти до состояния тошноты. Невыносимо было предположение, что она могла разлюбить его, когда он только о ней и думал по ночам, порой даже спать не мог, так скучал.

А теперь еще эта зараза… Так стыдно было, он боялся идти к врачу, опасался, что об этом узнают, особенно жена. Когда Костя припарковал машину около дома, солнце еще не до конца село. Тут он впервые за последнее время увидел, каким красивым и уютным стал весенний двор в их комплексе. В нем было много клумб, а в центре располагался уникальный детский городок, построенный по какому-то немецкому дизайну.

Дома Алина очень обрадовалась, что Костя пришел пораньше, а он даже смутился. Но тут же сказал, что почувствовал себя плохо на тренировке, вот и поехал домой. Она ничего не ответила, лишь вдруг страстно обняла его. Поздно вечером, когда дети спали, Алина подсела к нему в коротком обтягивающем платье, подчеркивающем мягкие изгибы ее всегда сексуального тела, но он вынужден был отстраниться, вспомнив о том, что ему никак нельзя было заразить жену, ведь тогда все вскроется. Этой ночью он опять не спал, ворочался, ему снились сны – но совершенно внезапно, как это ни странно, в них он видел свою Алину, столь недоступную теперь, но вдруг вновь желанную.

Марина и Женя встретились по-летнему жарким субботним днем на остановке перед больницей и пошли вместе к корпусу, в котором располагалось отделение нефрологии. Сначала они шли молча, но Марина не выдержала и заговорила:

– Нигде обшарпанный совок не вызывает такое уныние, как в наших больницах.

– Уныние – один из семи страшных грехов, – Женя глянула на подругу многозначительно, но больше ничего не произнесла.

– Да я не об этом, – та словно не заметила шпильки в свой адрес. – Разруха у нас такая, в самом главном – разруха. Добивают нашу медицину. Огромного советского зверя. Издыхает он. Медленно идет еще, по инерции. Волочит лапы.

Они и раньше друг друга не понимали, недолюбливали, но после того, как Женя залезла в грязное белье Марины, узнала о ее похождениях, казалось, теперь они были по разные стороны фантастической пропасти. Теперь, пожалуй, только и было общего между ними, что беспокойство об их общих друзьях. В коридоре отделения они встретили Юлю и Катю, разговаривающих на лавочке.

Было очень жарко, Катя была в одной футболке, и на руках ее виднелись огромные заживающие синяки от катетеров и бесчисленных заборов крови. Женя смущалась, как случалось с ней при каждом посещении, видно было, что она еще не успела привыкнуть к столь резкому изменению во внешности девочки. Та превращалась в большой, круглый пончик, с настолько пухлыми щеками, что ее глаза казались щелочками. Юля не улыбалась.

– Вот они, красотки, – сказала Марина, словно не замечая никаких печальных перемен. Она принесла Кате новые раскраски с Барби и книгу с рассказами.

– Когда выпишут, еще неизвестно? – поинтересовалась тихо Женя.

– Не спрашивай, – Юля поморщилась.

– Отчего это все началось? – спросила Женя.

– Врач говорит, что после инфекций и прививок такое бывает. А мы как раз переболели ОРВИ.

– Все дети болеют постоянно, но не у всех осложнения на почки, – заметила Женя.

– Значит, нам просто не повезло.

– А у вас точно врач-то хороший? – вдруг задала вопрос Марина, которая до этого беседовала с Катей и, казалось, не слушала их.

– Это самый опытный в нашем отделении врач, – ответила Юля без интереса.

– А лечение правильное хоть? – вновь спросила Марина. – Что-то уж больно долго лечат, а все не вылечат.

– Вообще-то при таком заболевании всегда долгая терапия, – Юля снова поморщилась от всех этих назойливых вопросов. Ее раздражала необходимость отвечать людям, ничего не понимающим в их диагнозе, но все-таки с видом знатоков допытывающих ее. – Даже если белка в моче нет, все равно несколько месяцев нужно пить преднизолон. Вообще, другого лечения, кроме него, нет. Нам вот сказали, что если через месяц белок не начнет уходить, нам увеличат дозировку. Неделя прошла, осталось еще три.

– Как на работе? – спросила Женя, меняя тему.

– Да вроде начальница с пониманием относится, отпускает пораньше часто. Но я ничего не успеваю из-за этого, все время все в запарке. Я особо никому не рассказываю, что с нами. Просто – почки и все. Не хочу, чтобы кто-то знал. Все это кармически неправильно, когда чужие люди лезут к тебе в жизнь, завидуют. Было бы чему завидовать, конечно. Единственный повод для гордости – то, что Катя учится лучше всех в школе. Мне иногда кажется, что меня многие родители недолюбливают из-за этого.

– Правда, что ли? – невольно улыбнулась Марина.

– Ну да, все делают уроки с детьми каждый день, а Катя все сама, и получается все равно лучше.

– А как сейчас со школой?

– Когда выпишут – выполнит контрольные, вроде как экзамены. А в следующем году, скорее всего, придется на домашнее обучение перейти. Будет приходить преподаватель из школы.

– А зачем в следующем году? К тому моменту ведь выпишут? – спросила обеспокоенно Женя.

– Выпишут, скорее всего. Но лечение все равно по несколько месяцев. Нельзя болеть, так как любая болезнь может вызвать обострение. А болеть теперь Катя будет сразу, потому что она принимает иммунодепрессанты.

– Это что такое? – спросила Женя.

– Это все тот же преднизолон, он подавляет иммунитет, – ответила Юля.

– Какая-то палка о двух концах, получается! – воскликнула Женя.

– Так и есть, – вздохнула Юля.

– Папа приезжает? – спросила Марина у Кати.

– Приезжает, но редко, – ответила девочка, – у него работа, командировки частые.

– Ты говори ему, чтобы почаще приезжал все равно, – подмигнула ей Марина.

– Мне, честно говоря, больше нравится, когда бабушка приезжает. Я ее все время прошу почаще приезжать. Она и булочки вкусные иногда готовит. Только она так редко бывает.

Все переглянулись и посмотрели вопросительно на Юлю.

– Бабушка наша пожилая, ей тяжело мотаться в такую даль, – пояснила Юля. – Плюс, – шепотом продолжила она, – мама моя начинает так вздыхать и слезу пускать всякий раз, как приезжает, что я ей редко разрешаю навещать Катю.

– Переживает, – заметила Женя.

– А переживать нечего теперь, – оборвала ее Юля, – все уже позади, все эти страшные отеки, переливание крови. Теперь мы идем на поправку. Вся эта жалость, слезы – все ни к месту, только карму ребенку портит.

Помолчав, Женя заметила:

– Ты молодец, хорошо держишься.

Юля глянула на подругу, дивясь такому отсутствию проницательности. Ей самой казалось, что она держалась скверно и что она совершенно не умела это скрыть: все дороги даже к сиюминутной радости были перекрыты. Вся суть ее существования теперь сводилась только к одному: судьбе дочери.

Как будто произошедшие недавние события перечеркнули значимость всего, что было до этого. Рассудок пытался привести какие-то хилые аргументы, что так не могло быть, что для чего-то ведь они раньше жили, что умели радоваться мелочам. Но все было тщетно.

– С Алиной давно общались? – поинтересовалась Женя.

– Давно, – сказала сухо Юля, – она в курсе нашей ситуации.

– Алина сейчас борется с соперницей, выдавливает ее, – засмеялась Марина, – ей не до чего. В семье разлад, так и дому не рад.

– Какой бред! Она так и не поговорила с мужем? – воскликнула Женя.

– Нет, он в неведении, – ответила Марина. – Они решили, что так лучше. А та с маманькой сейчас жмут Костика, чтобы он им квартиру прикупил.

– Не хочу ничего слышать об этих делишках, – перебила ее Юля с особенным раздражением, – вот проблемы у людей, просто катастрофа!

Обе подруги переглянулись и замолчали. Юля не могла не прочесть их взгляды, но ее смутил не их немой укор, а возмущение внутри себя, поднимающееся вдруг из ниоткуда. Она завидовала успешной подруге. Выходит, всегда завидовала, но раньше умела подавлять в себе это разлагающее чувство, чувство, которое – она знала – может только мешать жить. А сейчас не могла. Подсознание брало вверх. Собственное бессилие казалось и мерзким, и противным. Внутренне она ослабляла тормоза, позволяя себе чуть опуститься… Тут Юля усмехнулась про себя и с горечью подумала, что будет даже интересно узнать, насколько низко болезнь заставит ее опуститься. А она заставит. Все основное было впереди.

Очень скоро Женя побежала к своим детям, а Марина еще долго оставалась в больнице, торопиться ей было некуда. Потом они вместе с Юлей поехали по домам. Когда расстались, Юле стало совсем тоскливо: возвращаться домой, где никого нет, Антон в командировке, думать о Кате, переживать, что она совсем одна в больнице, вечно голодная, нервная, напряженная, слабенькая от лекарств, пытается делать уроки и подолгу спит между упражнениями.

В уютном цветочном магазине работали две девушки. Одна, не очень опрятная и полноватая, сидела за прилавком подарков и игрушек. Круглое ее лицо с сильно выпученными наивными глазами было совершенно беззлобным, словно она от природы была не способной ни на критику, ни на анализ происходящего вокруг.

Вторая девушка соответствовала всем современным стандартам красоты, а главное, у нее были длинные тонкие ноги в грубоватых голубых джинсах со стразами и плоский живот, торчащий из-под короткой майки. Светлые тонкие и редкие волосы были всегда распущены и доходили до плеч. Это была Тоня. Со своей коллегой она делилась всем, что происходило в ее жизни, потому что у них не было общих знакомых, помимо работы, а значит, коллега была как черная дыра, ей можно было говорить все, что вздумается.

– Вот мужики козлы такие! – жаловалась Тоня. – Мой опять мне строчит в телефоне, что так хочет меня, так любит, так скучает. Мне че до его хотелок-то? Есть дело? Как о хате зашла речь, так и слился. Тоже мне жених. И вообще, он обещал, что разведется. А вместо этого купил жене квартиру на Канарах. На Канарах! Мне в Мухосранске не купил, а ей на Канарах!

Вторая продавщица похихикивала над грязным юмором подруги.

– Явилась тут к нам в магазин, открытку и подарок кому-то покупала, в меховом жилете, бриллианты изо всех мест торчат! А мне какую-то сраную цепочку с кулоном привез тогда из Испании!

– Да жлоб он, че, непонятно, что ли, – посмеивалась ее собеседница.

– И при этом все на секс какой-то рассчитывает! Я ему четко сказала при последней встрече: в новой квартире сексом будем заниматься. Жду теперь. Он как помешанный теперь, и днем и ночью звонит-пишет. Все скучает. Влюблен по уши. Должно сработать на этот раз.

– Да, Алевтина тогда круто провернула, помнишь? Только получила собственность на руки, сразу ему и сказала: «Прощай, старый хрыч, – говорит, – я с тобой только ради квартиры спала».

– Да хватит про свою Алевтинку трындеть! – зло оборвала ее Тоня, протерев все прилавки и бросив грязную тряпку в угол на пол, не помыв и не повесив ее. – Надоела уже.

В глубине души она равнялась на эту мифическую Алевтину и страстно хотела переплюнуть ее подвиг, не ограничившись лишь квартирой в их городе (как минимум квартирой на Канарах), но всякое упоминание про нее было как соль на рану, ведь она сама еще толком не добилась ничего. Они закрыли дверь и стали вместе убирать цветы в холодильную камеру.

Коллега всегда помогала ей, хотя и не обязана была, а Тоня никогда не говорила ей слова «спасибо», будучи уверенной, что добрые люди не заслуживают благодарности, так как это их сознательный выбор – распыляться для других. Тоня никогда не была на Канарских островах, да и вообще за границу не выезжала. Она могла бы мечтать о жизни в любой стране и на любом острове, но зациклилась именно на Тенерифе, потому что была не сильна в географии, а раз Костя там купил квартиру для своей семьи, то остров этот автоматически стал и ее целью.

Погасив везде свет и включив сигнализацию, они накинули ветровки, закрыли магазин и пошли к остановке. Первым пришел автобус Тони. Она бодро заскочила в него, бросив подруге:

– Ну все!

Одновременно с этим с парковки, располагавшейся не так далеко, отъехал темный автомобиль. Он последовал аккуратно за автобусом, не давая никому вклиниться. За рулем сидел мужчина в солнечных очках, хотя был уже вечер и низкое солнце не слепило глаза.

Когда Тоня выскочила из автобуса и пошла домой, автомобиль поехал вслед за ней, держась поодаль, сильно замедлив ход. Но вот Тоня повернула во двор, и автомобиль проехал за ней, не доезжая до ее подъезда, словно водитель хорошо знал, где живет девушка. Тоня скрылась в старой, потрепанной хрущевке. В ее квартире зажглись огни в спальне. Она всегда после работы валялась на кровати и слушала музыку через плеер, пока мать готовила ей ужин.

Минут через пять отец вышел из дома и пошел в соседний магазин. Чуть позже он вернулся домой с хлебом. Константин, который все это время сидел в своей машине и пристально следил за подъездом и окнами квартиры, облегченно вздохнул. Темные очки скрывали не только его личность, но и глаза болезненного красного цвета. Дома были родители. Вряд ли они куда-то уедут теперь, ведь уже поздно. Значит, очередная его вылазка ничего не дала. Он, тем не менее, еще долго не трогался с места, не веря своему счастью.

И все-таки, когда Константин отъехал от пятиэтажки и направился домой, загорелись фары у другого автомобиля, стоявшего в том же дворе. В нем сидел мужчина средних лет. Он быстро набрал в телефоне кого-то.

– Алина, добрый вечер, – сказал он, отчеканивая каждое слово, – он опять сегодня следил за ней до дома. К ней не заходил. Сейчас уехал.

На другом конце Алина тяжело вздохнула и положила трубку. Затем она быстро набрала Дарью.

– Он все не может забыть ее, продолжает ездить к ней, – заговорила она быстро в трубку. – Эти ваши фейки во ВКонтакте не работают нисколько! Он увидит, что она не гуляет ни с кем, и простит ее!

– Так и должно быть, – по голосу Дарьи чувствовалось, что она сдерживала раздражение от того, что клиентка была слишком нетерпелива. – Быстро ничего не бывает. К счастью, мы уже добились многого: они в ссоре и редко видятся. Теперь осталось совсем чуть-чуть. Им нужен всего-навсего один толчок.

Тем временем Костя поехал не домой, как подумал детектив Алины: он решил заехать в частную клинику по дороге. Там иногда обследовались его дети, когда в поликлинике невозможно было получить талон к специалисту или направление на анализы. В этой же клинике было и взрослое отделение. Константин зашел и спросил в приемной, есть ли свободная запись к урологу; такая запись оказалась, ведь была поздняя весна, почти лето, клиники пустовали. Седовласый доктор в очках быстро провел осмотр и со словами «Все ясно!» прошел к столу и стал что-то писать в его карточку.

– Мне нужно какие-то анализы сдавать? – спросил Константин, одевшись и сев на стул напротив доктора. – Это заразно, да?

Врач поднял голову и посмотрел на него внимательно, словно мысленно пытаясь сказать намного больше, чем имел право озвучить устно. С едва читаемым намеком на улыбку на тонких губах он произнес:

– Нет, не заразно. Это вообще не заболевание. Вам просто нужно увлажнить кожу. Выпишу средство на основе вазелина. Скоро пройдет. Единственное, что могу посоветовать, так это быть разборчивее в связях. С такими делами ко мне приходят очень солидные мужчины, попавшие, как бы выразиться корректнее, в нестандартные ситуации. Понимаете ли, когда на вашем теле появляется раздражение на какие-то вещества, возникает вопрос, как они туда попали. Кто был бы больше всех заинтересован в том, чтобы все выглядело как инфекция?

Константин в ответ ничего не сказал, но и отрицать ничего не стал. Однако, подумав, он все же спросил:

– Вы правда считаете, что мне что-то подсыпают?

– Всякое может быть. Вам виднее, как оно обстоит на самом деле. Скажу только, что институт брака решал, помимо всех прочих, еще одну немаловажную задачу: люди могли вести безопасную половую жизнь с теми, кому доверяют. А уж в наше время доверять кому-то – увольте! Вам еще повезло: как говорится, отделались легким испугом.

Костя посмотрел на доктора с благодарностью и облегчением. Выходило, что Тоня его пока не заразила. Но всеми силами желала развести его с Алиной, хотела, чтобы жена подумала, что у него инфекция. Это в разы усложняло и без того тяжкую ситуацию: ей ничего не стоило теперь хоть позвонить, хоть прийти лично к жене и все рассказать.

Само то, что Тоня использовала такие нечистоплотные методы, его не разозлило и даже ничуть не удивило. Он задумался, почему для него это не было неожиданностью, но ответ пришел тут же: Костя всегда знал, что его любовница была именно таким человеком. Было бы поразительным скорее обратное: если бы она ничего подобного не выкинула. Но вот нужно ли было что-то делать с этим или нет?

И вообще, как поступить? Бросить Тоню? Забыть? Он не мог. И хотя он знал, что то жгучее ощущение страсти и желания обладать этой молодой женщиной никак не могло приравняться к настоящей любви, он все равно не мог так просто бросить ее. А почему это была не настоящая любовь? Ведь он сходил с ума от тоски по ней? Нет, Костя был слишком умен, его не так легко было обвести вокруг пальца. Любовь – это было что-то совсем другое, совсем. Он не знал, что именно это было, никак не мог подобрать слов, но был уверен, что это нечто возвышенное, отвлеченное от физиологии.

Он пошел на поводу у страсти и попал в ее ловушку, как и миллионы людей до него. В этом не было ничего нового для мира, ничего примечательного. Все как у всех. Но пошлость и банальность его поступков, рутины, засосавшей Костю, стала очевидна как никогда. Кто-то был виноват в этом. Сам он не мог додуматься до такой низости. Что-то толкнуло его и заставило проявить слабость? Или кто-то?

Да, именно Алину хотелось обвинить больше всего. В кого она превратилась? Красивая аппетитная кукла с наращенными ресницами, ногтями, разрисованными бровями. С годами в ней появилось столько жеманства, столько кокетства, сколько никогда не было в их простые полуголодные студенческие времена. Тогда ему казалось, что он глядел ей в душу как в свою: он полностью отражался в ней. Они говорили на одном языке. А теперь он смотрел на нее и не видел в ней себя. Она была чужим человеком, со своими чужими, мещанскими, бабскими мыслишками. Что общего между ними оставалось?

В минуты самоистязания на ум приходят жесточайшие идеи из всех. Вот и Костя довел себя до такого состояния, что готов был проклясть самую близкую и любимую женщину – с такой неуемной силой ненависти, с какой силой он ее любил.

Голова у Кости шла кругом, страсти пылали в нем, готовые взорваться, как лава, залить и сжечь все вокруг. Они словно растворили логику в своей кислоте. Костя поехал домой, где в итоге устроил допрос жене.

– Почему ты еще не купила билеты вам с детьми? – спросил он почти с порога. Он был явно недоволен, и Алину его агрессия привела в замешательство. – Уже скоро лето, зачем мы квартиру покупали? Чтобы налоги платить и квартплату?

– Мы куда-то летим? – спросил Федя, выскочив из комнаты. – Вау! Е-ху!!! – он забегал по квартире, кувыркаясь на ходу.

– Вообще-то я думала, мы все вместе поедем, – Алина, которая давно ждала этого вопроса, все-таки с трудом справилась с волнением. Она рисковала попасться в свою же ловушку.

– Как это все вместе? У меня работа! Или мне уволиться? – возмутился Костя, повышая голос. Лицо его багровело – столь знакомое состояние, тут же подумала Алина. Она знала: когда муж так взвинчен, ни о каком конструктивном диалоге не может быть и речи. Все закончится плохо. И это возмутило и ее. Но она сдерживалась.

– Я имела в виду, что ты отвезешь нас с детьми на Тенерифе, а затем поедешь на работу. Заодно отпуск проведешь с нами.

– А ты что, одна не можешь поехать?

– С двумя детьми? У нас столько чемоданов будет, за Марьяшей нужно следить, Федя не всегда слушается. А если что-то случится? Что я одна буду делать? И потом, разве тебе самому не хочется на море? В отпуск?

– Да у меня отпуска почти не осталось, – сбавив пыл, заговорил Костя быстро, будто от скорости его речи зависела ее правдивость, – я поистратил много в прошлую поездку.

– Но это было восемь месяцев назад, – Алина делано засмеялась, – теперь-то уже новый отпуск должен был накапать.

– Мне лучше знать, сколько у меня отпуска осталось! Ты забыла, мы ведь еще ездили в Испанию на сделку! – вспыхнул Костя и ушел в спальню, хлопнув дверью.

Алина так и осталась стоять в коридоре, глядя на дверные косяки спальни и щипая до красноты руку. Она помнила, что он брал отгулы, а не отпуск на время сделки. Федя, которого она не заметила, разочарованно спросил:

– Так мы не едем никуда? Ну вот!

– Я хочу на море! На море! – заныла Марьяна.

Совладав с собой, Алина сказала как можно более ровно, хотя ее голос не хотел слушаться, словно голосовые связки склеились:

– Поедем, поедем. Все вместе. Папа еще раз посмотрит свой график отпуска и скажет, когда поедем.

Чуть позже она зашла в спальню и позвала мужа ужинать, проглотив давешнюю обиду. Он, уже остыв, согласился выйти к столу. Но ел в гнетущей тишине, ни с кем не разговаривал. Детям захотелось узнать, что же решит отец, поэтому они пришли в зал и играли здесь. Они все ждали, что он что-то скажет, Марьяна периодически ныла, но Костя не проронил ни слова. Видно было, что оба они переживают эту родительскую размолвку, и Алине стало безумно жаль их, ведь они не могли знать, что за всем этим стояло.

Всю ночь они оба ворочались и плохо спали, и вот утром Костя наконец выдал ей:

– Бери мне билеты на первые две недели. Улажу как-нибудь на работе.

– Хорошо, – ответила вяло Алина.

Ловушка захлопывалась. Ей придется провести все лето в Испании, пока муж будет здесь, в объятиях любовницы, да еще и в ее же постели. Оставалась одна надежда теперь – на всесильную хитроумную Дарью, которая обещала когда-то, что любой враждебный поворот событий можно переиграть.

На работе у Юли становилось все больше дел – ее категории постоянно расширялись, продажи росли по сравнению с продажами европейских брендов у коллег. Она с ассистентом только и успевала получать и тестировать новые единицы товара, а затем пускать их в работу. Когда они копошились с ассистенткой в шоуруме, сравнивая продукты разных фабрик, ей казалось, это было самое спокойное время.

В эти минуты она отключалась от всего. Она смотрела на свою молодую коллегу, и ее охватывало желание быть снова юной и бездетной, чтобы не знать, что такое тревога и страх за своего ребенка. Как хотелось повернуть время вспять и исправить все! Глупый смех ассистентки по любому поводу раздражал ее. Как кто-то мог смеяться так беззаботно, когда Катя была еще в больнице? Как Юля раньше не замечала, с кем она работает!

После обеда ее вызвала начальница.

– Юлия, вы знаете, что ваше направление требует расширения. Такое количество артикулов два человека не могут тянуть, – говорила ее начальница торопливо.

– Да, но вы ведь подыскиваете второго ассистента? И потом, вы обещали сделать градацию нам с Полиной: ее сделать менеджером, а меня – руководителем направления.

– Обещать-то обещала, но не все в моей власти. Я обсуждала этот вопрос с директором, мы считаем, что на должность руководителя вы пока не тянете. У вас на первом месте семья, а не работа. Да и зачем вам такая ноша? Сейчас вам нужно совсем другим заниматься. Для вас, Юлия, это лишняя головная боль. Уж поверьте мне как человеку более опытному. Думайте о своей девочке: ей сейчас, как никогда, нужна мать, а не карьеристка.

От неожиданности Юля не могла подобрать слов. Уже два года ей обещали, что она станет руководителем направления, она так много работала для этого и так ждала этого, а теперь ее «кинули» и сказали вдобавок, что она еще должна быть благодарна за проявление нежеланной заботы о ней.

– Состояние Кати постепенно стабилизируется, и тогда для меня будет уже не так критично, что на мне такие большие обязанности, – сказала Юля, совладав с собой.

– Конечно стабилизируется, но когда?

Когда? Когда? Этот вопрос она задавала каждый день пустоте, окружающей ее. Прошло уже два месяца без каких-либо осязаемых результатов.

– Вы не знаете этого, и никто не знает. Мы не можем так долго ждать – на это направление директор готов перенаправить огромные инвестиции с «Европы». Нужен человек, который сможет их правильно вложить.

– Разве я неправильно распоряжаюсь финансами компании? Разве у меня низкая маржинальность на артикул? Низкая суммарная маржинальность?

– У вас, – замялась начальница, подбирая слова, – очень хорошие показатели, но сейчас все будет сложнее. Поверьте мне, это делается ради вас самой, я сама мать, с бо́льшим опытом, чем у вас. Не мучьте себя, уделяйте время дочери.

У Юли были лучшие показатели из всех, она это точно знала, так как регулярно просматривала сводные таблицы по отделу: аналитическая деятельность тоже помогала ей забыться. Но вот теперь женщина, которой были совершенно безразличны Юлины проблемы и ее дочь, пыталась убедить ее в том, что руководствуется исключительно ее интересами.

– И кто же будет руководителем? Вы ищете человека? – спросила она уже почти равнодушно.

– Алексей будет руководителем.

– Я должна буду ему подчиняться? Вы шутите?

– Почему шучу?

– Он работает в компании меньше года, еще многих вещей не знает. Вообще до этого работал совсем в другой сфере.

– Напрасно вы так говорите, он отличный специалист.

– Не женат, детей нет, – стала кивать Юля. – Может работать сверхурочно. Как вы можете заниматься такой дискриминацией, вы ведь сами женщина?

– Ну, давайте не будем все сводить к половой принадлежности, – засмеялась начальница лукаво, – у нас в компании есть сотрудники, а «женщин» и «мужчин» нет.

– Тогда и «матерей» не должно быть.

– Когда-нибудь вы мне скажете спасибо за то, что я так решила.

Ее начальница, судя по всему, предварительно умело вжилась в образ благодетельницы, и никакие колкости не могли ее из него вывести теперь. Юля вышла из кабинета пунцовая, ее колени дрожали. Она пошла на лестничную площадку, чтобы побыть одной. Она сказала себе: «Ничего это уже не важно, ничего это не имеет значения. Сегодня врач опять будет разговаривать со мной, это главное».

Вечером она ушла с работы, ни с кем не попрощавшись, особенно избегая смотреть на Алексея, который весь день с торжествующим видом поглядывал на нее; видимо, он был в курсе, что за беседу с ней провели тет-а-тет. Она мысленно ругала себя за свою бесхребетность, неспособность отстоять то, что ей принадлежало по праву, за нежелание возражать, спорить, доказывать что-то. Верно, она была самым мягкотелым человеком у них в отделе, и всегда будет страдать от этого.

Был конец мая, но вновь стало холодно. Дул порывистый, противный ветер, и Юля пожалела, что не взяла плащ, пока шла по тропинкам больничного комплекса, ведь ветер продувал спину. Когда она дотронулась до ручки двери, ведущей в отделение, ее пальцы слегка покалывало. Затем она пошла по длинному коридору мимо палаты Кати напрямую к доктору; в животе начало сильно урчать от нетерпения, и когда она постучала в ординаторскую, пальцы ее сильно покалывало.

– Проходите, присаживайтесь, – сказала Надежда Максимовна, бросив хмурый взгляд на Юлю. – Уже больше восьми недель Катя принимает максимальную дозу преднизолона. Это шестьдесят миллиграммов на поверхность тела. Потери белка так и не прекратились, более того, они сохраняются на достаточно высоком уровне – до 2 граммов.

– На прошлой неделе в одном анализе было всего 1,34 грамма, – возразила Юля.

– А потом снова 1,9. Улучшений в целом все равно нет.

– Что же теперь делать?

– По протоколу лечения спустя восемь недель максимальной дозировки при наличии белка в моче проводится пульс-терапия.

– А что это? – спросила Юля испуганно.

– Мы даем преднизолон внутривенно в течение трех дней.

– И после этого наступает ремиссия?

– Да, после этого наступает ремиссия.

– То есть там высокие дозы, получается? А нам вначале тоже внутривенно его давали, это то же самое?

– Нет, вначале у вас внутривенно был преднизолон, но дозировка была стандартная. При пульс-терапии дозировки намного выше, чем перорально.

– Так давайте проведем пульс-терапию, раз она должна помочь.

– Именно для этого я вас и позвала. Подпишите, пожалуйста, согласие, – Надежда Максимовна протянула ей бумагу. – И с завтрашнего дня приступим.

Когда Юля вышла из кабинета, ей казалось, будто она не шла, а летела. Впервые за последнее время в их жизни произошло что-то отличное от безысходности, бесперспективности, ставшей сутью их дней. Впервые появилась надежда на то, что Катя наконец выйдет в ремиссию. Удивительно было только, почему раньше им не сделали эту процедуру, зачем столько времени дочь мучили зря.

Наверное, так нужно. Наверное, таков протокол. О, поскорее бы дочь вернулась домой! Уже ничего не нужно было Юле: ни повышения, ни полного выздоровления, лишь бы девочка просто вышла во временную ремиссию и покинула больницу. Все, о большем она не могла просить. Смешно и горько было вспоминать, как два месяца назад она наивно верила, что Катя быстро выйдет в ремиссию, ее выпишут, и болезнь не вернется никогда. Какая самонадеянность, какая глупость…

На следующий день Константин не мог приехать к Тоне в цветочный магазин, ведь у него не было «прикрытия», но он написал ей, что хочет с ней о многом поговорить. Она ответила сухо: «Надеюсь, это что-то новенькое. Ок, завтра так завтра». Когда она подошла с коллегой к остановке, рядом тормозил БМВ Х5. Приоткрылось окно, и на них взглянул невероятно красивый молодой человек с черными смоляными волосами, в темных очках и кожаной куртке.

– Девчонки, вас подвезти? – спросил он.

Тоня, пихнув локтем колеблющуюся подругу, резво заскочила на переднее сиденье. Подруга нерешительно села сзади.

– Куда едете?

– Домой, – буркнула подруга.

– Это понятно, что домой. В какой район? – поинтересовался молодой человек очень обходительно.

– Я в Ленинском районе живу, – ответила Тоня. – Мне ближе всего.

– А я в Комсомольском.

– Ну тогда, если не возражаете, сначала преодолеем самую большую дистанцию, поедем в Комсомольский, а потом уже тебя, красавица, в Ленинский.

От его очаровательной улыбки вечно недовольное лицо Тони тоже расплылось от счастья. По дороге домой они выяснили, что кавалера зовут Евгений и он случайно оказался в районе по делам, не смог не обратить внимания на таких привлекательных девушек. Подруга сзади хмыкнула недоверчиво: она прекрасно понимала, что это не про нее, и обобщающая лесть ей была неприятна.

У Евгения, по его словам, был свой бизнес, он владел несколькими автосалонами. Он очень много работал, и у него совсем не было времени где-то познакомиться с девушкой. А тут весеннее настроение, темнеет поздно, и вот в лучах заходящего солнца он увидел Тоню, такую потрясающую, по его словам, что он просто не смог проехать мимо.

Когда они отвезли подругу домой, они изменили планы. Было решено отправиться сначала в кино, а затем в ночной клуб. Тоня с большим энтузиазмом поддерживала его рассказы про себя, про бизнес, про его недвижимость. Евгений был не женат, это чувствовалось по его раскрепощенной манере общения, по отсутствию страха быть пойманным или сказать что-то лишнее. Про себя Тоня думала, что он был более легким «вариантом», чем скряга Константин.

На следующий день Евгений предложил опять встретиться, сходить в ресторан, и Тоне ничего не оставалось, как отменить свидание с Костей. «Тот всегда подождет», – подумала она. И вот вечером, когда она выходила из магазина, к ней подошел Евгений с большим белым медведем.

– Что это? – захохотала она.

– Я подумал, что цветы-конфеты будет как-то неоригинально, учитывая, что ты всегда в окружении цветов.

– А, понятно, – закивала головой Тоня, – ну, вообще, у нас и медведи подарочные продаются тоже.

– Ну вот, тогда мне очень стыдно, – смутился было Евгений, – не смог удивить столь очаровательную девушку.

Он оценивающе оглядывал ее: сегодня она была в нарядном платье-мини и на высоченных каблуках.

– Надеюсь, хоть мой выбор ресторана тебя удивит.

Так и произошло: Евгений повез Тоню не в дешевые кафешки на окраине, где их никто не узнает, а сразу в дорогой ресторан в центре города. Такое заведение ни Тоня, ни ее подруги никогда не могли себе позволить. В конце вечера он предложил заехать к нему на кофе, и Тоня согласилась: как приятно было наконец побывать дома у своего мужчины, не опасаясь его жены.

У Кости она бывала крайне редко, когда ему удавалось выпроводить свою семейку к родителям. Он, конечно, обещал ей, что они будут жить в его квартире все лето, пока жена с детьми будут на Канарах. Но что-то она никак не могла дождаться этого знаменательного момента. Тоня вышла из ресторана изрядно захмелевшая, как и Евгений, но он не смутился и поймал такси, бросив машину на парковке ресторана.

– Завтра с утра сгоняю за ней, – махнул рукой он.

Радостные от предвкушения сладкого вечера, они сели в такси уже в обнимку и, конечно же, не заметили, что все это время за ними следил мужчина в темной машине, припаркованной поодаль. Он осторожно проследовал за такси до самого дома незнакомца.

После того как Тоня и Евгений поднялись в роскошную квартиру-студию, Константин еще долго сидел в автомобиле, не шевелясь. Мысли замерли, эмоции замерли, он пытался понять, что с ним происходит и во что он вляпался по своей же воле – но не мог. Еще сегодня утром он планировал, как они проведут целое лето вместе, а сейчас она ушла домой к какому-то незнакомцу: как такое было возможно? Он стал зачем-то звонить Тоне, но та, естественно, не брала трубку. Константин поехал домой, где первым делом пошел в душ и стал изо всех сил оттирать кожу мыльной пеной, словно липкая грязь измены так въелась в его тело, что теперь навсегда останется с ним.

На следующий день Константин, уже вопреки голосу разума, с самого утра названивал Тоне, но она упорно не отвечала. Когда же наконец она смилостивилась и взяла трубку, послышался ее недовольный хриплый голос без всякого «привет»:

– Ну?

– Где ты была вчера? – спросил Костя, нападая на нее.

– А тебе какое дело? – огрызнулась она. – Я тебя не спрашиваю, с кем ты спишь по ночам.

– Я все знаю. Я все знаю! – закричал он, теряя всякое самоуважение.

– Слушай, Костик, отвали, а? Ты мне квартиру купил? Вот когда купишь, тогда и звони, а сейчас иди-ка ты!..

Она бросила трубку и больше не отвечала. Он упорно писал ей сообщения, за которые впоследствии его мучил жгучий стыд: до каких унижений мог дойти ревнивец-мужчина, к тому же собственник, не желавший отдать кому-то то, что, по его мнению, принадлежало ему по праву. Он умолял, требовал, оскорблял, затихал, затем снова возмущался. Последний рабочий день перед отпуском, а он не успел сделать ничего из того, что планировал. Внутри все горело, и его начинало тошнить от любого e-mail’а, от любого вопроса, от любого телефонного звонка, столь навязчивых и неуместных.

Вечером, лишь только он пришел домой, он заявил Алине:

– У меня столько дел на работе! Видно, придется вам одним лететь. А я попозже приеду… – он не мог уехать теперь, когда Тоня предала его. Он не мог пустить ситуацию на самотек. И хотя Константин сам не понимал, что можно предпринять, ему все равно казалось, что сделать что-то нужно, а улетать опасно. Все было шиворот-навыворот, он не знал, что думать, что чувствовать. И почему-то ему казалось, что если все делать не по уму, а с эмоциями, с надрывом, то это будет правильно. А почему так казалось – он не понимал.

– Ты мне одной предлагаешь с детьми лететь? Рейс с пересадкой! Столько чемоданов, столько ручной клади со всеми игрушками, едой для детей, запасными вещами, – Алина уже не контролировала себя, образ Дарьи вспыхнул перед глазами и погас. Ей вдруг стало совершенно все равно, что пять минут ее крика перечеркнут два месяца тяжелого труда, самоконтроля, работы над собой.

– Тебе только до себя дело! – закричал грубо Костя. – А обо мне ты хоть раз подумала? Костя купи то, купи это, квартиру купи, разорись. На отпуск сколько я вам выделил денег? Вспоминаешь обо мне только тогда, когда тебе что-то нужно! Ты относишься ко мне как к мешку с деньгами, как к спонсору!

– Это неправда, никогда этого не было! – вскрикнула Алина. Его слова сильно ранили ее, но не потому, что они были ложью, а потому что были слишком близки к правде. – Всегда все для тебя делаю!

– Да что ты делаешь? Что?!

– А что ты хочешь от меня?

– Уже – ничего! – отчеканил ледяным голосом Костя и ушел на кухню, где стал пить чай, заглатывая по полкружки залпом и сильно обжигая язык.

Федя, посмотрев на эту жуткую сцену семейных разборок и не сказав ни слова, ушел в свою спальню, где уставился в планшет. Марьяна заплакала и стала требовать что-то от матери. Алина пыталась успокоить ее, хотя у нее самой тряслись руки, но ничего не получалось, ведь на все вопросы дочь упорно отвечала: «Не хочу! Нет!» Измучившись за вечер с дочерью, но все же вовремя уложив детей спать, Алина забегала по квартире, собирая вещи, – сначала детские, а затем свои.

Для себя она раз и навсегда решила, что не останется больше стеречь мужа. Если он не поедет – значит, вынесет приговор их отношениям, и она уйдет от него после отпуска. Терпеть его несправедливость было больше невмоготу. Если поедет – то, так и быть, она даст ему второй шанс.

Упаковав все вещи в два больших чемодана, она повалилась на кровать рядом с мужем и сразу заснула от усталости.

Прежде чем Алина провалилась в сон, в ее мыслях всплыл вопрос: «Что же он выберет? Что?»

Глава пятая

Вечером следующего дня вся семья Кости и Алины наконец добралась до Тенерифе. Любезный таксист-испанец привез их к новому комплексу апартаментов. Они бросили все чемоданы в своей квартире, и Костя с Федей и Марьяной пошли к океану: дети были в первый раз в этом месте.

Апартаменты достались им с мебелью и техникой от старых хозяев, и еще в прошлый приезд Алина успела купить самые необходимые на первое время вещи: кухонную утварь, полотенца, постельное белье. Поэтому сейчас она занималась тем, что разбирала чемоданы, пока Костя увел детей, чтобы они не мешали.

Здесь, в новом месте, отчаяние сменилось опустошением, и вот она уже не тревожилась более о той, сопернице. Но и радоваться не получалось. Разобрав вещи, она аккуратно достала из тайного кармана в чемодане флакон с «особыми» духами от Дарьи и поставила их в ванной в дальний угол выдвижного ящика. Косте не было никакого дела до ее парфюма, да ему и в голову не придет, что в нем может быть. Ей самой уже не очень-то и хотелось им пользоваться. Но она еще дома решила, что если муж поедет с ними, то у него останется шанс. И вот они были здесь.

В это время Константин спускался с детьми по ухоженной пешеходной дороге к океану, глядя на падающие лучи жгучего экваториального солнца.

– Ух ты, вон он, вон океан! – закричал радостно Федя, увидев, как за углом одной из гостиниц горизонт расплылся огромной синей лентой с золотистыми нитями волн.

– Море! Море! – закричала радостно Марьяна и побежала за братом.

– Да не море это, а океан, глупая! – закричал в ответ брат.

– Федя, подбирай слова, – крикнул вдогонку Костя.

– А чем море отличается от океана? – спросила Марьяна, когда они немного успокоились и перешли на шаг.

– Море – оно маленькое, – стал объяснять Федя, – а океан большой, почти как вся наша планета, вся Земля. Папа, а мы правда в Африке?

– Не совсем, – засмеялся Костя, – но очень близко, наш остров находится прямо у Африки.

– Почему же здесь не жарко? Я думал, в Африке жара и пустыня.

– В Африке действительно сейчас пекло и жара, но на нашем острове уникальный климат: течения и ветра так сложились, что здесь всегда весна. Никогда не бывает холодно, и никогда не бывает жарко.

– А что, зимой здесь нет снега? – спросила Марьяна.

– Нет, снега нет, – отвечал Константин. – И никаких елок. Только пальмы.

– А сколько здесь градусов летом? – решив сумничать, спросил Федя.

– Не выше тридцати обычно, – сказал Костя.

– Пап, а зимой тоже тридцать? – продолжил расспросы Федя.

– Нет, зимой двадцать или около того. Но это не важно, потому что из-за экваториального солнца температура ощущается совсем по-другому. В двадцать здесь очень тепло.

Постепенно детский восторг передавался и ему: Косте хотелось забыть, отрезать все, что было до этого, особенно отравляющее его желание заставить Тоню любить его. Ему казалось, что мысли о Тоне, испепеляющая ревность – все это само рассеивается в соленом воздухе и теряет всякий смысл здесь, где величие океана заставляет отделить все мелкое от значимого. Ничему этому пошлому не было места здесь, в раю, который они купили для своего будущего, для детей.

Еще утром, только проснувшись, он принял решение: с этого момента для него будут главными его дети, а не женщины. Да, он и дети не были единым целым. И тем не менее, чисто логически – они были для него важнее других людей. Встань перед Костей выбор: дети, работа, женщина или состояние – что бы он выбрал? Безусловно, он выбрал бы детей.

Тогда почему еще совсем недавно он мог разделить их и себя мысленно? Если он разошелся бы с женой, как бы он тогда нес за них ответственность, за свой род? Что-то во всем этом было немужское, слабое – все те качества, с которыми до сих пор он ассоциировал других людей, кого он осуждал. А теперь эти качества проявил он.

Тогда же к Косте пришло осознание, что дети неразрывно связаны с их матерью. И хочешь или не хочешь, с этим нужно считаться. Одно слово – семья. Институт, казалось, обреченный, но на удивление всем выживший. Выживший, несмотря на все социально-культурные и законодательные удары: разрешение разводов, распространение атеизма, извечную полигамию как мужчин, так и женщин, а теперь еще и однополые отношения да новые поколения людей «чайлд-фри».

Хотел он того или нет, но семья теперь определяла не только его жизнь, но и его личность. Кем он был, когда был бездетным? Как будто не с ним это было – другая жизнь, другой человек. И еще одна мысль теперь успокаивала и приземляла его: в любом другом месте и окружении он всегда будет чужим, использованным ради его денег, лишь в семье он всегда будет отцом, даже если и не самым любимым мужем. Как он мог не любить Марьяну? Как мог не любить Федю? Они были его, его детьми. Его родными, обожаемыми детьми. Все в них было ему дорого.

Неожиданный прилив нежности к ним заглушил все звуки, заложив уши, как это бывает в мгновения самой большой родительской любви, в ее особенные пики. Они подпитывают эту любовь, как чистые холодные источники питают водоемы. Время остановилось, ничего не существовало в целом мире, кроме этой маленькой смешной черноволосой девочки с чуть восточными, как у Алины, глазами и Феди, похожего на него самого и тонкой крепкой фигурой, и правильными чертами лица.

Константин вдруг вспомнил про романтические отношения с Алиной, когда они, совсем юные, неженатые, отправились на поезде в Сочи. Там поехали в какую-ту деревеньку, он уже даже не помнил, как она называлась, кажется Лоо, провели в уединении и в совершенно некомфортных условиях десять дней. В студенческие годы, когда все их скудные средства шли из случайных редких подработок, этот отпуск казался роскошью.

Тогда они и мечтать не могли о том, что окажутся здесь, на Канарских островах, и не просто как гости, а как инвесторы, собственники жилья. В этой точке на прямой времени у них было все, но каким-то скверным, хитроумным способом сложилось так, что у них не было главного, а именно – радости. Так не должно было быть. Так быть не могло. Верно, они разучились держать голову прямо и видели жизнь с неправильного угла, с сильным искажением. Они сами вогнали себя в этот тупик, внушили себе, что несчастливы, что им чего-то не хватает, когда у них было все.

А еще Константин не мог понять, почему ему приходилось заставлять себя быть верным семье. Почему для кого-то это было так легко, а для него – сложно? Почему он вдруг почувствовал какую-то необыкновенную свободу от обязательств за последние полгода и почему она, эта коварная свобода, ему так полюбилась? Неужели женщины действительно были привязаны к детям больше, чем мужчины?

Он сейчас буквально заставлял себя любить их больше, чем уже любил; нуждаться в них больше, чем уже нуждался. И их невинные взгляды… невинные, потому что они не подозревали о его мыслях, ворошили в нем липкое чувство стыда.

И опять Костя винил Алину в том, что случилось, а затем сам смеялся: как же он вывернул ситуацию, что он изменил, а виновата все равно жена! Нет, но кто-то же должен быть виноват, тут же возражал он себе. Он неспроста бросился в объятия вздорной, ленивой и тупой бабы, настолько глупой и аморальной, что ему стыдно было бы рассказать кому-то из друзей о своей интрижке.

Костя сам не додумался бы до этого, сохрани они с Алиной тот жар, то взаимопонимание, что у них были в молодости.

И опять его неприятно будоражил все тот же вопрос. Почему Алина в последнее время отталкивала его как человек? Почему она стала такой? Он развивался, к чему-то стремился, набирался опыта, знаний, а она откатывалась все дальше, в прошлое, становилась примитивней, приобретала бабские и барские замашки.

Куда все исчезло: любовь, взаимопонимание? Их сокровенное счастье словно захлебнулось в мощных волнах. Те волны были – мещанство, бесконечное мещанство их жизни. И счастье, не выдержав испытание медными трубами, растворилось, как соль в воде, как теплое дыхание в холодном тумане.

И вот он остался без того ответа на единственный вопрос, который мог составить костяк его жизни. Он не знал. Он ничего не знал.

Убегая с работы, Марина наспех застегивала плащ и накидывала сумку на руку. Затем она быстро писала сообщение мужу, отчего не смотрела по сторонам и сначала угодила в грязную жижу, в которую превратилась тропинка. По этой дорожке все срезали путь к остановке. Марина чуть было не стала ждать автобус домой, но вовремя опомнилась и пошла дальше. Она отправила сообщение:

– Любимый, опять тренинг, приду домой позже.

– Что-то они вас затерроризировали там в последнее время.

Она уже не знала, что соврать Виталию, чтобы не вызвать его подозрения. Последние две недели прошли как во сне: так часто она еще не сбегала из дома к другому. Она познакомилась с Ромой по работе, он был одним из руководителей компании-подрядчика.

Если бы он был намного старше, а она молоденькой девочкой, то Марина не поверила бы в искренность их отношений. Но Роман был ее возраста, и она уже была не юной, сколь бы ей ни хотелось обратного. С его должностью и деньгами он мог хоть каждый день «снимать» себе ассистенток или секретарей, но он стал встречаться именно с ней.

Поначалу ей льстило его внимание, и Марина думала, что это будет для нее очередная поверхностная интрижка, но уже после трех свиданий она поняла, что с ней случилось что-то небывалое. Она влюбилась. Впервые за долгие годы, причем влюбленность эта была не наивная, не надуманная, как при знакомстве с Виталиком, а зрелая, опытная, мудрая: она уже видела все недостатки Романа и не рисовала в своем воображении образ безупречного человека.

Но она также очень четко выделяла его достоинства, а их у Романа было много: образованный, интеллигентный, спокойный, добрый, преданный, честный, работящий, обеспечивающий всю свою семью. Он сказал ей, что никогда раньше не изменял жене, и Марина, какой бы прожженной в этом плане ни была, не усомнилась в его словах. Жена его никогда не работала, у них было трое детей разных возрастов.

Их взгляды во всем совпадали, они слушали одну и ту же музыку, одни и те же песни, любили одни и те же фильмы или спектакли, разделяли общую легкость и беззлобие по отношению к окружающему миру и конфликтным людям. Общение со всеми у них складывалось легко, а уж чувство юмора и подавно, казалось, было одинаковым. С Романом она смеялась так же задорно, как когда-то давно, в восемнадцать лет, – с девчонками в общежитии.

Стоило ей на работе чуть расслабиться, забыть о делах, и она сразу вспоминала о Романе. На мгновение она погружалась в состояние такой лихой, безрассудной радости, когда хочется кричать и плясать прямо посреди офиса, кружиться от счастья, простого женского счастья, а главное, верить в его исключительность. Словно никогда никто до нее не испытывал ничего подобного. А уж теперь, когда Марина неслась окольными путями к тайному месту, где он ждал ее на машине, чтобы никто с работы ее не увидел, она волновалась так, словно ей было снова восемнадцать лет.

И вот они уже ехали в его семейном фольксвагене по направлению к квартире друга Романа, где проводили вечера.

– Я должен тебе кое в чем признаться, – сказал Роман минут через десять. Вдруг воздух стал густым и напряженным. – Я не сказал тебе, не хотел говорить раньше времени, боялся, что ты воспримешь это как-то по-другому… В общем, теперь я знаю, уверен, что могу сказать тебе правду. Мы с женой уже полгода не живем вместе. После последней ссоры она уехала с детьми жить к ее родителям в другой город. Я иногда езжу туда, чтобы встретиться с детьми. Но видеть ее не могу после всего, что она сказала и сделала мне.

– А из-за чего скандал вышел? – Марина не могла понять, к чему он клонил.

– Да все как-то некрасиво получилось… Я приехал домой в обеденный перерыв, не предупредив. Старшие дети были в школе, а младший спал. И дома у нас в гостях оказался…сосед. Мы, конечно, общаемся с соседями, но не до такой же степени! В общем, когда он ушел, пошло-поехало. Из-за моих подозрений она начала меня обвинять во всех смертных грехах. Я много про себя нового узнал: оказывается, я ей всю жизнь испортил, ничего из себя не представляю, неудачник, бриллиантов не покупаю, вилл на островах тоже, по курортам не вожу. И так далее и тому подобное. Это при том, сколько нам стоило лечение первого ребенка. Мы тогда спустили все накопления, влезли в долги. Конечно, очень долго никуда не ездили, пока со всеми не рассчитались. Потом на дачу копили, чтобы дети могли на свежем воздухе бывать. Да и вообще, дело было даже не в этой ссоре, – голос Романа все больше дрожал от волнения, – ссоры были постоянными. Она очень злой человек, быстро выходит из себя, стоит что-то не так сделать на кухне, не туда что-то положить или поставить. При этом дома всегда бардак.

– Извини, я тебя прерву, – перебила Марина, с некоторым опасением выслушивающая его теперь, – а что с ребенком теперь? Он поправился?

– Да, уже много лет прошло, больше не болел.

– Хорошо, а то я уже подумала, что ты больного ребенка бросил.

– Что ты! Скажешь тоже… Она уезжала, я умолял оставить детей, хотя бы старших, хоть ради школы.

– Так и что же теперь? – Марину не отпускало напряжение. – Если она надумает вернуться, ты ее обратно примешь?

Роман покачал головой.

– Я в последние месяцы всяко думал… И прощал ее мысленно, и факт самой измены даже… Но вот прошло шесть месяцев, и понимаю, что не хочу жить с ней. Не хочу и все. Одному и то лучше, чем с ней. От отношений таких, какими они должны быть, уже ничего не осталось: слишком она черный человек.

– Была без радости любовь, разлука будет без печали, – вздохнула Марина, – у меня не то же самое, конечно, но уже давно не знаю, что меня держит около мужа.

– А тут я встретил тебя, – продолжал Роман, – и все так закрутилось-завертелось. Ведь это тоже своего рода знак: не познакомились же мы раньше, когда я был семейным человеком, а встретились именно теперь, когда я уже полгода как один живу!

– Согласна, в этом что-то есть, – Марина поддакивала ему, думая о своем. – Так почему вы до сих пор не оформили развод?

– Ничего еще не решали совсем. Теперь нужно что-то делать. Дальше тянуть нельзя. Я поэтому и хотел с тобой поговорить: какие у тебя планы на будущее? Ты уйдешь от мужа ради меня?

Красивое, хотя и не юное лицо Марины наконец разгладилось.

– Ну конечно, уйду, – она вздохнула с облегчением, – а я-то думала, к чему ты весь этот разговор затеял. Уйду, чего мне бояться-то? Где страх, там и крах.

Тогда же Роман передумал и поменял маршрут: они поехали к нему домой. До этого он не решался пригласить Марину, опасался, что соседи увидят, донесут жене. Теперь же он сжигал мосты, не оглядываясь назад.

Учебный год Катя закончила в больнице: ее так и не выписали в мае. Пульс-терапия не дала результата, хотя ей в итоге провели не три, а целых восемь курсов. Сначала белка в моче стало меньше, но спустя несколько дней его содержание начало расти. Хотя он не вернулся к былому значению, но все же она теряла примерно по двести, иногда триста миллиграммов на литр. Юля билась в истерике, а врач разводила руками: она сделала все что могла. И вместо того, чтобы сказать, что делать дальше, Надежда Максимовна объявила, что выписывает Катю.

– Как же выписываете, я ничего не понимаю! – стены ординаторской стали сдвигаться и раздвигаться перед глазами: неужели на Кате поставили крест?

– Успокойтесь, пожалуйста. Многие дети месяцами теряют белок, но постепенно уровень белка в моче начинает снижаться. Все это время держать ребенка в больнице – это уж слишком. Вам сейчас не требуется переливание альбумина, как и другие манипуляции, которые можно провести только в стационаре. Отпускаю вас домой, вы встаете на учет к нефрологу по месту жительства. Через месяц снова ложитесь к нам на обследование. Дозировку преднизолона я вам все-таки увеличу, в редких случаях мы так делаем, это эффективно.

– Еще больше преднизолона, – Юля застонала, – она и так уже как шар.

– Вот вы плохо диету соблюдаете, – заявила Надежда Максимовна безапелляционно, – даете есть все подряд. Я же вам говорила: ничего мучного, ничего сладкого. От этого и все ваши проблемы. Почкам нужно правильное питание.

– Надежда Максимовна, я стараюсь как могу: никакого хлеба, булок, других вредностей. Она ничего калорийного не ест, ничего!

– Плохо стараетесь, я вам скажу, – отрезала врач так уверенно, будто следила за каждой крошкой, что Катя съедала. – Старайтесь лучше! Вы мать, от вас все зависит!

Юля вздохнула. С этим невозможно было спорить; образ отца, теперь уже беспечно спрашивающего по вечерам: «Ну что, как там наша Катюха?» и тут же не слушающего, что Юля ему отвечает, всплыл перед глазами. Антон, казалось, уже давно привык к тому, что дочь тяжело больна, что сделать с этим ничего нельзя, а потому и переживать уже бесполезно. Все так думали, все списали Катю со счетов. Им было так удобно. Неудобно это было одной Юле. Она не соглашалась на такой расклад и все билась, билась, хоть и без толку. Но мать, настоящая мать, не могла вести себя иначе.

Когда-то они спорили все вместе у Алины дома, что женщина является прежде всего женщиной, а уже потом матерью. Но все оказалось не так, совсем не так, это вранье современного мира с его обманами через бытовую технику и коммунальные услуги, которые так облегчили жизнь и дали женщине иллюзию, что она есть что-то еще, кроме матери. Юля вдруг осознала, что она – ничего больше, кроме матери. Все ее цели и задачи, собственные интересы и цели – все совершенный пустяк, и она всю себя отдаст, всю свою жизнь до единой капли, лишь бы только вытащить Катю отсюда. Словно с рождением дочери она лишилась права на себя, но на несколько счастливых лет забыла об этом. Но вот пришла тягостная пора вспомнить. И вся ее жизнь наконец полностью перетекла в Катю.

Хорошо было Алине и Марине рассуждать о том, что женщина – прежде всего женщина. Холеные, не знающие настоящих трудностей с детьми, они рассуждали о том, о чем знать не могли. Будь Алина на ее месте, верно, по-другому заговорила бы. Ах, быть может, нет. Откуда Юле было знать? Может, Алина бы так не расстроилась, случись это с ней. Может, она не умела так любить своих детей. Говорят, половина матерей не испытывает материнского инстинкта. Но что за вздор, к чему ей эти мысли теперь? Что за дело ей до Алины и ее детей? Юле есть дело только до себя. Она по-своему тоже эгоистка, потому что теперь для нее никто не существует.

– Постойте, – вспомнила вдруг Юля, выбираясь из своих мыслей, словно из завала камней. – Как же я пойму, что с анализами что-то не так? А если белок в моче начнет расти?

– Нефролог по месту жительства будет вам выписывать регулярно все анализы, не только мочу, но и биохимию крови. УЗИ уже у нас снова сделаете при следующей госпитализации. Кроме того, есть еще тест-полоски. Они хоть и условны, но увеличение белка пропустить вы не сможете.

– Тест-полоски, определяющие белок в моче? – Юля разомкнула наконец напряженные руки, которые до того были сцеплены в замок. – Такие есть? Я смогу по ним что-то понимать?

– Все родители приспосабливаются к этим тест-полоскам, и вы приспособитесь. А через месяц и видно будет, что дальше делать. Главное, помните, что вы принимаете иммунодепрессивную терапию, у Кати снижен иммунитет. Ей нельзя ни с кем контактировать, особенно с детьми. Все инфекции от людей, особенно от детей! В школу ходить в сентябре будет нельзя, поднимайте уже вопрос об обучении на дому после того, как оформите инвалидность. Я в выписке напишу предписание. Не ходите в гости, к себе никого не зовите. На детские площадки, праздники – никуда не ходите. В кружки, секции тоже нельзя. Любое ОРЗ приведет к рецидиву. А у вас и так состояние не очень хорошее.

У Юли заскрипели зубы: она так сосредоточилась на том, чтобы Кате стало лучше, что забыла, что в природе есть еще страшное слово «рецидив» и болезнь может развиться с новой силой. Вся их жизнь теперь была на волоске, и, в довершение ко всему, Катя вынуждена была жить в совершенной изоляции.

– Надежда Максимовна, – спросила робко Юля, – как же ей не общаться? Ведь у нее друзья, одноклассники. Как объяснить восьмилетнему ребенку, что у него теперь не будет друзей?

– Вот так и объясните. Все почему-то могут, а вы не можете! – недовольно начала наставлять ее доктор, как маленькую девочку. – Вы что, не понимаете, как опасно любое общение? Даже если ее подружки не болеют, это ни о чем не говорит: у большинства вирусов инкубационный период минимум один-два дня, а то и по семь дней. То есть ребенок уже заболел, но симптомов нет, и никто об этом не знает. И вот он приходит к вам домой, а на следующий день вы уже в соплях.

– А если простудные заболевания у подруг? – не сдавалась Юля. – Зимой же часто простывают. Это ведь не заразно?

– Что вы имеете в виду: не заразно?! – уже теряла терпение врач. – Все заразно, любой вирус заразен! Любая простуда – это вирус. В крайнем случае, бактериальная инфекция. В ваших руках будущее ребенка! Знаете, как больно видеть детей, которые страдают из-за безответственности родителей? Дети сами-то не понимают, насколько все серьезно! Они не могут проконтролировать себя. Для этого вы и нужны. Продолжайте измерять давление каждый день, взвешиваться каждый день. Все записывать в дневник. Использовать тест-полоски. Измерять количество выпито – выделено.

– До сих пор измерять?

– Конечно.

Юля застонала. Их выписывали из больницы, но только для того, чтобы больница переехала к ним домой. Ей нужно будет все объяснить матери, которой, похоже, придется сидеть с Катей, пока Юля будет на работе. Как пожилому человеку все это запомнить, если даже для нее все было слишком запутано?

Юля пошла к Кате, та обрадовалась, увидев мать. Юля смотрела грустно на круглое лицо дочери, не признавая его: не ее это было лицо, не ее дочери-красавицы. Не ее это была фигура, не ее руки, не ее ноги, не ее спина. Все это жуткая болезнь навязала ей, если бы не этот гломерулонефрит (она уже научилась произносить это бесконечное слово), то Катя была бы стройной здоровой девочкой.

А дочь между тем не лежала на кровати, как она обычно это делала, потому как была не в силах бороться с чувством утомленности, вечным спутником преднизолона, а ходила, нет, даже прыгала и кружилась по комнате от предвкушения. Наконец-то ее отправляли домой. Юля смотрела на нее, радовалась, но и замирала от страха: справится ли она сама дома с контролем Катиного состояния?

– Мама, мне сегодня больше белых таблеток дали – теперь двенадцать в день.

– Это каких? – голос Юли дрогнул. – С буквой «П»?

– Не знаю, – ответила Катя задумчиво, затем посмотрела на свою коробочку с таблетками, – да, с «П».

На несколько мгновений Юля замерла, зрачки ее глаз не двигались, она смотрела на облезлую стену палаты и ничего не видела перед собой, только большое пятно светло-зеленой облупившейся краски. Время остановилось. Ей стало все безразлично, все едино…

Еще две таблетки преднизолона в день. Плюс двадцать процентов. Ну и что ж? Не все ли равно, как быстро садить здоровье ребенка? Ведь оно все равно будет погублено. Не все ли равно, что Катя будет есть еще чаще? Ведь она и так ест, как несколько взрослых.

Тем более что Юля все равно бессильна. Ей скрутили руки, ее связали, а рот заткнули кляпом. Она, взрослый человек, успешный сотрудник, зрелая личность, – не что иное, как беспомощная субстанция, не больше чем ребенок. У нее нет опоры, у нее нет веры, у нее нет больше сил.

Никогда ей уже не быть просто дочерью, просто человеком, просто женщиной. Она – мать, и это навечно. Не повернуть времени вспять, не миновать прошлых ошибок, не родить Катю заново, без всяких генетических мутаций, не переехать ей с новорожденной Катей подальше, из России, туда, где нет ядовитых производств, не защититься от прижизненных мутаций. Не вернуть здоровья.

Есть только здесь и сейчас, все совершилось, ничего не изменить. И как бы страшно и беспросветно «здесь и сейчас» ни было, нужно что-то делать с ним. Нужно бороться. Нужно смириться. А затем опять – бороться.

Как это всегда бывает с женщинами, материнская воля, исходящая даже не из нутра, а из глубины каждой клетки ее тела – нестираемый код на спирали ДНК, – все-таки взяла свое. Глаза сами просохли, оживились, Юля повернулась к Кате и… улыбнулась ей.

На острове Константин и Алина взяли машину напрокат и стали ездить по разным тематическим местам: зоопаркам, аквапаркам, пляжам Лас-Америкас, Коста Адехе. Один раз они поехали всей семьей посмотреть на вулкан Тейде, самую высокую точку Испании, с которой можно увидеть почти все Канарские острова.

Последнее извержение было здесь почти сто лет назад, а природа так и не смогла восстановиться: огромные обугленные долины и скалы без единого ростка распростерлись вокруг. По крайней мере, так писали в буклетах, так говорили другие туристы.

Их машина поднималась все выше и выше по извилистому серпантину, оставляя белые поля облаков, похожие на снежные равнины Арктики, где-то внизу, за скалами. Они думали, выше уже некуда: и так высоко, – но дорога упрямо вела вверх.

На черной вулканической земле росли сосны, но местами действительно казалось, что они не в Испании, а где-то на другой планете, настолько далеко простирались безжизненные пустыни. Было сложно представить себе, что когда-то на месте этих черных скал могло что-то расти, могла буйствовать жизнь во всех ярких красках острова.

И все-таки когда они подъехали к предгорью самого вулкана, то увидели, что обширные участки равнины покрылись зелеными кустарниками, самыми красивыми из которых были багровые синяки вильдпрета – высокие, аккуратные, словно обработанные садовником, и стремящиеся к небу. Здесь были и заросли тейдского дрока, нежных светлых цветков, в которых прятались крупные ящерицы.

Даже хрупкая фиалка встречалась вдоль прогулочной зоны. Ветер смог поднять семена с низин и предгорий и постепенно донести их до высоты этих мест, а пепельная, богатая полезными элементами земля приняла их и вдохнула в них свою концентрированную мощь. Жизнь брала свое, потому что не могла не брать. Даже масштабное разрушение после извержения вулкана не было концом всего.

Обратно они возвращались уставшие, но дети были довольны. Марьяна чуть не заснула в машине, а Федя был не таким гиперактивным, как утром: скромно сидел на заднем сиденье и смотрел в окно.

– На вулканической почве, оставшейся после последнего извержения, растут вкуснейшие овощи и фрукты, – для кого-то рассказывала Алина, словно пытаясь свести на нет молчание и навеянную им тоску, – эта почва богата, как ни странно, микроэлементами, благодаря которым здесь и получаются продукты такого качества. Мне белорусы и украинцы рассказывали, что даже их черноземная морковь и картофель совсем не такие вкусные. Наши продукты ни в какое сравнение не идут: одни пестициды и прочая химия, знаешь, которую используют для увеличения срока хранения продуктов. Знакомые в родном городе, кто работал на комбинате, рассказывают, что там все работники носят маски, потому что зерно и крупы травят страшнейшей химией. Текучка жуть, все бегут, так как здоровье от такой работы быстро портится.

Константин улыбался, слушая жену. Алина была в коротком светлом девичьем сарафанчике, который оттенял ее загоревшую на острове кожу. Сегодня утром они так торопились на экскурсию, что Алина не успела сделать макияж. Без косметики, уставшая, с немного спутанными распущенными волосами она была необыкновенно хороша.

Константину показалось, что она была похожа на себя в юности. Из-за того, что Алина похудела, лицо ее стало тоньше, а без косметики оно казалось совсем детским, невинным. И говорила она в первый раз не что-то пустое, а что-то имеющее смысл.

Она поймала его загадочный взгляд на себе и удивилась: давно прошли те времена, когда он так на нее смотрел.

– Хотела бы здесь жить? – спросил он вдруг.

– Да, давайте здесь останемся, – наклонилась вперед в автокресле Марьяна.

Алина и Константин засмеялись от неожиданности.

– Почему это ты так смотришь на меня? – спросила Алина, когда они перестали смеяться. Она словно не слышала его вопрос.

– Разве я не могу взглянуть на свою любимую жену?

Алина растерялась и не нашла, что ответить, потому как знала, что совсем недавно он любил другую женщину, а значит, он либо лгал, либо сам запутался в том, кого любил на самом деле. Она смотрела в окно, на выжженные солнцем пустыни, сменявшиеся растительностью и сосновыми опушками, а затем снова пустырями, но все это было ухоженным, необыкновенно чистым, словно они попали не просто в другую страну, а совсем в другой мир, где люди умели брать на себя ответственность за свои поступки.

Почему-то Алине захотелось сравнить обугленные склоны предгорий со своей выжженной душой. На мгновение ей захотелось, чтобы они прониклись ее страданием, как будто ее страдание было так велико, даже больше обугленных долин Тейде. Но затем Алина спросила себя: так ли это? Страдала ли она? Она была обезличенной, окукленной, олицемеренной, и где-то за всем этим маскарадом была она настоящая, она прежняя, но где? Как странно было так думать о себе, при том не возмущаться, не страшиться, как будто это не она рассуждала, а кто-то вне ее, сверху смотрел на нее.

Разве могла Алина чувствовать, разве могла по-настоящему расстраиваться? Не притворством ли и кривлянием была ее многострадальность перед самой собой? Разве ее любовь к себе не была настолько огромной, что вытеснила все остальное из ее души? Именно этот вопрос, таинственный и отвратительный, испугал ее. Алина вздрогнула и очнулась от своих мыслей.

Все это было ложью, ею же придуманной, чтобы мучить себя. Она по-прежнему была хороша во всех смыслах, тут же подумала Алина. Она была лучше большинства людей и заслуживала только хорошего. И она никак не заслуживала дна, на которое ей пришлось спуститься вслед за мужем.

Алина была в том возрасте и той точке жизни, в которых легко унять любые колыхания совести. Ее успех, ее благополучие были материальны, а угрызения – нет. Стало быть, лишь один успех определял, что она за человек. Подмена понятий в ее сознании происходила легко, как и у многих состоятельных людей.

Они уже ехали там, где вдоль дороги росли пальмы. Сильнейшие потоки ветра сгибали их и швыряли ветки в разные стороны. Ей казалось, она почувствовала всю силу этого мощного движущегося воздуха – ветра перемен. Константин – по ее мнению, дурачок и умник одновременно – продолжал смотреть на нее столь же многозначительным взглядом.

Вечером, когда дети легли спать, Алина зашла в ванную, открыла выдвижной ящик и дотянулась до парфюма без названия, спрятанного в самом углу. Без особой веры в то, что делает, она брызнула на себя один раз. Она как-то делала то же самое еще дома, но не помогло – а Дарья все настаивала, чтобы она каждый день им пользовалась, – и не стала больше доставать его. Но отпуск Константина подходил к концу: уже через несколько дней он должен был уехать домой, время ускользало. А Дарья каждый день донимала ее, спрашивая, пустила ли она в ход ее средство.

Когда Алина вышла из ванной комнаты, Константин собирался пойти в спальню. Он был уставшим и заспанным, совершенно не в настроении, как ей показалось. Но Алина преградила ему путь, как кошка, в короткой черной атласной сорочке, и нежно обняла. Он немного отпрянул от неожиданности, но успел вдохнуть чудесный аромат, исходивший от нее. Он уже давно не был ни с ней, ни с Тоней, гормоны не давали ему покоя по ночам, пока он не узнал об измене любовницы: после этого Костя перестал думать о сексе, словно отрезало.

Унижение не давало ему покоя, гордость его была уязвлена, и любая мысль об интиме напоминала об этом. Но тут этот нежный запах… Порыв небывалой силы заставил Костю внезапно обнять жену и повести ее в спальню. Как все-таки хорошо, что они купили апартаменты с двумя спальнями и что дети уже были отдельно от них, – потому что это была их самая страстная ночь за последние годы.

Прошло уже почти два месяца, как Марина пряталась от мужа, сбегала с работы домой к Роману по два-три раза в неделю. Стала часто «уезжать в командировки» ближе к выходным, потому что любимый хотел ходить с ней то в театр, то в ресторан, то в кино. Очень удобной была теперь отговорка, что Марина якобы помогает Юле с Катей. На деле же она очень давно не видела подругу с больной дочкой.

Ритуал этот между любовниками стал настолько обыденным, что Роман уже даже не заезжал за ней по вечерам, так как ему было далеко ехать и тоже приходилось доделывать дела на работе. Она сама на автобусе ездила к нему теперь. У нее были ключи от его квартиры, и иногда она приезжала даже раньше его.

Тот разговор о будущем между ними больше не повторялся; чутье подсказывало Марине, что, выговорившись, Роман стал сомневаться в своих намерениях. Это было естественно для такого совестливого человека, как он. Скорее всего, он стал думать о детях, и мысль о них стала тянуть его от нее. Марина понимала, что ей придется заставить его преодолеть тягу к детям и развестись с женой, только пока она не знала, как это сделать.

И вот на днях настал нужный момент: за ужином у него дома Роман попросил Марину рассказать все мужу и переехать жить к нему.

– Я устал от этой беготни, – сказал он, – мы уже не молоды, чтобы скакать туда-сюда, прятаться, скрываться.

– Представь себе, как устала я, – отвечала Марина, – ты хотя бы с женой не живешь.

– Вот именно! Я не могу выносить мысль о том, что ты по-прежнему с этим человеком.

– Знаешь, я перееду к тебе, – перебила его Марина, словно не слыша последних слов, – и тут же подам заявление на развод. – Затем она многозначительно вздохнула: – Как только ты сам оформишь все официально.

Что это было? Недоверие? Ревность? Роман молчал. Точно, они не доверяли друг другу, каждый опасался, что другой его обманет, струсит, передумает, в конце концов. Их тарелки, наполовину полные, стояли остывали, но они оба уже не прикасались к приборам.

– Тебе это сделать намного проще, – спустя долгую паузу сказал Роман, – у тебя ведь нет детей.

– То-то и оно! Мне проще. Поэтому я разведусь, лишь только ты освободишься от уз брака.

– Ты не веришь мне? – в голосе его прозвучал укор. – Я думал, у нас не такие отношения. Думал, что ты моя вторая половинка, моя опора и поддержка.

– О нет, я тебе верю! – засмеялась Марина немного нервно. – Вопрос лишь в том, веришь ли ты себе? Ты полгода жил здесь один, всеми брошенный, но развод не оформлял. – Она сама не заметила, что уже давно говорила на повышенных тонах. – Очень часто ездишь туда к жене, проведать.

– К детям, – поправил ее Роман. – Ты что же, обвиняешь меня в том, что я тебя за нос вожу?

– Доверяй, но проверяй, как говорится. Я тебе доверяю, но и жду подтверждения с твоей стороны.

– Нет уж, не уходи от темы, дорогая моя, – Роман тоже говорил на повышенных тонах, – по-твоему, я такой легкомысленный человек, который дурит голову и тебе, и жене, так? Если ты такого обо мне мнения, значит, и сама склонна к подобным вещам, иначе как бы до этого додумалась?

– Да я вообще про другое говорю! – воскликнула Марина. Его упрек она восприняла особенно болезненно: он и не подозревал, как близок был к истине. А ей так хотелось быть хотя бы в его глазах достойным человеком. – Знаешь, – спустя паузу сказала она, – мне тут одно важное дело нужно сделать. А я трачу время на вот эти выяснения отношений. Когда созреешь для чего-то большего, позвони.

– Куда ты? – спросил удивленный Роман. От его нежной Марины он не ожидал такой резкости. Он ведь не подозревал, сколько мужских сердец она уже разбила.

– В семье разлад, так и дому не рад, – ответила она просто.

Она уехала, потому что ему все равно нечего было сказать; он не мог решиться на развод и совершенно не умел этого скрыть. Разумеется, в глубине души Марина надеялась, что ее ультиматум подтолкнет его к нужным действиям. Заодно она хотела успеть сделать одно важное дело. Пока ехала в автобусе по несколько иному маршруту, чем домой, она вертела в руке смартфон с отчаянным сообщением от Юли:

– Куда же ты пропала? Схожу с ума…

Вот уже показалась знакомая остановка, и Марина выскочила из автобуса и торопливо зашагала в серый панельный дом подруги. Катя вышла из комнаты, поздоровалась и сразу скрылась, как будто стала жутко стесняться других людей. Она стала еще круглее, чем была. Черты лица из-за полноты изменились до неузнаваемости. Антон смотрел телевизор, лежа на диване. Юля что-то готовила на кухне.

– Что делаешь? Поздний ужин? – спросила Марина.

– Какой там, – вздохнула Юля.

«Как же она похудела и, в прямом смысле этого слова, подурнела», – невольно пронеслось у Марины в голове. Легкий халат висел на Юле, как на доске.

– Парю овощи, потом немного обжарю их, самую малость, чтобы повкуснее. Кате голод прибить.

– Бедная, все такой же жор? – Марина вздохнула тоже. – Вам преднизолон уменьшили?

– Нет, после выписки еще больше сделали, – Юля говорила с опущенными глазами. – Мы лежали еще раз на обследовании, белка стало меньше уходить. Врач так орала на меня в последний раз. Там был мальчик в отделении, настолько большой, что уже ходить не мог. Только на каталке. Она кричала: «Вы что, такими хотите стать?» Говорила, что я плохо кормлю Катю, не ограничиваю. А как я кормлю ее? Я уже все перерыла в интернете на эту тему, все только диетическое, никаких быстрых углеводов. С такой пищи не толстеют. И мальчика жалко до безумия, а помочь не можем, и самой страшно, что мы такими станем. Мы прокляты, просто прокляты.

– Это не проклятие! Это… может, врач у вас плохая? Смотри, она и мальчика вылечить не может!

– Врач хорошая, она всей душой болеет за Катю.

– Как говорила Фаина Раневская, если пациент очень хочет жить, то врачи бессильны, – сказала Марина с ухмылкой, – кто ей давал право кричать на тебя? Тебе и так тяжело! – Марина стала возмущаться все больше. – Что у нас за врачи такие? Они считают, что имеют право кричать на родителей, трепать им нервы… Вам такие испытания выпали и без их криков! И потом, она, может, просто не знает, как ее правильно лечить. Очень много у нас, особенно в наших небольших городах, врачей, которые попросту не помнят ничего из того, что проходили в академиях.

– Да что ты такое говоришь, – возразила Юля, – все другие матери в отделении ее хвалят.

– У них, наверное, не такие тяжелые болезни?

– Ну, – неохотно согласилась Юля, – не такие.

– Слушай! – осенило вдруг Марину. – У меня ведь тетя в Германии живет – работает в больнице. Давай я ей отправлю ваши бумаги, пусть посмотрит.

– Ты вроде говорила, что она медсестра? – недоверчиво спросила Юля.

– Мама, – послышался голос Кати. Она заняла весь дверной проем кухни. – Я есть хочу, ну скоро уже? – спросила девочка крайне недовольно.

– Да, конечно, Катенька, садись за стол, – сказала Юля и торопливо стала накладывать ей овощи в тарелку.

– Мама, я хлеб хочу, – застонала Катя.

– Милая, уже девять часов вечера, уже спать пора, – ласково отвечала Юля, – на ночь нельзя так много кушать, помнишь?

– У меня после этих овощей потом всю ночь от голода желудок сводит. Картошечки бы жареной сейчас, жареные окорочка… – вздохнула Катя.

Юля уже не знала, что ответить. Ей было жаль дочь, по-настоящему, по-матерински, с присущим только матери чувством вины перед ребенком за любую невозможность угодить ему, но и она исчерпала свои силы. Она тихонько шепнула Марине, даже как-то равнодушно:

– Кричать на детей нельзя, на преднизолоне они и без того нервные. Катя может перестать спать по ночам. Нам только этого не хватало. Закатит истерику, а я молчу, все проглатываю, пытаюсь успокоить всеми способами, лишь бы не слишком много нервничала.

– Силы небесные, как ты справляешься? А Антон, я погляжу, что есть, что нет!

– Мужчины, – пожала плечами Юля. – Он ведет себя так, как будто ничего не случилось.

Она тут же замолкла, как будто обожглась: ведь она давно дала зарок себе не обсуждать мужа ни с кем. Юля точно теряла контроль над собой: обида за дочь, что ее трагедия никак не отразилась на отце, будто он совсем не переживал за нее, крепла с каждым днем. Но она все-таки собралась и не сказала более ни слова про него.

– Так вот, моя тетя, – продолжила Марина, когда Катя поела, помыла тарелку и ушла из кухни, – она-то медсестра, но ты прикинь, сколько лет она работает в той больнице уже! Она там всех знает. Пойдет к врачу и покажет твою историю. А он пусть скажет, правильно вас лечат или нет. Вот клянусь, если неправильно, прибью твою докторшу: мало того что не лечит, так еще тебя виноватой делает!

– Прибивать никого не надо, – спокойно отвечала Юля, – не она виновата, что у нас в стране разваливается все: и медицина, и промышленность, и так далее. Был бы должный контроль сверху, была бы мотивация – врачи были бы более квалифицированными.

Но в глубине души Юля сильно сомневалась в том, что врач могла не знать, как лечить Катю. Во-первых, это было бы слишком просто, а она уже привыкла к тому, что в их диагнозе не было ничего простого и очевидного, были только черные дыры и огромные неисследованные куски загадок. Во-вторых, зачем-то ведь врач упоминала постоянно международные протоколы, значит, она делала все так же, как и другие нефрологи во всем мире.

– Ты всегда всех оправдаешь, даже собственных мучителей, – махнула рукой Марина. – Давай неси сюда все выписки и анализы. Я сфоткаю.

– Прямо сейчас? – почему-то Юля не собиралась ничего пока делать, думала, это разговор про будущее.

– Нет, блин, давай еще полгода подождем! – возмутилась Марина и продолжила ворчливо: – Конечно, сейчас! Я сегодня же все отправлю. Пусть с утра сходит к врачу, если у нее смена завтра. Глядишь, и до конца недели ответ получим.

Юля побежала в зал, где пришлось помешать Антону, доставать выписку из ящика, загораживая ему телевизор.

– Ты что, не могла другое время придумать? Не видишь, я футбол смотрю, – недовольно стал высказывать ей Антон.

– Я всего две секунды, – ответила Юля, но от волнения она с трудом могла сообразить, в каком именно файле были выписки.

Наконец она нашла их. Антон все это время пыхтел и смотрел на нее рассерженно. Не сказав больше ни слова, лишь по-детски закусив губу, Юля побежала на кухню. Марина быстро сделала фотографии и тут же стала набирать тете.

– Ты что, звонишь ей в Германию? Это же дорого!

– Успокойся ты, я по Ватсап, – ответила Марина, закатив глаза. – Она обычно не слышит никогда. Но попробовать стоит. А то сообщение прочитает через несколько дней еще.

Но тетя упорно не отвечала, ведь, как и многие пожилые люди, не познавшие зависимости от гаджетов, она могла спокойно обходиться без телефона часами, а то и весь день. Катя, поев, ушла в спальню.

– Что за напасть такая, – качала головой Марина, провожая тучную фигуру Кати взглядом, – такая девчонка тонкая была.

– Если бы полнота была единственным побочным эффектом, – вздохнула опять Юля.

– Вам бы хорошо на море съездить, – сказала вдруг Марина, – вон Алина сейчас с детьми на Канарах.

– Да, только мы не миллионеры, сама знаешь, чтобы на Тенерифе ехать.

– Алина вроде говорила, что там и дешево снять можно. Билеты заранее купить.

– Что в понимании Алины «дешево»? – усмехнулась Юля, уверенная, что «дешево», по словам обеспеченной подруги, на самом деле для нее означало «очень дорого».

– Вроде в районе шестисот евро в месяц стоит квартира у моря, комнату в доме можно дешевле.

– Не верится мне что-то, – с большим сомнением произнесла Юля.

– Тогда хоть на наш юг.

– Сейчас никуда не поедем, что толку говорить об этом. Мы без анализов, без врача – никуда.

– Глядишь, осенью поправится. Тогда бы поехать.

– Тогда везде уже холодно будет, а в Таиланды всякие не повезу – боюсь инфекций. Это уже следующего лета ждать. Да и вообще – даже просто самолета боюсь. Вдруг заразится там от кого.

– Ну, вот на Тенерифе как в раз в ноябре красота, – ответила Марина, не слушая про инфекции. – И тепло, и купаться можно. Катя поправит здоровье, вот увидишь. Иммунитет укрепит. А вам что нужно, чтобы справиться с болезнью? Иммунитет. Он должен прийти в равновесие.

В голове у Юли невольно начали рождаться крамольные мысли о том, что Марина была отчасти права и что действительно после моря Катя в раннем детстве становилась намного крепче. Заболевание их было связано с неправильной работой иммунитета, поэтому нужно было его укреплять. Но реальность разрывала любую, самую зыбкую надежду. Где были они, а где Тенерифе? Даже смешно думать об этом. Смешно и самонадеянно. Им оставалось только одно – молиться, ничего больше. У Марины внезапно зазвонил телефон. Она быстро перевернула его и покраснела, уверенная, что звонит Роман. Но звонил не он, а, к ее удивлению, перезванивала тетя.

– Да, тетя Галя, здравствуйте, как вы там? – заговорила Марина, вскочив от волнения со стула. Она подошла к окну и стала рассказывать немного о своем житье-бытье, расспросила тетю про здоровье, про двоюродных сестер своих. А затем перешла к делу: – Помните Катеньку, дочку моей подруги Юли? Она уже большая, девятый год. Да, умница, красавица. Только заболела. Нет, серьезно. Здесь вот уже долго лечат, несколько месяцев, а ей лучше не становится, не знаем, что и думать… может, ее здесь неправильно лечат? Вашим врачам, наверное, виднее. Диагноз? Сейчас. Юль, какой? Гламуро… нет, гломеру-ло-нефрит. Да-да, нефрология, почки. У вас там есть русские врачи? Выписка на русском просто, переводить не знаю как. А! Русские есть! Это хорошо, это отлично. Вы и сами переведете без проблем, да, точно, я забыла уже, что вы же хорошо говорите по-немецки. Ну, тогда вообще здорово. Когда вы сможете обсудить с ними? Послезавтра попробуете, супер, просто супер. Вы нас спасете, даже не знаю, как отблагодарить вас. Давайте я вам сейчас в Ватсап сброшу выписку, только вы напишите, что все получили, хорошо? Отлично! Сестренкам привет! Дяде тоже! Вы лучшие, спасибо вам еще раз!

У самой Марины от радости глаза стали мокрые. Повернувшись к Юле, она сказала нарочито сердито:

– Тьфу, ты чего, расцелуешь меня сейчас, что ли? Ничего еще не сделали, целоваться будем, когда Катя поправится.

– Это точно, – ответила Юля, все же вытирая глаза руками.

Марина стала быстро отмечать галочками фотографии в Ватсап, чтобы сразу отправить тете все страницы выписных эпикризов. Юля смотрела на Марину, уткнувшуюся в телефон, и внезапно осознала, что ее приход был как просветление: в их темную неуютную депрессивную квартиру она вошла, и сразу все вокруг преобразилось, все преисполнилось надеждой. Теплая легкость расползлась по душным, мало проветриваемым комнатам, чуть отнимая Юлину память, а вместе с ней и мучение. Бывают моменты, когда каждому из нас жизненно необходим человек-праздник, хотя бы несколько мгновений его целебного внимания.

Но поздно вечером она вынуждена была отвезти Марину домой, а затем вернуться в дом, где Катя уже спала, а Антон задремал под звуки телевизора. Банки пива валялись на полу.

В это время на другом конце города Женя ругалась с мужем. Эдуард, так звали ее супруга, работал в политехническом университете, который когда-то сам закончил с красным дипломом. Невероятно умный и талантливый, он знал, что никогда не сможет найти лучшего применения своему таланту, чем в науке. Поэтому, даже за чрезмерно скромную зарплату, готов был трудиться там день и ночь.

Приходилось и правда задерживаться после пар, чтобы писать диссертацию: дома три мальчика-сорванца, к тому же все погодки, не давали и двух слов связать в голове, не то что работать. Женя не так давно сообразила, что отец ее детей уклонялся от своих родительских обязанностей, прячась на работе, и стала понемногу высказывать ему свое недовольство. Однако это не возымело действия, и вот сегодня они уже по-настоящему ругались.

– Ты приходишь в девять часов вечера! В девять! – кричала она. – Когда им уже спать надо ложиться. Здорово, конечно, что ты читаешь сказку на ночь старшим, и они засыпают. Но разве пятнадцать минут в день – это то, что нужно детям? Как они вырастут мужчинами, если отца не видят?

– Женя, ты забываешь, что мне нужно работать, я не могу не работать, – оправдывался Эдуард, – если я не буду корпеть над диссертацией, то никогда ее не закончу. Какой же из меня научный сотрудник, если я не получу ученую степень, не буду развиваться?

– Может быть, сейчас стоит отложить твою диссертацию, пока дети маленькие? – говорила Женя. – Я все понимаю, все терплю, и что на мне весь быт, дети, ничего у тебя не прошу. Просто уделяй им чуть больше времени, ведь это твои сыновья, они скучают по тебе. Сейчас не будешь заниматься – так ведь они вырастут, и им не будет до тебя дела. С твоим умом и эрудицией как ты это не понимаешь, такую простую вещь, как?!

– Я согласен, в твоих словах есть зерно истины, – уступал Эдуард, – но и ты меня пойми: мы не предохраняемся, значит, в любой момент ты снова забеременеешь, и у нас будет еще больше малышей. И я так до бесконечности буду откладывать свою работу? Мы ведь договаривались, что воспитаем столько детей, сколько Бог пошлет, только домашний очаг будет полностью на тебе. Так все-таки, может быть, нам стоит остановиться на троих?

– Что?! – испуганно закричала Женя. – Теперь ты еще хочешь ограничить нас по рождению детей? Нет, вообще, это уже слишком, – она присела на диван и обхватила руками колени. – Слышать такое! Это ведь противоестественно! И потом, тебе не кажется, что взвалить весь быт и детей на меня – это наглость? Вон у Алины двое детей, так у нее домработница, детские сады, няни.

– Ну, я хочу сказать, это не совсем удачный пример, – возмутился Эдуард, – твоя Алина жуткая лентяйка. Домработница, няня, детский сад! Ты тоже так хочешь? Она ведь вообще ничего не делает.

– Да, но муж ей сразу сказал, что оплатит ей любую помощь, чтобы она не уставала. Он ее бережет. А тебе все равно, что со мной.

– Мне не все равно. Я много раз предлагал тебе отдать детей в детский сад, благо у нас преимущество по очереди. Но ты ведь отказываешься. А няню, домработницу, к сожалению, оплатить не могу.

– Отдать в сад, нанять няню! – воскликнула Женя. Ее затрясло. Он перевирал ее мысли. – Садик – зло! Так даже священник на телепередаче сказал во всеуслышание. В садике чужие тети, которым совершенно плевать на твоего ребенка. Детям нужна мать, нужен отец, нужен семейный очаг. Мать и отца не заменит никто.

– Тогда я просто не вижу никакого выхода из данной ситуации.

Эдуард и Женя долгое время жили в общежитии, там институт им выделял комнату. Там и рожали первых детей. Они были верующими православными людьми, и как-то так получилось, что при знакомстве раз и навсегда решили, что у них будет много малышей, Эдуард посвятит себя науке, а Женя – детям.

Но годы шли, и они начали уставать и от тоски крохотной комнаты, в которой ютились все вместе с детьми, от общей ванны и туалета на этаже, и от невозможности накопить хоть на что-то, хоть на комнату в коммуналке, где был бы хотя бы свой санузел. Не было в отношениях уже былой нежности, заботы, что уж говорить о каких-то доверительных беседах, в которые они погружались в юности часами, – и пару слов друг другу некогда было сказать теперь. Все между делом, все на ходу.

Духовность их отношений теперь как будто сосредоточилась на том, что они делали, но каждый сам по себе: он – хранил эту духовность в работе, она – в заботе о детях.

Потом Женя забеременела третьим мальчиком, и тогда Эдуард стал настойчивее пробивать в университете жилье. На этот раз у него получилось: им дали трехкомнатную квартиру по социальной программе. Они сделали там недорогой, но свежий ремонт, поклеили обои, повесили шторы, купили мебель, большей частью подержанную, и переехали прямо перед родами. Жизнь, казалось, налаживалась.

Но вот незаметно они пришли к тому, что, оказывается, дело было не в квартирном вопросе, просто у каждого давно были свои цели и приоритеты. Близости не было. И все-таки Жене казалось, что так и должно быть, что это типично для любой многодетной семьи и что святые узы православия не позволят им еще больше отдалиться друг от друга.

Поэтому не было нужды паниковать, «реанимировать» отношения, устраивать свидания с мужем. Он и сам должен был это понять и принять, как верующий человек. Но только выходило, что она сама себе придумала, что вера сделает его совершенным мужем, который без слов обо всем догадается. Теперь же она видела, что он и со словами ничего не понимал.

– Ты хочешь от меня, чтобы я соответствовал твоему идеалу мужа и отца, – вдруг заговорил Эдуард, словно читая ее мысли, – у тебя есть некий образ, некое представление. Но я не совершенный человек, я устаю, не успеваю многое на работе. А мне нужен простор для самореализации – моя научная деятельность. Я не могу ее оставить и не оставлю, как бы ты ни просила. Поэтому давай мыслить конструктивно: я давно тебе говорил, что детям нужно ходить в сад.

В этот момент заплакал младший сын. Женя соскочила с дивана и побежала к нему. Ему еще не было двух, и по ночам его донимали зубы. Женя покачала его и снова пошла в зал, где ее ждал Эдуард, почти заснувший за эти десять минут на диване.

– Так о чем мы говорили? – она разбудила его сердито.

Он улыбнулся ей:

– Тебе нужно пойти на работу, вернуться к твоей профессии. Тебе нужно дело помимо дома. Дети будут в саду. Они такие хулиганы, я просто не представляю, как ты с ними здесь. Они тебя с ума сведут скоро.

– Ты думаешь, в саду будут меньше хулиганить? Потом только штрафы будем платить.

– Там будут лучше себя вести, они будут смотреть на других детей во-первых, а во-вторых, там, как ты говоришь, «чужая тетя», и они уже не будут такими легкомысленными.

– Да ну, ерунда это все. Я избавляться от своих детей не собираюсь, – махнула устало рукой Женя. – Сама справлюсь.

– Ну, вот ты опять за свое. Очень многое в диалоге и в отношении к жизни зависит от того, какие мы подбираем слова.

– Слова – всего лишь оболочки! – с усмешкой возразила Женя.

– Да, оболочки. Но из них складывается смысл. Ты употребляешь слово «избавиться» применительно к саду – и уже получается, что я изверг, заставляющий тебя отказаться от своих детей и идти работать на чужого дядю. Но на деле я лишь предложил дать детям возможность социализироваться, общаться и играть с другими детьми под присмотром воспитателя. Это всего лишь пять дней в неделю, и по утрам-вечерам они все равно будут с тобой. Зато у тебя будет разрядка. Ты очень устала и выглядишь так, словно не отдыхаешь совсем.

– Когда мне отдыхать-то? – возразила Женя, но уже не столь сердито.

Давно они не общались так подолгу, и сейчас, в процессе их ссоры и спора, она начала вспоминать, как это – общаться с мужем на темы, отличные от детских умений и пеленок. Словно они вернулись в прошлое и она была молодой и не поглупевшей, как ей в последнее время казалось, от быта.

И вот каким-то чудным образом получалось, что умный и красноречивый муж опять обыграл ее в словесном диспуте. Ей было нечего возразить, но и проблема была не решена: она не собиралась прекращать беременеть и на сад тоже была не согласна.

В итоге Женя одна выходила виноватой в сложившейся ситуации и сама должна была нести ответственность за нее. А Эдуард так и оставался ни при чем.

Между Мариной и Романом существовала договоренность, что они не переписывались и не созванивались в то время, когда она находилась дома.

Вечером после ссоры с Романом она очень сильно пожалела об этом: умом понимала, что не сможет ответить на звонок, но все равно сердце сжималось всякий раз, как она проверяла телефон. Однако напрасно: он не звонил, не писал ни вечером, ни утром. Даже днем он не объявился.

И хотя Марина понимала, что одного дня недостаточно для принятия решения, – а ей ведь именно решение его нужно было, а не пустые извинения и признания в любви, – что-то глубоко эмоциональное и иррациональное в ней ждало сиюминутного разрешения конфликта.

И все-таки на следующий день это случилось: он позвонил ей. В первую секунду что-то внутри нее прокричало, что нельзя брать трубку, нужно держать оборону, но каждая вибрация телефона была словно мольба, потому она сжалилась и все-таки сняла трубку и заговорила как ни в чем не бывало.

– Привет, – она быстро вышла из кабинета на лестничную площадку.

– Ты приедешь сегодня? – спросил Роман. – Я очень соскучился.

– Ну, это зависит от многих обстоятельств, – вздохнула Марина, с трудом подбирая слова, чтобы выразить мучивший ее вопрос. – Ты подумал над тем, что я сказала?

– Конечно, подумал. Мне бы очень хотелось, чтобы ты ко мне переехала. Но прошу, не дави на меня с разводом. Я сам решу, когда и что делать.

Марина опешила от его внезапного заявления. Что же, она всегда мечтала влюбиться в сильного мужчину, себе на уме. Вот, наконец, это случилось. Давить на него было бессмысленно, закатывать истерику тем более, обижаться, видимо, тоже не получится. Она пыталась поставить ему ультиматум, а в итоге, пусть в скрытой форме, но ультиматум получила она сама. Она должна была либо принять предложение жить с ним вместе, либо, по всей видимости, расстаться с ним.

– Так, послушай. Наверное, я не понимаю, к чему ты ведешь. В чем смысл? – как можно вежливее отвечала Марина, которая боялась теперь задеть его мужскую гордость. – Ты хочешь, чтобы я жила с тобой, но не хочешь официально развестись. Я бы поняла, если бы ты хотел жить с семьей, а со мной встречаться по праздникам – в этом было бы намного больше логики. Почему так?

– Марина, я ведь не говорил, что не хочу разводиться. Я не отрицаю такой возможности в принципе. Уже больше полугода прошло, как мы не вместе. Только я с тобой не делился тем, как тяжело я переношу эту разлуку.

– С женой или детьми? – недоверчиво спросила Марина.

– С детьми, конечно! По жене как-то не очень скучаю. Потому я не могу за один день обрубить все мосты, мне нужно больше времени, чтобы все обдумать, чтобы понять, как дальше строить свою жизнь без них.

– Еще два месяца назад ты говорил, что хочешь развестись, а теперь ты весь в сомнениях. Что изменилось с тех пор? Сдается мне, ты все равно вернешься в семью. Между тем, в недружной семье-то добра не бывает.

– Марина, не говори так, ведь я совершенно ни к чему не пришел еще. Давай пока закроем эту тему. Я должен сам сделать выбор, чтобы никто на меня не давил извне. Так ты приедешь сегодня?

– Не смогу сегодня, – она сумела выдавить из себя ответ.

Марина зажмурилась от отчаяния; ничего вразумительного она придумать не смогла, чтобы объяснить свое нежелание ехать. Он должен был понять, что и на нее нельзя было давить, что и она тоже имела гордость.

В девять часов вечера, когда Марина с Виталием смотрели фильм, ее телефон завибрировал. Она вскочила с дивана, на котором сидела в обнимку с мужем, подбежала быстро к телефону и взглянула на него, краснея от волнения. Но это был не Роман – конечно же, он не стал бы звонить, когда она дома. То через Ватсап звонила ее тетя из Германии. Марина уже успела позабыть о том, что сама же просила ее все разузнать для Юли.

– Тетя Галя, как вы там? – спросила она еще немного взбудораженно.

– Маришечка, я показала сегодня вашу историю болезни нашему нефрологу.

– Он русский?

– Он немец, но врач нашего отделения русский. Мы вместе с ним перевели и вместе ходили в нефрологию. Там немецкий врач все внимательно изучил, не за пять минут, а именно попросил через два часа к нему зайти, чтобы было время все прочитать.

– И? – воскликнула Марина, уже теребящая кожу на шее от нетерпения.

– В общем, он сказал следующее: сначала лечение было правильным. А сейчас уже нет. Уже давно нужно было назначить девочке другие препараты. Сейчас ее лечат не по протоколам.

– Так и что это значит? Как их заставить лечить по протоколам? Искать другого врача здесь?

– Мариша, искать врача у вас в городе бессмысленно. У вас в городе лучшие врачи в стационаре работают, и, как видишь, даже они не справляются. Это очень сложное заболевание, многолетнее, Катю нужно отправить в Москву. Там есть научные институты, которые только этим заболеванием занимаются.

– Но как же туда попасть?

– Обычно доктора, если не справляются, сами дают направление на обследование в Москву. И ваша врач давно должна была вас направить. Поэтому выход какой: ехать в Москву, в приемную Минздрава. Привезите ксерокопии ваших выписных эпикризов, назначений. Напишите заявление с просьбой направить вас на обследование в НИИ.

– Слава богу, не нужно хоть вымаливать у этой врачихи. А они точно рассмотрят заявление?

– Рассмотрят, конечно! Сейчас в Москве, я знаю, с этим строго. Есть даже электронные приемные, куда можно писать обращения и жалобы.

– Спасибо вам большое, тетя Галя! Я прямо сейчас организую Юлю, чтобы до выходных съездить, чего тянуть-то.

Марина сразу же позвонила Юле. Окрыленная, Юля почти не спала ночью, только ворочалась в кровати и вздыхала от волнения. Рано утром она написала руководителю, что берет отгул по семейным обстоятельствам. Та ответила в Ватсап: «Конечно, берите. Вот я же говорила, сейчас у вас должны быть другие приоритеты». Последнюю шпильку Юля проглотила, потому что слишком серьезные вещи теперь решались, чтобы переживать из-за работы.

Задолго до рассвета Юля поехала на автобусе на вокзал, где встретилась с Мариной. Вместе они поехали на поезде в Москву, благо ехать было всего четыре часа. В одиннадцать с копейками они прибыли в огромный город, в котором бывали крайне редко, и сразу обе стушевались немного от суеты, толп людей, обутых исключительно только в кеды. Все они, словно спортсмены, не ходили, а бегали, в буквальном смысле сбивая с ног тех, кто был не столь расторопным.

– Смотри, вот хоть одна девица на шпильках идет, – кивнула головой Марина в сторону прошедшей мимо девушки.

– Ага, и в трениках, – заметила Юля.

Они переглянулись и нервно засмеялись. Сначала подруги не сразу сообразили по схеме метро, как доехать до нужной станции. Юле казалось, что люди вокруг оглядывались на них, – слишком долго они стояли перед картой и размышляли вслух. Затем, наконец разобравшись, они приехали на нужную станцию. Там, уже на поверхности, пришлось несколько раз обращаться к прохожим, чтобы им подсказали, как найти нужную улицу и дом. Центр Москвы представлял собой затейливое сочетание элитных новостроек и старинных зданий, в которых расположились различные муниципальные и государственные структуры. Улицы были кривыми, отчего поиск нужного дома был особенно непростым.

Перед тем как зайти в дом, они увидели подвал, где делали ксерокопии. Юля вспомнила, что с утра не успела сделать ксерокопии документов. Услужливый молодой человек быстро сделал копии всех страниц, но когда он озвучил стоимость, Юля растерялась:

– Сколько-сколько? А почему так дорого?

– Десять рублей/страница, – пожал плечами молодой человек.

– Вот это цены! – воскликнула Марина. Юля не задавала больше вопросов, быстро достала деньги и рассчиталась.

В приемной была небольшая очередь, которая быстро рассосалась, так как работало очень много специалистов в окнах. И вот она села перед немолодой женщиной в дорогих фиолетовых очках. Юле казалось, что ее развернут, будут придираться к документам, не поймут, зачем ее дочери требуется какая-то дополнительная помощь, ведь у нее уже есть врач и больница. Все время, пока она пробыла у специалиста, у нее колени дрожали от волнения.

Но процедура оказалась совсем не такой, как она представляла себе: специалист приняла все копии и скрепила их. Дала ей форму, которую Юля быстро заполнила и вернула в окошко, а женщина в очках с красивой фиолетовой оправой отдала ей в обмен бумагу с номером ее обращения. Юля продолжила смотреть в окошко, ожидая дальнейших расспросов.

– Это все, ваше обращение будет обработано, и в течение месяца ждите вызов в указанное медицинское учреждение.

– А как я его получу?

– Придет по почте.

– Спасибо вам большое!

Юля вскочила со стула, и они с Мариной отправились домой. Оказалось, все было так просто: даже помощь подруги не пригодилась совсем. И как это ей раньше не пришло в голову усомниться в лечении Кати? Марина всю дорогу проверяла телефон, все ждала, что Роман напишет ей что-то в Ватсап. Голова кружилась от волнующего ожидания. Она не могла представить себе, что он исчезнет из ее жизни и все будет так же серо, мрачно, скупо-бедно, как до его появления.

Ей нестерпимо хотелось поделиться с Юлей своими переживаниями – хотя бы только с ней, – но она не могла. Та осудит, непременно осудит. И потом, Юле не было дела до нее сейчас; даже она, человек, у которого не было своих детей, понимала, что, когда болеет ребенок, все остальное кажется мелким, пустым, не стоящим никакого внимания. Юля все равно не даст теперь совета и тем более не пожалеет ее. Последняя мысль особенно остужала ее пыл, заставляя молчать.

Чем дальше поезд отъезжал от Москвы, тем более несбыточной казалась Юле ее цель. Когда они проехали несколько часов, небывалый душевный подъем в ней успел смениться унынием. Ей стало мерещиться, что она зря поверила в существование альтернативного лечения, ведь Надежда Максимовна всегда говорила, что есть только одно лекарство при гломерулонефрите – преднизолон. Если бы были другие схемы лечения, верно, врач бы знала о них?

Нервный ум ее уже рисовал картины того, как Катя пробудет в Москве совершенно одна в чужой больнице, и ее отправят домой, так ничего и не поменяв в курсе лечения. Зачем только она будет мучить дочь ненужными обследованиями, непонятно. Спонтанная поездка теперь казалась не только бессмысленной, но и вредительской. И все же было поздно что-то менять. Поезд отстукивал монотонную, неменяющуюся дробь, и Юля чувствовала, что вся ее жизнь уже давно, как этот поезд, неслась по рельсам в одну сторону, без возможности свернуть или сойти с дистанции, чтобы дать ей передых. «Все будет так, как будет, и никак иначе», – пронеслись слова смирения в ее голове.

Глава шестая

За прошедшие два месяца после поездки многое произошло в жизни Алины и Константина. На Тенерифе волшебные духи от Дарьи дали свои плоды – в оставшуюся неделю Константин как будто переродился, вновь влюбившись в жену. И вот уже былые подозрения, что он просто не способен на любовь к детям и на семейную жизнь, казалось, оставили его.

Каким-то удивительным образом там, на острове, чувства его к семье укрепились. Константин даже понял, что он как раз таки относился к тем мужчинам, которые любят своих детей по-настоящему. Он сам был одним из тех мужчин, которым еще недавно завидовал за целостность их характера и их чувства.

Глупая ошибка, проступок – вот что такое его роман с Тоней. Он, безусловно, еще страдал по ней, но теперь больше даже не по самой Тоне как человеку, а из-за того факта, что она променяла его на молодого соперника на БМВ, сильно ранив его гордость и самолюбие. Да и собственнические чувства по отношению к ней не совсем еще оставили его.

И все-таки после разрыва с Тоней чувство стыда за его поступок стало крепнуть. Если раньше Костя мог легко оправдаться перед самим собой страстью, даже любовью, вроде как он не мог противостоять этому, то теперь, когда почти не осталось ни следа от этой страсти, оправдывать себя уже не получалось. В мечтах он по-детски представлял себе, словно ничего этого не было, как будто чем сильнее он желал этого, тем больше мечта становилась явью.

Наверное, только мужчины, по природе своей более романтичные, чем женщины, могут вновь и вновь влюбляться в одного и того же человека. И вот он испытал романтические чувства к своей жене. Не так, конечно, как в молодости, когда на парах не слушал лекции, а рисовал в уме ее лицо, задыхаясь от обожания. Но он вновь хотел быть с ней как можно дольше. Это что-то значило.

Костя больше не осуждал ее за барские замашки, не считал пустышкой. Наоборот, ему было приятно, что она стремится соответствовать его уровню. Он убедил себя, что она так много времени тратит на себя и свою внешность лишь для него одного. Это казалось трогательным и милым одновременно. Одни и те же поступки преображаются, стоит только посмотреть на них с любовью и нежностью.

Тогда же Константин продлил свой отпуск еще на неделю, а Алину и детей заставил вернуться с ним вместе домой, сказав, что не выдержит разлуки с ними. Алина не спорила: она понимала, что он опасался сорваться без нее, и ее радовало, что он сам пришел к решению не оставаться без нее.

Когда они вернулись, Дарья сказала Алине, что Тонин роман с Евгением продлится еще пару месяцев, а за это время Костя должен забыть о ней. Но Алина должна продолжать соблюдать все ее рекомендации, потому что, лишь только ухажер бросит Тоню, та сразу вспомнит про Костю. И тогда единственным, что спасет их семью от нападок Тони, будут их крепкие узы, взаимопонимание и вновь проснувшиеся чувства. Работа Дарьи, по большому счету, была закончена. Алина поблагодарила ее, но их расставание означало теперь, что она была в свободном плавании, совершенно одна, и одна столкнется лицом к лицу с Тоней, когда «жених» бросит ее. Словно на пустующем месте Дарьи появился новый персонаж – страх.

Подруги уже давно не устраивали встреч все вместе, потому что Алина не хотела видеть Женю. Она боялась, что та устроит многочасовые лекции о том, что ей не нужно было связываться с консультантом. А Юля не стала бы вникать в беседы на тему измен и разводов теперь, ведь у нее были свои проблемы. Вот и получалось, что в их жизни не оставалось места для дружбы. Однако у Алины еще была Марина, человек без детей и без особой привязанности к мужу. С ней она делилась своими переживаниями. И все же последние месяцы даже Марина стала реже видеться с ней. Она все время была занята, все время находила какие-то дела. Но сегодня Алине наконец удалось дозвониться до подруги.

– Куда ты пропадаешь все время? – поинтересовалась она требовательно.

– Даже не спрашивай! – попыталась отмахнуться Марина. – На работе какой-то вечный аврал, да еще вот Юле помогала. Ездили с ней в Москву.

– Зачем это? – удивилась Алина.

– В Минздрав, заявление писали, просили оказать медицинскую помощь в институте, который специализируется на самых сложных заболеваниях почек.

– А Катя разве не поправилась? Ее вроде домой выписали, – Алина почувствовала, как к горлу подступил ком. Она в последние месяцы вообще не интересовалась жизнью подруги и ее дочери, словно болезнь отрезала их от нее за бесполезностью. И тут только до нее начал доходить размах и значение ее безразличия по отношению к близкой подруге и ее дочери.

– Какой там! – вздохнула Марина. – Врач в ступоре, ничего не может сделать, чтобы вывести в ремиссию.

– А что такое ремиссия?

– Ну, чтобы она не теряла белок. Чтобы можно было снижать дозировку.

– А она еще препараты какие-то принимает? Уже столько времени прошло…

– Принимает, и очень много. У них весь шкаф в таблетках. Слушай, ты ведь до сих пор даже не навестила их. Может, ты встретишься с Юлей? Она ведь и твоя подруга тоже. Ей нужна твоя поддержка. Ей очень тяжело, ты даже представить себе не можешь.

Алине хотелось выкрикнуть: «И мне тяжело, ты даже не представляешь, как!» Но она промолчала. Внутренний голос подсказал, что это было не совсем уместно. Однако она все равно постепенно свела тему разговора к своей проблеме.

– Марина, что делать, не знаю, – вздыхала Алина, – Дарья уже вяло отвечает на сообщения, на звонки тоже. Я не могу жить с Костей, просто не могу. Я его презираю, за человека не считаю больше. Своим поступком он все перечеркнул, все. Не могу любить его, и все. Да даже не любить, не могу не ненавидеть его. А Дарья мне внушила, чтобы у нас интим был постоянным. Вот я пользуюсь ее парфюмом, и действительно помогает. Теперь даже без него от Костиных приставаний отбиться не могу.

– Так разве это проблема? – засмеялась Марина. – Наоборот, должно помочь тебе преодолеть твое равнодушие к нему.

– Да ну! – воскликнула Алина. – После того как я узнала про измену, я все время вынуждена имитировать оргазм.

– Погоди, – Марина пришла в ужас, – так уже прошло сколько месяцев?! Ты что, каждый раз притворяешься?

– Да, каждый раз, – нехотя призналась Алина. – Я пытаюсь, но не получается. Он мне просто весь неприятен стал. Нет близости больше.

– И он ничего не подозревает? – Марина все еще не могла поверить.

– Нет, наоборот, он, похоже, влюблен, как в былые времена, в юности. Что делать, не знаю. Столько сил положила, чтобы брак сохранить, а теперь только и думаю о разводе. Но страшно, как я одна останусь?

– Страх силу отнимает, – начала убеждать ее Марина, – я тебе ведь говорила, что не нужно прощать. Развестись и жить спокойно на алименты. Сама себе хозяйка, гуляй с кем захочешь, езжай куда хочешь. А так прикована к мужу навечно, да еще и нелюбимому, подлому мужу.

Как бы складно Марина ни рассказывала про свои собственные давние мечты, ценности ее были все-таки чужды Алине, потому она с непониманием и нетерпением выслушивала ее.

– Это он сейчас тебе изменил, пока ты молодая и красивая. А дальше-то что будет?

И все же разговор с Мариной заставил ее о многом задуматься. Алина с ужасом представила себе, что когда-нибудь ее красота померкнет, и тогда Костя может поступить с ней еще хуже. После разговора с подругой она стала волноваться больше, чем прежде. Ближе к вечеру она не выдержала и написала Косте в Ватсап, что сегодня вечером она оставит его одного с детьми.

Лишь только он пришел домой, как она, уже одетая, выскочила на улицу, ничего не объясняя. Она поехала к Юле. Та была самым рассудительным человеком из них четверых, и общения с ней Алине как никогда не хватало. Нужно было отменить случайно создавшийся между ними бойкот и учиться общаться в непростых обстоятельствах.

Сложно передать, какой испуг и удивление испытала Юля, когда подруга явилась к ним в гости с пакетом гостинцев и подарками для Кати. Она боялась, что Алина не сможет скрыть своего шока, когда увидит дочь, и потому все эти месяцы не хотела, чтобы они пересекались. И она оказалась права: прекрасная, выхоленная Алина потеряла дар речи, когда увидела Катю. Глаза ее расширились, выдавая жалость, шок и одновременно смущение из-за собственного испуга и неприязни. Все эти эмоции, тяжелые пушечные ядра, зависли в воздухе. Невозможно было пощупать эти ядра, невозможно было говорить о них. Но не видеть – не видеть и вовсе не получалось! Юля сама замерла от неловкости и смущения.

Но язык Алины вдруг развязался и будто по собственной воле начал что-то говорить про подарки и гостинцы. Катя оживилась, унесла все в свою комнату и стала распаковывать. Юля услышала свой голос, глухой и неродной, непривычный, какой-то манерный. Он словно разрывал пелену где-то вдали и прорывался к ней:

– А что нужно сказать тете Алине?

– Спасибо! – донесся радостный голос.

Алина прошла в кухню. От стеснения она по-прежнему не знала, куда деться. Она уже жалела, что решилась навестить их. Юля старалась не замечать ее состояния, но она не могла, ведь оно оскорбляло ее как мать.

– Марина нам очень помогла, – заговорила наконец Юля, – благодаря ее тете мы узнали, что нам нужно другое лечение. Ждем со дня на день вызов в НИИ педиатрии.

– Да, Марина говорила мне, – кивнула Алина. – Правильно, здесь врачи такие, что лучше не рисковать. Как у тебя на работе дела?

– Нормально теперь. Поначалу долго не могла свыкнуться с мыслью, что меня обставил коллега. Уговорил начальницу отдать ему обещанную мне должность.

– Ох, я бы убила его на твоем месте! – воскликнула Алина, радуясь, что им так быстро удалось уйти от темы болезни. – Ты, наверное, скандал им закатила после того, как узнала?

– Нет, что толку от эмоций. Они все решили за моей спиной. А теперь, если честно, мне уже все равно.

– Вот, и у меня такое состояние: абсолютного равнодушия! – ухватилась Алина за знакомые слова. – Пыталась спасти семью, отвоевать мужа у хищницы-любовницы, а теперь и сама не рада, что победила.

– Как это? – Юля даже не ожидала, что что-то внутри нее обрадуется обсуждению новой темы, отличной от ее собственной проблемы, но именно так и произошло.

– Я не могу простить Костю. Из-за того что Дарья посоветовала мне вести войну скрытно, он по сути даже не имел возможности признать свою вину. А если я сейчас ему все раскрою, то он не поймет, как же я так все это время его прощала, возникнут вопросы, он может узнать, что я сама плела интриги. Он, кажется, вновь влюбился в меня, с работы бегом домой, все время вместе, все для семьи делает… Идеальный муж, если бы не это предательство, измена. Не могу простить, презираю его как человека, как мужчину. Все в нем опостылело. Не могу я, не могу жить с ним!

В этот момент послышался шум в прихожей за входной дверью. Алина встрепенулась:

– Это Антон, похоже, пришел?

– Нет, – покачала головой Юля, – он написал, что допоздна работает сегодня. Это соседи пришли домой.

– У вас такая слышимость, – подивилась Алина. – Что бы ты сделала на моем месте? Сохранила бы семью? Мне так хочется расстаться с ним, не видеть его больше… Но потом я начинаю думать о детях, их будущем. Еще мне кажется, что я не встречу мужчину лучше.

Юля еще долго выслушивала откровения подруги, не прерывая ее. Почему-то теперь ей стало еще грустнее. Верно, глядя на подругу, Юля не могла не думать о том, что не существовало счастливых семей на свете. Она больше не знала ни одной. Когда-то ей казалось, что Алина и Костя были ярким примером идеальной семьи, но теперь и они примкнули к рядам тех, у кого брак потерпел крах. Если даже успешные браки со временем распадались, то на что же надеялись такие, как она, у кого с самого начала был разлад во всем?

Увлекшись этими размышлениями, Юля не заметила, что Алина уже давно ждала от нее ответа на вопрос. Кое-как собрав разрозненные мысли вместе, Юля заговорила, но заговорила нескладно, неубедительно, все время ловя себя на том, что то, что было у нее внутри, не находило никакого отражения в срывавшихся с губ звуках.

– В «Унесенных ветром» была такая сцена. Помнишь, янки вступали в Атланту, после очередного поражения в госпиталь прислали тысячи раненых, доктор не знал, что с ними делать, не было морфия, не было даже просто бинтов на всех, не говоря уже о том, что не было такого количества медсестер. И в этот момент к нему приходит Скарлетт и говорит: «Пойдемте со мной, нужно принять роды у Мелани». Доктор просто ошарашен и отвечает: «Вы что, какие роды?! Здесь тысячи раненых! Идите домой, Скарлетт, принять роды не так уж и сложно. Вы справитесь». И Скарлетт, по сценарию нерожавшая женщина, пошла домой принимать роды без повитухи.

– Так… – озадаченно произнесла Алина, – и к чему ты это все говоришь мне?

– К тому, что, Алина, прими роды, это не так уж и сложно! Поверь мне! – Юля непроизвольно рассмеялась, хотя ей было не весело. – Это аллегория такая. Есть в жизни вещи намного более неразрешимые, безвыходные. Мы очень часто убиваемся над какими-то задачами, которые – почему-то вот втемяшится нам в голову, и все тут – кажутся нам непосильными. Измены мужа, счастье семейное, наша гордость, наша влюбленность, наша обида… На деле даже они надуманы. Потому как подвластны человеку. И наоборот, есть вещи, на которые мы не можем повлиять, это по силам, пожалуй, только высшему Разуму, Богу. Нерукотворные вещи, их только и стоит страшиться, только из-за них мы имеем право плакать и убиваться.

Алина смотрела внимательно на Юлю, на ее неухоженный вид. Ногти без шеллака, в волосах виднелись седые корни, как же давно она не красила их. Без макияжа, без тонального крема, без косметических процедур, инъекций, не говоря уже просто о несимпатичной одежде. Ей хотелось сейчас путем критики всего облика Юли свести на нет существенность ее слов. Но другой голос внутри нее говорил: она не имела права смеяться над внешним видом как Юли, так и других своих подруг. И хотя слова Юли были несколько обидны, Алина не могла не принять их во внимание.

– Взгляни на всю эту ситуацию с другой стороны. Что самое страшное в жизни?

– Тяжелая болезнь, – Алине пришлось признать это, тяжело вздохнув.

– Или смерть. Стало быть, вы должны радоваться, пока вас это не коснулось, ведь, поверь, так может быть не всегда. И потом, подумай, если бы не факт этой измены, если бы взять ее и стереть из памяти, как со старой кинопленки кадры, представить на мгновение, что ничего этого не было, разве тогда у вас не появится возможность жить как прежде? Тогда надо хвататься за эту возможность, ведь прежде вы жили очень хорошо. Ты говоришь, что не любишь Костю больше. Я могу себе представить, как измена убивает все чувства к человеку. Но я не могу себе представить, что, скажем, если бы с Костей сейчас что-то случилось – заболел или погиб, – то ты бы осталась равнодушной. Тебе было бы все равно? Ты бы не страдала? Ты бы не забыла про былое?

– Даже не знаю, – замялась Алина, изо всех сил пытаясь представить себе такую ситуацию. Ей на мгновение показалось, что она смогла представить себе ее: – Конечно, я бы страдала. Жалела бы его. Родной человек, как-никак.

– Значит, любовь никуда не пропала. Она спряталась за твоей непрощенной обидой, уязвленной гордостью. Если тебе комфортнее остаться с Костей, если ты понимаешь, что такого второго мужчину не встретишь, а такого отца для своих детей тем более, то, быть может, стоит просто забыть?

– Как же забыть? Забыть и простить? – возмутилась Алина. – Это что-то из области фантастики. Мне кажется, это предательство всегда будет между нами. Что бы он ни говорил, что бы он ни делал, я вижу его в объятиях этой дряни.

– Предательство – это всего лишь слово, оболочка. Нам внушили, что измена – страшный грех. Что это что-то непростительное. Но ведь он не бросил тебя, детей. И потом, раз ты так старалась, чтобы удержать его, значит, для тебя Костя важен, важен союз с ним. А если представить себе так на минутку, что измена – не страшный грех, совсем не такой ужасный, как, к примеру, убийство, то мы увидим, что и его можно забыть. И что измена – отнюдь не всегда предательство. Память вообще штука дрянная и зачастую в житейских ситуациях вредная. С ней нужно бороться так же, как и с другими человеческими пороками. Она возводит в высокие степени все то малое, что происходит с нами.

– Ты, по-моему, сама не понимаешь, что говоришь, – продолжала возражать Алина, – а сама бы ты смогла так сделать? Забыть и простить? – она усмехнулась.

– Не простить. Достаточно просто забыть. Если забудешь, то и все на этом. Нет обиды, нет горечи, нет разочарования, нет подозрений, нет несчастья. Ты не ему сделаешь подарок, простив его, а себе, потому что себя в первую очередь освободишь от болезненных переживаний.

Затем на кухню вошла Катя и достала из холодильника запеченные овощи, стала разогревать их в микроволновой печи. Алина потупила глаза. Она не могла поверить, что существуют столь страшные недуги, при которых так меняются люди, особенно дети. Катя была в несколько раз толще себя в прошлом, лицо ее было как шар, щеки огромные, глаза превратились в щелки. Очень долго потом одно воспоминание о Кате преследовало ее и являлось в самые неподходящие моменты, хотя она всеми силами старалась не думать о ней.

Позже вечером, когда Алина возвращалась домой на автомобиле, ей вспоминались слова Юли, и одновременно они казались ей и смешными, и какими-то инфантильными. И все-таки недавно столь немыслимая идея начинала оседать в сознании: что, если бы она забыла обо всем, как бы это изменило ее мироощущение, как бы отразилось на ее отношении к мужу? Какое бы влияние это имело на ее судьбу, судьбу детей?

Мог ли один такой простой рецепт спасти их всех одновременно? А если мог, правильно ли было им воспользоваться? Она ловила себя на мысли о том, что в мире не было ни единого человека, который мог решить, правильно это было или нет. Выходило, что истины не было, не было некой планки, на которую можно было бы равняться. Люди заблуждались. Что бы она ни предприняла теперь, все будет правильным и неправильным одновременно.

За это лето в Тониной жизни произошло много непредвиденных перемен. Сначала у нее было головокружение от успеха: в нее влюбился молодой состоятельный бизнесмен, который катал ее на БМВ по городу, водил по дорогим клубам. Она частенько оставалась ночевать в его роскошной квартире с евроремонтом. Евгений много рассказывал о своей работе, о перспективах развития бизнеса, а также о том, что он в наследство получит еще две квартиры от бабушки и тогда сможет вообще купить пентхаус в центре города. А еще он мечтал о семье, женитьбе. Тоня уже не раз бегала в свадебный салон в соседнем от работы здании и заглядывалась на платья.

Но вот во второй половине лета начали происходить какие-то диковинные вещи: Евгений стал реже звонить, все больше работал, и виделись они уже намного реже, раз в неделю, а то и раз в две недели. Тоня начала подозревать, что у него кто-то есть, и она оказалась права. Очень скоро он написал ей, что полюбил другую и улетел с ней отдыхать на Канарские острова.

Прочитав это сообщение, Тоня чуть не задохнулась от ярости. Вот уже второй раз эти противные Канарские острова бередили душу. Почему другим «бабам», как она любила выражаться, доставались все сокровища этой жизни, в том числе путевки на острова? Почему одна она должна была ютиться с родителями в хрущевской двушке, где одна комната была смежной, где со всех сторон слышались разговоры соседей слово в слово?

И вот она вновь должна была любоваться лохматыми разодранными обоями в их квартире, паутиной в углах и под потолком. Пользоваться ржавыми кранами, ходить в пахнущий гнилью туалет с местами отвалившимся, пожелтевшим от времени кафелем. Скрипучий паркет и грязь между половицами, как и в швах между плитками, как и везде в общем-то, – вся квартира была убогой.

Нужно было что-то делать с невезением, которое стало преследовать ее в этом году. Мать смотрела на нее как на неудачницу: столько сил они вместе приложили к тому, чтобы заарканить Костю, а она его променяла на легкомысленного Евгения, так быстро влюбившегося в другую.

От матери она теперь узнала, что Костя съездил на Канары с семьей, но их там не оставил. На звонки он не отвечал, сообщения – что смс, что в Ватсап – до него не доходили. Тоня подозревала, что он добавил ее в черный список. Значит, все было намного хуже, чем она думала. Однако у нее все еще оставался козырной туз в рукаве, и она намеревалась его использовать.

К восьми утра Алина отвозила Федю в школу, а к девяти – Марьяну в садик. Значит, она возвращалась домой примерно в девять пятнадцать. Сегодня Тоня взяла отгул на работе и приехала к дому Кости ровно в девять. Она немного волновалась: вдруг Алина изменит маршрут и поедет куда-то еще? Было холодное сентябрьское утро, и Тоня уже не чувствовала пальцев ног и рук. Она переминалась с ноги на ногу в томительном ожидании. Но вот через пятнадцать минут она увидела, как на своем огромном Range Rover приехала Алина. Припарковавшись, она спокойно выскочила из машины и пошла к подъезду. Тут-то Тоня и поймала ее, преградив дорогу.

– Разговорчик есть, – начала сразу Тоня, – ты думаешь, что твой муж такой весь из себя благородный и тебя не обманывает, любит.

Алину словно парализовало. Она знала, что это может произойти, была вроде бы готова, но все равно эта встреча оказалась для нее неожиданной и столь мерзкой, словно она разговаривала с какой-то преступницей в подворотне, которая сейчас ее ударит и ограбит.

– А он тебе не рассказывал, что целых полгода со мной спит? Мы у вас и в квартире успели побывать, на вашей кровати занимались этим много раз! Мне заливал, что разведется, уйдет от тебя, и мы будем жить в вашей хате. Че, расстроилась? Я тя понимаю, не каждый день такое услышишь.

Алина всякого ожидала от этой встречи, но слова любовницы все равно застали ее врасплох. От унизительных оскорблений у нее поплыло перед глазами, дыхание перехватило. Сцены предательства у них в доме были ударом ниже пояса. Ничто на свете этого не стоило. Она сейчас начнет кричать на эту низкую пакостливую женщину и сегодня же подаст на развод, потому как Костя не имел права подвергать ее такому унижению.

Но прошло несколько мгновений, а губы Алины были по-прежнему сомкнуты, ни слова не слетело с них. Пропустив гнев через себя, Алина застыла в нерешительности, медленно возвращая самообладание. Каким-то непостижимым образом наставления Дарьи всплыли где-то глубоко в памяти: «Она будет самым грязным путем описывать свою связь с ним. По-другому и быть не может. Ты должна проглотить это все, будто ничего не было, и сказать то, что обезоружит ее».

– Девушка, милая моя. Мне вас очень жаль, – послышалась словно зазубренная хриплая и отрывистая от волнения речь Алины, – судя по всему, вас обманул любовник. К сожалению, так часто бывает, женатые мужчины любят гульнуть на стороне, да так, чтобы никто не узнал об этом. А девушек они всегда обманывают, всегда обещают развестись и жениться. Никогда не верьте женатым мужчинам, не тратьте свою молодость и свое время на них. Уверена, у вас все получится, вы встретите свою вторую половинку.

Тоня от неожиданности сделала шаг назад, ей на мгновение показалось, что она перепутала Алину с другой женщиной. Но нет, это была точно она, ее машина, ее дом.

– Так и че, тебе все равно что ли, что муж трахарем еще тем оказался?

– Вы знаете, когда вы встретите свою настоящую любовь, вы, как и я, ни за что не поверите в пустую клевету на своего мужа. У нас с супругом слишком доверительные отношения, мы словно одно целое. Между нами нет никаких тайн, мы всегда заодно. Я себе так не доверяю, как ему. Он не мог так поступить со своей семьей.

– Да я тебе могу телефон показать с нашими фотками, с нашей перепиской, вот, – Тоня начала второпях искать в кармане куртки ледяными пальцами телефон, стала протягивать его Алине, но та уже отворачивалась от нее.

– Девушка, ну право, это даже смешно, – отвечала через плечо Алина, – пытаться очернить такого порядочного человека, который жизни себе без детей не представляет. Я вам совершенно искренне желаю встретить свою настоящую любовь, только тогда вы поймете меня.

Алина уверенной походкой зашагала домой под несуразные выкрики Тони.

– Не, ну ты дура что ли совсем? Тебе говорят, у меня все доказательства есть! Вот овца наивная.

Но погода была неприветливой, чтобы долго мяться у подъезда и раздумывать над словами Алины, Тоня от холода уже не то что не чувствовала пальцев, а еле шевелила кистями рук. Элитные дома, квартиры на Канарах, дорогие машины – все оказалось вдруг неприступной крепостью, на которую она лезла сквозь ветер и стужу голыми руками, в короткой дешевой куртке из синтетической кожи, которая и спину-то не закрывала. С втянутой в плечи шеей она побежала на автобусную остановку, чувствуя, что снова продуло спину.

Прошло несколько дней после ссоры, прежде чем Роман что-то написал Марине. Они встретились после этого несколько раз, и каждый раз был как последний: Роман устраивал невероятно романтические сюрпризы, водил в кино, ресторан. Но он уже не просил ее «уезжать в командировки», и они виделись редко, словно тема, поднятая во время ссоры, была не исчерпана, а наоборот, только набирала обороты. Марина чувствовала, что живет на пороховой бочке. С еще бо́льшим трепетом она ждала его сообщений. На работе при мысли о нем у нее кружилась голова. Было страшно представить, что у их романа могло не быть продолжения, что когда-нибудь она больше не увидит его милых черт лица, не услышит его любимый веселый голос, а вместо этого постепенно превратится в старуху подле занудливого, давно потухшего Виталия.

После очередных выходных, на которых, как Марина подозревала, Роман слетал к детям, он пригласил ее сразу к себе домой, без ресторана или кино. Он даже встретил ее на машине неподалеку от ее работы. Но до дома им не суждено было доехать.

– Нам нужно поговорить, – сказал Роман, когда она села в машину. Он не прятал глаз, смотрел прямо на нее, будто даже не моргая.

Марина не отвечала, скулы свело от напряжения, и она не могла вымолвить ни слова. От этого Роману было еще сложнее произнести то, что он собирался сказать.

– Мы не сможем больше видеться, – он надеялся, что она сама спросит, сама все поймет, но Марина продолжала тихо сидеть, только теперь отвернула голову от него и смотрела на зеленые еще деревья, оградившие дорогу от серого неба длинным сводом. – Я поговорил с женой, они вернутся домой. Мы попробуем все сначала.

– Жена, которая изменила тебе, растоптала твое мужское достоинство, твою гордость, – не выдержала Марина и стала язвить.

– Она сожалеет о случившемся, – вздохнул тяжело Роман, – просила прощения у меня. Но дело ведь совсем не в этом.

– Мужчины не умеют прощать женские измены, вы ведь все собственники, – говорила Марина по-прежнему ехидно.

– Я долго думал, все пытался осмыслить. Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю, всегда буду любить. Никогда не забуду. Мне очень тяжело общаться с женой, жить вместе, закрывать глаза на вечные ссоры, вечное ее недовольство. Смотреть, как она срывается на детях. Но я не вижу другого выхода: я не могу бросить детей. Я безумно скучаю по ним, не хочу, чтобы они жили отдельно от меня.

– Это вот типичный способ женщин манипулировать мужчинами – через детей. Только ты забываешь, что дети скоро вырастут, и ты им будешь уже не нужен. А мы к тому моменту состаримся, и для нас будет уже поздно.

Последние слова Марина сказала с особой горечью.

– Я знаю. Но я не хочу, чтобы они выросли без меня.

– Значит, я тебе дорога, но дети дороже.

Мысль, что кто-то или что-то был для него милее, чем она, оказалась невыносимой для Марины, хотя умом она и понимала, что по-другому быть не могло.

– Это мои дети, – сказал просто Роман, – характер у жены такой тяжелый, они сами постоянно просят меня забрать их, потому что им несладко с матерью. И потом, я не хотел тебе говорить, но у старшего ребенка есть еще проблемы… У него аутизм. Что же я за человеком буду, если брошу его.

Последняя реплика обезоружила ее. Марина не смогла больше ничего сказать в ответ. Роман предложил отвезти ее домой, но она, не глядя на него, выскочила из машины и, хлопнув хорошенько дверью, побежала вглубь дворов, на другую улицу, чтобы сесть на свой автобус. Холодный ветер сбивал с ног и останавливал дыхание. Но Роман догнал ее и крепко-крепко обнял, не дав вырваться. Они так сильно прижались лицами к плечам друг друга, словно закрываясь от мира и от всех его тягот и необходимости мучительного выбора. Было не видно, что они оба плакали, а сильные порывы ветра и громкое шуршание деревьев скрыли их всхлипывания.

Ранним утром Марина вышла из дома и по пути на работу решила сделать небольшой крюк до остановки, будто прогуляться по району. Ноги сами несли ее вдоль длинного сквера, за которым стояла школа. Сонные дети с ранцами, перегруженными учебниками, шли торопливо к ней со всех сторон, кто-то один, а кто помладше – с родителями. Одни обгоняли ее, а другие шли по пятам, а Марина невольно чувствовала себя белой вороной.

Пройдя мимо школы, она повернула направо и пересекла дорогу, там через два жилых дома стояло небольшое муниципальное здание советских времен.

Она зашла в него, поздоровалась с женщиной-охранником, а затем прошла в нужный ей кабинет. Это была ее сокровенная с Виталиком тайна, то, чем она ни с кем не делилась, даже с Юлей: они уже давным-давно прошли школу приемных родителей и все надеялись усыновить маленького ребенка.

В кабинете обычно сидело несколько человек, но сейчас, рано утром, была только новая сотрудница, молодая девушка лет двадцати пяти или двадцати восьми. Худенькая, щупленькая, застенчивая, с шероховатым, изрытым шрамиками лицом, она внушала доверие. Именно про нее Марина выясняла накануне. Она уже давно переписывалась на форумах с приемными матерями своего города и мгновенно узнавала обо всех новостях в органах опеки. Новенькая только начала работать, и Марина надеялась, что в силу своей неопытности та сможет помочь ей.

– Здравствуйте, я хотела узнать, как наша очередь, продвинулись ли мы по ней?

– А в какой вы очереди? – спросила девушка вежливо. У Марины заколотило в груди: в первый раз здесь с ней так учтиво разговаривали.

– Мы вставали в очередь на грудного ребенка, – ответила Марина. – Нам сказали, что нужно ждать. Вот хотела бы узнать, быть может, есть сдвиги.

Сотрудница нашла по фамилии в базе ее анкету и стала внимательно изучать ее. Тоненькие рваные брови ее хмурились с каждой минутой все больше.

– Вы поставили очень жесткие требования для поиска, правильно я понимаю? Еще не передумали?

– Ну как жесткие… Хотелось бы грудного, чтобы воспитывать легче, и без каких-то существенных болезней. Мы сами уже не молодые, не справимся, боюсь, по-другому.

Девушка посмотрела на нее снисходительно.

– Вам придется очень долго ждать с такими требованиями. Сами понимаете, родители от грудных детей просто так не отказываются, только когда дети серьезно больны. По пятьсот человек в очереди на грудничков.

Марина тяжело вздохнула: все было пустой тратой времени, девушка уже была проинформирована, что и как отвечать посетителям.

– Но ведь бывает же такое, что с родителями что-то случается, погибают в конце концов, куда тогда их здоровые дети попадают? Ведь кто-то же их усыновляет? Значит, очередь должна двигаться?

– Бывает, но учтите, что таких детей часто усыновляют родственники.

Снисходительная улыбка на лице девушки, Марине показалось, стала еще шире.

– Хорошо, – кивнула головой Марина.

Ей казалось, что она была перед воротами в утопическое место, где раздавали здоровых детей, и их засов был для нее, как самой обделенной, навсегда заперт, потому что у нее не было лишних денег. Ей бы начать копить понемногу, но чтобы набрать нужную сумму, ей понадобится десять, если не больше, лет, к тому моменту она уже будет слишком старой. Куда в пятьдесят лет усыновлять грудного ребенка? Даже если физически она справится с нагрузкой, как на одну пенсию поднять его, учить, платить за курсы, секции, репетиторов?

Если бы они хотя бы устанавливали взятки в размере подъемных сумм, сто, двести, триста тысяч рублей! Но ведь не два миллиона, как писали на форумах! Да и как-то стыдно было платить за ребенка, словно покупаешь его… Марина встряхнула головой при этой мысли, а затем замерла, разглядывая новенькую. Как же было им не стыдно торговать детьми?

У женщины, с которой она познакомилась на форуме, погибла сестра, полугодовалого ребенка сразу забрали в больницу, прежде чем родная тетка успела прилететь на похороны. Она за неделю оформила документы на предварительную опеку, но их не приняли в детской больнице, сказав, что в органах ей все неправильно оформили, и главврач против. Родного племянника женщина не могла две недели забрать, имея все документы на руках!

А все потому, что главврач надеялся пристроить его за круглую сумму в приемную семью, ведь мальчик был без инвалидности, что было главной ценностью на рынке «детоторговли». И вот теперь Марина сидела и вежливо кивала, слушая все ту же неизменную ложь.

– Скажите, можно ли подкорректировать критерий поиска?

– Как бы вы хотели изменить его? – поинтересовалась любезно сотрудница.

– Если я согласна на большенького ребенка? Лет шести-восьми?

– Вы думаете, они будут здоровы? – ухмыльнулась девушка в ответ. – А откуда они возьмутся здоровыми? Они ведь вырастают из тех же грудничков, от которых отказались из-за тяжелых болезней. На них тоже очередь.

– Тоже очередь? – Марина не могла в это поверить.

– Конечно, а как же вы думали? – засмеялась девушка.

Как она уже хорошо обучена, пронеслось в голове у Марины.

– Но ведь не такая гигантская, как на малышей?

– Нет, разумеется, но ждать придется год, может два. Все-таки, если согласитесь на ребенка с отклонениями, будет проще, хоть завтра забирайте. Шучу, конечно: не завтра, но за два месяца все оформим точно.

Марина вышла из кабинета, вконец подавленная. Она ругала и ненавидела себя за малодушие, что не могла согласиться на больного ребенка, хотя должна была, ведь другого выхода не было: не им, беднякам, было выбирать. Однако все внутри нее кричало, что она, одна из самых больших эгоисток и неженок на свете, не справится, не осилит такую ношу.

Она не сможет по-настоящему полюбить, привязаться к ребенку, потому что он отнимет ее свободу, легкость жизни, вынудит ее таскаться по больницам по несколько раз в год, искать средства на лекарства, лечение, реабилитацию, препараты, обращаться в фонды.

А что еще хуже, она, быть может, даже вернет его в итоге обратно в детский дом, такой, как ей казалось, страшный грех возьмет на себя. Нет, ей, безвольной, избалованной, было не под силу такое. Она готова была справляться с плохими генами, с глуповатым, характерным ребенком, но связываться с инвалидностью – это уж было чересчур.

Марина знала на форуме таких мам, которые много деток с диагнозами набирали, открывали семейные детские дома, жили на пособия, зато занимались любимым делом – детьми. Мужества у таких женщин было не отнимать, но это все было не про нее, совсем не про нее.

Еще одна мысль не давала ей покоя: она знала о судьбе детей с отклонениями – их всех переводили в детские дома инвалидов. Во многих из них отношение к малышам было сравнимо по бесчеловечности разве что с лагерями, она знала наверняка и видела фото, что там детей могли привязывать к кроватям, чтобы они «не мешали», и так проходила вся их жизнь. Кажется, и в тюрьме условия лучше.

А по достижении восемнадцати лет их переводили в дома инвалидов, чтобы общество никогда не узнало об их существовании. Пережитки советской эпохи, дабы работающие мамы не уходили в вечный декретный отпуск и не жили на пособия, как трутни, а вкалывали по три смены на заводах. Именно поэтому издавна в роддомах и больницах уговаривали сразу оставлять всех особенных детей прямо там.

А ведь и без них, судя по статистике, в России было очень много брошенных детей. Если все будут брать здоровых детей, то кто же возьмет таких? Голос разума подсказывал ей, что, если каждый хороший человек заберет из детского дома по более-менее здоровому ребенку, то останутся только дети с особенностями, и тогда на них резко вырастет спрос, как на Западе, а значит, детские дома в России смогут наконец закрыться. Но в постсоветском пространстве по-прежнему было не принято усыновлять детей, гнилые ценности Запада переняли быстро, а положительные – нет…

На следующих выходных Марина попросила Юлину маму посидеть с Катей, готовить для нее весь день, чтобы они вдвоем могли сходить куда-нибудь. Для Юли это стало совершенным сюрпризом. Мать с подругой заявились к ней, когда Антон был в очередной командировке, а она с Катей занималась вышиванием: в последнее время они часто вышивали, ведь монотонные стежки так успокаивали нервы девочки, вконец расстроенные приемом преднизолона.

– У тебя сегодня выходной, – заявила Марина Юле, пока ее мама разговаривала с Катей в детской. – Пора расслабиться.

– Какой расслабиться, я с ума сойду скоро! – стоя в коридоре, говорила Юля. Она даже и не думала куда-то отправляться. – Уже месяц прошел, а из больницы обещанного вызова нет. В день по два раза почтовый ящик проверяю.

– С этим разберемся, еще раз съездим в Москву, хоть в понедельник. Может, потеряли твое заявление.

– А смысл? Еще месяц ждать? Не хочу зря ездить.

– Милая моя, но сейчас-то ты ничего не можешь сделать, – уговаривала Марина, которой почему-то непременно нужна была ее компания. – Утро вечера мудренее! В понедельник и решим, что к чему. Ты за полгода никуда дальше кухни не выходила, тебе нужно развеяться.

– А Катя? А ей не нужно развеяться? – говорила Юля с некоторой злобой, словно любое упоминание о ее собственных интересах сильно ее раздражало. Как окружающие могли не понимать, что сейчас было важно только положение Кати, и оно было плохим во всех смыслах. – Она в школу не ходит, в секции нельзя, на кружки нельзя. Детей не видела несколько месяцев, разве что издалека, во дворе. Смотрела, как они играют на детской площадке, а сама и подойти к ним не может, они ведь ее заразят чем-нибудь, – Юлин голос становился все более дребезжащим, он разрезал тишину на осколки. – И можно было бы подумать, что, раз мы соблюдаем все рекомендации врача, так она и болеть не будет, но нет! Мы слишком многого захотели! Она все равно болеет, только ее не дети заражают, а сама постоянно простывает. То без носков посидела, то форточку приоткрыла. Ведь она же преднизолон принимает, значит, будет простывать минимум раз в месяц. Даже сидя дома, понимаешь, дома простывает! Ей кто-то дал передых, я спрашиваю? Когда она сможет жить по-человечески и перестанет быть изгоем?

Юля так резко махала руками, будто она сама уже стала такой же нервной, как дочь, словно сама уже давно принимает кортикостероиды вместе с ней.

– Меня все это уже достало, – заговорила она внезапно тихим голосом, будто сама испугалась своих криков, – как будто никто ничего не понимает вокруг, не видят, что за беда случилась с нами. Нормальная жизнь закончилась, возврата к прошлому больше нет.

– Тише, тише, – успокаивала ее Марина, – не кричи при Кате, она не должна видеть твоих переживаний. Если она заподозрит, что ты раскисла, каково тогда ей будет? Ты должна держаться ради Катюши. А для этого мы сейчас съездим, развеемся, и ты мне выскажешь все, что у тебя накопилось, глядишь, станет чуть легче.

Остыв, Юля нехотя согласилась. Катя осталась с бабушкой, а они вдвоем поехали в их давнее кафе, где по вечерам была живая музыка и можно было даже петь караоке на сцене. Юле не очень нравилось это заведение из-за шумных людей, которые сюда приходили. Посетители быстро пьянели и начинали что-то громко выкрикивать из-за столиков. Однако кафе было очень бюджетным и там можно было недорого выпить, поэтому в былые времена они частенько здесь бывали.

– Уже месяц прошел, месяц, – твердила Юля, сидя за столиком, – как они могли потерять мое заявление? Ведь речь шла о ребенке, больном ребенке! Что за курицы там работают?

– У нас везде одни курицы работают на государственных должностях. По блату пристраиваются.

– Неужели Катина судьба теперь всецело в руках этих халтурщиков? Как бы пожаловаться на них, чтобы все быстрее заработало?

– Может, есть какие-то другие способы получить направление в эту больницу? – начала гадать Марина. – Может, приехать туда и попросить сделать вызов? Давай поищем в интернете специальные форумы, там могут подсказать. Или, еще лучше, эту тему могли уже обсуждать, наверняка уже есть готовые ответы.

– Есть там один специализированный форум по нефрологии, по гемодиализу, – замявшись, призналась Юля, – но он очень страшный, я как-то зашла, начала читать, а потом наткнулась на информацию о недавно умершей женщине… Ей было всего пятьдесят… Люди с больными почками долго не живут.

– Ну, ты сравнила! Всякое бывает в жизни, – попыталась отмахнуться Марина.

– В смысле сравнила? – резко ответила Юля, усомнившись в том, что Марина хотя бы отчасти понимает, насколько все серьезно для Кати, – это то, что ждет детей в будущем. Если эта болезнь сама не пройдет до восемнадцати лет, они так же будут жить по больницам, в ожидании трансплантации. А это либо дорого, либо невозможно: очередь слишком большая. Вот так и эта женщина ждала и не дождалась. Но самое печальное то, что после трансплантации человек не может жить так же полноценно, как со своими почками. Там тоже масса проблем, вечный прием иммуносупрессантов, в огромных дозах. Да и болезнь возвращается, даже с новой почкой.

Юля совсем раскисла, ее руки уже подобрались к шее и лицу и стали ковырять и теребить кожу.

– Так, девка, не для этого мы сюда пришли, – бодро заговорила Марина, – чтобы ты распустилась совсем. Ничего этого не будет с Катей. Это не про нее.

– Как ты можешь знать?

– Просто знаю, и все! Нужно верить! Без веры ничего не получится. Есть дети, которые с рождения болеют еще более страшными вещами, представь, каково им, если ты даже при менее пакостной хвори так поникла. Мы должны поставить тактическую задачу – на данный момент попасть в московский НИИ. Все! Больше не думай ни о чем! Что толку загадывать? Будущее сокрыто. Может, нас всех еще раньше не станет: авария, самолет, теракт. А может, через десять лет изобретут лекарство от этой болезни, и все будет зашибись. И что тогда было сейчас убиваться? Ну?

– Ты права, – Юля отняла руки от лица, прижала их к столу и нашла в себе силы улыбнуться, правда, улыбка все равно вышла кисловатой, а лицо выглядело как будто побитым, до того несчастным, – за сорок лет медицина и фармацевтика могут такие открытия сделать.

– Так я и говорю, а ты заладила! У страха глаза что плошки, а не видят ни крошки. В понедельник мы поедем в Москву и еще жалобу на сайте Минздрава напишем, чтобы они быстрее отреагировали.

В это время на сцене началось движение, и подруги повернулись, чтобы посмотреть. Пришли наконец музыканты, они стали расставлять оборудование, подключать его. Раздался резкий высокий звук при проверке микрофона. Музыканты были совсем еще молодые, видимо студенты, с длинными спутанными волосами, в очках с огромными черными оправами, в рваных джинсах и с высоко поднятыми муссом волосами.

– Нынешние парни перед зеркалом проводят времени не меньше девиц, – сказала Марина, усмехаясь.

Однако лишь только музыка заиграла, ухмылка на ее лице исчезла. На сцене показалась тоненькая девушка, которая запела немного хриплым голосом песню Бонни Тайлер «It’s a heartache», – и это в кафе, не знавшем музыки другой, кроме российской эстрады. Юля начала немного расслабляться и стала пить свой коктейль. Марина не могла оторвать глаз от сцены. Однако взгляд ее был пустой, словно она не музыкантов рассматривала, а что-то позади них, обивку стен или провода от техники. Юля впервые заметила, что с ней было что-то не то. Всегда жизнерадостная и энергичная, теперь она была сутулой, под веками сильно проступили лучи морщин, а уголки губ безнадежно висели, создавая мешки под щеками в области подбородка. Возраст был не только неумолим, но и совсем жаден до ее лет: она теперь казалась старше, чем была на самом деле.

– У тебя все в порядке, Мариш? – спросила Юля осторожно.

Юлю на мгновение что-то кольнуло; показалось, что взгляд Марины был как у раненого зверя; та отвела глаза и снова стала смотреть на сцену.

– Марина, – вновь позвала Юля, – что тебя беспокоит? Что случилось? Вы с Виталиком поссорились?

– Если бы, – вздохнула та.

– Ты не хочешь говорить об этом?

Марина снова бросила на нее тот же немного жалобный взгляд, губы приоткрылись и снова закрылись, не проронив ни звука. Ее раздирало давнее желание высказаться хоть кому-то, но разум протестовал, не предвидя ничего хорошего.

– Я скажу тебе, – наконец выдавила из себя Марина, – но только ты обещай одно: что не будешь осуждать, ругать меня, даже если я это заслужила, а я заслужила. Мне и так плохо, пожалуйста, просто выслушай. Если ничего хорошего сказать не сможешь, то лучше промолчи.

– Ладно, – удивившись, ответила Юля.

Когда Марина ей все рассказала, Юля вздохнула с небольшим облегчением.

– Меня теперь только один вопрос мучает: вот если бы я не стала ссориться с ним, если бы переехала к нему и порвала с Виталиком, он бы ведь не вернулся в семью, ведь так? Я сама во всем виновата. Сама дала ему время остыть, взять паузу, помириться с женой. Я толкнула его на этот шаг.

– Да ну брось ты! Это все равно бы рано или поздно произошло, – возразила Юля, – и чем раньше, тем лучше. Наоборот, хорошо, что ты не порвала с мужем. Иначе все было бы намного болезненнее.

– С чего ты так решила?

– Судя по тому, какой этот Роман совестливый и порядочный человек, он бы не расстался с детьми.

– А со мной разойтись – это порядочно? – возмутилась Марина. – Это по совести? И потом, кто бы его заставлял с ними расставаться? Я бы не была против его встреч с ними.

– Это тебе так кажется, что он бы с ними виделся, и все было бы отлично. Мужчина вдали от детей перестает быть отцом. Есть большая разница, видеть их каждое утро, вечер, выходные, выполнять все обязанности по их воспитанию – и видеться раз в месяц. Совершенно не одно и то же.

– Отец всегда будет отцом, какие глупости ты говоришь.

– Глупости? Ты сама без отца росла, но делаешь вид, что не понимаешь! – воскликнула Юля уже немного раздраженно. Хотя она и обещала не осуждать, но вот уже давила на подругу.

– Мне он не очень-то и нужен был, – ответила Марина сухо.

– Потому что у тебя его никогда не было! А если бы был, весь такой любящий и неповторимый, а потом бы переехал жить к чужой тете и стал видеться с тобой раз в месяц, а то и год, тогда бы ты ощутила разницу.

– Ну что ж, ему теперь из-за детей нужно обязательно жизнь и себе, и мне ломать? Они вырастут, а мы станем старыми, жизнь наша пройдет. А он ради них все оставшиеся годы будет мучиться со своей стервой.

– Да, так и будет. Он будет мучиться. Потому что он настоящий человек, настоящий мужчина.

– Да брось ты, разве настоящий мужчина будет так убиваться по детям? – Марина, казалось, не верила ни единому ее слову.

– Конечно! Именно в этом и предназначение настоящего мужчины – в заботе о своем потомстве. Тебе просто посчастливилось встретить такого. Знаешь, для чего мы заботимся о своих детях? Чтобы они заботились о нас в старости? – Марина кивнула, не задумываясь. – Нет, друг мой. Для того, чтобы они заботились о своих детях. Законы рода. Род имеет значение большее, чем что-либо на свете. Другой бы на месте твоего сбежал бы, лишь только начались проблемы со старшим сыном. А он остался, еще детей родил и поднял, и старшего поднимет. Если бы все мужчины были такими, как он, да как Виталий…

Резко поднявшийся голос Юли внезапно осекся. Она замолчала и ничего больше не говорила, лишь качала головой то ли с укоризной, то ли с другой, какой-то, очевидно, не очень гуманной по отношению к подруге мыслью, пристально глядя на Марину. Та, поймав ее взгляд, отвернулась. Но затем снова посмотрела на подругу. Юлин взор не менялся. Марина поджала губы. Наконец, не выдержав, она сказала:

– Я знаю, дружочек, о чем ты сейчас думаешь. Ты, верно, задаешься вопросом, чем такой распутный человек, как я, заслужила таких благородных мужчин?

Юля ничего не отвечала, лишь продолжала смотреть на стол. В это время на сцене стали выступать посетители кафе, пели песни-караоке. Две пьяные полные девушки-блондинки на высоченных каблуках и в трикотажных коротких платьях, обтянувших их складки на теле, пели настолько старые песни, что Юля даже не могла вспомнить, чьи они были.

Марина, однако, продолжала говорить, не давая ей угадать певицу.

– А я ничем не заслужила, вот и весь ответ. Я просто не размениваюсь на ничтожных людей. У меня что подруги, что мужчины – всегда стоящие. Уметь ценить себя нужно, девочка моя, вот и все.

– Я обещала не осуждать тебя, – выпалила вдруг Юля, – но скажи, разве тебя ни капли не волнует, что ты Виталика обманываешь? Ведь это человек исключительной доброты и честности.

– А что я сделаю? – пожала плечами Марина, нарочито отнекиваясь от какой-либо ответственности перед мужем. Как будто чем больше она демонстрировала равнодушия на людях, тем больше его было в ней на самом деле. – К кому сердце лежит, к тому и око бежит.

Но вечер на этом не закончился. Они выпили еще несколько бокалов, прежде чем Марина взошла на сцену. Юля осталась сидеть за столиком: даже захмелев, она не могла ни выйти на сцену, ни рта раскрыть на публике. Мысли, тревожные и гнетущие, потихоньку оставили ее. Она взяла в руки телефон и стала искать тот страшный форум по гемодиализу, и вот она нашла его, dr-denisov.ru, там зашла в раздел детских болезней и стала читать комментарии других родителей. Все писали о разных препаратах, которые принимают их дети: циклоспорин или сандимум, селлсепт и майфортик, програф, – от новых названий у нее пошла голова кругом. Как же Надежда Максимовна все время твердит, что есть только один препарат против гломерулонефрита – преднизолон? Она читала все диалоги не сначала, потому никак не могла понять, почему кому-то назначили одно, а кому-то другое средство. Все обсуждали преднизолон и то, как важно, чтобы ребенок ушел от него. Вот она заметила, что обсуждается наличие лекарств в разных областях России: следовательно, не только в Москве знали о других способах лечения. Юля обратила внимание, что все эти люди из регионов ездят в столицу на обследования. Значит, они должны знать, как туда проще всего попасть. Дрожащей рукой она стала вбивать свой логин и свой пароль для всех сайтов. Хоть бы сработало, хоть бы она именно тот пароль ввела при регистрации! Сайт грузился какое-то время, пока Юля ерзала на стуле. Наконец она смогла написать комментарий, краткий и ясный:

– Подскажите, как попасть на обследование в НИИ из региона?

После этого она от волнения постоянно обновляла страницу, как будто несколько секунд могли что-то решить, но никто ничего не писал. Шли минуты. Но вот пошли ответы. В это время Марина вернулась со сцены и села подле нее.

– Ну как, под впечатлением? – спросила она несколько развязно.

– От чего? – поразилась Юля, словно Марина чудом узнала, чем она сейчас занималась.

– Ну, песня моя понравилась?

– А, песня… Да я, честно говоря, не слушала.

– Ну, ты солоха!

Юля в этот момент читала занудливые наставления о том, что ей нужно в своей больнице получить направления на обследование в НИИ, что сам лечащий врач связывается с НИИ и организует все. Но ведь этот вариант был совершенно неприемлем для них. Юля недовольно скрежетала зубами.

– Да что с тобой? С кем ты там переписываешься? – не вытерпела Марина.

– Стой! – взвизгнула Юля, делая ей знак рукой подождать. Она быстро пробежала глазами по новому комментарию. – Это гениально! Тут пишут, что самый простой способ получить вызов, это приехать на платный прием в НИИ к нефрологу, а он уже на приеме все оформит!

– Ну-ка дай посмотрю, – Марина уставилась в телефон пьяными глазами, – а что, они в НИИ так нас и ждут, что прямо на приеме вызов сделают?

– Люди точно так же из глубинки попали туда, зачем им врать? – недовольно накричала Юля на подругу.

Понедельник! Юля откинулась в кресле и закрыла глаза. Теперь она будет умирать по понедельнику, считать часы до этого дня, сходить с ума от неизвестности. Приступы волнующей радости будут сменяться приступами уныния и апатии, когда ей вновь будет казаться, что ничего не решится на приеме. Как же невыносимо долог воскресный день, когда тебе нужно сделать что-то жизненно важное, решающее всю твою судьбу, в понедельник!

Ранним утром в понедельник Юле удалось сразу же дозвониться до НИИ, и они стали предлагать время к разным нефрологам на сегодня.

– Есть запись на 10 утра, есть на 10-30. Вам на какое время лучше?

– Ой, я не успею к 10. А какое самое позднее время?

– 12-30. Записать вас?

– Да, давайте, – выпалила Юля, сама понимая, что никакими силами не успеет на восьмичасовую электричку. А если бы и успела, то за полчаса по Москве она бы не добралась до клиники.

– Запись произвела, учтите только, что у нас строго за наличный расчет, карточки не принимаем. С собой иметь паспорт, свидетельство о рождении ребенка и историю болезни.

Юля положила трубку, и у нее перехватило дыхание, в животе все скрутило. Тут же раздался звонок на сотовый. Это была Марина.

– Записалась? – спросила она. – Как же мы успеем к 12-30?

– Я поеду на машине с Катей, – ответила вдруг Юля.

– Ты уверена? Ты же никогда еще в Москву не ездила на машине, – засомневалась Марина.

– А что делать-то? Это единственный шанс.

– Тогда заезжай за мной.

– Нет времени, нужно уже выходить, а мы еще не собраны! – почти взвизгнула Юля и бросила трубку. Она побежала будить Катю, которая ничего не поняла от неожиданности.

– Даю тебе десять минут на то, чтобы собраться и сесть в машину!

– Мама, я кушать хочу, – застонала как обычно Катя, и не думавшая собираться.

– В Макдоналдс авто заедем по пути.

– Ты что? Правда, что ли?! – Катя даже подпрыгнула в постели: она уже почти полгода не ела не то что еды из фастфуда, а вообще ничего мясного или жареного.

Мечты о картошке фри заставили ее собраться за пять минут. Антон вышел в коридор, чтобы их проводить. Он уже давно смирился с тем, что их дочь больна, что это как-то влияло на ее дальнейшую жизнь, но он быстро забыл, как именно. Он стер из памяти, словно нарочно, что ее болезнь могла иметь драматический исход, и очень скоро. Он внушил себе, что все идет как надо, ведь Юля, ответственная мать, которую нельзя было ни в чем упрекнуть, занималась вопросом Кати. А раз она занималась им, то это означало, что он мог расслабиться и не морочить себе лишний раз голову.

Это была удобная позиция, чересчур удобная, но Антон никогда не отличался проницательностью, потому не мог проникнуть вглубь своего собственного сознания и увидеть, сколь удобной его позиция была. Он был не из тех людей, которые, когда смотрят в зеркало, видят себя со стороны и критикуют себя. Нет, такого недостатка за ним не водилось.

– Вы на электричку? – спросил он, сонно зевая.

– Нет, на машине, иначе не успеем, – ответила Юля, накидывая плащ и хватая сумку с документами Кати.

– Ты с ума сошла! – закричал Антон вслед. – Побьешь машину мне! Ты же никогда в Москву не ездила сама!

Но Юля с Катей бегом бежали по лестнице, не слушая его. Юля спешила как могла, часто превышая скорость. Но если до города они долетели, то в самой столице начались невыносимо долгие пробки, и очень скоро время было на исходе. Юля уже начала ругаться на медлительных водителей автомобилей впереди и до скрежета сжимала руль.

И все-таки они успели приехать до начала приема, бросив машину во дворах. Перед тем как зайти в кабинет врача, они осмотрелись и поняли, что врач принимает прямо в стационаре, где ходят в домашней одежде мамы и дети.

В отличие от городской больницы, здесь почти не было детей, которые бы выглядели здоровыми: даже с первого взгляда было видно, что многие дети с генетическими заболеваниями и с набором отклонений, помимо нефрологических.

Где-то вдалеке мальчики лет двенадцати по-отечески развлекали отекшего до невозможности годовалого малыша. Одуревшая от пережитого мать малыша сидела рядом и наслаждалась несколькими минутами передыха. Глаза ее смотрели куда-то вдаль. И тут Юлино внимание привлекло следующее обстоятельство. В усталых глазах женщины не было тоски, не было бескрайней грусти, не было обреченности, которая непременно должна быть в каждой матери, в конце концов. Юля не поняла этого и сидела какое-то время, пытливо размышляя над тем, почему так.

Но тут дверь открылась, и из кабинета вышли пациенты. Тогда Юля с Катей зашли. Вместо положенного получаса доктор принимала их полтора часа, из-за чего под дверью скопились пациенты. Ухоженная женщина, немногим старше самой Юли, с невероятно добрым лучистым взглядом, внимательно изучала историю их болезни, записывала к себе в компьютер, задавала уточняющие вопросы о здоровье дочери почти с самого ее рождения. Затем, наконец закончив запись, она повернулась к Юле и сказала:

– Сейчас посмотрю ребенка. В ближайшее время вам необходимо лечь к нам на обследование и смену терапии. Скорее всего, понадобится биопсия, – у Юли расширились глаза при этих словах, – для уточнения диагноза. После обследования на консилиуме решается, какой препарат Кате назначить, чтобы вывести ее в ремиссию без преднизолона.

– То есть нам нужно менять терапию?

– Давно бы пора.

– А почему же нам в больнице не говорили ничего об этом?

– Затрудняюсь ответить. В таких случаях, как ваш, когда у ребенка стероид-резистентность, с нами обычно связываются из региональных больниц и договариваются о переводе. Почему ваша врач этого не сделала, не могу сказать. Но вам обязательно нужно к нам, потому что здесь вам помогут так, как нигде.

Терапия у вас была последние месяцы неправильная, и предписания некоторые тоже некорректные, например, уже давно установлено, что употребление белков не влияет на течение болезни, поэтому детям не нужно запрещать есть мясо. Наоборот, если исключить мясо, это сказывается на задержке роста, которая и так происходит из-за преднизолона.

Юля раскрыла было рот, но совсем растерялась, не знала, что промолвить, хотя она и приехала сюда с надеждой, что именно это им и скажут. Сейчас, когда так и произошло, она не могла понять, почему все это время их лечение было столь непрофессиональным.

Что двигало врачом, которая должна была знать, что она не умеет и не вправе лечить особо тяжелые случаи, что она должна была давно направить их в Москву, но не направляла? Выходит, Марина все это время была права: нельзя было слепо верить их доктору. Даже их диагноз здесь называли по-другому: не «гломерулонефрит», а «нефротический синдром». Последний факт тоже свидетельствовал об отсталости их региональной больницы.

– И, честно говоря, вам назначили слишком много ненужных лекарств, курантил, к примеру. В нем нет необходимости, зачем его прописали? Глюконат кальция уже давно признан неэффективным ввиду того, что он плохо усваивается.

– Что же тогда вместо него?

– Намного лучше усваивается карбонад кальция, например, Кальций Д3 Никомед.

Затем доктор провела осмотр Кати, послушала легкие, посмотрела горло, пощупала живот, голени и руки. После этого она ушла вместе с распечатками своих записей, а ссутулившаяся от напряжения Юля откинулась наконец на стуле и закрыла глаза. Она все еще не могла поверить, что все происходит в действительности. Но тут послышались Катины стоны:

– Мама, долго еще? Я так есть хочу! Мне сейчас таблетки нужно принимать, их же нельзя на голодный желудок.

Юля вздрогнула, очнувшись внезапно от мечтаний.

– Да, заедем куда-нибудь, поедим, там выпьешь лекарства. Ты взяла их с собой?

– Конечно.

Юля сама не ожидала, что дочь окажется более подготовленной, чем она – она же совсем забыла про прием таблеток. Через двадцать минут пришла врач и принесла направление на квоту:

– Сейчас пройдите на административный этаж, там поставят печать. С этим документом и паспортами, полисами, свидетельствами о рождении вы должны как можно раньше поехать в отделение Минздрава по вашей области. Подадите заявление на квоту. К назначенному времени приезжаете к нам со всеми документами и вещами. Вот список анализов, которые вам нужно обеим сдать перед госпитализацией. Не тяните, прямо завтра подайте документы.

Юля торопливо просматривала огромные списки анализов, пока вдруг не взглянула на квоту – вызов стоял на дату через полторы недели.

– А я успею квоту получить за это время?

– Конечно! Главное, не тяните, прямо завтра подайте документы. Они вообще за два дня уже утверждают квоту. И начинайте сдавать анализы, некоторые из них делают по десять дней.

Они сами не успели понять, как оказались обе в машине, безмерно довольные, каждая в предвкушении чего-то особенного: Катя – вкусного обеда, а Юля – госпитализации дочери. Все-таки их медицина не была еще совсем мертва. Да, в регионах при обращении в больницу ты играл в русскую рулетку. Но здесь, в Москве, в федеральной больнице все было не так. По инерции здесь еще работали люди с честью, совестью и достоинством ученых, а не бизнесменов или просто уставших от кризисов пенсионеров в халатах врачей.

У Юли дух перехватывало от мыслей, роящихся у нее после встречи. Ей хотелось упорядочить их и придать им форму. Она знала, что соприкоснулась с чем-то поистине важным, важным даже по сравнению со своей большой проблемой. А на самом деле – по сравнению со своей маленькой жизнью.

Для этих докторов их профессия, открытия в науке, исследования – все было призванием, а финансовое положение – чем-то второстепенным. И они сохраняли в себе это чувство собственного достоинства, истинное, безусловное, несмотря на политику государства в отношении медицины, несмотря на сокращения, низкие оклады, недостаток в финансировании, нехватку порой элементарных вещей в больнице. Потому что они знали, что все статусы, чины, виллы за границей – все это закончится с последним телесным вздохом, ничего за собой не утащишь туда, во тьму. А наука, вклад в нее, вклад в жизни детей – останется на века, а вместе с ним и доброе имя доктора.

Удивительно, но сегодняшний день, явившийся логическим завершением кошмарного этапа Юлиной судьбы, показался ей счастливейшим за всю ее жизнь. Даже день, когда она узнала, что ждет ребенка, померк в сравнении с ним, столь безгранична была ее радость.

Они ехали по еще зеленой Москве, и сквозь серые облака внезапно вышло солнце, яркими лучами осветив черные окна офисных высоток, которые заблестели в ответ всеми цветами радуги. Сама Вселенная, а с ней и будущие, и ушедшие поколения их рода, казалось, благословили их, устремив на них свой взор, – пронеслась мысль, неизвестно откуда взявшаяся, в Юлином уме.

На следующий день Юля рано утром сбегала в поликлинику к терапевту, которая выписала все необходимые анализы без лишних вопросов, услышав о диагнозе дочери. Затем она сдала кровь и остальные анализы, а потом поехала в департамент здравоохранения подавать документы на квоту. Тем временем Людмила Петровна с Катей отправились в детскую поликлинику, надев маски и помазав носы «звездочкой». Это был первый выход Кати в общественные места за последние несколько месяцев, не считая поездки в НИИ.

Юля от волнения то и дело отвлекалась от работы; каким пустым казалось теперь все, что она делала! Словно для кого-то в целой Вселенной имело значение, выберет она сковородки красные или желтые, с антипригарным покрытием или керамическим, в качестве новинок ассортимента.

А рядом сидел коллега, вездесущий Алексей, которому она теперь формально подчинялась. Фактически она уже которую неделю пыталась ввести его в курс дела, разжевывая ему все процессы и всякий раз поражаясь масштабам его некомпетентности. Ее преследовало навязчивое ощущение, что Алексей не просто ничего не знал о сфере, в которую попал, когда пришел к ним в компанию, а в принципе не понимал смысла работы категорийного менеджера.

Он был уверен, что основное в его работе – это ответы на письма коллег, на их запросы. Всему остальному, а именно главной, созидательной части, он старался уделять минимум времени, словно боялся этой сложной, запутанной и ответственной работы по управлению ассортиментом и по его продвижению.

В обед, когда Алексей спешно убежал в столовую, она сидела одна за компьютером с чашкой кофе, от волнения у нее совсем пропал аппетит. Тогда одна из ее коллег подошла к ней и стала возмущаться:

– Я поражаюсь тебе, Юля! Мало того, что ты все проглотила, что юноша наш тебя «подсидел», так ты его еще и учишь с утра до вечера! У тебя своих дел, что ли, нет?

– Честно говоря, из-за этого дурацкого обучения я совсем погрязла в рутине. Если бы не ассистент, то ночевать бы мне здесь.

– А тебе это нужно? Ночевать-то здесь? – подначивала ее коллега.

Юля посмотрела внимательно в глаза уже немолодой женщины, по возрасту ближе к ее матери. Для чего-то она подошла и теперь пыталась возмутить ее спокойствие, но с какой целью? Вряд ли из чрезмерной заботы о ней самой, Юле.

– Но что же мне делать? Не обучать его, что ли? Я получила такое задание от своего руководителя, вот и выполняю.

– Святая простота! – взмахнула руками коллега, дивясь ее наивности. – Тебе не обязательно отказывать кому-то прямо. Делай вид, что учишь его. А сама учи так, чтобы он не потянул.

– Я так не умею, – Юля не смогла себе даже представить, как она будет ерничать и уклоняться от разъяснений. – И потом, даже при том, что я его всему учу, не думаю, что он потянет такую должность.

– Еще как потянет, с тобой-то за его спиной! Такие нигде не пропадут. Думай сама, как тебе лучше.

Юле представилось, как потом эта же коллега будет за ее спиной всем рассказывать, что она специально не обучает Алексея, чтобы он завалился, если в конечном итоге она послушает ее совета.

– У тебя у самой дочь, тебе ее нужно поднимать, а не о других думать.

В этот момент Юля отвлеклась на телефонный звонок. Как странно, Катя обычно не звонила ей, а лишь писала в Ватсап. Наверное, вопрос по анализам.

– Мама, мне тут какая-то тетя позвонила и начала такие ужасы говорить, – заговорила Катя, голос ее дрожал.

– Какие ужасы? – Юля вскочила и выбежала в коридор, чтобы остальные сотрудники отдела не слышали их разговор.

– Говорит: «Твоя мамашка не видит, что ваш папа уже давно другую семью завел». Что ты слепая и глупая, если думаешь, что папа в командировки летает на выходных. Мама, у нее такой мерзкий голос был!

Юля замерла на месте, слегка покачиваясь и не понимая, зачем она это делает. Все, что говорила Катя, словно вышло из параллельной реальности – злого отражения их мира. Откуда могла взяться другая женщина в их семье, семье, которая столкнулась с такой бедой? Это было настолько неправдоподобно, что Юля мысленно ухватилась за спасительную ложь: это была очень скверная злая шутка, вот что это было. Катя начала всхлипывать в трубку. Внезапно хлысты ненависти ошпарили Юле нутро. Они били по живому, по самому нежному, по мякоти ее внутренностей. Ненависть эта была к самой себе – за свое бессилие, за неспособность оградить и без того больного ребенка от варварства взрослого мира.

– Неправда все, – заговорила она делано, не натурально, будто по бумажке, – что ты веришь каким-то обманщикам? Это кто-то из моих подруг подшутить решил. Глупо, мерзко, пакостливо. Забудь. У тебя есть дела поважнее. Тебе еще сегодня нужно уроки успеть сделать, вечером ведь учитель придет, а ты полдня в поликлинике провела.

– Я все сделаю, – всхлипнув в последний раз, ответила Катя, – это правда твои подруги были?

– Конечно, кто же еще, – Юля собралась и теперь уже так уверенно лгала, будто и сама верила своим словам.

Когда она ехала домой с работы, ей представлялось, что она сейчас спросит у Антона, что это была за женщина, и он начнет отнекиваться, врать что есть мочи, и она не сможет поверить ему, но и сделать ничего не получится – не выгонит, даже обозвать его не сможет: доказательств-то нет. Однако все вышло совсем иначе.

В самый разгар их откровенной беседы на кухне Антон смеялся ей в лицо, говоря:

– Ты будешь верить всему, что какие-то нелепые бабы несут тебе? Да она номер телефона перепутала, звонила совсем в другую квартиру.

– Она вроде бы сказала, что ты в командировки часто ездишь. Совпадение?

– А кто в командировки сейчас не ездит? Да половина людей ездят. Это прямо как пальцем в небо, – Антон смеялся так беззаботно, словно эта клевета его не оскорбила, не задела, будто так и должно было быть, чтобы его пытались оклеветать.

– Не знаю, – Юля пожала плечами, пытаясь подобрать аргументы, которые могли бы помочь ей вывести мужа на чистую воду, но они не приходили ей в голову. По всему выходило, что давешний звонок и правда мог быть ошибочным, как будто «не туда попали».

В этот момент раздался такой протяжный гневный звонок в дверь, как бывает, когда соседей затопишь или разбудишь дрелью в выходные, и они бегут скорее, чтобы остановить бесчинство. Антон пошел торопливо к двери, обрадовавшись возможности сменить тему разговора. Юля в этот момент выключила плиту и выкладывала тушеные овощи с мясом Кате в тарелку (после визита в Москву она стала давать дочери мясо), чтобы они остыли.

Та, услышав звон посуды, тут же влетела на кухню и набросилась на горячее. Юля даже не успела попросить ее не торопиться, чтобы не обжечься, потому что внимание ее привлекло совсем другое. Антон вышел на площадку, закрыв за собой дверь, но крики оттуда были все равно слышны в квартире.

– Уходи, говорю, подобру-поздорову! – с надрывом говорил Антон, хватая беременную молоденькую девушку за руки. – Я не разрешал тебе вламываться к нам!

Девушка пыталась ударить его или оцарапать ему лицо, но у нее ничего не получалось; когда-то, наверное, миленькое лицо ее перекосилось от ненависти и ярости. Большой живот мешал наброситься на Антона и устроить настоящую драку.

– Не уйду! – кричала она. – Сколько еще лапшу вешать мне будешь? Пусть она знает! Пусть ВСЕ знают! Бабник! Обманщик! Обещал развестись – разводись!

Очередной гормональный срыв привел к тому, что она не выдержала и явилась к Антону, решив раз и навсегда рассорить его с женой. Из-за этого же срыва она была не способна мыслить здраво, потому не смогла придумать ничего изящнее, чем устроить скандал прямо на лестничной площадке, чтобы все соседи смогли услышать, не только семья самого Антона.

– Иди лучше готовься рожать, че ты сюда приперлась? Меня ослушалась, значит? Иди давай, пока тебя не услышали, – хрипел Антон, с трудом удерживаясь от крика. Он уворачивался от ее пощечин и старался не сделать ей больно.

Антон бросил вороватый взгляд на дверь в их квартиру и застыл на месте, получив, наконец, увесистый удар по лицу. На пороге стояла Юля и смотрела на них стеклянными глазами, в руках ее повис половник, с которого стекал жирный мясной сок прямо на коврик у входной двери.

– Ты пожила, теперь моя очередь! Вот так! – презрительно выкрикнула девушка с высоко задранным носом и пошла, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, вниз по лестнице.

До того беспечный взгляд Антона сменился на виноватый и заискивающий. На лицо натянулась глупая задабривающая улыбка, сделавшая его внезапно столь чужим и отвратным, словно он был неприятелем, который почему-то живет у них в квартире на равных с ними правах.

Когда Костя объявил Алине о своем сюрпризе, она была подавлена; глубокое смятение не позволило ей даже проронить слова благодарности. Она лишь пробормотала что-то вроде: «У меня бы спросил сначала». Но, как всякий влюбленный, пусть даже заново влюбленный, Константин не придал значения ее тону, списав его на скуку Алины. А сюрприз он приготовил не просто неожиданный и приятный, но и крайне продуманный.

Для начала он пригласил ее родителей на две недели к ним, купил им билеты, а затем приобрел билеты на эту же дату для них двоих – на Тенерифе. Таким образом, осенью, когда дети пойдут в школу и сад, они вдвоем должны были поехать в романтическое путешествие, которого у них не было уже много лет.

С того самого момента, в ожидании поездки, Алина прошла все стадии эмоционального неприятия этого сюрприза. Сначала она была подавлена из-за того, что не испытала радости от новости: не было волнения, предвкушения, замирания сердца. Тогда к чему было путешествие? Затем ей стало казаться, что поездка лишь усугубит положение дел: сейчас Костя не подозревал, что ее что-то гнетет, потому как их обоих многое отвлекало: кого работа, кого быт, дети, общение с ними.

Там же они останутся вдвоем, совершенно одни, у них появится в десять, если не в двадцать раз больше свободного времени, и они будут обязаны проводить его вместе. Ей стало страшно от одной мысли, что она будет круглые сутки с ним, ведь муж по-прежнему был ей противен. Чужой, неуважаемый, ненужный, вот каким он был теперь для нее. Что же хорошего оставалось в Константине, из-за чего она так цеплялась за него? Этот вопрос не давал Алине покоя.

Почему тогда, весной, она приняла решение бороться за него? Она совершенно не могла вспомнить, потому как теперь ей хотелось оставить его. Неужели все сводилось исключительно к его деньгам? Одна лишь жадность, собственническое чувство, что накопления и имущество, причитающиеся ее детям, достанутся какой-то другой молодой девице без образования, – получалось, только это было ее главной мотивацией «не рубить дров», не ломать их семью.

Она силилась вызвать в себе те таинственные чувства святости семейных уз, про которые без устали твердила Женя, но не могла. Алина видела их с Костей лишь как двух чужих друг другу людей, которых почти ничего не объединяло теперь.

Алина поняла, что поездка поставит точку в их отношениях, потому что она не выдержит этого испытания – целых две недели непрерывно врать, натягивать улыбку на лицо, – все эти унижения станут невыносимыми для нее. Боязнь поездки сделала ее вконец нервозной, и в аэропорту она начала истерически кричать на сотрудницу таможенного контроля, которая потребовала, чтобы она сняла кроссовки и положила их на ленту, тогда как Косте таких требований не предъявили. Костя, уже начинавший уставать от ее нервозности, начал шипеть ей в ухо:

– Ты с ума сошла? Нас сейчас снимут с рейса, довыпендриваешься!

– И ты заодно с ними? – гаркнула в ответ Алина.

После этого они сильно поругались, нисколько не заботясь о том, что вокруг была масса других пассажиров, ставших невольными свидетелями этой крайне некрасивой семейной ссоры. Потом в полете они едва разговаривали друг с другом, уткнувшись в экраны телевизоров, меняя фильм за фильмом. Они приехали, как обычно, не слишком поздно: было всего шесть часов вечера, можно было еще целый вечер потратить на что-то романтичное, как и планировал Костя до полета, однако теперь они просто приняли душ по очереди и легли спать.

Алине не спалось, она вышла на широкую лоджию и стала смотреть на черное звездное небо. Это был конец. У нее не было больше сил сопротивляться своей натуре: ничто в мире уже не могло сделать Костю милым и дорогим, как когда-то. Почему он так поступил с ней?

Ей казалось раньше, что если она будет всегда идеально красивой – с ногтями, покрытыми гель-лаком, со свежей укладкой, стройной, подтянутой, спортивной, будет следить за кожей и делать постоянные процедуры по ее омоложению, то он никогда не посмотрит на молодых ушлых девиц в поисках «папиков». Ее вновь стала преследовать мысль о том, что она что-то упустила, и это главное уже давно маячило перед глазами, только она не могла распознать, что это было.

Неужели все дело было в ее манерности, в ее избалованности, в холености, неужели только в этом? Если бы она была такой же неухоженной, но умной и порядочной, как Юля, к примеру, то он бы не изменил? Глупости, тут же возражала себе Алина, ведь он изменил ей не с такой, как ее подруга. Он выбрал женщину в миллион раз хуже, чем Юля, чем она сама. Вопрос, мучительный, изводящий ее день и ночь, так и остался без ответа.

Было бы лучше, если бы Костя погиб: тогда она смогла бы сохранить к нему хоть какие-то теплые чувства. Алина тихо заплакала, представив себе это. Значит, она еще не до конца разлюбила его… Ей вспомнились слова Юли о том, что болезнь и смерть все расставили бы на свои места. Да, она любила его, конечно, не так, как в юности – без замирания сердца, без вздохов, нисколько не боготворила его, как когда-то.

Но он стал ей родным за эти годы, близким человеком, лишь одно ее унижение и обида не давали ей увидеть этого. Но как она могла простить, как могла она забыть? Стало быть, одна ее память станет виновницей их дальнейших несчастий – развода, дележа имущества, психологической травмы детей, ее одиночества, статуса «разведенки».

Она вновь устремила взгляд на черное с крапинками небо, которое смотрело на Землю и тысячу, и миллион лет назад, и все так же холодно и покойно будет взирать на нее столько же лет спустя. Как она все это время хотела раздуть свою беду до масштаба Вселенной, а у нее все не выходило. А не выходило потому, что она не замечала, что то была не Вселенная, а только ее маленькое сердце, ее маленькая душевная рана!

И только теперь она отстранилась от самой себя, своей жизни и поняла наконец, что суть ее жизни не была сутью всего, и что суть жизни всего вокруг была за пределами ее крохотного тела.

Алина просидела так около часа, не перебирая более в уме свои обиды и душевные раны. Она впервые позволила себе ни о чем не думать, ведь у нее было столько свободного времени в эти две недели, она еще успеет и подумать, и попереживать. Потом раздвинулась стеклянная дверь, и на лоджию вышел Костя, так и не сумевший уснуть.

Все это время он тоже мучился, ворочался в кровати, пытаясь унять стук сердца. Он чувствовал, что Алина ему дорога, даже несмотря на то, что она смешила и порой отталкивала его своими грубыми мещанскими замашками. И все-таки он вынужден был признать, что в последние дни она стала меняться. Стала более серьезной, уже не пересказывала ему новости из мира звезд или шоу «Пусть говорят». Значит, она могла отбросить все это напускное, значит, душа ее еще не окостенела. Он должен был вернуть ее расположение, должен был убедить ее быть прежней, юной, искренней, отзывчивой, способной на глубокие чувства.

Вдобавок ко всему на Костю давила его собственная ложь. В груди было тяжело и тесно из-за нее. Пришла пора признаться самому себе. Он глубоко вздохнул, глядя в грустные глаза Алины, сияющие каплями отражавшихся в них звезд. Он казался себе неискренним, неестественным, подленьким, трусоватым. То липкое ощущение грязи, что преследовало его с момента начала отношений с Тоней, было не просто чувством вины, не просто стыдом за то, что опустился до уровня такой вульгарной женщины. Нет, та липкая грязь была – его отношение к себе. Он не видел в себе настоящего человека.

Почему-то, то ли дело в воспитании, то ли в советских корнях, то ли в советской и русской культуре, он всегда верил в то, что нужно быть настоящим человеком, и страшно – им не быть. И вот теперь он им не был. Значит, самое плохое случилось с ним. Было глупо снова винить во всем жену. Нужно было нащупать путь назад, в прошлую жизнь, к прошлому «я».

– Ты не замерзнешь здесь? – спросил он нежно, потрогав кисть ее руки, словно проверяя, холодная она или нет.

– Нет, не замерзну, – нервно засмеявшись, ответила Алина.

Костя сел на диван рядом с ней и положил руку на спинку дивана так, чтобы почти приобнять ее. И тут же снова подумал, что он изменился. Недавние события, его интрижка, тайные встречи, ложь то одной, то другой женщине все-таки непоправимо изменили его. Он не чувствовал в себе целостности. Он знал, что в любой момент его может накренить то в одну, то в другую сторону. Он по-прежнему был способен на низость, на пошлые мысли. От этого он то ли вздохнул, то ли проскрежетал зубами.

Алина не поняла этого звука и настороженно посмотрела на него: «Неужели будет опять ругаться?» – пронеслось у нее в голове. Она так устала от ссор.

Но он улыбнулся ей и прильнул губами к ее волосам. Костя сделал глубокий вздох, уже без скрежета, без внутренней досады. Это был легкий, мечтательный вздох. Алина расслабилась. Его мужской запах без привычных дезодорантов и туалетной воды показался ей таким родным, совсем не отвратным, и она слегка наклонилась к нему, чтобы положить руку ему на живот.

Вскоре после омерзительной сцены на лестничной площадке к Кате пришла учительница из школы, но девочка сама открыла ей дверь и провела к себе в комнату. Юля заперлась в спальне и не выходила оттуда, а Антон, поначалу переживавший из-за случившегося, походил суетливо по гостиной, а затем лег на диван, закрыв лицо руками, словно его раздирали противоречивые мысли. Минут через десять он убрал ладони с лица, протяжно зевнул и от скуки включил телевизор.

Через час он захрапел, проснулся внезапно от своего храпа, заволновался вдруг о жене, открыл ложкой замок в спальню. В полумраке ее не было видно – кровать была застелена, около зеркала тоже никто не сидел. Сделав несколько шагов вглубь, он стал четче видеть предметы вокруг. Он нашел Юлю, сидящую на полу за кроватью. Она сидела, словно парализованная, уставившись неподвижным взглядом в полумрак.

– Юль, ну хватит плакать тут, – сказал Антон как можно мягче, – пойдем уже.

– Я и не плачу, – ответила хриплым голосом Юля.

– Не плачешь? – удивился Антон.

– А что толку плакать? – ответила Юля. – Ты думаешь, я из-за себя, что ли, переживаю? Будто мне есть дело до того, что ты изменил мне?

– А разве нет?

– Ты и раньше это делал. Правда, без беременностей обходился, – усмехнулась горько Юля, задубевшими от напряжения ладонями растирая лицо. – Нет, милый мой, мне уже все равно это. Я только одного не пойму: ты вроде бы неплохой человек, добрый, мягкий временами, не самый подлый.

– Ну, спасибо, – фыркнул Антон.

– Но как же ты мог крутить роман на стороне, когда у тебя ребенок в тяжелом состоянии в больнице? Когда все будущее твоей дочери под вопросом?

– Да ладно тебе, все у нее в порядке будет.

– Да что ты! – воскликнула в ярости Юля, вскакивая с пола и устремляя на его лицо в темноте гневный взгляд. – Дети с такими болезнями могут очень быстро попасть под пересадку почек! И где их взять, даже одну? Очередь бесконечная, либо нужно денег платить столько, сколько мы ни в жизнь не накопим. А даже если накопим, после пересадки болезнь снова начинается…

– Да ладно тебе, вон, преподаватель в их школе тоже без почек, просто гемодиализ раз в неделю и все.

– И сколько лет он так прожил? – даже в темноте видны были искры ярости, летящие из Юлиных глаз.

– Не знаю, я не считал.

– Пять-семь лет, наверное? Самое удивительное, непостижимое для меня, просто необъяснимое: ты ведь все это знал! Я тебе все это говорила, много раз повторяла, но тебя это ведь не касается, тебе ведь плевать на все, что происходит с твоей дочерью: ну, подумаешь, стала весить в два раза больше, ну, подумаешь, жутко токсичные таблетки глотает пригоршнями, ну, подумаешь, может дойти до трансплантации. Как, как можно было все это время думать о чем-то другом, кроме здоровья дочери? Я не понимаю! У нормального человека ни одна мысль не способна была бы пролезть в мозг, кроме как мысль о том, что можно предпринять, как можно помочь дочери, родной твоей дочери, оказавшейся в таком бесконечном треше, обещающем годы мучений. Но тебе, получается, все это время было плевать на ее болезнь…

– Нет, мне не плевать, что ты такое говоришь, – стал защищаться Антон, но как-то уж очень вяло.

– В самом деле не плевать? – засмеялась с жутким, оскорбительным сарказмом в голосе Юля. – И в чем же это выражается? В чем выразилась за все это время твоя забота?

– А в чем она должна выражаться? Нет, это ты мне скажи! Почему я должен защищаться? – теперь уже Антон начал терять контроль над собой, переходя на крик. – Ты скажи, в чем конкретно ты меня обвиняешь?

В удушающей темноте комнаты было слышно лишь их злое сопение – и ничего больше, словно во мраке растворились все другие события, оставив только это – неиссякаемую злость друг на друга.

– Мне нечего тебе сказать, – выдохнула внезапно тихо Юля, – если ты дожил до поздних лет, не уяснив для себя столь простые вещи, то уже никогда не уяснишь. Съезжайся со своей девицей, раз она так хочет тебя в качестве мужа. Мы с тобой больше жить не будем.

– Ха! Что значит: съезжайся с ней? А может, я не хочу с ней жить? Она меня подловила, специально «залетела».

– Ну вот ей об этом и скажи. А мне это неинтересно.

– Я хочу остаться с вами.

– Ты не сможешь не дать развод, мы не в девятнадцатом веке живем. Я подам документы в суд, а дальше уже все автоматом идет. Это подумать только! Теперь, в преддверии нашей госпитализации, которую мы столько времени ждали, словно манну небесную! Теперь вскрылись такие вещи!

Юля трясла головой, не в силах понять, как такое могло произойти.

– Не подавай на развод, – сказал тихо Антон.

– Как ты не понимаешь, – вдруг заговорила Юля о чем-то своем. – Все это было большой ошибкой. С самого начала. Я ложилась спать со зловонным трупом наших отношений каждую ночь, зажимая нос, вместо того чтобы отвезти его на кладбище. И все внушала себе: завтра пахнуть не будет, завтра не будет мерзкого липкого на дне души. Как будто завтра воскресение случится. Неужели я этого не понимала? Как могла я этого не понимать? А потом труп этот решил забрать с собой в смерть и мою дочь.

– Как это смерть? Что ты несешь? Я, наоборот, на стороне жизни. У меня новый ребенок родится.

– Нет, это ты не понимаешь, – покачала головой Юля. – Ты несешь смерть.

Антон тяжело вздохнул, как вздыхают мужчины, когда считают, что женскую логику не одолеть.

– Не подавай на развод, – голос его снова стал мягким, упрашивающим, – мы ведь семья, как ни крути. Если я сейчас уйду от вас, пока Катя болеет, это же не по-мужски будет. Бросил больного ребенка, называется. Я хочу быть хорошим отцом, я исправлюсь.

– Да, твой папа будет очень разочарован, – угадав его мысли, усмехнулась Юля, и тотчас ей стало жаль его отца, очень порядочного человека, который и впрямь тяжело воспримет последние события и который, в общем-то, был не виноват в прегрешениях сына. Усмешка тут же сошла с ее лица. – Хоть он и воспитывал тебя, он не может заставить тебя поступать так, как поступил бы он. Ты волен совершить столько ошибок, сколько тебе вздумается.

– Не горячись, я тебя прошу, – продолжил Антон. Было видно, что она угадала его мысли; он думал о том, как будет стыдно рассказать его отцу обо всем, – давай возьмем тайм-аут, ты подумаешь. Я не хочу уходить из семьи.

– А ребеночка твоего кто поднимать будет? Или ты на две семьи собрался жить?

– Она сама «залетела» от меня, сама пусть и поднимает.

Он так беспечно отмахнулся от своего будущего чада, что и впрямь можно было поверить, что он способен так легко бросить свою пассию.

– Хорош же отец! – снова со злостью прошептала Юля.

– Ну так ты чего, ужин-то приготовила? – не выдержал Антон, давно ожидавший чего-то съестного. Ему показалось, что Юля уже остыла и можно было жить как прежде, словно ничего не было.

Но тут Юля, которая почти никогда не выходила из себя за все те годы, что он знал ее, просто рассвирепела. Она стала толкать его и кричать диким, не своим голосом:

– Убирайся! Пошел вон отсюда! Собирай свои вещи и чтоб духу твоего не было! Иди к своей проститутке!

– Успокойся, успокойся, – стал бормотать Антон, от неожиданности попятившийся назад.

– Убирайся! – вновь закричала Юля, видя, что он не собирается уходить.

Антон посмотрел на нее долгим взглядом, словно осуждая ее за все случившееся, а не себя.

– Значит, этого ты хочешь, – сказал он наконец. – Что же, будь по-твоему.

Он не стал собирать вещи, просто оделся и ушел. Юля, словно во сне, достала один чемодан, собрала в него услужливо основные вещи Антона и поставила его на порог. В это время учительница вышла из комнаты Кати, и они столкнулись в коридоре. Та бросила быстрый взгляд на чемодан и тут же отвела глаза, будто она не слышала, что всему этому предшествовали ссора и уход Катиного папы. Юля раскрыла было рот, чтобы что-то сказать, объяснить, но замешкалась, подбирая выдуманные оправдания, и ничего, кроме слов благодарности за урок, не смогла пробормотать.

Поздно вечером, когда Катя должна была уже спать, Антон пришел за чемоданом. Юля не вышла в коридор. Она услышала, как он открыл дверь, прошумел чемоданом, а затем захлопнул с силой дверь, и этот шум поднял Катю. Она с вскриком вскочила с кровати и бросилась к входной двери, где уже никого не было.

– Папа! Папочка! – закричала она и побежала на балкон. Юля выскочила из комнаты и побежала за ней. – Папа, вернись! – кричала Катя с заледеневшего балкона, рыдая.

Но темнота двора скрыла лицо Антона, и было неясно, увидел он дочь или нет и как отреагировал. Очевидным было только то, что он ничего не крикнул в ответ. Юля в несколько мгновений успела затащить дочь домой и запереть балкон, чтобы та не простыла, тем более накануне госпитализации. Катя еще долго рыдала, уткнувшись в мать. А Юлю душила ни на что не похожая обида, что ее несчастного больного ребенка кто-то посмел предать, а она ничего не могла с этим поделать. Они так и заснули на большой кровати в родительской спальне.

Глава седьмая

Наступила середина осени в их городе, со снежной слякотью, перемежающейся с заморозками и ветрами, почти ураганами. До госпитализации оставалось всего несколько дней, и Юля запретила Кате выходить на улицу, чтобы та не простыла перед поездкой: в больницу не принимали детей с инфекциями.

И хотя последние дни они жили в предвкушении обследования и назначения нового лечения для Кати, даже в этот короткий срок с ними произошли неприятности: Антон заявился после работы и стал требовать у Юли, чтобы она отдала ему свою машину.

– Это моя машина, я купила ее на свою зарплату, – разъяснила ему Юля, хотя он наверняка и так помнил об этом.

– Ну и что, я вам квартиру оставил. Мне тогда полагается машина.

– Но ведь и в квартире вклад твой небольшой: основная часть поступила с продажи квартиры моей бабушки. И потом, мы квартиру еще официально не поделили, – возразила Юля.

– Ха! Но ведь не вся. А сколько я денег потратил на вас с Катькой, чтобы вас прокормить во время твоего декрета? А деньги на шмотки? Забыла, что ль?

– Ты хочешь подсчитать теперь, сколько мы ели? А мы разве все эти годы были не в браке? Не семьей? А дочь не твоя вдруг стала? Ты хотя бы близко понимаешь, как нам сейчас нужна машина? Мы едем в Москву надолго. Нужно будет постоянно довозить какие-то вещи. Без машины это просто невозможно.

– Ничего сложного на электричке проехать, – фыркнул Антон.

– Лучше бы сказал, когда начнешь алименты платить.

– Тебе на гульки не хватает, что ль? – рявкнул Антон.

Ключи от машины Юля так и не отдала мужу, но он, уходя, обещал вернуться, забрать все то, что ему «причиталось», а про алименты так ничего и не ответил.

О, как она ненавидела его! Как она желала ему зла за все, что он сделал ей и Кате, за его предательство, измену. Она думала так, пока ехала на работу. А потом качала головой. Нет, не за предательство Юля ненавидела его больше всего, а за его равнодушие. Она колотила бы его до полусмерти, если бы это помогло, лишь бы заставить его любить Катю и переживать за ее здоровье так, как она любила и переживала. Но не было в мире способа заставить его плакать над дочерью, как плакала она. Все было бесполезно. Она была беспомощна перед этим океаном совершенного безразличия, что бился о стенки души Антона. Равнодушие – непревзойденное оружие, оно сильнее самого мощного чувства и самого высокого стремления.

А главное, Юля думала сейчас, пока ехала, что это была на самом деле ее вина. Это она выбрала такого мужа и отца для Кати. Она должна была предвидеть, что с пустым человеком дети все равно вырастут безотцовщиной. Размышляя об этом, Юля ненавидела и себя. Свою слабость, бесхребетность, свой глупый выбор – ведь она всегда знала, когда делала неправильный выбор, но все равно не останавливалась. Что это было за вечное тупоумие в ее голове? Как можно знать – и все равно делать?! Как?!

С совершенно испорченным настроением Юля приехала на работу, а там ее ждал сюрприз: ее новый «босс» Алексей, которого сделали руководителем ее же направления, собирал свои немногочисленные вещи в пакет, ни с кем не разговаривал в отделе, словно все вокруг принимали активное участие в заговоре против него.

На Юлю он глянул с едва скрываемой злобой, будто ей в ту же минуту достанется его место и именно она была главной в перевороте. Она ничего не сказала, включила компьютер и стала ждать, когда загрузится система. Алексей собрал все свои вещи и вышел из отдела, не прощаясь. К Юле тут же подскочила одна из ее коллег и стала шептать ей в ухо:

– Представляешь, его уволили!

– А за что? И почему так внезапно?

– Я не знаю, но говорят, он сорвал огромную сделку из-за своего хамского отношения к клиентам.

– Разве он напрямую общался с клиентами? А куда смотрел менеджер по продажам?

– Да нет, – подскочила одна из девочек, – он позвонил и наорал…

– Юля, зайдите ко мне, – прозвучал на весь отдел голос их начальницы, по лицу ее было видно, что она слышала обсуждение в отделе.

Через мгновение Юля была в ее кабинете.

– Как вы знаете, Алексей был уволен, не буду называть причины, скажу лишь, что связано это с некорректным отношением к партнерам. У нас была запланирована командировка для него на выставку, он должен был завтра лететь. Сейчас секретарь должна найти билеты для вас, потом перебронирует гостиницу на ваше имя.

– Постойте, но ведь это командировка в Германию? – воскликнула Юля с испугом. – Я в понедельник ухожу на больничный на две недели, вы же знаете!

– До понедельника вы уже вернетесь, что за паника вообще?

– Когда вернусь? На выходных? А как я дела здесь передам? Почему нельзя просто отменить командировку, ведь у нас не было никаких задач на этой выставке.

– Руководство так решило – значит, так надо. Дела сегодня все передайте. У вас весь день есть для этого. Возражения не принимаются. Когда вы вернетесь, мы поговорим о том, чтобы вы стали руководителем направления, поскольку Алексей не справился с поставленной перед ним задачей.

Юля вышла из кабинета, не понимая, радоваться ей или нет. Все было слишком внезапно, слишком не вовремя; отнюдь не командировкой ей сейчас хотелось заниматься, а совсем другим: готовиться к госпитализации и поездке в Москву, переживать развод с Антоном, возможно, успеть подать заявление в суд.

Вместо всех этих важных дел она должна была поехать в Германию, чтобы слоняться по бесполезной выставке дорогих, хоть и качественных, китайских товаров, произведенных под брендами европейских стран. Безусловно, они были намного лучше всего их ассортимента, но потому были им совсем не по карману. Да и кто в России стал бы их закупать, когда при желании можно было напрямую выйти на тех же самых производителей в Китае.

Но категорийный менеджер должен быть в курсе всего, что происходит на рынке, потому для руководства компании было так важно, чтобы кто-то полетел. Юля уже жалела, что во время последней командировки ей сделали годовую визу, которая еще действовала и позволяла ей без всяких проблем лететь теперь в Европу.

Даже элементарно получить справку от терапевта, что она не контактировала с инфекционными больными, Юля не сможет: справка делалась не ранее чем за три дня до госпитализации. Придется в понедельник сначала идти в поликлинику, а затем только ехать в Москву.

А еще она будет контактировать с тысячами людей из разных стран, несущих нетипичные для их региона инфекции со всего мира. Она пыталась найти хоть какой-то смысл в происходящем, но не могла: не было логики ни в этой поездке, ни в дурацких справках, требуемых при поступлении в больницу.

Отель Юли располагался в пригороде Франкфурта, и каждый день она отправлялась на выставку на такси: так было дешевле, чем брать гостиницу в самом городе вблизи Экспоцентра.

Один проворный молодой человек в первый же день познакомился с ней и предложил ездить туда и обратно вместе, чтобы поделить их расходы пополам, а по командировочным отчитаться так, как будто они ездили в одиночку.

Юля сначала было заикнулась сказать Максиму, так его звали, что ей компания не нужна, но затем вспомнила, что она разводится с Антоном, а значит, нужно теперь очень сильно экономить: неизвестно, сколько он потребует денег с нее, чтобы продать ей свою долю в квартире.

А впереди была еще поездка в Москву с множеством непредвиденных трат. На фоне всего этого безденежья казалось столь странным, что она впустую прожигала деньги компании в этой бестолковой поездке.

В первый же день она прошлась по основным залам, где все было как всегда: красивые дизайны, цвета, различные интересные находки в товарах для дома, но все эти товары предназначались для дорогих кухонь, для состоятельных покупателей – совсем не для их ценового сегмента.

И если год назад она из чисто профессионального интереса изучала все новые эргономичные товары, позволяющие быстрее справляться с домашними хлопотами, то теперь ей все это опостылело. Да и что могло теперь сравниться по значимости с предстоящим обследованием Кати? Она часто закрывала глаза, мысленно переносясь в будущее, где ее дочери уже помогли.

Вечером Юля приехала в гостиницу все с тем же молодым человеком. Она выскочила из машины и хотела побежать в свой номер, но Максим ее окликнул:

– Юля, а ты ужинать не собираешься? Давай потратим командировочные?

– Нет, честно говоря, не собиралась, я лучше пройдусь по городку, куплю что-то в магазине. Боюсь, командировочных на обед и на ужин в ресторане не хватит. А ты сходи поужинай.

– Нет, давай я лучше тогда с тобой прогуляюсь. Во сколько встречаемся?

– Давай через полчаса, – ответила Юля нехотя. «Вот же прицепился», – пронеслось у нее в голове.

И действительно, через полчаса, попив чаю в номере, Юля спустилась вниз, где Максим уже поджидал ее. С Катей ей поговорить в эти полчаса не удалось, ведь в номере не было Wi-Fi: по какой-то неведомой причине в Германии даже дорогие отели предоставляли доступ к интернету за отдельную плату.

– Ты не замужем? – спросил он, прервав молчание.

Они шли по вечерним улицам немецкого поселка, где невероятно аккуратные дома с небольшими участками сменяли друг друга. Им встречалось много людей – и иностранцев, и соотечественников. Все они приехали сюда ради выставки.

– Замужем, – ответила прохладно Юля, – ты ведь тоже женат.

Она бросила недвусмысленный взгляд на его руку с кольцом.

Он инстинктивно спрятал ее в карман. Максим был ей весь неприятен: бегающий, блуждающий его взгляд, и эти маленькие, как щелки, глазки под густыми черными бровями вызывали недоверие, беспокойство. Тон его голоса, скользящие глаза – все говорило о том, что ничего в ней не было ему интересно.

Он привязался к Юле лишь потому, что командировка длилась всего три полных дня, а значит, ему нужно было использовать любую возможность, чтобы оправдать поездку. Даже если это означало, что придется остановить свой выбор на такой серой мышке, как Юля.

Она глядела на него и дивилась лишь одному: как Максим не понимал, что и он не был Ален Делоном, что он, напротив, был ничуть не более примечательным и выразительным, чем она. Сравнение себя самой с этим поверхностным, не очень умным человеком заставило Юлю грустить еще больше.

Они завернули за угол большого дома и почти столкнулись с пожилой русской парой, допытывавшей очень респектабельного немца на ломаном английском.

– Я не понимаю, что он говорит, Саш, а ты понял?

– Конечно нет, ты же у нас по-английски шпрехаешь! – возмутился ее супруг. – Что он говорит?

– Да он пытается объяснить, как пройти, но я не понимаю. Блумен Страс твенти-три, хау то гоу? – женщине казалось, что если она будет громко кричать, то они быстрее придут к взаимопониманию.

Максим рассмеялся, когда они проходили мимо.

– Блумен Страс! – и я бы не понял, будь я на его месте.

Юля вдруг остановилась и замерла в нерешительности.

– Может, им помочь? С переводом, я имею в виду. Немец хорошо говорит по-английски, нужно просто на русский перевести.

– Да ты чего, сами пусть разбираются. Это их проблемы! – Максиму не терпелось пройти дальше.

Юля очень не любила выставлять себя этакой палочкой-выручалочкой, потому она часто стеснялась предлагать свою помощь, когда о ней никто не просил. Ей казалось, что в такие моменты на нее будут смотреть так, будто она хочет выделиться на фоне других. Она сделала шаг в сторону Максима, но взгляд ее по-прежнему не мог оторваться от лица немца, уже не юного, но очень моложавого и подтянутого мужчины. Глаза его светились достоинством и порядочностью; она будто никогда раньше не встречала таких людей, и ей нестерпимо захотелось помочь, даже если ее осудят за это другие. Она подошла к ним и перевела все то, что немец говорил.

– Идите сейчас прямо, через два перекрестка, на третьем перекрестке поверните налево, и там нужно будет пройти совсем немного – около двухсот метров. Там и будет ваша гостиница.

– Ох, спасибо, дорогая, – ответила очень интеллигентная женщина, – а то мы уже полчаса тут плутаем, вышли из гостиницы, вроде бы запомнили, как идем, а обратно пошли – где-то не там свернули, и все!

– Спасибо вам преогромнейшее! – сказал ее супруг.

– Да не за что, это вы вот человеку скажите, – смутилась Юля, кивая в сторону немца, с интересом слушающего русскую речь. – Thank you very much for your help (Спасибо Вам большое за помощь).

– Oh, you are totally welcome (Всегда пожалуйста), – ответил немец, улыбаясь ей. – Where are you from? (Откуда Вы?)

– I am from Russia (Я из России), – ответила Юля и из вежливости уточнила и у него: – Do you live here? (Вы здесь живете?)

– Yes, I do, I work in Frankfurt. This is a lovely neighbourhood, much better than a big city and close to the city too. This is actually why I chose this place to live. Is it your husband? (Да, здесь. Я работаю во Франкфурте. Это приятный район, намного лучше, чем в самом городе, к тому же близко от него. Поэтому я и остановил свой выбор на нем. Это Ваш муж?)

Юля внезапно вспомнила про Максима, все это время со скукой на лице наблюдавшего за ними.

– Oh no! (О нет!) – выдохнула Юля, тут же испугавшись своей неучтивости. – We met here at the exhibition (Мы познакомились на выставке).

– What is your name? (Как вас зовут?)

– You can call me July (Можете называть меня Джули), – ответила она. Теперь было совершенно невежливо не спросить его имени. – What is your name? (А Вас как зовут?)

– Johan (Йохан), – ответил немец, – July is a beautiful name (Джули – прекрасное имя).

– Really? I always kind of hated it (Правда? Я его всегда терпеть не могла).

Юля поморщилась, словно от стыда за свое простоватое имя.

– I think in Russian it is Julia (Кажется, по-русски правильно будет Юлия), – задумчиво произнес Йохан.

– That’s right! (Совершенно верно!) – удивилась она. Максим прокашлялся, напоминая о себе. Юле пришлось свести диалог на нет, чтобы не быть невежливой по отношению к соотечественнику. – Ok, it was nice meeting you. Have a good night! (Ну ладно, была рада познакомиться. Хорошего вечера!)

– Thank you, you too. It was nice meeting you (Спасибо, Вам тоже. Рад встрече).

Казалось, Йохан был немного расстроен, что она так быстро ушла. Максим же начал с раздражением рассуждать, когда они ушли достаточно далеко:

– Чего он прицепился к тебе?

– Просто задал самые общие вопросы, – пожала плечами Юля.

– Да, но что он хотел-то от тебя? – не унимался Максим.

Она бросила на него изучающий взгляд: неужели несколько минут, которые она уделила другому мужчине, превратили ее из серой мышки в красавицу? Она посмеялась про себя, но больше с горечью, потому что сама в это мало верила. Она также не верила, что немец мог проявить к ней какой-то интерес, скорее это был диалог вежливости, не более.

Он был очень привлекательным мужчиной, одет с иголочки, ухоженный, умный. Она на его фоне в сером потрепанном шерстяном пальто, купленном, когда Катя была еще малышкой, с плохо уложенными волосами, которые она вдобавок ко всему еще очень давно не стригла (ведь с болезнью Кати Юля почти нигде не бывала, кроме работы), без какого-то умелого макияжа, выглядела очень блекло.

Еще ее смешило всеобщее отсутствие проницательности у мужчин: словно никто не понимал, что ей уже давно совершенно все равно, как она выглядит, что она надевает и тем более как оценивают ее окружающие. Будто вся ее жизнь свелась в одну-единственную крохотную точку, в которой заключалась огромная Вселенная. И эта точка была ее дочерью.

– Эти немцы такие все чопорные, так любят порядок, – продолжал Максим, – один мой знакомый рассказывал, что его родителей депортировали из Германии из-за того, что они взяли немного песка из строительной кучи для своих грядок. Это вроде как уголовная статья! Представляешь! За все поборы, налоги, даже налог на сбор дождевой воды. Моему знакомому счетчики на бак прикрутили. Как люди здесь живут, непонятно. Никакой жизни.

– Выглядят они намного спокойнее, чем русские. Умиротворенные, вежливые, – не смогла не возразить Юля, которая до сей минуты изо всех сил старалась не вступать с ним в дискуссию, – и уж бедными никак не назовешь.

– Это только видимость, – воскликнул Максим.

– У нас даже и этой самой видимости нет, – покачала головой Юля.

– Да ладно! Москва намного богаче этого Франкфурта выглядит! И зарплаты у нас больше, если учитывать, что налоги меньше.

– Не все россияне живут в Москве, знаешь ли. Если ты когда-нибудь доедешь до нашего города, то побываешь в совершенно, – она сделала акцент на последнем слове, – другом мире.

Они дошли наконец до магазина, где Юля взяла себе свежеиспеченный хлеб и сыр, и пошли обратно. Максим очень навязчиво уговаривал ее взять напополам бутылку вина и распить в номере, но она сухо отказалась. Однако даже после этого он все равно уговаривал ее зайти к нему в номер, попить чай. Юля не ответила, лишь помотала головой. От его болтливости у нее разболелась голова, и она с трудом заснула этой ночью.

Последующие два дня прошли в таком же режиме: Юля слонялась по выставке, насилуя свои глаза, глядела на дорогие продукты, которые были неприменимы в ее работе. Ей казалось, что время остановилось, и эти два дня были вечностью. Усталая после трех дней выставки, она летела ранним субботним рейсом с пересадкой в Москве. Забавно было то, что в понедельник утром они снова поедут в Москву, но уже с Катей.

Когда она подошла к стойке регистрации, там было подозрительно мало людей; посмотрев на табло, Юля поняла, что нужно было еще почти час ждать, когда начнется регистрация. Но она не стала отходить, решила остаться в начале очереди. Впереди стояло несколько мужчин, очевидно, возвращавшихся после выставки обратно, как и она.

Но тут один из них повернулся и посмотрел прямо на нее, отчего щеки ее зарделись, столь неожиданной оказалась встреча. Это был тот самый Йохан, с которым она случайно познакомилась на улице два дня назад. Он улыбнулся ей, поздоровался, отвернулся, постоял какое-то время, словно в нерешительности, а затем подошел к ней вместе со своим небольшим чемоданчиком.

– Такое совпадение, – сказал он по-английски, – вы тоже летите в Москву?

– Ну, я только пересадку в Москве сделаю на пару часов, а затем в свой родной город лечу, – Юля почувствовала, что лицо ее вновь стало гореть, словно она была юной школьницей, разговаривающей с мужчиной.

– Послушайте, до регистрации еще час, может быть, выпьем кофе, присядем где-нибудь?

По лицу его словно прошло волнение, что было чудно: Юле казалось, что такой привлекательный мужчина, как Йохан, не имел ни одной причины для стеснения. Произнеси он эти слова с большей уверенностью, и она бы точно отказала: не до знакомств ей было теперь, от Максима и то не знала, как отделаться.

Юля обернулась назад и вдруг увидела, что по направлению к стойкам шел тот самый Максим, высоко задрав нос, словно он собирался лететь в бизнес-классе. Юля почувствовала, как у нее скрутило что-то внутри: она не вынесет еще минимум три часа общения с этим несносным человеком. Даже полчаса утром и вечером были тягостными.

– Пойдемте! – сказала она резко и побежала вместе с чемоданчиком в противоположную от Максима сторону. Йохан, удивленный ее прытью, последовал за ней.

Они сидели в кофейне, где Юля не смогла не начать расспросы:

– Расскажите, зачем летите в Москву?

– Вообще-то я езжу в Москву несколько раз в год, – ответил Йохан, оказавшийся очень словоохотливым. – Видите ли, я работаю генетиком и время от времени инструктирую русских специалистов по настройке нашего оборудования.

– Правда? – выдохнула Юля. Тут и пришло объяснение, почему Юлю так поразили его умные глаза. – А кто же покупает ваше оборудование у нас?

– Разные университеты, институты.

– Это просто невероятно! Значит, вы доктор?

– Да, у меня медицинское образование. Я учился много лет. А теперь имею докторскую степень.

– А в Москве вы уже бывали, да? – спросила Юля.

– Да, уже несколько раз. А вы не из Москвы?

– Нет, вообще-то я из маленького городка недалеко от Москвы, около 4 часов на поезде. Во Франкфурт приехала на выставку как продукт-менеджер. Расскажите побольше о своей работе – для чего именно нужно ваше оборудование?

– У нас большое количество моделей, начиная с очень сложных и заканчивая самыми распространенными: для анализов слюны и крови, – Юля озадаченно смотрела на него, боясь, что ничего не поймет из его объяснения. – Каждый день открывают все больше генов, все больше модификаций. К примеру, мы находим модификацию определенного гена, и это означает, что люди с данной модификацией больше склонны к конкретному заболеванию.

– Склонны? – переспросила Юля.

– Значит, у них риск заболеть выше, чем у других, – попытался объяснить более доходчиво Йохан.

– Но как… – Юля подбирала слова, чтобы озвучить ускользающую мысль, – но откуда вы знаете, что у них риски выше? То есть это не точно?

– Не точно. Но мы можем утверждать, что вероятность выше, основываясь на статистике.

– То есть это зависит от количества людей, которые участвовали в исследовании?

– В какой-то степени да.

– Значит, вам приходится разбираться в разных заболеваниях человека, – Юля печально вздохнула. Мысль возвращалась к ее насущной теме.

– Ну, речь идет не только о болезнях. Ученые открывают гены, отвечающие за наши эмоции тоже.

– Правда? – удивилась Юля. А потом сама смутилась своего глупого вопроса: ведь характер во многом определялся генами, и она это знала.

– К примеру, недавно открыли ген, отвечающий за эмпатию, ну, или можно называть ее симпатией. Существуют некоторые модификации этого гена, при которых человек не способен испытывать эмпатию.

– Но как это все устроено? – Юля потрясла головой, поражаясь все больше. Она пыталась представить себе то, о чем он говорил, но пока не могла.

– Что происходит в нашем мозге, когда мы сочувствуем другому человеку, испытывающему боль? Те же самые нейроны, что и у страдающего человека, активируются в нашем головном мозге. И потому мы и чувствуем ту же эмоцию. А когда в данном гене есть модификация, нейроны не становятся активными, и человек не сопереживает.

– Теперь я поняла! – воскликнула Юля, пораженная тем, что она смогла разобраться и понять его.

– Кроме всего прочего, эмпатия отвечает и за отсутствие материнского и отцовского инстинкта в человеке.

– То есть некоторые люди генетически не способны испытывать привязанность к своим детям?

– Именно так! – Йохан обрадовался, что она поняла его.

– Но скажите, означает ли это, что всех этих людей… которым плевать на своих детей из-за этого гена… что их можно оправдать? Потому что они не виноваты?

– Ну, как ученый я знаю, что все наши эмоции и переживания – результат химических процессов в организме. Поэтому, в какой-то степени – да, мы можем найти оправдание всему. Дело в том, что мы все разные. Что для нас легко, может быть очень сложным для другого.

– Вы имеете в виду, что им сложно любить своих же детей?

– Да.

– Но это же уму непостижимо. Это снимает с них всю ответственность.

– Нет, все-таки я имею в виду другое. Как ученый я могу объяснить процессы, которые побуждают человека поступать так, а не иначе. Но как человек я не могу это сделать. Я бы не спешил никого оправдывать. Наверняка есть множество процессов, которые еще не были описаны. И однажды мы можем найти доказательство тому факту, что не все зависит от генов или гормонов.

– Именно так я и думаю. Если бы я была ученым и исследовала это все, я все равно бы не оправдывала грех. Предательство есть предательство. Малодушие есть малодушие.

В этот момент Юля посмотрела в свой телефон и случайно увидела, что уже прошел час, а значит, регистрация уже началась. Еще хотелось поскорее сменить тему, чтобы Йохан не увидел, что ее глаза заблестели от влаги. Они направились к стойкам, где скопилась очень длинная очередь путешественников, возвращающихся из командировок.

Затем прошло еще несколько удивительных часов почти непрерывного общения между ними – сначала в аэропорту, затем в самолете. Юля сама не понимала, как согласилась на нечто подобное: на своей личной жизни она уже давно поставила крест. Да и глупо было ждать, что кто-то может заинтересоваться ею теперь. Она чувствовала себя именно такой, какой видел ее Максим: невзрачной, усталой, усохшей, неухоженной – в общем, совершенно неинтересной противоположному полу. А если она была такой сейчас, когда ей еще не было сорока, то что ждало ее дальше?

Но все же Юля рассказала вкратце Йохану о том, что с мужем больше не живет и что у нее есть дочь. Она ничего, тем не менее, не поведала ему о болезни Кати, как не упомянула и о том, что они сами скоро приедут в Москву, да надолго. Он же сказал, что не был женат, потому как слишком долго учился, затем стажировался; у него были недолгие отношения, но ничего серьезного из них не вышло.

Когда они расстались в Шереметьево и Катя пошла на свой следующий рейс, она с тоской посмотрела на Йохана, уверенная, что теперь она точно не увидит его больше. Одна мысль ей не давала покоя: как кому-то невероятно повезет, если Йохан когда-нибудь все же создаст семью. Есть такие счастливые женщины в мире, кто связывает свою жизнь с такими порядочными и умными мужчинами, верно, есть, но ей никогда не бывать в их рядах.

Вот и настал самый долгожданный день за последние полгода. Рано утром Юля с Катей отправились в Москву, собрав как можно больше вещей с собой: книги, учебники, компьютер, одежду, продукты. Когда сели в машину и уже начали отъезжать, Юля остановилась и вновь перепроверила списки анализов, убедилась, что она все документы взяла.

Огромная очередь в приемной больницы шла невероятно долго, и все это время они провели в холле. Маленькие дети носились по холлу, изнывая от скуки двухчасового ожидания, которая побуждала их пытаться что-то сломать или отломить: будь то панели радиаторов, или игровой домик рядом с окном, или стулья, или плинтусы у стен. В очереди было два таких же полных ребенка, как Катя, и Юля подумала, что, верно, они тоже поступят в их отделение, с тем же заболеванием.

Со всех сторон доносился детский кашель, и Юля почти сразу начала нервничать. Катя, словно ничего не замечая вокруг, читала книгу, изредка постанывая, что она умирает с голоду.

– Я только что тебя кормила, – отвечала Юля, словно молитву говорила, – потерпи немного, зайдем в палату, там поедим.

В большой палате все койки были заняты, и им досталась последняя. К их удивлению, детям и родителям давали одну кровать на двоих. Но она была намного шире, чем в их городской больнице, да и матрас был намного лучше, настоящий медицинский. Катя стала требовать еду немедленно. Весь этот день дочь от тоски больничной обстановки ела еще больше, чем обычно. Юля чувствовала, что из-за накатывающейся волны стресса у нее нет сил настаивать на соблюдении диеты, и она даже разрешила дочери есть хлеб из столовой.

В отделении было много детей, заболевших ОРВИ или гриппом, но поскольку в больнице не было инфекционного отделения, то перевести пациентов было некуда, в итоге в зимние месяцы было тяжело не заразиться вирусом. Юля недоумевала, зачем они получали справки об отсутствии инфекций.

Соседки по палате постоянно открывали окно или дверь. Неизвестно, что было хуже – простыть из-за окна или подцепить инфекцию от ходящих по коридору пациентов с кашлем. Юля, ввиду своего очень безответного характера, пыталась вежливо просить остальных матерей не открывать так часто окна или двери, но на все свои просьбы встречала доводы против:

– В духоте, наоборот, заболеем!

– Для сердца плохо!

В коридор Катя выходила только в маске, а остальные дети из их палаты выбегали без масок. «Если они в коридоре подхватят инфекцию, то мы об этом узнаем только через два-три дня. За это время и нас заразят. Так и начинаются эпидемии». Юля почувствовала, как у нее вновь начало покалывать пальцы рук.

На второй день они стали сдавать анализы. Сначала это были обязательные для всех отделений обследования, такие как кардиограмма, общий анализ крови. Далее должны были следовать уже специализированные назначения: УЗИ почек, мочевого пузыря и брюшной полости, рентген кистей рук и ног, биохимический анализ крови, суточные анализы мочи, общий анализ мочи.

Лечением их занималась другая врач, не та, к которой Юля попала на прием. Но последняя тщательно контролировала их ситуацию, обсуждала Катину историю вместе с другими научными сотрудниками на ученом совете. Юля и дочь часто встречали ее в коридоре, и она, к их радости, каждый раз узнавала их и здоровалась.

Юля изо всех сил старалась забыть об опасности инфекции, не думала об этом: читала книгу, смотрела мультики вместе с дочерью, разговаривала с соседками по палате. Однако тревога не оставляла ее, и теперь она по два раза в день делала тест-полоски Кате, чтобы убедиться, что их бледно-зеленый цвет не становился ярче.

Всякий раз, когда Катя приносила ей баночку, Юля чувствовала, что внутри нее все замирает, а в животе начинается невыносимое бурление. В сознании билась одна мысль: «А если сейчас будет ярко-зеленой? Что тогда? Только бы не зеленая!» Дрожащими руками она быстро опускала тест-полоску в баночку и тут же доставала, будто от того, что она пробудет там на мгновение дольше, она может стать зеленее. Но пока что все было более-менее чисто.

– Зачем вы делаете тест-полоски? – спросила одна из соседок по палате. – Все равно ведь постоянно суточные сдаем и общий анализ мочи.

– Для успокоения, – ответила сухо Юля.

Как она могла объяснить им, что боялась, что их безответственные действия приведут к тому, что Катя заболеет и у нее начнется обострение? От Юли не скрылось то, что остальные смотрели на нее с неодобрением, словно она была той еще чудачкой. И поздно вечером у Юли случился нервный срыв: она начала кричать на соседок по палате, обвиняя их в том, что они оставляют дверь на ночь открытой, и из противоположной палаты к ним может занестись инфекция. Те в ответ обозвали ее истеричкой, решившей измучить их духотой.

Сцена вышла крайне неприятная. Юля кричала все больше и больше. Женщины оказались острыми на язычок и не давали ей спуска, распаляя ее еще больше. Она чувствовала свое бессилие против них, потому что была в меньшинстве и потому что они были наглее.

Одновременно Юля понимала, что вышла за все рамки приличия, тем более в детской больнице. Но она не могла остановиться, ей самой казалось, что она обезумела, что она больше никогда не будет разумной, как прежде. Лишь мягкий, исключительно вежливый голос медсестры, подскочившей в темноте к ней, вернул ее в сознательное состояние, и она начала успокаиваться.

– Мы уезжаем, это невозможно, у вас здесь все болеют, что это за больница такая?

– Куда вы сейчас поедете ночью? – говорила медсестра.

– У меня машина во дворах припаркована, – отвечала охрипшим голосом Юля.

– Ну и что? Охранник вас не выпустит без выписки.

– Тогда дайте мне выписку! – говорила Юля, а сама уже понимала, что сейчас медсестра убедит ее. Как странно, что за все это время, как Катя заболела, слезы только подступали к глазам, но она никогда не плакала по-настоящему, навзрыд, как плакала, когда была девчонкой. Будто все внутри стало сухим, стальным, крепким. Даже сейчас, в момент истерики, она знала, что все равно выдержит, все равно вынесет, как бы ни кричала и ни паниковала.

– Вы только поступили, вам сейчас никто выписку не сделает. Давайте завтра утром все обсудите с вашим врачом. Сейчас ночь, ничего нельзя сделать. Утро вечера мудренее.

Так медсестра постепенно успокоила ее.

Но соседки все равно испугались Юли, решив, что она «ненормальная», и дверь всю ночь была закрыта. Утром Юле стало жутко стыдно за прошедшую ночь. Но была и другая мысль, не дававшая ей покоя: после всех этих невзгод с Катей, после отцовского предательства ее мужа, может, она и правда стала истеричкой?

Могла ли она теперь мыслить здраво, как когда-то, сохранять спокойствие и приличие, как в былые времена? Куда делась ее безответность и бесхребетность, вынуждавшие ее раньше замалчивать свои обиды? Она словно постепенно переродилась и превратилась в другую женщину: нервную, озлобленную, ставящую проблемы своего ребенка превыше проблем других людей. А ведь это были люди, страдавшие так же, как и она, а может, даже больше.

И вот в разгар всей этой больничной нервотрепки вечером в среду Юля получила сообщение по Ватсап от Йохана:

– Я собираюсь сесть на поезд, чтобы приехать в твой город. Пришли, пожалуйста, свой точный адрес.

По телу ее побежали мурашки, столь неожиданно и неправдоподобно было это сообщение. Но это был его номер, его немецкий номер, это был не розыгрыш, не чья-то злая шутка. Поверить в это было невозможно, ведь приехать к ней из Москвы он мог только по одной причине: она ему была интересна как женщина. Этого Юля не могла допустить даже в самых смелых мечтах.

Ну не могла она казаться теперь кому-то привлекательной, просто не могла: вымотанная, далеко не первой свежести, единственное, что до сих пор влезала в свой сорок второй размер, но сейчас все женщины худые, кого теперь удивишь этим.

И вообще, пока они общались в самолете и в аэропорту, она не заметила, чтобы он как-то по-особенному на нее смотрел. Так зачем он хотел приехать? Если ему нужен был секс с кем-то, не слишком ли далеко он решил поехать за ним? Ведь в четверг у него был по-прежнему рабочий день в Москве. Абсурд, нелепость! Ничего не отвечать ему, и точка.

– Мама, кто там тебе пишет? – вдруг спросила Катя, оторвавшись от планшета с играми.

– Да так, никто.

– Ты вся не своя прям.

Юля взглянула на дочь мутными глазами, но не услышала ничего, что та ей говорила. Ей стало жаль Йохана, который может сесть на электричку и отправиться в город, проделав долгий холодный путь напрасно. Она взяла в руки телефон и написала ему правду:

– Не приезжай. Мы с дочерью сейчас в Москве, в больнице при НИИ. Это плановое обследование.

Она думала, что он не будет отвечать или ответит, что в следующий раз как-нибудь заедет к ним. Однако, к ее испугу, Йохан написал совсем другое:

– Какой адрес у больницы? Я вас обеих навещу.

Если ему нужен был только секс, то он бы не поехал в больницу; тогда что ему нужно было? Она по-прежнему не смела воображать, что ему просто нужна была она сама. Зачем себя обнадеживать пустыми фантазиями, ведь еще ни один мужчина не принес ей счастья… Если бы ей было двадцать лет, она бы поверила, но сейчас, когда ей ближе к сорока, – как научить себя верить?

Нет, все это было пустое, пройденный этап для нее. И потом, она не имела права теперь думать ни о чем, кроме здоровья дочери. У Кати теперь не было отца, была только она. Она не предаст ее ради мужчины, пусть даже лучшего из всех, что она встречала. Да и потом, на поверку и этот прекрасный мужчина мог оказаться очередным проходимцем и эгоистом.

Юля нервно кусала сухие губы с отстающими корками, вдобавок ко всему ковыряя их еще и руками. Она не видела, как сильно Катю привлекло ее смятение. Затем Юля почувствовала, что задыхается. Она вскочила с кровати и выбежала в коридор, а оттуда на лестничную площадку, где она села в полутьме на ступени и зажала уши руками, а лицо спрятала в коленях. Телефон она оставила в комнате. Она знала, что если возьмет его с собой, то не выдержит, сдастся, напишет ему адрес. Здесь, в тишине и в одиночестве, она тихо справлялась со своей «ломкой».

Через час с лишним она вернулась в комнату. Катя вскочила с кровати и подбежала к матери. Лицо ее казалось обеспокоенным:

– Мама, ты где была? Я тебя везде обыскалась!

– А что случилось?

– Ничего, просто у тебя телефон тут названивает, я тебе его хотела отдать, по всему отделению бегала.

Разумеется, восьмилетний ребенок не мог догадаться, что последним убежищем для нервной женщины могла быть лишь только лестничная площадка. Юля взяла телефон дрожащими руками, в глазах все поплыло, когда она увидела пропущенные вызовы от Йохана, но хуже всего, она увидела его сообщение десятиминутной давности:

– Я стою в вестибюле. Они не говорят по-английски. Может, ты спустишься и переведешь?

Вопрос как взрыв прогремел внутри: как он узнал их адрес? Как? Выбрал один из двух НИИ в Москве? Но ведь он даже по-русски не говорит! Она просмотрела их переписку в Ватсап: там и намека не было на адрес, она ему ничего не отправляла точно.

Но делать было нечего. Она отправила ему сообщение, что идет к нему. Побежала за верхней одеждой, а затем через главный вход на улицу, а затем в пропускной пункт. Как бы невероятно это ни было, но Йохан действительно сидел там внутри, тепло одетый, в руках был пакет из продуктового магазина и цветы. Цветы! Большой, огромный букет роз, с зелеными пушистыми веточками. А ведь Юля уже и забыла, что это такое.

Стыд за то, что он увидит ее в такой неприглядной казенной обстановке, вдруг исчез. Приемные часы закончились, поэтому охранник не мог дать ему пропуск, хотя было видно, что ему хотелось нарушить свои инструкции, столь необычно было видеть иностранца с цветами в больнице, в которую еще ни один человек не приходил с радостным выражением лица. Но поскольку матерям разрешалось выходить за пределы комплекса за покупками, они решили прогуляться вдвоем на улице, оставив цветы у охранника.

В Москву пришла ноябрьская зима, с белыми, большими пушистыми снежными хлопьями, медленно усыпающими город. По широкому шоссе ехало намного меньше машин, чем еще два-три часа назад, во время шестичасовой пробки. Было зябко и неловко: ноги как будто преднамеренно ступали неуклюже, стопы заваливались.

Йохан расспрашивал про Катю, и Юля вынуждена была рассказать намного больше, чем хотела, ведь он был врачом, невозможно было отшутиться или замять тему.

Ее обнадеживало то, что он мог себе представить масштаб катастрофы, мог оценить те проблемы, с которыми им еще предстоит столкнуться. Он послушает ее рассказ, уедет в Германию и сам решит, что лучше ему с Юлей не связываться. Ни один мужчина не взвалит на себя чужого ребенка, да еще с таким диагнозом, даже родной отец – и тот сбежал от проблем.

Именно эта мысль вновь и вновь стучала у нее в голове как молоточек, не давая расслабиться. Потому Юля по-прежнему разговаривала с ним как с чужим, словно это не он сейчас добровольно проделал долгий путь к ним в больницу с гостинцами и цветами, не он каким-то магическим способом вычислил адрес их НИИ.

Вот они уже шли обратно, уже подошли к проходной. Нужно было прощаться, они оба замерзли, да и было слишком поздно.

– Я должен сказать тебе кое-что важное, – вдруг произнес Йохан. – Я был так занят образованием и научной деятельностью, что у меня совсем не оставалось времени на создание семьи. А теперь я уже не так молод, и поэтому ускоряю события…

Юля сделала шаг назад, округлив глаза: не сделает же он теперь ей предложение, прямо здесь, напротив этих казенных хмурых больничных комплексов и неуютных панельных многоэтажек. Но он сказал совсем другое:

– Так как я часто приезжаю в Россию, я решил, что хотел бы жениться на русской женщине. Поэтому на этот раз я назначил несколько свиданий. Но после двух свиданий я отменил третье и приехал сразу к тебе. Во время этих встреч я понял кое-что.

– Что понял? – она не смогла подавить в себе любопытство.

– Я потерял интерес к другим женщинам. Потому что я встретил кое-кого, кто, я думаю, станет мне очень дорог.

– Нет! – воскликнула Юля.

Что же это был за человек, который мог говорить ей о романтике столь непошлыми словами? А ведь она не могла ни о чем больше думать, кроме как о большой банке, стоящей в холодильнике, которую Катя должна за ночь наполнить мочой, а потом ее надо сдать на пост в семь утра. И что Катю нужно будет будить среди ночи, чтобы она не забылась и не накопила мочевой пузырь, вовремя не сходив в туалет и не собрав анализ до семи утра.

А потом, как обычно, нужно будет упрашивать дочь, чтобы она не ела и не стонала от голода, ведь им нужно будет сдать несколько видов анализов крови довольно поздно – в девять-десять утра. И что больше всего на свете она ждет решения научного консилиума, пусть пока что предварительного, чтобы понять, что их ждет впереди. И что вся радость в ее жизни теперь зависела лишь от цвета тест-полосок. И что желтый цвет был самым прекрасным, чистым цветом в мире. А зеленый был худшим из всех, ненавистным.

При всех этих приземленных мыслях разве могла она выполнить те функции, которые ему нужны были? Стать женой, скорее всего вновь матерью, заниматься домашним очагом? Они во всех смыслах разговаривали на разных языках.

– Это слишком для меня, правда, – сказала Юля. – Я не знаю, что станет со мной, с моей дочерью. Не знаю, где буду завтра: здесь, или дома, или опять здесь. Я не знаю, какие препараты нам назначат и какие последствия и побочные эффекты от них будут… Мой развод еще даже не оформлен. У меня голова кругом от всего этого.

– Я знаю, знаю. Тебе нужно много всего преодолеть. Я не давлю на тебя и не заставляю принимать поспешные решения. Я просто хотел поделиться с тобой своими мыслями. Чтобы все было честно.

Казалось, не было слов, которые она могла произнести, чтобы оттолкнуть его. Что это было: излишняя его вежливость как немца или языковой барьер? Они простились, и Юля, хоть и не спала ночь от волнения, все же быстро переключилась на бесконечные анализы, обследования, извилистые коридоры и многочисленные переходы между корпусами, по которым им постоянно приходилось бегать в поисках нужных кабинетов. Она была прикована к этому месту, к этому «здесь и сейчас», и ничто другое не имело права быть. А Йохан… после того как узнал про ее проблемы, он вряд ли позвонит ей.

При всей своей прозорливости Юля, однако, судила Йохана по Антону и не понимала, что перед ней человек совсем из другого теста. Она не понимала, что в натуре его было что-то героическое, что до сих пор не могло найти себе применения. Живи он в другое время, он открыл бы спасительную для всего человечества вакцину, свое бы здоровье отдал, но открыл. Он отказался бы от Нобелевской премии, потому что был бы против колониального строя и притеснения других народов. Он отказался бы писать под диктовку правителей и дал бы себя сжечь на костре.

Он много чего мог бы совершить, но не совершил, потому что жил в 21 веке, где самое героическое, что можно было сделать, – это не обидеться на свою женщину, когда она устраивает истерику без повода, не накричать на курьера, опоздавшего на час, выручить коллегу, забывшего о дедлайнах.

И вот теперь, подсознательно, Йохан обрадовался вызову. Он знал, что уже не сможет оставить несчастную женщину с больным ребенком в обшарпанной больнице. Он не понимал причины. Все это происходило в глубине его подсознания, все эти связи, усиливавшие его романтические чувства к Юле, были в таких слоях его ума, для которых просто не существовало слов. Они просто все вылились в мощное чувство к женщине, и этого ему было довольно.

Глава восьмая

Юля провела в больнице две непростых недели, а потом приехала ее мама. Консилиум принял решение сначала сделать Кате биопсию, и только потом выбрать препарат. Юля была на все согласна, она уже убедилась, что ее личное присутствие в больнице было не столь важно, многие дети лежали в стационаре одни или с бабушками, от этого к ним хуже никто не относился. Катя успела переболеть ОРВИ, но анализы не ухудшались. Только это немного отдалило срок биопсии. Теперь оставалось надеяться лишь на то, что она вновь не заболеет.

И вот в первые же выходные Алина позвала всех подруг к ней на день рождения. Это был семейный праздник, но Юля пришла на него сиротливо одна; ей приходилось веселиться, когда дочь лежала в больнице и готовилась к столь серьезной процедуре. У Алины стол ломился от салатов, биточков, котлет, всего, что так любят дети. Константин играл с детьми, пока Алина занимала гостей. Женя буквально плюхнулась на диван, не в силах даже пошевелить языком, чтобы предложить помощь имениннице.

– А где Эдуард? – спросила Юля.

Женя показала пальцем на дверь в детскую.

– А, за мальчишками следит, – кивнула Юля, – дает маме отдохнуть.

Женя закрыла глаза и промолвила:

– Я сейчас засну.

– Не сметь! – засмеялась Алина.

Через какое-то время толпа детей вместе с отцами ворвалась в гостиную и буквально набросилась на стол.

– Руки помыли? Фартуки надели? – только и успевала кричать Женя, недовольно глядя на супруга, который совсем позабыл о столь важных мелочах.

Но было поздно: их мальчики, один меньше другого, уже хватали со стола все подряд, надкусывали, бросали на стол, а затем пробовали другое.

– Когда третий был грудным, и то было проще! – воскликнула Женя. – Он хотя бы к столу не лез. С тремя справиться просто невозможно.

– По ним не скажешь, что у них такие спокойные интеллигентные родители, – улыбнулась Алина.

– Это точно, – отвечал Эдуард, выхватывая из рук младшего еду.

Юля внимательно наблюдала за тем, как Константин во всем помогает жене, словно они только поженились. Казалось, будто вся эта история с продавщицей была небылицей, приснившейся им всем.

Тут раздался звонок в дверь, все замерли, веселье будто на мгновение прекратилось; взрослые посмотрели на Юлю. Она не поняла их взгляда. Лишь дети продолжали хватать все со стола, ничего не замечая. Алина вскочила и пошла встречать гостью: это была Марина.

– Я ненадолго зашла, – начала она сразу извиняться, когда увидела, как на нее смотрят Алина и Женя, словно стесняясь ее.

Юля опустила глаза и стала теребить в руках бумажную салфетку, разрывая ее стороны. Все сели за стол, смущенно перекидываясь комментариями про мальчиков Жени.

– Сразу видно, мужчины растут, – сказал Костя, – такой здоровый аппетит.

– Федя так никогда не ел, – вздохнула Алина.

– Мам, – Федя, самый старший из детей, почувствовал себя сразу неловко.

– Ах, я забыла, ты уже взрослый, – рассмеялась Алина.

– Хочу сказать тост нашей Алиночке, – вдруг сказала Марина, поднимая бокал. Юля вздрогнула, но по-прежнему прятала взгляд. – Женщине невероятной красоты, духовности, доброты, ума! Будь всегда такой же прекрасной подругой, матерью, ну а главное, супругой. Японская мудрость гласит: любовь – это не когда два человека смотрят друг на друга, а когда они смотрят в одну сторону. Так и я вам желаю, дорогие мои, чтобы вы всегда смотрели в одну сторону! Будь то покупка недвижимости, машин, постройка дачи, путешествия. Хороший наряд – на свадьбу, любовь – на всю жизнь.

Алина с Костей тут же забыли про смущение, уж столь красочен был тост подруги. Алина обняла и поцеловала подругу. А затем Костя поцеловал жену.

И все-таки очень скоро Марина ушла, жалуясь на больное горло.

– Здесь дети, нечего мне их тут заражать, – сказала она, когда прощалась с Алиной.

Женя с Юлей вздохнули с облегчением, когда она ушла.

– Ну что же ты так с ней? – не выдержала Алина, вернувшись из прихожей. – Она ведь тебе ничего плохого не сделала.

Эдуард и Костя уже были в детской, играли с детьми.

– Она прозрела наконец, – съязвила Женя.

– Не знаю, девчонки, не могу смотреть на нее, и все, – вздохнула Юля, – она мне столько добра сделала, особенно когда Катя заболела. А теперь, после всего с Антоном, не могу видеть наглые лица изменников.

Алина поморщилась недовольно.

– А сама-то что мне недавно советовала? Мне, между прочим, твой совет помог. То есть ты ханжа, получается?

– Ну о чем ты говоришь, Алина! – возмутилась Женя.

– Как ты можешь сравнивать? – воскликнула Юля.

– А есть какая-то разница между нами? – с явным неудовольствием спросила Алина, переходя на шепот. – Мне изменять можно, а тебе упаси боже? Я что, человек второго сорта, по-твоему?

– Дело вообще не в нас с тобой! – так же шепотом отвечала Юля.

– Ну а в ком тогда? – не унималась Алина.

Юля замялась, словно не желая отвечать. Она с трудом подбирала слова. Большие тарелки с подсыхающими салатами все еще выглядели очень аппетитно, но она чувствовала, что больше ничего не сможет за вечер съесть. Проще было не отвечать, а вперить взгляд в стол, глядеть на него, пока глаза не заслезятся от напряжения. Ничего не чувствовать, ничего не слышать. А главное, не помнить. И все-таки она подняла голову и посмотрела на Алину. Надо было ответить на этот неприятный и запутанный вопрос.

– Всему есть свой предел. Мужчина, решивший гульнуть на стороне, но при этом сохранить семью, и мужчина, решивший гульнуть, пока его ребенок безуспешно борется с редкой болезнью, не вылезает из больниц, пьет лекарства пачками, – это совсем другое. Я не знаю худшего греха, чем этот. Достоевский с его убийством злой старушки и ее доброй сестры вообще рядом не стоял. Ни один классик не написал еще ничего, даже отдаленно напоминающего ужас и низость поступка Антона. Нормальный человек не смог бы вместить в себя другие желания, кроме как одно бесконечное желание, чтобы его дочь поправилась. Но вместо этого его мысль неслась к другой женщине, чужой, неродной… Не могу я, тошнит меня от всего этого.

– У нас в стране каждый день женщины рожают больных детей и тут же отказываются от них, – возразила Алина, ничуть не разжалобленная словами подруги. – Они тоже страшные преступницы?

– Да, – ответила Юля, – они должны быть в круге седьмом, вместе с Антоном.

– Ну, это уже не нам решать, – сказала Женя с присущей ей горячностью.

– А я и не пытаюсь ничего решать, – отвечала сухо Юля, – но делать вид, что я не знаю, что так оно есть в мире, не могу.

– Все это происходит из бездуховности, из нищеты нашего общества, – говорила Женя скороговоркой, – эти несчастные женщины бросают своих детей, как и отцы детей, они все жертвы и плохой экономики, и плохого образования, и генетики. Ведь есть статистика, что детдомовские дети чаще всего от своих тоже отказываются. Есть статистика, что чем выше уровень жизни глобально, тем меньше сирот, тем меньше преступности.

– А это неважно, откуда ноги растут, – ответила Юля, повышая голос, – вообще неважно. В рамках моей никчемной жизни, представь себе, не важно глобальное! У каждого человека может найтись миллион оправданий для его низости. Но все эти оправдания, домыслы – они гроша ломаного не стоят, потому что значение имеет только поступок. Он – единственный способ дать оценку нашему характеру, нашим моральным качествам. Все эмоции, все, что предшествовало поступку или последовало за ним, все утрачивает свою ценность, лишь только поступок имеет место быть. Когда человек не может любить собственного ребенка, больного ребенка, скажите мне, пожалуйста, что в нем от человека остается? Антон ведь после ухода еще ни разу не позвонил, чтобы узнать, что с Катей, как ее лечат, – на этом месте ее голос задрожал, – что с ней станется, в конце концов. Но зато приходил, звонил, чтобы требовать машину. Машину! Наши испытания нам даны, чтоб мы выстояли, чтоб закалились, а не опустились, как Антон. Почему-то у нас нынче происходит масштабная подмена понятий – мы все время используем наши испытания для оправдания себя, своей низости, своих ошибок, того, что не сделали, не успели. Все с ног на голову перевернуто… Нужно меньше ныть. Ныть нужно меньше!

– Не все так просто, как ты говоришь, – все же возразила Женя, – он отец твоей дочери, и лучше него для Кати не будет отца. Ни один приемный не заменит кровного.

– А мне он нужен, приемный-то? – грустно засмеялась Юля. – Нет уж, это все пройденный этап.

– Ты слишком быстро сдаешься, – ответила Женя, – Антона нужно перевоспитать, он должен отмолить свои грехи, искупить их. За семью нужно бороться.

– Для меня твои слова лишены всякого смысла. Почему вообще все именно так складывается?

– Как именно? – спросила Алина тихо.

– Почему с Катей случается беда, и я привязана к ней цепями, а он свободен как ветер и может гулять и делать новых детей? Здоровых детей, быть может. Как бы я хотела перестать быть матерью и стать просто женщиной, понимаете? Дети… это наша обуза.

– Дети – это наш крест, – вспыхнула Женя, не улавливая в словах Юли, что та не имела в виду того, что говорила.

– Крест… Ведь это другой человек. Поймите, девочки. Она вырастет и не будет зависеть от меня. Это совсем другой человек. И она будет делать что вздумается, а я ей буду не указ. Может, она будет не самым лучшим человеком даже. Я этого не знаю. Я сейчас всю себя, все свое здоровье положу ради нее. А она будет отдельным от меня человеком, – еще раз сказала Юля, словно ее только осенило, что ее узы с Катей могли быть лишь плодом ее собственного воображения и что их при желании можно было разорвать. Как это сделал Антон.

Алина поежилась.

– От твоих слов мне по себе. Так нельзя!

Женя закатила глаза. Как всегда непримиримая к чужому мнению, она хотела поскорее убедить Юлю в том, что та совершенно не права. И она опять забывала, что до сих пор ей еще никого из подруг не удалось ни в чем убедить.

– Ты не можешь так говорить! Ты не сможешь не переживать за нее. Не сможешь и все!

– Да, – вдруг согласилась Юля безо всякого сопротивления. – Не смогу. Я – не он. При всем желании не смогу. Это как вырвать себя – из самой себя, вот что это значило бы для меня! Материнство непреодолимо, неизбежно, оно вросло в мою плоть. Я временами чувствую в животе какие-то пиночки, и мне кажется, что это снова Катя во мне. Так живо, так четко, что я теряю связь с настоящим, – она замолчала на какое-то время. Никто не знал, что сказать. – Вот когда думаю об этом, специально накручиваю себя, представляю, что я тоже все брошу, что заживу для себя, чтоб не видеть постылой больницы, не варить пустые супы целыми днями, не вставать в пять утра для этого, как весь прошлый год… не думать о Кате, больной, без почек, с сокращенной жизнью… Вот стоит это все живо разрисовать в уме, все так представить, и себя такой эгоистичной стервой представить… А Катю одну, совсем одну, на старой бабушке, которая ничего ей не может дать, даже лекарств запомнить не может, а ведь это самое базовое, самое элементарное теперь в ее положении… И вот накрутишь себя до самой высокой степени, а потом разом это состояние совершенного бездушия и эмоциональной пустоты и равнодушия отпустит тебя, и тогда вся мерзость этого поступка так живо предстанет перед глазами… Вот тогда-то по-настоящему представишь себе весь масштаб преступления Антона.

Наконец вырвались эти какие угодно, но не банальные слова из ее заурядного рта, из ее души, бывшей пристанищем для заурядных чувств и мыслей, и все преобразилось, и она сама преобразилась. Юля на весь этот день, а может и больше, перестала чувствовать себя никчемностью. Ее слова были приговором. Антону не было оправдания ни в этой, ни в какой другой жизни, как и всем отцам, сбегавшим от больного ребенка, как и матерям – а ведь были на земле и такие!

– А все-таки странно это, – продолжила Юля, – что я способна на такие мысли об отчуждении дочери от себя, что это словоблудие и словесный понос вертятся у меня в голове, как будто есть во мне червячок… Не все так чисто и невинно, выходит.

– Ах, Юля, да разве это… – начала с чувством Алина и замолчала. Подруги уставились на нее, не понимая, что она хочет сказать. – Да разве это тебе одной такие мысли приходят? Мы все люди.

– Никто не без греха, – вдруг заметила и Женя.

Они молча смотрели, но не друг на друга, а сквозь, уносясь в далекую даль неуловимых, новых и тревожных мыслей. День рождения резко превратился в вечер споров, а затем внезапно – вечер какого-то согласия, которого между ними еще никогда не случалось. Юля теребила кожу на шее, а Алина – красиво уложенные локоны черных волос. Женя разглаживала длинную неказистую юбку, словно сшитую из бабушкиного пестрого, но давно полинявшего отреза.

– Как же Катя там теперь? – вдруг спросила Алина. – Сдвинулись с мертвой точки?

Юля посмотрела на нее и в первый раз за вечер по-настоящему улыбнулась.

Через два дня после празднования дня рождения Юля была на работе и пыталась разобраться в тысяче писем, полученных ею за две недели больничного. Она допрашивала ассистентку о том, что та успела сделать, на какие письма уже ответила. Ассистент очень хорошо вела дела во время ее отсутствия и почти ничего не упустила. Вскоре они вместе ушли в шоурум смотреть образцы, которые им прислали с завода.

– Смотри, – говорила Юля, показывая ручку ножа, – здесь острый край у пластика, можно порезать руку. Ты не писала поставщику?

– Нет, не обратила внимания.

– Напиши, пожалуйста, давай сделаем фото. Пусть ответит, сможет ли он устранить этот дефект, если да, то нужен новый образец.

– Это же опять ждать недели две-три, – заметила ассистентка.

– А что делать? Такое качество нам не подходит.

Они тщательно изучили все образцы, сделали фотографии, записали все нарекания, а затем пошли обратно в кабинет. Там царила суматоха: пришел новый сотрудник, не юный уже мужчина, усевшийся за стол уволенного не так давно Алексея. Руководитель отделения представляла его всем, стоя рядом.

– Юлия, прошу ко мне, – бросила она недовольно через плечо.

Юля последовала за ней, внутренне готовясь к очередному предательству со стороны своего руководителя.

– Нам удалось в столь короткие сроки найти замену Алексею, прошу приступить к его обучению.

– Но Алексей не успел даже взять на себя роль руководителя направления, – выдохнула возмущенно Юля, – какие такие обязанности Алексея он будет принимать?

– Ваша задача, чтобы он был лучшим руководителем, чем Алексей, – холодно отвечала начальница, демонстративно усевшись за компьютер и начав отвечать на письма, показывая тем самым, что разговор окончен.

– В день увольнения Леши вы лично сказали мне, что эта должность наконец будет отдана мне, – напомнила ей Юля, и не думавшая уходить. Последние события начинали все сильнее действовать ей на нервы: она становилась все более импульсивной, намного быстрее теряла терпение. Со стороны могло казаться, что она стала истеричнее; пусть так, после всего, что обрушилось на нее, кто мог винить ее в том?

– Юля, милая, о чем вы говорите?! – воскликнула руководитель, отрываясь от экрана монитора и глядя на нее маленькими злыми глазами. – Вы ушли на больничный на две недели, а сколько вам еще таких больничных потребуется?

– Больничный был заранее согласован с вами! Если бы вы сказали «нет», я нашла бы выход, отправила бы бабушку, а сама с врачом через нее общалась.

– Теперь уже что это обсуждать, человек принят на работу. Это очень толковый, опытный специалист. И вообще, у вас должны быть сейчас другие приоритеты. Ваша дочь уже здорова? – спросила она якобы с заботой, но Юля не почувствовала в вопросе тепла.

– Нет, – отрезала Юля.

– Так занимайтесь ее здоровьем, это для вас должна быть задача номер один. Не мучьте себя замашками карьеристки, не разрывайтесь между семьей и работой.

Опять получалось, что она была плохой матерью, раз добивалась справедливого признания своего труда. Кукушка, для которой прирост к зарплате и должность значили больше, чем дочь. Как у ее руководителя получалось заставить ее почувствовать еще бо́льшую вину за происходящее? Что это был за природный дар так построить диалог, что всегда, всегда Юля выходила словно оплеванная из ее кабинета?

Юля не успела дойти до рабочего места, как ей кто-то стал звонить на Ватсап. Уверенная, что эта бабушка, она выскочила в коридор: мать звонила ей, только если у нее были новости от врача. Но это была не она, а всего лишь Женя, причем звонила она по видео.

– Привет, что случилось? – спросила Юля, разглядывая Женю в полутьме ее квартиры. Даже плохое изображение не скрывало беспорядок в зале.

– Да дети спят, вот решила набрать тебе, доехать до тебя никак не получается, сама знаешь, Эдик до девяти на работе, а родители мои приезжают раз в год к нам.

Юля подняла удивленно брови, почувствовав немного виноватый тон подруги. Она все еще ожидала услышать ответ на свой вопрос.

– Тут такое дело, – забормотала Женя тихо, чтобы никого не разбудить, – я общалась с Антоном. Ты его не так поняла, он вообще не хотел уходить из семьи. Он бы вернулся к вам, если бы ты проявила настойчивость. Говорит, что с той женщиной не собирался семью заводить.

– А зачем ты с ним общалась?! – раздраженно воскликнула тонким, нервным голосом Юля. – Я тебя просила об этом? Просила?

– Я ради тебя ведь стараюсь, – оскорбилась Женя, – хочу помочь, тебе и так сейчас не сладко! Разве время сейчас разводиться, имущество делить? Тебе о дочери нужно думать, не только о себе.

Опять, опять этот упрек, преследовавший ее последние месяцы, а теперь дважды озвученный за день. Юля уже не сомневалась в своей никчемности как матери, а ведь еще недавно она считала себя хорошей мамой.

– Ребенку нужен отец, – не унималась Женя.

– Прекрати! – взвизгнула Юля.

– В чем проблема-то, я не понимаю? Он ведь сам хочет помириться!

– Я не буду ничего слушать! Не буду ничего обсуждать! – взвизгнула Юля и стала с силой жать на красную кнопку на экране, как будто одного раза было недостаточно, чтобы сбросить звонок. Она чувствовала такое бешенство, что, казалось, еще мгновение, и ее телефон полетит в стену и разобьется.

Она обернулась и увидела одну из своих пожилых коллег, с хитрой улыбкой идущую навстречу.

– Валерьяночки может, Юль? У меня есть. Ты же на работе все-таки.

– Вас забыла спросить! – взвизгнула вновь не своим голосом Юля.

Прорыдав какое-то время в пустом коридоре и с особенной злостью обдумав поведение руководства, Юля стояла теперь и размышляла обо всем, негодуя. Ей казалось, что она должна была непременно решить эту проблему, настоять на своем, вернуть контроль на ситуацией. Лишь только это произойдет – и она вернет контроль над всей своей жизнью, решит свою главную проблему, связанную на самом деле с одной лишь Катей. Поэтому ей думалось, будто теперь свет клином сошелся на ее повышении, и будь у нее новая должность – у нее будет все.

Но затем другая, все еще злая, но уже спокойная мысль прокралась в голову. Мысль эта была о том, что это повышение ничего не решит, как и никакое другое повышение в мире. Сделай они ее хоть генеральным директором, подари хоть миллион рублей, ничего от того не изменится: Катя все так же будет болеть, и будет болеть долго, беспросветно. И ее, Юлина, жизнь будет так же без будущего, без возможности строить планы на отпуск, радоваться и улыбаться. Происходящие события теряли смысл. Обдумав все это и наконец смирившись, Юля ушла в кабинет.

И все равно руки не слушались ее, мысли путались. Новый коллега с серебристыми волосами смотрел на нее с любопытством, ожидая, что она обратит на него внимание. Он даже несколько раз кхекнул, но напрасно. Юля замерла, как статуя, не шевелясь.

Она открыла Excel и стала заносить туда расходы на поездку на Тенерифе: единственное, что приносило ей радость теперь. Получалось купить билеты на двоих, уже шестьдесят тысяч. Но тогда они поедут всего на две недели. Тогда нужно, чтобы ее мать тоже поехала. Это еще тридцать тысяч. Снять квартиру на месяц – еще около тридцати тысяч, если снять самую дешевую. Если питаться экономно, то должно получиться так же, как и дома. Но на непредвиденные расходы все равно нужно отложить деньги, еще тысяч тридцать. На визу для бабушки около четырех тысяч.

Сто пятьдесят тысяч минимум! Юле стало нехорошо от такой цифры. Ей недоставало около ста тысяч. Даже если откладывать по двадцать тысяч в месяц, то копить придется еще пять месяцев. А она так хотела поехать с дочерью после выписки! Ей придется почти все накопления отдать за один месяц на море.

От Антона помощи не дождешься, это в лучшем случае. В худшем – теперь придется еще квартиру и машину делить на двоих. Какое теперь море, нужно было забыть об этом: если менять квартиру, то на однушку может не хватить, придется в долги залазить. Выходило, что в словах Жени был смысл: развод сковывал ей руки.

Переносить новости из больницы было намного легче дома. Хотя, конечно, Юля по-прежнему с замиранием сердца читала сообщения от матери об анализах, которые не ухудшались, но все же это было не то же самое, что каждый день делать тест-полоски самой, а затем бегать за медсестрами, выясняя, не готовы ли еще анализы. То, что биопсию Кате сделали, когда с ней была бабушка, было еще большим облегчением.

Юля не представляла, как бы она выдержала эту процедуру, как бы справилась с неконтролируемым волнением и страхом. Но вот из больницы стали приходить хорошие, насколько это было возможно в положении Кати, вести. Катя перенесла все легко, лежала после этого спокойно в кровати, не ходила, не дергалась, читала книги, значит, осложнений быть не должно. Бабушка каждый день занималась с ней уроками, читала новые параграфы, рассказы.

Очень скоро настал тот момент, когда Катю перевели в интернирующий режим, что означало, что она стала принимать преднизолон не каждый день, а через день, то есть дозировка снизилась в два раза. С того дня Юля опять стала очень нервозной, каждый день звонила матери и напоминала про тест-полоски, поскольку та была очень забывчивой.

К огромному ее удивлению, все шло хорошо. Но только мать ее устала от длительной госпитализации. Шел уже ноябрь, и Юля решила, что скоро сама возьмет больничный и заменит ее. Перед работой она уже бегала сдавала анализы, а на выходных ездила навещать их. Тут к ней пришло сообщение. Она взяла телефон. Это был Антон.

– Нужно поговорить, можно заеду сейчас?

В эти выходные она вернулась поздно вечером в свой город, припарковала машину, зашла в квартиру, разделась и свалилась на кровать, уставшая после долгой дороги.

Юля в глубине души все еще надеялась, что он задаст вопрос о Кате, что она расскажет ему, как прошла биопсия, как она съездила в Москву, а самое главное, как Катя начала худеть после интернирующего режима. Немного, конечно, но уже заметно. Одежда стала широковатой, а глаза уже не казались такими узкими, как раньше, – щеки немного уменьшились. Потому она написала ему, чтобы приехал, а сама пошла пить кофе.

Но кофе был лишним, так как Антон пришел не с миром, сон и так как рукой сняло. Он был хмурый, недовольный, совершенно чужой теперь.

– Нам нужно что-то решать насчет квартиры, – заявил он с порога.

– Что решать? – поинтересовалась Юля, замирая. – Разве вам жить негде?

– Конечно, негде. Мы живем сейчас в квартире с родителями. Скоро сын родится. Нам нужна своя площадь.

– Что ты предлагаешь?

– Давай продадим квартиру и поделим пополам.

– Пополам? – переспросила Юля. – Мы купили эту квартиру, продав квартиру моей бабушки, добавив не очень много денег. Почему же пополам?

– Потому что имущество, нажитое в браке, делится на две равные части, – усмехнулся Антон, глядя теперь наглыми глазами на нее.

– Вот ты как заговорил, – прошептала Юля. Она сама была виновата в том, что когда-то согласилась продать квартиру бабушки, поменять двушку на трешку. Теперь ничего нельзя было изменить. – Ты можешь заработать себе на жилплощадь, можешь продать бабушкину квартиру своей новой жены, в конце концов. Вы уже расписались?

– Нет еще, она хочет свадьбу, как родит.

– Хочет белое платье и стройную фигуру?

– Типа того. Знаешь, сколько мне придется зарабатывать на новую квартиру? У бабушек ее квартир нет, они все живы и здравствуют.

– Но это не означает, что я отдам вам то, что принадлежало когда-то моей бабушке. Давай так: вот мы с тобой когда-то добавили одну четвертую к цене квартиры, чтобы поменять ее. Я вам одну четвертую и отдам, хотя мы эту сумму с тобой вместе копили, и по-хорошему это должна быть одна восьмая. Но я отдам одну четвертую.

– Откуда это у тебя столько денег? – с подозрением спросил Антон.

– У меня нет пока этих денег, но я займу, выкручусь как-нибудь.

– Так и что мне с ними делать? На них даже комнату не купишь. Нееет.

– Ты можешь взять ипотеку. Молодая семья и все дела.

– Какая еще ипотека, с ума сошла! Я кредиты не беру. Потом не рассчитаешься.

– Тогда комнату купите и копите на квартиру.

– У нас ребенок маленький скоро родится, нам нужна квартира, а не комната! – начал уже кричать Антон.

– Но это не мои проблемы, у меня своих хватает с Катей и больницами! – Юля тоже кричала теперь. – Решайте свои проблемы сами, а не за мой счет! Я бабушкино наследство не обязана вам дарить!

– А по закону обязана! – рявкнул Антон.

– Ты думаешь, закон на твоей стороне? Думаешь, в суде не учтут, что квартира покупалась с суммы, полученной от продажи наследства?

– Думаю, нет!

– Ну вот и зря! – кричала Юля наугад, вспомнив вдруг о какой-то знакомой, которая уже около десяти лет судилась с мужем и не отдавала ему квартиру, потому что у нее были документы, подтверждающие, что новая квартира была куплена со средств после продажи старой, которая была куплена ею еще до брака. – У меня есть знакомые, кто выиграл суд в таких случаях, и суд учел наследство.

– Ты в этом уверена? С чего ты решила, что тебе так же повезет теперь?

– Если мы начнем судиться, то этот процесс может затянуться на годы, – успокоившись немного, отвечала Юля. – Тебе это нужно теперь? Лучше полюбовно разделить все.

– Вот я и предлагаю полюбовно все сделать, по закону.

– По такому закону я не согласна. Я предлагаю учитывать закон о наследстве.

Они оба смотрели друг на друга глазами, полными ярости. В них не было ни следа былой любви, былой связи. Столько лет прожить вместе, а теперь не испытывать друг к другу ничего, кроме брезгливости и отвращения, это было чудно, – пронеслось в голове у Юли. Как она ненавидела его, как она не выносила самый его вид, его напыщенное сладострастное лицо, его полные похотливые губы, тупой пустой взгляд его серых глаз.

На мгновение она закрыла глаза, живо рисуя свое мрачное беспокойное будущее. Ко всем ее переживаниям добавится беготня по судам, траты на адвокатов, бесконечные ходатайства и апелляции. Ее знакомая, которая выиграла аналогичное дело, была юристом по профессии, поэтому легко справлялась с судами, а Юля была не сильна во всем этом.

Уступить ему квартиру, чтобы только он отстал от них, не мотал нервы? Жить в однушке, но зато в своей? Она вспомнила о бабушке, жившей когда-то еще в той, старой хрущевке, к которой она так любила ходить в гости, и ей стало обидно за нее. Обидно, что она отдаст единственное, что та с дедом заработали в советское время – квартиру, – какой-то девчонке, пытавшейся использовать мужчин и разбивать семьи.

Ей внезапно стало жаль даже Антона, этого глупого, совершенно никчемного человека. Вот он хочет жениться, купить квартиру за свой счет. А потом девочка выгонит его, отберет полквартиры, еще и на алименты подаст. И так и будет он бегать без угла. Но он этого не понимал. Злой, тяжело дышащий, он наконец ушел, а Юля еще долго не спала, не спала до того невыносимого состояния, когда звуки собственного сердцебиения шумят в голове, заставляя то и дело ворочаться в постели.

За то время, что Катя провела в больнице, Юля успела сделать только одно: оформить развод с Антоном. Теперь она стала официально одинокой женщиной, или свободной, но последнее слово язык не поворачивался говорить, даже про себя: слишком привыкла она к статусу замужней женщины, пусть от статуса этого было мало проку. Если бы развод случился еще год назад или раньше – она бы сильно переживала, сомневалась бы в своем решении, пыталась бы, вероятно, вернуть Антона.

Но после всего, что случилось с Катей, Юля не могла переживать из-за потери мужа. Равнодушие стало ее средой обитания, и где бы она ни была, что бы ни делала: будь то работа, или подруги, или бывший муж – она, как рыба, плавала в этой своей новой среде, лишь изредка вспоминая, что когда-то внутри было не так пусто.

И вот Юля вновь легла в больницу к Кате, чтобы дать матери немного передохнуть. Уже здесь она узнала, что дочери выбрали и назначили новый препарат.

– Доктор, – спросила Юля во время обхода, – а что за новый препарат Катя принимает? Селлсепт, кажется.

– Да, селлсепт, – удивилась врач. – А разве вам бабушка не сказала про него? На совещании было принято решение начать с него. Это отличный препарат, с относительно небольшим количеством побочных действий. И детям вашего возраста, как правило, он подходит.

– В каком смысле? – испуганно спросила Юля. – На нем может быть хуже?

– Нет, хуже на нем вряд ли будет, – умело скрывая раздражение, ответила доктор. Она лишь чуть повысила тон, потому как немного устала от бесконечных расспросов родителей, понимающих ее слова совсем не так, как нужно было. Они не интересовались единственно важным вопросом в данной ситуации, а именно статистической эффективностью препарата. – Речь идет о том, что в большинстве случае подросшим детям на нем удается уйти от преднизолона. Для нас сейчас главная задача – уйти от преднизолона, так как это очень токсичный препарат с большим количеством реальных побочных действий. Помимо снижения метаболизма, у многих детей на нем развивается катаракта, остеопороз и многие другие заболевания. Со временем они развиваются у всех детей.

– Ясно, – вздохнула Юля.

– Катя только начала его принимать, – по смущенному виду Юли доктор поняла, что ей нужно еще раз проговорить всю дальнейшую схему лечения, – и мы должны проверить общие анализы крови, убедиться, что она хорошо его переносит, проверить анализы мочи, а затем мы вас выпишем. И уже дома вы начнете снижать преднизолон по нашей схеме.

– Еще снижать? – переспросила Юля, невольно начиная ковырять шею ногтями.

– Да, потому что наша задача сейчас – уйти от преднизолона, – вновь повторила врач, опять-таки скрывая раздражение, а у Юли в голове начинало, казалось, что-то просветляться. – На селлсепте вы должны уйти от преднизолона. Только с этой целью он назначен Кате. Если на нем не удастся уйти от преднизолона, то в нем нет никакого смысла.

– А как же потом? Если какие-то вирусы, инфекции? – вдруг дрожащим от страха голоса начала говорить Юля. – Преднизолон сейчас нас страхует от рецидивов, а потом ведь не будет.

– Селлсепт должен вас страховать от рецидивов, особенно при слабых инфекциях. Если в течение полугода все будет хорошо, то вы продолжите его пить. Если он не будет вас страховать от рецидивов, тогда, боюсь, в нем не будет смысла, нужно будет менять препарат. Но давайте настраиваться на лучшее – на то, что он вам подойдет.

– Вот как! – сказала Юля.

До нее с новой силой дошла суть новой терапии: впереди были несколько месяцев еще более сильных страхов и ожидания. «Выплывем-не-выплывем», – пронеслись в ее голове откуда-то взявшиеся слова, и она сникла, ссутулилась. Катя в это время была на уроке с преподавателем, приходившим к детям отделения, и ничего не слышала: доктор всегда старалась обсуждать все без детей.

– Скажите, а вот заключение биопсии… – замялась Юля, подбирая слова, – там написано, что у Кати болезнь минимальных изменений с признаками фокально-сегментарного гломерулосклероза.

– Да, все верно, – подтвердила врач.

– Это очень плохо?

– У вас не такой большой процент клубочков поврежден, всего один процент. Но тут нужно еще следующее понимать: при биопсии берется лишь крошечная часть клубочка из нескольких разных мест. И конечно, может так получиться, что биопсия занижает или завышает этот процент.

Юля вздохнула.

– А эти клубочки, свернувшиеся клубочки, они уже никогда не восстановятся?

– Маловероятно. Конечно же, наука может продвинуться вперед, и наши данные могут измениться. В конце концов, в данном заболевании еще столько черных дыр, столько вопросов без ответа. Важен не столько вид диагноза, сколько наличие стероид-чувствительности или, наоборот, резистентности.

– А у нас что?

– Пока что у вас проявляется стероид-резистентность.

– Да, точно, – Юля вспомнила теперь, ведь она это прекрасно знала.

– При стероид-чувствительности прогноз более благоприятный. Тем не менее, даже при стероид-резистентности существуют разные течения заболевания. В большинстве случаев дети и взрослые ведут нормальный образ жизни, просто регулярно наблюдаются у врачей: сначала у нас, а потом во взрослых нефрологических отделениях.

Юля на секунду задумалась. Она знала, читала о случаях, когда дети за пять – десять лет уже имели сниженные функции почек и нуждались в трансплантации. Тем не менее на форуме она читала про женщину, которой было тридцать лет и у нее был такой же дебют, как у Кати, а теперь она вела обычную жизнь, почти не вспоминая о болезни. Наверное, именно это и имела в виду доктор; как же ей хотелось, чтобы у Кати все было, как у той молодой женщины!

– А нам назначили селлсепт, потому что он как раз при ФСГ применяется? – после раздумий спросила Юля.

– Нет, – опять немного раздраженно отвечала врач, – вы должны понимать, что вне зависимости от диагноза лечение всегда примерно одинаково, потому что существует не так много разновидностей препаратов для нефротического синдрома, их всего несколько.

– То есть если бы у нас была просто болезнь минимальных изменений, нам бы тоже назначили селлсепт?

– Да, безусловно.

– А почему нам не назначили циклоспорин, вроде бы его всегда сначала пробуют?

– Циклоспорин имеет больше побочных эффектов, более того, он нефротоксичен. При его приеме нужно не только раз в месяц контролировать концентрацию препарата в крови, но и после двух лет применения делать снова биопсию, чтобы убедиться, что он не нанес серьезных поражений почкам.

– Боже мой! А при селлсепте ничего такого нет? И концентрацию не нужно отслеживать?

– Нет, селлсепт в этом плане безопасен и намного более удобен, нужно только общий анализ крови сдавать раз в месяц, чтобы следить, что не падает уровень лейкоцитов, в первую очередь нейтрофилов.

– Но у него статистическая эффективность не такая высокая, как у циклоспорина?

– Повторюсь, для детей постарше, как Катя, он чаще срабатывает хорошо, чем у детей младшего возраста. Поэтому у вас есть все шансы.

Когда врач ушла, Юля задумалась над тем, почему все обсуждалось не при ребенке. Значило ли это, что современные врачи верили в силу самовнушения? Они опасались, что обсуждение болезни при ребенке внушит ему еще бо́льшую немощность, потому все разговоры вели в отсутствие детей? Или же просто не считали нужным омрачать детство всеми этими серьезными диагнозами и их последствиями?

А если все-таки дело было в самовнушении, то значит, имел место и эффект плацебо? Стало быть, если Юля наконец возьмет себя в руки и перестанет как-либо упоминать их медицинские проблемы при дочери, перестанет ныть, вздыхать, то это может хоть чуть-чуть, но повлиять на состояние дочери? А если она начнет говорить ей, что Катя идет на поправку? Но тогда, если что-то потом случится, дочь поймет, что Юля лгала ей, и уже не поверит больше. Цель оправдывала средства?

Юля все больше ковыряла лицо, которое было похоже теперь на лицо подростка – с язвочками, прыщиками, участками подсохшей кожи. И все-таки цель оправдывала средства, и теперь она как никогда осознала, что все, что она делала и говорила до этого, было неправильным, импульсивным, даже глупым. Кате нужно было выздороветь всего лишь один раз, и в этот один раз поверить должна была сначала сама она, Юля, без всяких на то оснований, без доказательств, без научных открытий, без религиозной веры, которой в ней по-настоящему никогда не было. Она должна была взять из ниоткуда огромный кусок веры и превратить его в свою новую среду обитания, в свой новый кислород.

Когда Катя вернулась в палату вместе с другими девочками, она впервые увидела свою мать спокойно читавшей книгу на телефоне, без нервных подпрыгиваний на кровати и контролирующих взглядов, казавшихся наполовину безумными. Юля забрасывала этими взглядами Катю, ее одежду, маску – всякий раз, как та выходила из палаты или возвращалась в нее, всякий раз, как в комнате открывалось окно, всякий раз, как Катя брала что-то холодное из холодильника.

– Доктор уже была? – спросила девочка.

Юля кивнула головой.

– Она придет еще меня посмотреть?

– Честно говоря, не спросила, – ответила Юля, – мы так увлеклись беседой.

– А она что-то новое сказала? – удивилась Катя.

– Она рассказала про дальнейшую схему лечения, сказала, что ты идешь на поправку и анализы очень хорошие. Скоро вылечишься.

– Да ладно! – воскликнула Катя, зардевшись от радости. – И что, смогу в школу ходить?

– Со временем – конечно. Но пока что нужно соблюдать меры предосторожности, пока дома будем отсиживаться.

Юля с удовольствием посмотрела на опавшее лицо дочери. Пусть она еще не пришла в былую форму, но все же изменения, происходившие с фигурой Кати, невозможно было не заметить. Теперь она была просто плотной, упитанной девочкой, похожей на себя в прошлом.

На этой неделе к ним в палату положили девочку-подростка, к которой каждый день приезжала пожилая женщина. У нее было простое русское красивое лицо с правильными чертами, которые не портило ни время, ни чуть заметная полнота. Она, очевидно, брала больничный на работе и оставалась на весь день с дочерью. Вечером она ехала домой, в Подмосковье.

Пока дети были на уроках, Юля решила завязать с ней разговор.

– Как вас зовут? – поинтересовалась Юля.

– Надежда, а вас? – ответила женщина, обрадовавшись, что кто-то из палаты обратил на нее внимание.

– Юлия. А вы мама или бабушка?

– Мама, – ответила, усмехаясь, Надежда.

– Извините, просто здесь кто с мамами, кто с бабушками, не разберешь.

– Да ничего, – отвечала как ни в чем не бывало женщина, – это поздний ребенок, поэтому так. Я родила ее в сорок пять.

– Ох ты, боже мой! – вырвалось у Юли.

– Да, а потом с полутора лет по больницам.

Тут только Юля подметила про себя, что лицо Надежды было напряжено, словно на нем была непроницаемая маска, лишь пальцы ее правой руки, царапавшие левую руку, выдавали ее переживания.

– А сейчас что принимаете?

– Ничего, – сказала, словно отрезала, Надежда.

– Как ничего? Никакого вообще препарата?

– Никакого.

Юля покачала восхищенно головой.

– У вас, наверное, болезнь не очень тяжело протекала? А то с кем ни общаюсь, тут все постоянно на чем-то.

– Нет, у нас очень тяжелый дебют был. Нас каждые два месяца из больницы в больницу переводили, пока мы сюда не попали. В одном НИИ на нас вообще крест поставили, сказали забирать домой, ждать, когда все органы откажут.

– А здесь, получается, выходили?

– Да, здесь удалось вывести в ремиссию.

– Это вы плохо на преднизолон отвечали?

– Мы на преднизолон вообще не отвечали, – снова резко ответила Надежда.

– То есть как? Совсем? – Юля знала наверняка, что Катя плохо отвечала на преднизолон, но совершенно не могла себе представить, каково это было совсем не отвечать на него.

– Так вот! Не отвечали, не реагировали.

– И вам альбумин постоянно переливали?

– Да, постоянно, каждый день, почти шесть месяцев.

Юля совсем растерялась. Она пыталась понять, как такое было возможно: вся эта история противоречила тому, что она успела прочитать про самые тяжелые формы заболевания. Дети с таким течением попадали под трансплантацию в течение нескольких лет. А дочь Надежды не принимала теперь никаких препаратов. Что-то не сходилось.

У противоположной стены лежали на кроватях другие мамы и равнодушно слушали их разговор, словно они не видели ничего необычного в словах Надежды. Среди них была Лена, беспечная женщина возраста Юли, которая особенно раздражала ее своим хорошим настроением и беззаботной улыбкой.

Юля начала чесать нервозно спину, подбирая слова, чтобы задать вопрос Надежде, и как раз в этот момент в палату ворвались дети, прервав их беседу. Юля осталась один на один с этой загадкой, моментально въевшейся в ум и не отпускавшей ее.

Поздно вечером, когда все дети спали, Юля вышла в коридор. Ей не спалось. Где-то в конце коридора сновали подростки. Они старались разговаривать шепотом, чтобы медсестра не ругала их, но у них плохо получалось. То и дело кто-то начинал громко смеяться или кричать.

Вдруг Юля увидела соседку по палате, женщину ее возраста. Она лежала с мальчиком четырех лет.

– Ты тоже не спишь? – спросила Юля и села рядом. Она тут же стала делиться своими переживаниями, которые копились в ней целыми днями и наконец нашли выход: – Как же так, столько детей кашляет, сопливится. Катя уже один раз здесь заразилась и переболела. Но сейчас ее переводят на новый препарат, а преднизолон отменяют. Поскорее бы выписаться, чтобы она ничем не заразилась. Ведь дозировка будет снижаться!

Женщина вытащила наушники из ушей. У нее было простое лицо, без косметики, но оно сразу запоминалось: яркие брови, вечная насмешливая улыбка. Она производила впечатление человека, не привыкшего переживать за других, да и вообще переживать. Жизнь словно неслась мимо нее со своим дурдомом, а она осталась в самой себе. Казалось, даже собственный сын ее не волновал, его судьба. А ведь ее ребенок лежал с тем же диагнозом. Чему было радоваться, спрашивала себя Юля.

– Ты паникер еще тот, – улыбнулась женщина. – Вас скоро выпишут. На такой дозировке преднизолона, как сейчас, вы пока застрахованы от инфекций. Не переживай из-за ерунды. И потом, если что-то случится, то какая разница: здесь или дома? Вы же не сможете 2 года без инфекций. Так не лучше ли сейчас узнать, подошел вам препарат или нет?

– Как у тебя все легко и просто, Лен, – сказала Юля. Ее задело, что соседка по палате назвала ее паникером. – Скажи, ну неужели можно не переживать, не паниковать, когда все так идет?

– Юля, я первое время тоже сходила с ума, не поверишь. Была как ты. Но человек должен надеяться на лучшее.

– Как можно надеяться, когда тут такие страшные истории рассказывают? То один, то второй пациент под пересадку попадает… А пересадка имеет шанс всего 50 %. И как тогда жить дальше?

– Есть такое. Но есть и чудесные случаи исцеления.

У Юли мурашки пошли по телу. Она вспомнила Надежду.

– Знаешь, что считается главным при исцелении? – спросила Лена.

Юля помотала головой.

– Нужно убить свой страх. Его вообще не должно быть. Когда мы боимся, мы посылаем запрос во Вселенную, просим преподнести нам урок, чтобы отработать его и перестать бояться. Мы сами навлекаем на себя беды, когда боимся.

– Допустим, – сказала Юля. – Это похоже на правду. Но почему не со всеми это происходит? Неужели другие люди, у кого все хорошо, не боятся?

– Потому что такие, как мы с тобой, кто переживает по любому поводу, такие впечатлительные и ранимые люди… имеем связь со Вселенной намного более тесную. Она сразу слышит нас, напрямую. Поэтому нам с тобой и нужно быть очень осторожными в мыслях и желаниях. Мы слишком тонко чувствуем этот мир.

– Но как, как убить в себе этот чертов страх? Мне кажется, я вся соткана из него. Он неотделим от меня. Как можно не бояться, когда на кону вся жизнь дочери?

– Да, я понимаю, это кажется… невероятным, – согласилась Лена. – Но чтобы убить в себе страх, мы должны смириться со своей участью. Принять нашу болезнь и ее самый плохой исход. Сказать мысленно: «Мне все равно, даже если это произойдет». Понимаешь, мы все время думаем, что настоящая жизнь – вот она за углом, сейчас начнется, как только исцелится наш ребенок. Так?

– Ну да, конечно, а как же еще? – сказала Юля.

– Но все не так! Жизнь не имеет хеппи-энда. В любой момент может что-то случиться, даже когда мы исцелились. Может заболеть кто-то еще: наши родители, мы сами. И что, опять мы будем несчастны, опять страдать целыми днями? Да так вся жизнь пройдет! Все, так до самой смерти! Счастье должно быть не потому что выполнены какие-то условия, а потому что оно есть в нас – само по себе. Однажды, в первую нашу госпитализацию сюда, я встретила у лифта женщину с ребенком-олигофреном. Девочке было лет четырнадцать. Так ее мать мило общалась с подругой, между делом играя в «ку-ку» со своей дочерью-подростком. Тогда я увидела, что эта мать, у которой вся жизнь положена на служение ребенку, у которой ситуация еще хуже, чем у меня… Но она спокойна, она счастлива. Она – нормальная. Как такое возможно? Да потому что счастье должно быть внутри человека. Все у нас в голове.

– Но как? Как она этого добилась? Как научиться счастью? Это все слова…

– Юля, пойми, что ребенок существует вне тебя. Он – не ты. Ты и без того жертвуешь всем ради него. Никуда не ездишь, нигде не бываешь, не можешь строить карьеру. Подумай только, вот ты хоть раз говорила себе, что все, теперь, когда дочь заболела, ты должна быть идеальной мамой? Этаким ангелом с крыльями?

– О чем ты говоришь? – не поняла Юля.

– Вот ты кричишь на дочь?

– Что ты! Разве что иногда… Но я стараюсь изо всех сил…

– Вот! – воскликнула Лена. – Об этом я и говорю! Мы все пытаемся отрастить себе крылья, стараемся контролировать себя. Этого от нас все и ждут. Но мы не ангелы, мы простые люди, Юль. Вот и весь секрет. И иногда – нет, часто! – мы выходим из себя, кричим на детей. И даже чаще именно на таких детей, на бешеных, на истеричных, которые сидят на преднизолоне. А окружающие, кто не знает, смотрят на нас, как на демонов. До пофиг, что смотрят! Их бы в нашу шкуру… Все это вранье, когда кто-то дает интервью и рассказывает, какой он чудо-родитель для своего ребенка. Я раньше верила всему, когда читала. Сейчас – нет, – Лена горько усмехнулась, сказав это. – Все-таки мы существуем отдельно от наших детей, они – сами по себе, мы – сами по себе. Мы только помогаем им расти и выздоравливать. К тому же страх портит качество нашей жизни. Он съедает нашу жизнь за нас. С ним мы не живем, а существуем, а ведь жизнь проходит. Так оставь хотя бы маленькую часть для себя – внутри себя, – этот мир пусть будет только твоим, не ребенка. Там, в себе – будь счастлива.

Юля хотела спорить, хотела не соглашаться. Столько эгоизма было в словах этой матери, что она, быть может, никогда не согласится с ней.

Но против воли Юли что-то в душе откликнулось на слова Лены. Та словно заставила ее чуть приоткрыть футляр, в который Юлю с Катей загнала болезнь, и выглянуть наружу. И она увидела окружающие предметы: деревья, дома, улицы, города, страны, – уже без ярлыков «запретно». Весь прошедший опыт Юли, вся ее жизнь предстала перед глазами совсем в другом свете, и ощущения, неясные, опять тревожные, восстали внутри нее не только против Лены, но и против себя самой.

Но одна идея пульсировала, одна выделялась среди других. Так вот что это было! Лена, беспечная Лена, которая раздражала ее все эти дни, как бельмо на глазу, своим счастьем, – эта самая Лена не была равнодушной себялюбкой. Она была точно таким же человеком, как и она, Юля.

На следующий день к ним в палату заглянула преподаватель по английскому и обратилась к Юле:

– Вы мама Кати?

Катя даже вздрогнула, боясь, что та пожалуется, что дочь не справляется с программой удаленно.

– Я хотела отметить, что у Кати очень большие способности к английскому. Для девочки ее возраста и на удаленном обучении это просто феноменально. Вы где-то еще занимаетесь? – Катя села обратно за стол и продолжила делать домашнее задание, зардевшись.

– Вы знаете, – начала оправдываться Юля, – я просто сама закончила иняз и занимаюсь с ней периодически английским. Школьная программа мало что дает. Ну и она еще сама находит в интернете иностранные сообщества, заводит себе друзей по переписке. Даже по Ватсап потом общается с ними. В наше бы время такое подспорье в обучении!

– Это очень хорошо, продолжайте заниматься. Катя продвинутый ребенок. Успехов вам.

Юля кивнула в благодарность головой, слушая ее, как в тумане. Преподаватель ушла. Вскоре телефон стал разрываться от сообщений в Ватсап. Просматривая их, Юля стала вся чесаться от волнения. Антон писал ей:

– Привет. Моя новая жена (мы расписались) хочет, чтобы мы поскорее поделили квартиру. Ей скоро рожать. Нужна определенность с жильем.

– Ок, но на тех условиях, что я озвучивала.

– Да нет, давай по справедливости. Поделим пополам.

– Это не по справедливости.

– Будешь судиться теперь? Тебе заняться нечем? У тебя ребенок больной, а ты воевать собралась.

– Судиться ты собрался, а не я. Ребенок мой вполне здоров. И спасибо, что напомнил, без тебя бы забыла.

Переписка продолжалась еще долго, по ходу нее мысли их блуждали, путались, они уходили от темы, переходили к взаимным обвинениям, ругались. Антон первым не выдержал и стал обзывать ее последними словами. Юля подумала, что сама виновата, что продолжила разговор, нужно было давно перестать отвечать. Она отбросила телефон и откинулась назад, прислонившись спиной к холодной стене. Большую часть дня она сидела на кровати, потому что в палате не хватало стульев даже для детей, не то что для взрослых.

Юля вновь с отчаянием подумала о том, что не сможет ничего сделать для дочери – не отвезет ее на море, где она могла бы окрепнуть, перестать так часто болеть, поднять иммунитет, найти силы бороться с болезнью. С этим дележом имущества Антон оставит их голыми, какое тут море, какой отпуск, в самом деле, мечты эти были еще наивнее, чем мечты о том, что Антон отступится от половины квартиры, согласившись на свою изначальную долю.

После всех тех оскорбительных слов, что Юля услышала в свой адрес от Антона, она уставилась в окно, глядела на бывшие заводские здания вдали, теперь использовавшиеся, очевидно, как офисы класса С. Серые, с маленькими окнами, без какого-то намека на архитектуру или дизайн, они напоминали тюрьмы.

Вся ее жизнь стала такой темницей, из которой не было выхода ни в дверь, ни в окно. Этот чужой ненавистный город, Москва, эта страна – все было темницей; выбраться было невозможно. Да будь у нее нужные средства, даже тогда она не сможет отвезти дочь в тепло: слишком рискованно это пока что было – и смена климата, и отсутствие медицинской помощи московского уровня, и опасное снижение дозировки преднизолона.

Ее желание, пусть и сильное, отвезти дочь на Тенерифе было несбыточным. Юля не осознавала этого, но она внушила себе мысль о том, что, стоит им только добраться до острова, как все проблемы Кати уйдут, словно сама вулканическая земля этого острова исцелит ее. Тут она вспомнила про фильм с Рейчел Вайс, который смотрела несколько лет назад, не подозревая о грядущей собственной беде: главный герой был одержим тем, чтобы дописать книгу об исцеляющем древе жизни, ему казалось, что если он успеет закончить ее, то его жена выздоровеет. Его желание было столь же наивным, сколь и потрясающе мощным. Так и они с дочерью: словно лишь на магическом исцеляющем острове Тенерифе могли скрыться от преследовавшего их рока.

Звук вибрирующего телефона заставил Юлю вздрогнуть. Она неспешно повернулась и взяла трубку, немного озадаченно: номер был заграничным – похоже, звонили по работе. Однако на том конце прозвучал приятный знакомый голос, голос Йохана.

– Это Йохан, если ты еще помнишь меня, – сказал он по-английски.

– Конечно же, я помню тебя, – торопливо ответила Юля. – Как у тебя дела?

– Ты, наверное, догадалась, что я в Москве, – он замолчал на мгновение, словно переводя дух. – Я бы хотел поехать к тебе, чтобы встретиться еще раз.

– Йохан, но я не думаю, что это хорошая идея, – замялась Юля, а потом вспомнила, что вряд ли кто-то в палате поймет английскую речь, потому продолжила: – Я тебя уже совсем не понимаю. Я думала, что после нашей последней встречи ты решил оборвать все контакты со мной. А теперь спустя месяц ты объявляешься, словно все это время мы общались.

– Юлия, но это не совсем так. Я пытался забыть тебя весь этот месяц, но не смог. Ты знаешь, что я встретился с несколькими женщинами в прошлый раз в Москве, но они мне просто не могли понравиться. Потом я решил, что мне просто нужно время. Но вот прошел месяц, и я все равно не мог не позвонить тебе. Мы могли бы хотя бы попытаться. Поверь мне, я прекрасно осознаю, что у тебя главный приоритет – это здоровье дочери, поэтому я готов помогать вам обеим любым способом. Ты же знаешь, что медицина в Германии если не лучше, то уж точно не хуже, чем в Москве. Я и сам доктор. И препараты все бесплатны при наличии рецепта. Даже не переживай из-за этого, я буду во всем помогать.

– Да о чем ты говоришь? – воскликнула Юля. – Переехать в Германию? Мы даже на море не можем поехать по многим причинам. Это даже не обсуждается. Я тебе не подхожу, я точно знаю. Жены из меня точно уже не получится. Да и вообще никого не получится. Меня даже на работе не повысили из-за всех моих проблем.

– Неправда, уверен, это все не так.

Юля сделала глубокий вдох: каким же упрямым он был! И как же ей хотелось сказать ему, что она здесь, рядом, тоже в Москве, и что они могут увидеться очень скоро. Какое счастье было бы встретить его сегодня! Однако язык ее твердил одни и те же заученные слова. Какое право она имела сказать ему, чтобы он приехал? Она взяла очередной больничный, чтобы быть рядом с дочерью, а не заниматься своей личной жизнью. И вот разговор зашел в тупик, и они распрощались.

Юля вышла в коридор, чтобы принести кипяток для чая; следом за ней вышла Надежда.

– Как вы хорошо говорите по-английски, – сказала она. – Это вам из Англии звонили?

– Нет, это немец один, он на самом деле звонил из Москвы, – ответила Юля.

– А, здесь живет, значит, – удивилась Надежда.

– Нет, – вновь покачала головой Юля, – приехал в командировку, он ученый-генетик, консультирует наших специалистов по оборудованию для генетических тестов.

– Ничего себе, – глаза Надежды расширились от удивления, – как вы с ним познакомились?

– Совершенно случайно, в командировке. Теперь он периодически звонит, предлагает встретиться.

Надежда посмотрела на нее немного с завистью, но и с восхищением тоже.

– Я очень рада за вас, – сказала она.

– Да какой там! – тут же непроизвольно воскликнула Юля, стыдясь даже самой идеи о связи с ним. – Я ему сказала, что не буду с ним встречаться.

– А почему? – спросила Надежда.

– Какие мне сейчас мужчины, какие свидания? Вы же видите, что с нами творится. Ничего не хочу.

Они шли по коридору, прошли мимо холла, где играли и резвились дети, прошли даже кухню, где Юля хотела взять кипяток, и уже словно забыли, зачем вообще вышли. Встали около пожарной лестницы и смотрели друг на друга пристально. В этой едва знакомой ей немолодой уже женщине Юля почувствовала внезапно поддержку, которой не должно было быть, ведь они были чужими людьми, но она каким-то таинственным образом исходила от нее и почему-то направлена была именно на нее, на Юлю.

– Генетик, из Германии. Вам одной дочь поднимать или с помощью мужа, есть разница? Поверьте, я знаю, о чем говорю. Я пять лет сидела дома после родов, потому что невозможно было оставить дочь ни с кем. Нужна была постоянная забота. В каких она истериках билась, как бросалась на меня с кулаками. Я пряталась от нее в шкафу, а она ходила и выискивала меня по квартире, потому что ей нужно было выплеснуть на меня свой гнев, – следствие воздействия преднизолона. А кричать и ставить в угол было бесполезно, только хуже сделаешь. Столько агрессии рождает преднизолон. Но и это все прошло. А теперь ей тринадцать лет, и она сама все делает по дому и по школьное программе. Но в тот период с нами был мой муж. Он обеспечивал нас, вместе со мной мотался по всем целителям, экстрасенсам, гомеопатам. Это сейчас он ушел и даже алименты почти не платит. Но тогда без него я не знаю, как бы выдержала.

У Юли закружилась голова от ее слов.

– Каким экстрасенсам? Вы обращались к нетрадиционной медицине? – горячая волна, словно лава, стала растекаться по всему телу. Ее дыхание замерло в ожидании ответа.

– Да к кому мы только не обращались, – ответила Надежда немного резко. – Были моменты, когда даже врачи подозревали, что дело не чисто. Рецидив сам прошел без преднизолона один раз, наш гомеопат сказал не давать и все. Белок был уже 3 грамма в моче, а я отказ писала от лечения.

– Быть того не может! – выдохнула впечатлительная Юля. – А можно его контакт?

– Он уже не работает, к сожалению. Это он нас поставил на ноги. Поэтому не нужно никогда отчаиваться. Нужно бороться за своего ребенка. И самое сильное – это молитва матери. Когда нас в первый раз вытащили с того света здесь и дочь ответила на преднизолон, мне так и сказали: не знаем, кому вы молились. Это просто чудо.

Юля почувствовала влагу в глазах и стала часто моргать, чтобы не расплакаться.

– Поэтому вы так не рубите с плеча, все образуется. Главное – верить в это. И от своего счастья не торопитесь отказываться. Вам нравится этот человек?

– Как он может не нравиться? – вздохнула Юля. – По-моему, он слишком хорош. Я даже сперва не могла поверить, что такой человек мог обратить на меня внимание. А теперь он даже и забыть, говорит, не может.

– Тогда за чем же дело? Просто общайтесь с ним, вас это ни к чему не обязывает. А потом видно будет.

– Я не могу так. Я не чувствую, что имею право на такие вещи теперь, пока Катя нестабильна. Просто не имею. И кармически это неправильно. Если я начну заниматься собой, своей жизнью, Кате наверняка станет хуже.

– Это многолетняя болезнь. Пока вы сможете сделать глоток воздуха, пройдут годы, и возраст ваш уже будет не тот. Жизнь коротка.

– Но ведь вы не крутили романы, пока у вас все было нестабильно, – возразила Юля, – и ваши годы тоже прошли. Но так было правильно. А теперь вы просто хотите мне того, что сами упустили. Но мы обе знаем, что я не смогу реализовать ни вашу мечту, ни свою. Мои годы тоже уйдут, и я тоже буду нести эту ношу, как и вы. Так случается иногда, что нам становится очень многое не подвластно, даже самые банальные вещи. И ничего с этим не поделаешь. Дело все в том, – Юля опустила голову, блуждая глазами по облезающему линолеуму, словно там пытаясь ухватиться за нить мысли, ускользающей от нее, – что у меня нет больше желаний, – она подняла взор, – вернее сказать, у меня есть только одно желание, и оно сильнее всех желаний в мире.

Потухший взгляд Надежды особенно грустно застыл на Юлином лице. Тут только Юля посмотрела на свои руки и увидела, что все это время держала в руках пустой кувшин для кипятка. После этого она вспомнила, зачем вышла из коридора. Они вместе пошли обратно, только Юля еще зашла на кухню за водой для чая.

Но через час после разговора с Надеждой телефон Юли начал вибрировать. Она схватила трубку: это опять был Йохан. Выждав пару секунд и глубоко вздохнув, она ответила.

– Я здесь. Спустись, пожалуйста, как в прошлый раз.

– Что?! – воскликнула Юля. – Откуда ты узнал, где я?

– Ты сама сказала, – озадаченно ответил Йохан.

Юля огляделась по сторонам: кто из присутствующих мог взять трубку, пока ее не было, и сказать ему адрес? Но все мамы и бабушки, что находились в палате, были с английским на «Вы»: кто-то из деревень, а кто-то слишком преклонного возраста. Она просмотрела переписку в Ватсап и смс с Йоханом: не было и следа сообщений. Она просмотрела историю звонков: от него было всего два входящих звонка, все сходилось. Неужели он каким-то образом отслеживал ее координаты?

Но встретив его внизу, она тут же поняла, что все ее подозрения были глупыми: не мог такой интеллигентный человек следить за ней.

– Откуда ты узнал, что мы в больнице? – спросила тут же Юля.

– На улице ждет такси, давай поторопимся, – ответил Йохан. – Я бы хотел пригласить тебя в хороший ресторан. Если хочешь, можно и дочь позвать.

– Но ей нельзя покидать территорию больницы. Они детей не выпускают, только родителей. И я не могу дочь оставить надолго, прости, – Юля не сдвинулась с места.

– О, это не займет много времени, – ответил Йохан, улыбаясь. – Я нашел очень хорошее место, в пяти минутах отсюда.

Юля сама не поняла, как обмякла от его нежной улыбки. Таких приятных мужчин в ее жизни практически не встречалось; все, кого она знала, были суетливыми, скрытными, озлобленными, себе на уме. Она убедила себя, что это ненадолго, и пошла за ним.

– Когда вас выпишут? – спросил Йохан за ужином.

Юля заказала из скромности один салат и кофе, но Йохан, заметив ее неловкость, заказал еще большую пиццу на двоих.

– Думаю, через пару недель, – пожала плечами Юля. – Я надеюсь, что не позже.

– И какие у тебя планы на будущее?

– Катя будет принимать препарат, ну ты знаешь, иммуносупрессивный препарат, от двух до четырех лет. А потом будет видно. Есть крохотный шанс, что она перерастет заболевание к 18 годам. И нам нужно делать все возможное, чтобы так и было.

– А что именно можно сделать? Я знаю, что не так много. Нужно избегать инфекции, аллергию и так далее. В общем-то и все. Но я также знаю, что в России очень долго запрещали ходить в школы, спортивные секции и другие детские клубы. Детям никуда не разрешали ездить, особенно на море. Но теперь даже в России доктора признают, что дети должны вести нормальную жизнь и стараться не ограничивать свое взаимодействие с обществом.

– Откуда ты знаешь все это? – Юля оживилась.

В этот момент официант принес на большом подносе все блюда сразу, в том числе огромную пиццу на круглом деревянном подносе, которая заняла половину их стола. Юле казалось, что это была самая вкусная пицца, которую она когда-либо пробовала. После больничной еды и домашней еды последних месяцев, когда она так уставала готовить по несколько раз в день для Кати, что себе просто отваривала сосиски с гречкой, это был настоящий праздник. И хотя для многих было вполне естественно пойти на свидание в ресторан, для Юли это было совсем не так, ведь с Антоном они сошлись еще в студенческие годы, когда денег просто не было, и они никогда никуда не ходили. В какой-то момент Юля внезапно поймала себя на мысли, что ей просто не хотелось разлучаться с Йоханом больше.

– В НИИ нам теперь так и говорят. Но в больнице в нашем городе доктор сказала, чтобы мы всегда были дома и не выходили из квартиры, – ей нестерпимо захотелось услышать мнение столь уважаемого ею человека, доктора, потому что она сама терзалась в сомнениях, не понимая, как можно было сидеть взаперти, и наоборот, как можно было куда-то выходить с таким диагнозом.

– Я читал статьи на эту тему, – продолжил Йохан. – Основная трудность в том, что дети не должны болеть, но они как раз-таки постоянно болеют из-за тех препаратов, которые принимают.

– Я часто думаю о том, чтобы отвезти ее на море – надолго. Выздороветь это не поможет, я знаю, но она хотя бы не будет такой болезненной несколько месяцев.

– Да, нужно обязательно поехать, – поддержал ее Йохан. – Для детей море очень полезно. Соленый воздух, солнечные ванны.

– Но на данный момент это очень сложно, – Юля решила, что лучше не жаловаться ему на то, что ее накоплений не хватало даже на одну поездку. Да и на самом деле ей нельзя было тратиться сейчас, потому как отец Кати собирался выставить их на улицу. Ей не хотелось, чтобы Йохан думал о ней как о человеке-нытике, у которого все всегда было сложно и запутанно. – Я хотела сказать, что Катя только начала получать новую терапию. Только Богу известно, как она отреагирует на нее. Мы должны ждать. Опять ждать.

– Все наладится однажды, – сказал Йохан. – Уверен, что так и будет. Твоя дочь перерастет эту болезнь. Помимо всего прочего, наука постоянно развивается, поэтому они найдут новые способы лечения, которые будут намного лучше нынешних.

– Надеюсь, – Юля посмотрела на него, улыбаясь грустно.

– В любом случае, уверен, что твоя дочь очень умная девочка, а это главное в жизни.

– Откуда ты знаешь? – засмеялась Юля.

– Просто знаю и все, – он загадочно улыбнулся. Затем он задумался о чем-то ненадолго, но, поймав вопросительный взгляд Юли, пояснил: – А как отец Кати переносит ваш развод? Для него, наверное, ужасно тяжело быть вдали от дочери.

Юля засмеялась с особенной горечью.

– О нет, совсем не тяжело, – она покачала головой. – Он даже не приезжал навестить ее ни разу. Ни единожды.

– Это правда? – Йохан не мог поверить. – Как это возможно? Ты знаешь, у меня не было ни жены, ни семьи, но если бы были, я хочу сказать… все было бы по-другому. И не просто потому, что мне нравится смотреть на чужих малышей и детей. Просто это ведь одна из основных, самых жизненно важных вещей на свете. Последние десять лет меня преследовала идея о том, что я упускаю время, что нужно торопиться… Но я был не очень удачлив в этом деле, а удача в нем очень важна, – он многозначительно улыбнулся, глядя на Юлю. – Он, верно, очень молодой и глупый человек, если не страдает от разлуки с дочерью. Я просто не понимаю этого. Только подумай, – он вздохнул, собираясь с мыслями, – подумай вот о чем: однажды в мире не останется никого из тех людей, что ты когда-либо знала, тебя в том числе. Это произойдет когда-нибудь с каждым. И сам этот факт как будто бы отрицает значимость твоего пребывания на Земле, потому что не будет никого, кто бы помнил тебя таким, какой ты был. Но на деле этот факт ничего не отрицает, потому что в мире останутся твои потомки. Кто-то из них будет ни на что ни годным, – услышав это, Юля невольно засмеялась. – Другие же будут милейшими людьми. Гены иногда играют злую шутку, и не все зависит от воспитания. И все-таки они всегда будут существовать. И это единственный смысл нашего пребывания на этой земле.

Когда он отвез ее обратно в больницу, они задержались около проходной, и Йохан взял ее ладони в перчатках в свои. Но даже через перчатки она не смогла не почувствовать тепло его рук. Что-то в глазах его сияло таким чудным жизнеутверждающим светом, словно говорящим Юле, что ей все было по плечу и что ничего невозможного не было. И хотя сомнения накатывали на нее в самые неподходящие моменты, когда ей не верилось вдруг, что такой мужчина мог обратить внимание на нее, – сейчас, когда он спросил, увидятся ли они снова, она просто не смогла ответить «Нет».

Глава девятая

После выписки прошло около месяца, они скромно отметили Новый год дома, никого не приглашали, потому что все Юлины подруги либо болели, либо болели их дети. Было слишком страшно, что Катя может заразиться вирусом, когда ей снижают преднизолон.

В этот холодный январский день Юля ехала по работе в один из сетевых магазинов на мониторинг ассортимента по своим категориям. Еще во время госпитализации начальница так и не выполнила обещания и не сделала ее руководителем, сославшись в очередной раз на болезнь дочери, только теперь Юле уже было все равно. Она прекрасно понимала, что никакое повышение ей не поможет сохранить квартиру или сделать размен на двухкомнатную, и уж тем более она не сможет отвезти дочь на море. Оставалось лишь надеяться, что ей удастся сделать размен на однокомнатную квартиру, пусть и в худшем районе, вдали от ее матери.

Серые дома семидесятого года, офисные постройки сменяли друг друга. Город был захвачен огромными сугробами. Парковки, обочины – все было покрыто таким толстым слоем снега, что поиск места для машины превращался в своего рода испытание. А главное, нужно было умудриться заехать в это место вопреки гололеду и сугробам.

В этом районе работал муж Алины, Константин, и сейчас Юля проезжала как раз мимо офиса его компании. Она остановилась, когда загорелся красный свет светофора, и рассматривала новейшее здание, резко выделявшееся среди серых старых советских построек. IT-компании всегда располагались в современных зданиях с прекрасным интерьером. Вдруг Юля увидела самого Константина, стоявшего перед офисом и, судя по всему, ругавшегося с какой-то девушкой. Всмотревшись повнимательнее, она поняла, что это была та самая Тоня, фотографию которой Алина ей как-то показывала. Даже несмотря на пуховик, было невозможно не опознать эти длинные худые ноги. Тут загорелся зеленый свет, и ей начали уже сигналить стоящие за ней автомобили. Юля сразу же съехала с дороги в карман автобусной остановки. Она схватила телефон и набрала Алину.

– Возьми трубку, ну же, возьми трубку! – закричала она.

– Алло, да что случилось? – удивилась Алина, услышав часть ее восклицания.

– Не паникуй, но я увидела Костю, ругающегося с Тоней, прямо перед его офисом. Не знаю, даже не подумав, набрала тебе. Наверное, не надо было тебе звонить, да?

– Нет-нет! – вскрикнула Алина: от ее недавнего самообладания не осталось ни следа. Она сама удивилась столь резкой перемене в своих эмоциях. Она так старалась не думать о прошедшем, не помнить о случившемся, не винить мужа ни в чем более, только чтобы самой быть покойнее. Но этот звонок, эта новость о том, что муж опять был в компании столь ненавистной женщины, заставил Алину наплевать на все советы психолога и ринуться туда, чтобы уличить обоих и обоим плюнуть в лицо. – Я сейчас же выезжаю на место!

– Да куда ты поедешь, тебе минут двадцать нужно, а они уже, может, сейчас разойдутся, – опомнившись, Юля решила отговорить ее во что бы то ни стало.

– Я все равно поеду. Но ты права, нельзя терять ни секунды. Слушай, ты подойди к ним, словно ты куришь, знаешь, да подслушай их разговор.

– Мне как-то неудобно, он ведь меня узнает, – засомневалась Юля.

– Не узнает, ты шапку на глаза надвинь, – с уверенностью отвечала Алина, – если они так увлечены разговором, то не будут на тебя смотреть.

– Ох, ну я попробую, что терять-то, – ответила Юля озадаченно.

Она вышла из машины, даже не подумав о том, что припарковалась в неположенном месте. Ее колени начали дрожать от волнения. Приблизившись к Косте с Тоней, она чуть отошла и стала рыться в сумке, словно искала сигареты. Но как было дальше сымитировать, что она курит? Сигарет у нее никогда не было, зажигалки тоже. Между тем она слышала голоса тех, за кем по несчастливой случайности ей нужно было следить.

– Я тебе объясняю, денег у меня нет, – говорил Константин прерывисто, волнуясь, почти выкрикивая слова. – Я не рисую их, понимаешь?

– Ха! Скажи это своей женушке! Ты ей бриллианты покупал? А квартиру ей купил?

– Да как ты вообще узнала про квартиру?

– Ты не увиливай от темы! – взвизгнула Тоня. – Для нее все, а для меня ничего, значит, так?!

У Юли скривилось лицо: неужели этот безвольный человек вновь связался с этой проходимкой? Ей стало безумно жаль Алину.

– Я тебе повторяю: если не хочешь, чтобы я ей все рассказала, готовь деньги! Я тоже хочу жить на Канарах!

– Какие Канары, ты с ума сошла, мы уже полгода как не встречались, ты сама сбежала к другому! – закричал Константин, сжимая кулаки. Он готов был броситься на нее. – Я тебе не должен ничего!

– Если не хочешь, чтобы твоя благоверная с детьми сбежала от тебя, узнав о твоих похождениях, то, конечно, не должен ничего. Молчание оно тоже денег стоит.

– Ты шантажистка, если я тебе сейчас рот на замок закрою, то ты на этом не остановишься.

– Ну уж нет, если у меня будет хата на Канарах, я уеду туда и про тебя не вспомню, – с ехидством засмеялась Тоня.

– Ты даже не понимаешь, какую большую сумму денег ты от меня требуешь, – немного успокаиваясь, ответил Константин, – такие деньги нужно много лет копить.

– А кредит на что? Иди в банк, милый мой.

– Извините, – вдруг сказал Костя, затем прокашлялся и повторил громче, – извините, вам здесь не представление, вы зачем здесь встали-то?

Юля вздрогнула, но не обернулась; она поняла, что он заметил ее навязчивое «покуривание» рядом, она лишь чуть повернула голову к нему, а затем быстро пошла прочь, надеясь остаться неузнанной. Но она побоялась возвращаться в машину, поэтому отошла подальше, дождалась, когда они разойдутся, и лишь затем пошла в машину, вконец замерзшая. Вскоре подъехала Алина, и они вместе поехали в супермаркет, в который изначально направлялась Юля.

Лицо Алины, обычно смуглое, теперь было белым, как простыня. Юля с жалостью смотрела на нее, пока они шли неспешно по отделам супермаркета.

– Главное, что он тебе не изменял, – твердила Юля, словно мантру, – это главное. Сейчас он не изменял.

– И что же с того? – вяло отвечала Алина.

– Это девка его преследует, шантажирует, пытается хоть как-то заработать на нем.

– Да, теперь он либо попытается откупиться, либо она ко мне опять явится, – Алина закрыла лицо руками, плечи ее непроизвольно передернулись.

– Опять? – удивилась Юля.

– Я не говорила, но эта мразь меня подловила и пыталась все рассказать. Я сказала, что это ошибка и мой муж святой человек, – тут она сама не смогла не засмеяться, правда, немного нервно.

– Тогда она вряд ли к тебе явится, побоится, я думаю. Это, скорее всего, блеф.

– Может, и не явится. Но муж-то об этом не знает. Будет откупаться от нее?

– Где же он возьмет столько денег так сразу?

– Не знаю, вряд ли у него есть такая сумма.

– Все это нелепо, все эти игры, слежка. Вы ведь в браке и вы любите друг друга, хорошо друг к другу относитесь, ведь так?

Алина кивнула головой.

– Тогда между вами не должно быть этих секретов. Не позволяй из-за случившегося утратить ту духовную близость, что у вас была когда-то.

– А она была? – усмехнулась Алина.

– Была, была! – вдруг настойчиво заговорила Юля. Воспоминания одно за другим распаляли ее: – У вас были очень близкие и теплые отношения, я это точно помню, вы были примером для всех. Не позволяй никому и ничему украсть твое счастье, ведь это не просто счастье, это еще и твоя семья.

Юля начала фотографировать какие-то товары на полках. На удивленный взгляд Алины, которая еще немного дрожала после случившегося, но уже пыталась вернуть самообладание, Юля пояснила:

– Новинки ассортимента: нужно их внести в матрицу этой сети.

– Ты ведешь их ассортимент?

– У меня матрицы по всем крупным сеткам.

– Это и есть твоя работа? – засмеялась Алина. – Собирать ценники сеток?

– Нет, – Юля тоже засмеялась, – это работа мерчендайзера. Это лишь крохотная часть моей работы, сбор данных для анализа рынка, понимаешь? Обычно я ассистента отправляю на это дело, но тут захотелось самой, чтобы проверить, все ли она до меня доносит.

– Доверяй, но проверяй, – ясно.

– Это точно.

– Ты очень ответственно относишься к своей работе, – заметила вдруг Алина, – мне, может быть, было бы все равно, правильно ли доносит до меня информацию ассистент.

– Тебе только так кажется, – улыбнулась Юля. – Но, знаешь, хоть я и ответственно отношусь к работе, в последнее время у меня запала нет.

– Еще бы, после всех последних потрясений.

– Да дело даже не в них, наоборот, они должны были бы подстегнуть меня, ведь я единственная кормилица для Кати. Просто мне за прошлый год столько раз обещали повышение, а затем говорили, что, мол, извини, тебя опять прокатим… Я чувствую, что ничего не могу противопоставить этой глупости, лицемерию, непоследовательности. Что бы я ни делала, я не знаю методов борьбы со всеми этими пороками, особенно в руководителе.

– А как ты сама-то, после всего этого? – вдруг перебила ее Алина, внезапно замечая, как сильно изменилась подруга за прошедший год: сильно похудела, аж щеки немного впали. Но и это бы ничего, можно было бы списать на дань моде, если бы не какое-то едва уловимое напряжение в каждом телодвижении, в том, как она говорила, смеялась, улыбалась, даже в том, как моргала. Казалось, будто каждая мышца в ней была натянута, каждый сустав, сухожилие – все в напряжении.

– Я зависла где-то среди неразрешенных проблем. У Антона ребенок родился, ты знаешь, наверное. Он грозил судом, а я сдалась. Сказала, пусть ищет размен нам на однушку, а себе как хочет. Он уверен, что сможет разменять квартиру на две однушки. Блажен, кто верует, как говорится. Накоплений у него нет, с его зарплатой-то, да и с запросами его новой жены. Роды по контракту, да не где-нибудь, а в новом роддоме.

– Да, я там рожала, – удивилась Алина.

– Я тебе про то и говорю, – кивнула головой Юля, то записывая что-то в блокнот, то бросая взгляд на полку с товарами, – но где он с его зарплатой и где твой Костя? Глупо сравнивать. В общем, пусть живут, как хотят. А я потихоньку коплю деньги, и так понятно, что даже за однушку надо доплачивать.

– А к матери переехать, ремонт там сделать?

– Нет, не хотелось бы совсем. Взрослые должны жить самостоятельно, тем более что я уже привыкла к отдельной жизни от родителей, уже обратно не смогу переехать.

В этот момент сотрудник магазина прошел мимо них и остановился поодаль, стал выкладывать товар на пустое место на полке. Юля сразу спрятала телефон и камеру и притворилась, будто выбирает что-то на полке. Алина не смогла сдержать улыбки.

– Что он нам сделает? – шепнула она на ухо подруге, как школьница, нарушающая дисциплину на уроке.

– Ничего, конечно, – ответила Юля, поймав на себе подозрительный взгляд человека в форме магазина. – Но все равно неприятно.

– Слушай! – вдруг громко заговорила Алина, будто специально, чтобы услышали все, кто был в их ряду и в соседних. – Я знаю, что нам нужно предпринять. Мы найдем тебе нового мужа!

– Что? – воскликнула Юля от неожиданности так же громко.

– Сейчас многие на сайтах знакомятся, дочь подруги моей мамы вообще уехала жить в Италию с двумя детьми, познакомилась на сайте с итальянцем. Муж ушел от них к молодой любовнице. Так она сказала, что развод был лучшим, что случилось в ее жизни: из нищеты сразу замуж за состоятельного мужчину, да еще в Италию уехала. Тебе тоже пора браться за свою личную жизнь.

– Какая личная жизнь, ты с ума сошла, – зашипела Юля, оглядываясь по сторонам, – не хочу я больше замуж, не хочу! Тем более, – Юля многозначительно улыбнулась, – у меня уже есть поклонник.

В этот момент Алина схватила Юлю за руку и потащила прочь из супермаркета, благо на втором этаже этого торгового центра была хорошая пиццерия, где днем почти никого не было в зале.

– То есть этот мужчина… как, говоришь, его зовут, Йохан? – рассуждала Алина невероятно бодро и возбужденно. – Он уже намекает на ваш переезд к нему в Германию, обещает помочь с врачами. А ты его продолжаешь «динамить»?

– Не «динамить», я отвечаю на все его сообщения, – поправила подругу Юля, – просто я ему уже много раз повторяла, что не смогу сейчас ничего ему предложить. У меня нет сил на свидания, романы, романтику и уж тем более на отношения на расстоянии. Мне это просто не нужно.

– Судя по тому, что он предлагает тебе, это очень хороший, достойный человек.

– Погоди, он на этом не остановился. В нашу последнюю встречу я сказала ему, что Кате хорошо было бы на море поехать куда-то, на Тенерифе. И он после этого написал мне, что у него есть небольшие апартаменты на Тенерифе и мы можем жить с Катей и мамой там столько, сколько нужно. И при этом он говорит, что мы должны поехать, даже если мы не будем встречаться.

Сказав последнюю фразу, Юля откинулась на кресле и стала нервно теребить кожу на лице. Алина улыбалась хитро, глядя на нее.

– Нет, ну ты скажи, ну как так можно? Как можно быть таким добрым? Каждый раз, когда я думаю о нем, внутри меня все наполняется такой необыкновенной теплотой, словно он мой защитник, человек, который позаботится обо мне и решит все мои проблемы. Когда мы с ним говорим, он готов все трудности взвалить на себя, пусть это пока только слова, но даже через эти слова я впервые почувствовала себя женщиной. Понимаешь? Женщиной! Я только теперь поняла, что никогда раньше не чувствовала себя ею. Добытчик, кормилица, домохозяйка, мать, автослесарь – кто угодно, но не женщина. Вот ты когда-нибудь чувствовала себя женщиной?

– Да, – протянула Алина, качая головой и сильнее раскрывая глаза от изумления, – как все запущено. С Костей я всегда чувствую себя женщиной. Ты просто обязана поехать к нему, куда бы он тебя ни позвал. Ты это заслужила после стольких лет в столь сомнительных отношениях.

– Нет, я много думала об этом… Если я соглашусь поехать на остров к нему, это будет подло, потому как обнадежит его. Нет, зачем так издеваться над таким порядочным человеком? Пусть все остается так, как есть.

– А как же твои чувства? Ты ведь неравнодушна к нему, ведь так? Юлька, милый мой друг, когда ты в последний раз испытывала какие-то чувства к мужчине? Ты должна сделать это, подумай о себе.

– Уж о ком, а о себе я точно думать не имею права теперь, – Юля качала головой совершенно обреченно. – Для меня уже все кончено. Сейчас не имею права ни с кем быть, а потом будет уже поздно, потом к пенсии надо будет готовиться.

– Перестань, не так уж мы и стары.

– Не старые, – она почему-то особенно выделила последнее слово, – но болезнь слишком долгая.

– И что теперь, что долгая? Ты не можешь просто взять и перестать жить даже чуть-чуть для себя. В мире тысячи, сотни тысяч людей, которые сталкиваются с еще бо́льшими проблемами, чем вы с Катей, но если они все возьмут и сложат руки и перестанут существовать, то человечество лишится лучшей своей части. Ведь человек, переживший такую боль, он… совсем другой, не такой, как остальные, беззаботные люди. Я восхищаюсь тобой.

– Нет, не восхищаешься, моя боль – не моя заслуга. Любой на моем месте справился бы.

– Возможно, так оно и есть, но это не значит, что окружающие не могут восхищаться тобой. Знаешь, Юль, в тебе просто засел огромный зверь по имени «Страх», и он не дает тебе сделать ни единого телодвижения. Ты тени своей боишься. Сколько лет тебе понадобилось, чтобы разойтись с Антоном, когда и так понятно было, что ваши отношения умерли?

– Ну и что, что я боюсь, – Юля даже не стала отрицать этого, – боюсь всего, даже тени, как ты говоришь. А как еще может быть? Каждое утро встаю и заставляю Катю выпить стакан воды, чтобы через час она пописала в банку, а я сделала тест-полоску. И каждый день трясусь от страха, пока не увижу, что полоска почти желтая. Когда у меня болит горло, я начинаю дрожать, боюсь, что заболела, и что теперь, даже если уйду жить к матери, то все равно уже успела заразить Катю. На работе отпрыгиваю от всех сопливых коллег, переспрашиваю тысячи раз у всех: «У вас аллергия или вы заболели?» На меня все смотрят как на полоумную, нарушающую чужое пространство. А в отделе боятся подходить к моему столу, так как я всем зрительно носы сканирую, и если кто-то хлюпает носом, несусь к нему с маской. Уже столько раз ругалась из-за этого со всеми. Истеричка, в общем, в глазах окружающих.

– Попробуй не стать истеричкой после всего. Это нормально.

– Ты думаешь? А я часто себя спрашиваю, имею ли я право быть истеричкой? Кто дал мне его? Разве это правильно – измениться в характере просто потому, что приходится проходить через большие испытания? А если каждый такой человек будет становиться психованным, что тогда будет с миром? – Юля снова откинулась в кресле, на этот раз закрывая глаза. – Я просто хочу, – она помолчала, словно сомневаясь в истинности своих последующих слов, – я просто хочу снова быть прежней. Мне нравилось то, какой я была раньше, и мне не нравится то, какой я стала теперь. Мне говорила одна мама в больнице, она словно глаза раскрыла мне тогда… Она сказала, что я должна смириться со случившимся и перестать переживать. Что мне должно быть все равно, что Кате грозит пересадка в будущем… Только так я смогу стать нормальной, вроде как. И Кате помочь.

– Что за бред! – засмеялась Алина. – Не слушай ее! Как тебе может быть все равно? Ну как?

– Может, я не так выразилась, конечно. Звучало все правильно. Только мне кажется, что-то Лена тогда не договорила. Для этого нужно что-то большее, чем собственная воля. Нужен эгоизм, большая любовь к себе. У меня этого нет, ты знаешь, что нет. Я себя не то что не люблю, я себя ненавижу порой даже. – Алина усмехнулась. Заметив ее усмешку, Юля начала убеждать ее с большей горячностью. – Это правда, правда. Мне ничего не нужно, кроме здоровья дочери. Ничего не сможет сделать меня счастливой, ничего. А главное, без этого я не смогу испытывать то счастье, о котором она рассуждала. Мне кажется, Лена все-таки очень высоко себя ценит и ставит, поэтому ей это все легко дается. Но тогда… Знаешь, с другой стороны, если не слушать ее, тогда я просто не знаю, как мне справиться со всем этим. Как сохранить здравый ум? Как не свихнуться? Как исцелить Катю? Может быть, все-таки Лена права, а я – нет? Миллион вопросов и ни одного ответа.

– Ты справишься, все преодолеешь, а мы будем тебе помогать по мере возможности, – сказала Алина внезапно с жаром, столь несвойственным ей, обычно равнодушной до чужих бед.

Но Юля смотрела на подругу с непониманием, словно сквозь пелену собственных мыслей. Даже внезапный приступ чувств подруги не тронул ее. «Мне-то вы поможете, – пронеслось у нее в голове, – а кто поможет Кате? Что поможет Кате?»

Официант принес счет, прервав напряженное молчание. Пустые столики теперь тоскливо смотрели на них. Юля подняла глаза на часы на стене: было уже три часа дня, пора возвращаться на работу.

Вечером, когда Катя уже позанималась с преподавателем из школы, Юля помогала дочери читать рассказы на английском; она подсказывала все незнакомые слова, и Катя сразу записывала их в словарь, чтобы потом выучить. Это были адаптированные рассказы для юных школьников, поэтому незнакомых слов было не так много.

В последнее время она все больше убеждалась, что Катя уже владеет английским на таком уровне, что опережает не только своих сверстников, но и саму программу, которую для нее составляла она же, Юля. Ей даже подумалось, что надо бы проконтролировать, о чем дочь переписывается в чатах и на форумах с иностранными школьниками. Но было уже так поздно, им обеим хотелось спать, и кроме того Юля, как обычно, решила, что Катя ее никогда не подведет, поэтому и проверять ее переписку смысла не было.

Катя первой пошла умываться перед сном, а Юля с удовольствием отмечала, насколько худее стала дочь. Теперь уже почти ничто не выдавало ее болезнь. Щеки были еще великоваты, но уже настолько меньше, что человек, не знающий об их проблемах, не заподозрил бы ничего неладного. Теперь Катю просто назвали бы упитанной девочкой. И чем больше она худела, тем одновременно и радостнее, и страшнее становилось Юле: ведь с каждой отмененной таблеткой близился тот час, когда они должны будут узнать правду – подошел ей новый препарат или нет.

Пока Катя чистила зубы, зазвонил Юлин телефон. Она взяла трубку – это была Алина. Юля сразу начала нервничать, предчувствуя, что подруга ссорится с мужем. Однако она ошиблась: та звонила с совсем другим вопросом. Загадочно прозвучал голос Алины:

– Мне нужно согласовать с тобой даты билетов.

– Что? Какие билеты? Ты в театр, что ли, хочешь пойти со мной? – удивилась Юля, ведь они в театр не ходили много лет.

– Нет, конечно, – рассмеялась Алина, – на Тенерифе.

– А я здесь при чем? – озадачилась Юля.

– Я беру билеты вам с Катей. Могу взять на поездку через две недели.

– Ты с ума сошла? – воскликнула Юля.

– Слушай, у меня нет сейчас времени, давай побыстрее скажи, ты сможешь отпуск взять? И даты скинь по Ватсап. Не волнуйся ты, я за мили возьму, это не так дорого.

– Да у меня нет денег даже так, – торопливо заговорила Юля, как по учебнику, – тем более нет денег на аренду квартиры. Я не могу отдать последнее на поездку, сейчас раздел имущества, ты что, это все слишком накладно.

– Будете жить в нашей квартире там, ни на что тратиться не нужно. На еду-то у тебя будут деньги? Еда дешевле, чем в России, если что.

– Тогда будут, конечно. Но это слишком все как-то неожиданно.

– Слушай, ну это лучше, чем принять предложение Йохана. Так ты никому ничем не обязана. Давай, говори скорее, я сейчас засну просто. Уже из последних сил с тобой разговариваю, пока всех уложишь спать тут.

Юля совершенно растерялась и начала заикаться в трубку. Из ванной вышла Катя и с удивлением смотрела, как она ковыряет себе шею, лицо. Катя теперь не отходила ни на шаг от нее, волнуясь тоже, что кто-то звонит на ночь глядя и трепет нервы матери.

Каждый раз она боялась, что этот кто-то – отец. Юля закрыла глаза на мгновение, представив себе их доктора. Та ужаснулась от одной мысли о Катиной поездке на море. «Это слишком рискованно, просто немыслимо, – сказала тогда доктор. – Совершенно неизвестно, как ребенок отреагирует на отмену преднизолона, в этот момент нельзя ее никуда везти».

– Я не могу так сразу ответ дать, – ответила Юля, – нужно думать. И слишком щедрая помощь, я вряд ли смогу ее принять. Даже за мили, это все равно деньги.

– Юля, послушай, ты же знаешь, какая я собственница, представь себе, как мне сложно допустить, что кто-то может жить в моей квартире, трогать мои вещи, беспорядок наводить в моем жилище, портить мою кухонную столешницу, в конце концов! Но я сама предлагаю вам жить у меня! О чем это говорит?

– Что ты очень хороший друг, – ответила, немного задыхаясь, Юля.

– Нет, это говорит о том, что я очень хочу, чтобы твоя дочь выздоровела. Очень. Я помогу. Хоть так, но помогу.

Юля положила трубку и закрыла лицо руками; она ведь не рассказала всю правду Алине о том, что врачи не отпускали их никуда. Но та продолжала требовать даты, и Юля деревянными пальцами сбросила ей примерные числа следующего месяца. Внезапно решение само пришло к ней и освободило ее от волнений: она подумает о последствиях своего вечернего импульсивного поступка завтра. Алинин жест словно снимал с нее ответственность.

А в это время на другом конце города Алина, получив сообщение от подруги, быстро забронировала билеты, благо их паспортные данные у нее были еще с давнишней совместной поездки в Турцию. Костя в этот момент умылся и пошел спать, избегая встречаться взглядом с женой; теперь Алина знала, в чем было дело: каждый день он боялся, что правда вскроется, что Тоня найдет ее и все расскажет.

Все запутывалось сильнее и сильнее. Западня захлопывалась. Убедившись, что Костя вышел из комнаты, Алина открыла свой телефон и вновь и вновь стала читать короткое письмо от Дарьи:

«Если ты не хочешь, чтобы Константин узнал о твоем маленьком расследовании, ты должна мне тройной оклад».

Ведь предупреждали ее все о том, что помощь от консультанта может обернуться совсем другой, темной стороной медали, и теперь выходило, что подруги с самого начала были правы, а она совершила большую ошибку, доверившись этой Дарье. Алина не представляла, как ей выйти теперь сухой из воды. Но она точно знала, что такие деньги не получится незаметно взять со счета, и тем более знала, что шантажистка на этом не остановится.

Две недели перед поездкой пролетели как один миг, за который Юля успела уговорить перенести ей отпуск, что должно было быть несложно, ведь был не сезон: никто не уезжал никуда, кроме нее. Однако ее начальница все равно была недовольна.

– Мы только взяли нового человека в качестве руководителя вашей группы, и вы, вместо того, чтобы обучать его, собираетесь уехать отдыхать? Как это безответственно.

Однако через два дня она все равно подписала заявление Юли. Затем та стала копировать паспорта, получать справки и выписки, а главное, попросила Антона сделать разрешение на выезд Кати – сразу на десять лет, до совершеннолетия. Он тоже был очень недоволен, даже возмущен, и не постеснялся высказать все бывшей жене:

– В отпуск собралась? На какие такие шиши? Нет чтобы мне помочь, знаешь, как мне сложно ребенка поднимать, на него одни расходы! И потом, если кому и нужен отдых, так это мне, это у меня грудной ребенок, из-за которого ночью не поспишь, а затем утром на работу, где никто не спросит, почему я не выспался.

– Твоему ребенку очень повезло, – ответила Юля очень серьезным голосом, – что у него такой отец, который ночами с ним не спит, заботится о нем. – Но в конце она не выдержала и улыбнулась.

– Смеешься, значит? И вообще, почему я должен был давать тебе разрешение? – Юля инстинктивно прижала разрешение к груди, словно боясь, что он передумает и отберет его. – Да еще на десять лет! Вдруг ты возьмешь и увезешь мою дочь за границу навсегда? Где мне потом ее искать? Выйдешь замуж за иностранца.

– Да, иностранцы прямо выстроились в очередь, так и ждут, когда же я выйду за них замуж, – Юля засмеялась как можно более искренне.

Антон оглядел Юлю – уже совсем не юную, совсем не такую хорошенькую, какой она была когда-то; с тонкими, заметными морщинами, которые уже нельзя было скрыть, с грубеющей кожей лица, беспощадно выдававшей возраст. Есть женщины, которые начинают стареть очень поздно, и до сорока-сорока пяти лет выглядят моложаво, но Юля к ним не относилась, несмотря на ее по-девичьи стройную фигуру.

По глазам его было видно, что он сам тут же решил, что сказал нелепую вещь, ведь у Юли вряд ли когда-то будут даже самые незавидные ухажеры. Ему стало вдруг немного жалко ее: ведь она осталась старой и одинокой, а он, напротив, жил с молодой красавицей и вновь стал отцом.

А затем, за два дня до отъезда, была последняя встреча, но тоже очень важная. После работы Юля заскочила к Алине, чтобы взять ключи от их квартиры на Тенерифе, а также точный адрес.

– Зайдешь на чай? – спросила Алина.

Юля, хоть и торопилась, постеснялась отказаться. Она прошла в неизменно чистую кухню-гостиную. Дети были в детской: Марьяна играла, а Федя делал уроки. Костя еще был на работе. Алина рассказывала ей, какие магазины будут поблизости, где лучше покупать продукты, а где фрукты и овощи. Пляж был и так практически перед самым домом, не увидеть и не найти его было просто невозможно… Алина рассказывала все это таким отрешенным голосом, будто что-то скрывала. Юле то и дело казалось, что Алина передумала и уже сама не рада, что пускает их жить в свои апартаменты, но не знает, как сказать ей об этом.

– Алина, скажи, – все-таки решилась Юля, – ты точно не против, что мы остановимся у вас в квартире? Может, ты передумала? Ничего страшного, мы найдем жилье, снимем что-то подешевле.

– Что ты! – горячо сказала Алина. – Вообще даже не думай об этом. Езжайте, как к себе домой.

– Мы будем очень аккуратными, я Катю уже предупредила, что будем убираться каждый день.

– Юля, я тебя умоляю, – отрезала Алина, – я вообще об этом не думаю.

– Хорошо.

Когда Юля выходила, она все-таки не могла отделаться от ощущения, что Алину что-то очень сильно беспокоит. Она не к месту улыбалась, с запозданием отвечала на ее вопросы и, казалось, все время думала о чем-то своем.

– У тебя все в порядке? – не выдержала Юля. Когда подруга кивнула, она продолжила расспросы: – А со здоровьем все в порядке? Ну а дети как?

– Да все хорошо, и у детей тоже, – но Алинин голос дрогнул, когда она упомянула детей.

– Точно с детьми все в порядке?

– Да точно.

Не зная, как еще выпытать у Алины правду, Юля поехала домой. «Не хочет портить настроение перед поездкой, – пронеслось у нее в голове, когда она ехала в машине. – Хоть бы Костя не начал чудить опять», – вздохнула она.

Глава десятая

В последний день перед вылетом Юля проснулась рано утром и нервно пила кофе, глядя в окно. Стрелки на часах, казалось, замерли, и каждая минута превратилась в вечность. Так странно было следить за медленным течением времени, которого обычно всегда не хватает и оно летит, как ракета, без единой остановки!

Юля позвонила матери. Та уже встала. Юля попросила ее прийти к ним. Начало было положено, изменить и переиграть что-то было нельзя. Женщина с облегчением вздохнула, а затем достала чемодан с балкона и стала складывать в него вещи дочери.

Через полтора часа дверь отворилась, и в квартиру вошла Людмила Петровна. Катя подскочила к ней, весело улыбаясь. Ей не терпелось все рассказать бабушке, но мать строго-настрого запретила, поэтому Катя лишь многозначительно улыбалась. Людмила Петровна вошла в зал и увидела Юлю, бегающую вокруг чемодана.

– Ты в командировку собралась опять? – удивилась она.

– Нет, мам, мы с Катей улетаем завтра, – сказала Юля без ужимок. Она сама удивилась, как смогла сказать всю правду без единого слова подготовки.

– Ка-а-ак?! – Людмила Петровна схватилась за сердце и упала в кресло. Катя тут же подскочила к ней, заботливо расспрашивая, что с ней.

– Мама, мы едем на Тенерифе, поживем в квартире Алины, помнишь, я рассказывала, они там купили апартаменты? Там очень хороший климат, не холодный, не жаркий, самое то для ребенка.

– Какие Тенерифы?! – вскричала Людмила Петровна не своим голосом. – Да ты с ума сошла?! Нет, ты просто свихнулась, совсем страх потеряла! Я не могу, да как так можно, что за безответственность? Что за вздор вообще? Ты хочешь девчонку совсем загубить? Ну, хочется тебе отдохнуть – оставь Катю мне, я поживу с ней! Езжай, но ребенка-то не трогай!

– Мама, мы едем ради Кати, а не ради меня, – наконец Юле удалось вставить слово, – мне этот отдых вообще не сдался.

– Ах, для Кати! – воскликнула Людмила Петровна ехидно. – Для Кати, значит! И скажи, ради бога, что хорошего в этих Тенерифах для Кати, а?

– Ну как что хорошего, – Юля почувствовала, что голос ее дрожит и она не говорит, а оправдывается, как подросток, которого поймали с сигаретой на лестничной площадке. – Морской воздух, солнце. В морском воздухе очень много минералов, и витамин D тоже очень важен.

– И все? Только ради этого так рисковать ее здоровьем? Везти на край света? Ты же знаешь, что у нее от любого чиха может случиться все снова! Ведь так?

– Может, – признала Юля. – Но мы будем надеяться, что не случится. В самолете – маска и звездочка. В аэропорту тоже.

– Как ты не понимаешь, – Людмила Петровна продолжала кричать, – что ты ее повезешь, у нее первые две недели будет акклиматизация, а потом она только привыкнет – и ей нужно будет ехать домой! А здесь у нее обратная акклиматизация! Разве она выдержит такое?

– Поэтому мы повезем ее минимум на месяц. Мы с Алиной все обсудили, они до мая не собираются ехать точно, а может, и еще позже поедут, когда школа закончится.

– А работать кто будет, ты что, уже с работы уволилась?

– Нет, конечно нет, – устало отвечала Юля.

– Так она одна там будет жить? – еще с бо́льшим негодованием воскликнула Людмила Петровна.

– Нет, я хочу, чтобы ты через две недели прилетела, а я полечу обратно. Вы будете с ней вдвоем там.

– Ну уж нет! – отрезала Людмила Петровна. – Я в этом бреде участвовать не собираюсь!

Катя не выдержала и начала плакать, убежала в свою комнату и закрылась. Она уже знала, что бабушка была главным человеком в семье, ее авторитет был непоколебим, а значит, поездке не суждено было состояться.

– Мама, тебе визу за два дня сделают, – говорила тихим разбитым голосом Юля, – у тебя есть загранпаспорт, никаких проблем. Это ведь все для ребенка.

– Нет, не ври, совсем не для ребенка. Хочешь убежать от проблем, думаешь, что где-то будет лучше, где-то она излечится? Нет таких мест на земле. Везде плохо. Там, к тому же, куча инфекций всяких. И не знаешь, куда бежать, к какому доктору. А здесь у тебя уже все под контролем, лучший институт, лучшие врачи.

– Врачи у нас лучшие в мире, с этим не спорю.

– Ну, так и куда ты собралась тогда? – вскричала Людмила Петровна, взмахнув бессильно руками.

– Но ведь речь совсем о другом, я ведь не от врачей бегу, просто хочу Кате помочь преодолеть, перерасти все.

– Да она лучше всего перерастет все дома!

– В промышленном городе с ужасной экологией? С продуктами, напичканными химией, пестицидами?

– Увези тогда ее в деревню, где чистый воздух.

– Но на море намного лучше, там дети перестают так часто болеть ОРЗ, у них иммунитет крепче становится.

– Все это байки, придумал непонятно кто, ничего там лучше не становится!

Они вновь и вновь спорили, ругались, пока запас Юлиных оборонительных сил не истощился и она не села на диван, окончательно замкнувшись в себе. Она не отвечала на вопросы и, казалось, ничего не замечала вокруг.

В это самое время в небольшом, но очень уютном доме с голубой крышей Алина заперлась в ванной и делала вид, что моется. Здесь не было слышно, как в гостиной шумят дети, как Федя, должно быть, рассказывает свекрам обо всем, что произошло в школе за неделю, а Марьяша, подражая ему, делится секретами о своих девичьих делах в садике. Костя, наверное, смотрит телевизор или спрятался в спальне, чтобы переписываться со своей бывшей.

Алина чувствовала, что ей становится все равно. Она сидела в коротком халате на холодном кафельном полу и не могла заставить себя передвинуться на коврик. Она знала, что простудит все по-женски, что потом будут боли, но сейчас ей было безразлично и собственное здоровье, и дети, играющие внизу, и муж, ставший таким молчаливым и скрытным за последнюю неделю.

В последний раз, когда она звонила Дарье, та просто ледяным тоном сообщила, что дает Алине время до понедельника: в понедельник деньги должны быть переведены ей на счет, иначе она отправит Косте все материалы по этому делу. Алина просмотрела в поисковиках отзывы о Дарье, но нашла лишь несколько положительных и ни одного отрицательного. Так вот что это была за женщина без личности! Человек, от которого можно ждать чего угодно.

Выглядело так, будто Дарья несколько лет работала честно, но вот теперь внезапно решила промышлять мошенничеством и шантажом… Алине негде было взять эти деньги.

Ей казалось несправедливым, что муж совершил ошибку, но замешанной во всем оказалась и она, ни в чем не повинный человек. Он вовлек ее в паутину обмана, и она не могла размотать ее теперь, не могла остаться невиновной. Как же Костя будет доверять ей теперь, когда узнает, какими хитроумными вещами она занималась, как умело рассорила его с пассией, как притворялась все это время, что ни о чем не догадывается?

Все эти дни ей не давала покоя мысль о том, что столь блестящий проект обернулся полным провалом, лишь усугубив все. Будь она умнее, мудрее, терпеливее, выдержаннее – смогла бы разлучить Костю с Тоней в одиночку и не очутилась бы в столь беспросветной ситуации.

Ей нужно было опередить Дарью, рассказать все самой, но это казалось столь унизительным: просить прощения у человека, который сам же во всем и виноват и к тому же не пришел и не повинился перед ней первым – даже теперь, когда и его шантажируют. Как она могла вынести все превратности супружеской жизни, если ее муж сам все время оставался в стороне, отказываясь исправлять последствия своих же поступков? Гиблым делом был их брак, и, возможно, ей вообще не следовало пытаться спасти его.

В кармане халата пискнул телефон – ей пришло сообщение в Ватсап:

– Мы, наверное, никуда не поедем…

Это была Юля. Ну конечно, если уж все было плохо, то должно было быть плохо у всех. Алина горько усмехнулась, но ответить что-то вразумительное не смогла, потому она просто переправила сообщение Марине, единственному человеку, который мог оставить свои дела и броситься на помощь любой из них.

Приступ ненависти к себе за свою нерешительность вновь нахлынул на нее: Алина уже полчаса теребила новенькое лезвие в руке, но так и не решалась залезть в ванную. Ей хотелось наказать мужа за все, что он натворил, за то, что он толкнул ее на столь неправильные поступки, – ведь она точно знала, что это было бы лучшим уроком для него.

И все же внутренний голос, противный и самоуверенный, заявлял ей, что она никогда не сделает задуманного, что это все одна фантазия, чтобы помучить себя. Вот уже губы у нее потрескались в кровь от того, что она их постоянно нервно прикусывала зубами… Но даже теперь, в момент отречения от всего, Алина не была свободна: она навсегда утратила эту самую свободу несколько лет назад, когда решила родить первого ребенка. Мысль о том, что ее дети будут расти без матери, брошенные и никому не нужные, была невыносима. Алина вынуждена была признать, что у нее давно не было выбора: жить или умереть. Только жить.

Внезапно она осознала наконец, какая навязчивая мысль преследовала ее как тень последние месяцы. Она что-то упускала. Упускала самое важное. Она была не тем же самым человеком, что пятнадцать лет назад, когда ей было девятнадцать-двадцать. Показать бы ей, юной, ничем не обладающей и не имеющей обязательств ни перед кем, какой она станет, – поверила бы она? Поверила бы, что Константин станет таким?

Алина разучилась даже помнить, каково это – мыслить по-юношески прямолинейно и категорично, когда не боишься никого обидеть и говоришь все, что приходит на ум, потому что тебе кажется: весь мир вокруг только и делает, что врет. Но ты таким не будешь никогда, ты никогда не будешь лгать. Но вот ты здесь, спустя не так много лет, – завравшийся, и тебе заврались.

В этот момент раздался резкий стук в дверь. Алина от неожиданности вскочила на ноги и стала грызть ногти.

– Алина, что ты там делаешь? – раздался голос Кости.

«Волнуется, – пронеслось у нее в голове. – Неужели догадался?» Но с губ ее не слетело ни звука.

– Открой, нам нужно поговорить. Именно сейчас, – продолжил он. – Я должен рассказать тебе кое-что.

«Это провидение», – сказала себе Алина. Оно толкнуло их на верный путь. Она сделала шаг к двери и осторожно, словно не своими руками, а чужими, тяжелыми, отекшими, отперла дверь.

– Слушай, – виновато начал он, – мне тут сумасшедшая звонит, говорит, что выведала про меня много всего и попытается тебе внушить, что я якобы с ней спал.

– Что? – выдохнула Алина, глаза ее округлились от этой ни на что не похожей лжи.

– Вот именно, – ответил Костя. – Ты не бери трубку, когда звонят с незнакомых номеров. Я лично уже не беру, потому что ее в черный список добавил, но она постоянно с новых номеров звонит, достала уже.

– Так, а зачем ей клеветать на тебя? – Алина не удержалась от снисходительной усмешки.

– Как зачем? – поразился Костя столь наивному вопросу. – Она требует с меня денег за молчание. Огромных денег.

– Сколько? – так же снисходительно спросила Алина.

– Очень много, – Костя покачал головой.

– Бред какой-то. Так любой дурак может постучаться в дверь и начать требовать денег.

– Вот и я говорю: бред! Кидаю трубку. А она все равно названивает. Скидывай звонки со всех незнакомых номеров, я тебя прошу.

– Хорошо, – улыбнулась Алина, – ты тоже скидывай. Мне тут тоже какая-то сумасшедшая звонила, с меня денег требовала. Я подумала, что она с кем-то спутала, даже разговаривать не стала. Видимо, это одна шайка, пронюхали, что у нас деньги водятся.

– Тебе уже звонили? – Костя тут же раскраснелся. От волнения он не понял смысла ее слов, не понял связи с ним и Антониной. Понял лишь, что это может быть как-то связано с Тоней, а значит, его уже пытались сдать. – Вот аферисты! Видимо, звонят наугад всем богатым, по статистике ведь все богатые интрижки заводят. Кто-то и ведется, наверное.

– Наверное.

– Хорошо, что нам нечего друг от друга скрывать.

– Да, это очень хорошо, – улыбка Алины расплылась широко, обнажая все зубы, пока ее не прорвало: она расхохоталась наконец. – Блин, милый, ну совершенно нечего скрывать! Вообще нечего! Совсем прям. Так, самую малость. Секс только с разными девками. А так – больше ничего.

Слова сорвались с губ, и обратно их было не засунуть. Что тут началось! Константин пытался отнекиваться, не признавался, тогда Алине пришлось рассказать о том, что она уже давно все знала, о том, как она все выведала. А дальше понеслось…

Взаимные упреки, обвинения в том, что каждый из них был плохим супругом, ужасным родителем, никчемным человеком, что их брак был большой ошибкой, – все, в чем спешат обвинить друг друга супруги при выяснении отношений даже в самой ничтожной ссоре. Они обещали больше никогда друг с другом не разговаривать и в скором времени разъехаться.

Но ехать до города было слишком далеко, да и дети хорошо проводили время на природе, потому никто никуда не поехал. Они оба пошли заниматься обычными делами, словно в рутине спасения было больше, чем в разговоре.

А потом произошло нечто удивительное. Ярость, ненависть, желание разорвать друг друга в клочья – все эмоции, которые они только что испытали, – все это после выяснения отношений стало быстро гаснуть, как затухающий костер, оставленный зимой под мангалом. Им обоим стало невероятно легко. Вскоре злость сменилась чувством болезненной радости, взбудораженности. Словно в лихорадке, в полусне Алина наблюдала, как Костя играл с детьми в гостиной. А он все радовался, смеялся, все бросал на жену взгляды, полные тепла. Таких взглядов она не видела уже давно…

Они еще не были спасены, совсем не были, подумала Алина внезапно. Но тот путь, на который они оба сегодня вступили, тот путь больше не вел в никуда.

Прошло время обеда. Все, кто был в квартире Юли, почувствовали голод, только усилившийся от стресса. Даже Катя еще не ела, хотя обычно она не пропускала ни одного из своих шести-восьми приемов пищи. В стенах с видавшим виды ремонтом стало темно. В небе висели серые грязные тучи, заслонившие собой и без того едва виднеющиеся краешки лазури. Стало так темно, будто настал ранний вечер.

Катя была в комнате, а Людмила Петровна вздыхала и плакала, с осуждением глядя на дочь. Вдруг раздался звонок в дверь. Людмила Петровна вскочила с дивана и бросилась открывать, словно она знала, кто это. В квартиру влетела Женя – нечесаная, в мятой, не первой свежести теплой кофте.

– Юлька, ты что, – взмолилась она с ходу, прыгнув на диван рядом с Юлей. Та сразу поняла, кто позвал Женю на подмогу. – Оставь эти планы! Это Алинке хорошо поехать на Тенерифе, у нее все дети здоровы. Да будь Катя стабильна, да разве бы кто сказал слово против? Но ведь нельзя так рисковать, ты же сама знаешь, как это опасно. Как ты могла согласиться на эту авантюру, я не представляю! Ты ведь такой осторожный человек, ведь для тебя на первом месте дочь, а уже потом все остальное.

– Я для Кати и согласилась поехать, – попробовала вставить слово Юля. – Для нее, понимаешь? Вдруг это поможет ей?

– Если тебе так хочется отдохнуть, езжай одна, – говорила Женя, будто не слыша ее, – а Людмила Петровна побудет здесь с Катей. Я помогу, чем смогу. Можешь на нас рассчитывать.

– Без нее не поеду. Смысла нет, – покачала головой Юля. Решение, давшееся ей с таким трудом, вызывавшее сомнение у нее самой, стало казаться ей безрассудным. Ведь уже два взрослых человека были против. И это не считая врачей.

– Вот и славно. Ты нужна ей.

И Женя вновь пустилась в бесконечный поток слов, суть которых сводилась к одному: Юля была плохой матерью, раз решила подвергнуть свою дочь такому риску, отправиться с ней в поездку в жаркую страну. И нужно было все отменить теперь, признать свою ошибку. Людмила Петровна вторила ей, вздыхала, говорила о том, что не переживет, если что-то случится с Катей.

Юля, и без того подавленная, чувствовала, что не может более проронить ни слова. Она ненавидела в себе это безволие, слабость, невозможность выдержать оборону, отстоять то, во что она еще не так давно верила. В этот самый момент у дверей раздался третий голос:

– Что за народный сбор?

Юля вскинула голову. Самый родной, горячий голос на свете звучал как заклинание. В дверях гостиной стояла Марина, не успевшая снять куртку.

– Почему дверь в квартиру не заперта? Входите, берите что хотите, – продолжила она, словно не замечая, как поразило всех ее появление.

Женино лицо изменилось: она и раньше на дух не переносила Марину, а после того, как стало известно о ее последнем романе, так и вообще не хотела быть в ее обществе. До этого момента и Юле казалось, что она зла на нее, что не может простить ей ее похождения и что они уже никогда не будут так близки, как раньше. Ведь они с тех самых пор не виделись и не общались.

Однако вот Марина стояла здесь, самый желанный гость в мире, и Юля вдруг поняла, что ни один проступок подруги не помешает ей быть таковой.

– Так-так, – рассудила Марина, от которой не скрылись красные глаза Людмилы Петровны и то, как Женя нависла над Юлей, – вот почему ты собралась отменять поездку.

– А ты знала, что мы едем? – прошептала пораженно Юля.

– Конечно, знала. Я все про вас знаю. Благо, Алина со мной еще общается.

– Это она тебе сказала, чтобы ты приехала, – тут же догадалась Юля.

– Марина, хоть ты помоги, – взмолилась Людмила Петровна, – это ведь невозможно! Везти ребенка в такую даль, в жаркий климат! Где нет наших врачей, где все закончится плохо, будет коллапс. Зачем? Для чего? Почему нельзя оставить ребенка в покое и дать ей просто выздороветь дома? Нет ничего лучше дома!

– Нет, постойте, с чего вы взяли, что будет плохо? – тут же перебила ее Марина беспрекословным тоном. – Ничего опасного в этом нет. Я тоже читала про все это: про смену климата и так далее. Наоборот, хорошо, что Катя побудет на солнышке, подышит свежим воздухом. Морской соленый воздух помогает бороться с инфекциями. Потом ОРЗ будет меньше болеть. Вы ведь ее не на две недели везете, а на месяц минимум, поэтому про смену климата не нужно даже ничего думать. Все будет хорошо. А если вы не поедете, Людмила Петровна, то я возьму отпуск и поеду на вторую половину месяца.

Услышав это, Людмила Петровна откинулась безжизненно в кресле: лишенная последнего козыря, она впала в уныние.

– Но лучше бы, чтобы вы поехали, потому что, может, нужно будет продлить поездку, – тут же заметила Марина. – А у меня отпуск тоже всего две недели.

– Ты правда поедешь? – выдохнула Юля.

Марина посмотрела на Юлю и улыбнулась ей горячо.

– А почему нет? С Катей хоть на край света.

– Вы с ума сошли! – вскричала Женя. – Юля, одумайся! Ты же помнишь, что врачи сказали: никаких поездок сейчас! – она вскочила и забегала по комнате, теребя виски и неприбранные волосы. – Не губи свою дочь! Прошу тебя! Как тебе не страшно?!

Она кричала так, словно речь шла о ее собственном ребенке.

– Да что ты пристала к Юле? – не выдержала Марина. – О своих детях лучше подумай, ты с мужем все борешься, чтобы он детьми занимался, вот и борись! Или еще лучше: отведи их в сад, хоть перестанешь мужу мозг выносить. От того, что ты обломаешь Юльке поездку, твои семейные проблемы не решатся.

– Да при чем здесь мои проблемы? – огрызнулась Женя. – На себя посмотри лучше! В твои лета по мужикам бегать! Думаешь, если Юлю отправишь в объятия этого немца, то еще одной распутницей будет больше и вроде как и ты не так плоха?

– Что?! – воскликнула Марина, опешив. – Ты кого распутницей назвала? Нашу Юлю? Пусть едет и устраивает свою личную жизнь, такие мужчины не каждый день встречаются. За свою любовь нужно бороться! Если каждый раз все откладывать на потом, так жизнь пройдет мимо. Мы уже не молодые, чтобы разбрасываться такими возможностями.

– Она о нем ничего не знает, он немец, я тебя умоляю, – кричала Женя, – будет издеваться над ней похлеще Антона, а Катю вообще бабушке сплавят!

– Ты где таких страстей начиталась-насмотрелась? Все немцы изверги? У страха глаза совьи!

– Так ты из-за мужчины собралась на эти Канары? – воскликнула Людмила Петровна. Она вскочила бодро с кресла и подлетела к Юле, стала кричать над ее склоненной головой: – У тебя ребенок загибается, а ты по мужикам собралась бегать? Очнись, не бери такой грех на душу! Когда мать бросает дитя ради таких целей, все всегда оборачивается катастрофой! Все будет только хуже! Я против, я против, я против!

– А я вам что говорю?! – вторила Женя. – Из-за какого-то там мужчины дочь подставлять!

– Пусть борется за свое счастье, это лучше, чем здесь в тоске киснуть, когда Антон уже давно женат и нового ребенка сделал, – пыталась перекричать их Марина.

– И что? Если Антон там семью создал, разве можно ориентироваться на этого кобеля? – вновь вскрикнула Женя.

– Вот именно! – вторила ей Людмила Петровна. – У тебя должна быть своя голова на плечах. А этот немец тебя поматросит и бросит! Нужны ему больно русские разведенные женщины с детьми!

Казалось, еще чуть-чуть, и женщины нападут друг на друга. Юля подняла голову и увидела, что Катя стоит в дверях и слушает. Она не могла узнать теперь, как давно дочь стоит там. Все происходящее вокруг показалось ей столь подлым по отношению к ребенку, что она вскочила и процедила сквозь зубы:

– Оставьте нас с мамой вдвоем.

– Что? – удивилась Женя.

– А мне остаться? – уточнила Марина, не поверив ей.

Но Юля, не глядя ни на кого, вновь повторила твердо:

– Уйдите все в Катину комнату. И Катя тоже.

Все вышли. Словно всеми побитая, Юля сидела на диване. Она ссутулилась, а глаза ее не выражали ничего, кроме огромной усталости не только от этой ситуации, противостояния, но и от жизни в целом. Казалось, она не может больше бороться и готова смириться со всем, что ей было уготовано.

Потом она с укором взглянула в лицо Людмилы Петровны, человека, не сдающего свои позиции ни при каких обстоятельствах.

Женя стояла у окна и смотрела на белый двор, утонувший в снегу, нервно теребя кожу шеи за ушами, избегая взгляда Марины. А та, посмотрев на нее, села на кровать рядом с Катей и обняла ее. Девочка охотно прильнула к ней.

– Что сейчас будет? – промолвила Марина. – О чем они толкуют?

– Известно что, – фыркнула Катя, – мама опять уступит бабушке.

– Это почему ты решила? – засмеялась Марина.

– Она всем уступает, разве я не знаю, – ответила Катя. – Не поедем мы никуда… Сначала мама папе уступала во всем. Потом на работе не постояла за свое повышение. Хотя много раз говорила, что уволится. Потом папе обещала не отдавать квартиру, судиться с ним даже собиралась. Но все равно сдалась без борьбы, и теперь нам придется переехать в маленькую квартиру. Она всегда так делает. Слишком мягкая.

– Зря она так, – вздохнула Марина, – вам надо ехать.

После нескольких минут молчания Катя уставилась в телефон и отпрянула от нее. Как и все дети и подростки, она проводила изрядное время в смартфоне. Он заменял ей столь необходимое в ее возрасте общение, ведь она уже почти год сидела дома и ни с кем не виделась. Женя все-таки повернулась к ним, прервав свои размышления о том, что она тратит время здесь впустую, вместо того чтобы бежать как угорелая домой к своим сорванцам, брошенным на нерадивого мужа. Тут она вдруг обратила внимание на перемены во внешности Кати.

– Как же ты похорошела, как похудела, – стала хвалить ее Женя.

– Сплюнь! – Марина тут же ощетинилась, и глаза ее против воли увлажнились. В глубине души она и сама радовалась, когда видела свою любимую Катю, но старалась подавить любое восхищение, даже мысленное. Ей и впрямь казалось, что невыраженное и невысказанное ликование оградит девочку от возможной неудачи.

– А это разве не мамин телефон? – вдруг спросила Женя, укоризненно глядя на Катю.

– Да, мамин, – ответила Катя и зарделась, – она мне разрешает им пользоваться.

– Хм, – удивилась Женя, упершись руками в бока.

– Дети, – усмехнулась Марина, – подожди, и твои дорастут. Раньше мы книжки из библиотеки таскали каждые выходные, а современные дети из смартфонов не вылезут. Вот скажи, что можно там постоянно делать? – Она кинула взгляд на телефон. Катя тут же увернулась. – Ах, еще и секреты! Смешные вы. Ты там по-английски еще переписываешься, что ли? Почему свой-то телефон не возьмешь?

– Да что вы ко мне пристали, – фыркнула Катя, вскочила с кровати и положила Юлин телефон на стол. – Возьму свой.

Она достала из кармана домашних штанов свой телефон и уставилась в него, но ничего более не писала.

– С кем ты там по-английски-то переписываешься?

– На форумах иностранных с другими тинейджерами.

При слове «тинейджеры» обе когда-то не самые плохие подруги засмеялись. Когда-то и они себя торопились так называть, а теперь слово это казалось чужим.

– Жалуешься на то, что мама всем потакает? – усмехнулась Марина.

– Ага, – хихикнула Катя многозначительно.

В этот момент прозвенело сообщение на Юлином телефоне. Катя подскочила к нему в мгновение ока, чтобы прочитать. Она оглянулась как будто немного воровато на Марину и Женю, но те уже отвлеклись и не придали значения ее поступку.

Когда гостиная опустела, Юля осталась лицом к лицу с матерью. Людмила Петровна со злостью и обидой смотрела на дочь. И Юля, собравшись духом, начала говорить так ровно, словно не было всей этой полудневной войны:

– Мама, тебе…

– Никуда не пущу вас! – вскричала Людмила Петровна, перебивая ее. – Слышишь, не пущу! Не дам тебе загубить Катю!

– Мама, хватит! – повысила голос Юля. – Хватит! Тебе кажется, что если мы останемся навсегда в этой комнате, в этой квартире, не будем нигде бывать, никуда ездить, запрем ребенка на все детство, то мы остановим время, и наша жизнь замрет. А ведь тебе именно этого и хотелось бы! Именно этого… Ты хочешь, чтобы время остановилось.

– Что за бред! Какое еще время? Зачем ему останавливаться?

– Да потому что ты боишься завтра, боишься, что оно принесет еще больше поражений, чем вчера. И действительно, может, так оно и будет. Но только от нас, уж поверь, мало что зависит. Что бы мы ни делали, будет так, как будет, и никак иначе. Пора перестать жить в вечном страхе, ведь жизнь продолжается, она не может замереть, просто не может. Завтра придет, как придет и послезавтра, но пришла пора взглянуть им в глаза. Я устала жить в страхе, я так больше не могу. Страх съедает нашу жизнь. Пока мы боимся, мы не живем. Через много лет Катя исцелится или почти исцелится, но тогда мы с тобой будем минимум на десять лет старше, и наши годы уйдут. А Катя… Катя уже не будет ребенком, она станет взрослой. Мне тоже все время казалось раньше, что я должна во что бы то ни стало вернуть все в старое русло, чтобы Кате сняли инвалидность, чтобы она была вновь обычной девочкой. Что в этом и есть смысл всего. И прошло время, прежде чем я поняла, что цель не только в том. Это может произойти, а может и нет, и мы можем навсегда остаться с болезнью. Испытания приходят к людям в разные периоды жизни, в разных формах, и не все из них приходят на один день. Тебе просто нужно принять тот факт, что, быть может, ничего из того, что мы делаем, не поможет – так бывает. В любом случае, есть вещи куда более страшные на свете.

Людмила Петровна перестала вдруг сопротивляться, словно услышала то, что давно хотела услышать хоть от кого-то; будто она сама чувствовала, что все, что они делали, они делали неверно, пренебрегая тем значением и смыслом, которые могли быть заключены в событиях последнего года. Ураган эмоций: ненависти друг к другу, проклятий, панического страха, злости – стих.

– Все будет хорошо, – продолжала уже тихо Юля, успокаивая, словно убаюкивая, мать, – мы поедем, и все пройдет замечательно. А если вдруг все пойдет не хорошо, то… Мы с этим справимся, потому что мы будем вместе. Общество с советских времен внушало нам всем, что стыдно быть инвалидом, иждивенцем, что стыдно быть матерью ребенка-инвалида. Пособия нищенские – специально для того, чтобы таких детей в Дома инвалидов отдавали. А во всем остальном мире уже давно общество приняло всех особенных детей и взрослых, обеспечивает работой, школой, садами… У нас все будет хорошо. И тебе будет полезно сменить обстановку тоже. А если ты вдруг откажешься, я уволюсь с работы и будем жить там на мои накопления. А потом вернусь и найду другую работу. Нет ничего особенного, исключительного в моей текущей работе.

– Нет, увольняться тебе ни к чему, – вдруг вставила Людмила Петровна, – ты единственный кормилец теперь для Кати. Я поеду, подменю тебя. Ты с собой достаточно лекарств берешь? А аптечку на случай простуды взяла? Какая там погода сейчас? Посмотри обязательно, теплые вещи надо взять все равно. Ты собирайся, а я пойду, разогрею суп.

Голос матери звучал наконец тепло, по-родному, как давно когда-то. Она прошла на кухню и стала накрывать на стол, ведь уже давно прошло время обеда, и они все были очень голодными. Тут же вышли Женя и Марина, да Катя. Девочка первой уселась за стол. Женя стала тут же одеваться, потому как она не могла позволить себе задержаться ни на одну лишнюю минуту: мужа нельзя было оставлять с тремя маленькими детьми так надолго. Марина пока не собиралась, но она подошла к Юле, обняла ее и сказала:

– Помни, Юлька: страху в глаза гляди – не смигни, а смигнешь – пропадешь!

– Что? – не понимая, ответила Юля и рассмеялась: – Ты, как всегда, со своими глупыми пословицами.

Катя тоже засмеялась.

– Глупые! – фыркнула недовольно Марина. – Не глупые, смешные, может быть. Но смешные – не значит неправильные, – помолчав, она все-таки не выдержала и спросила: – Твой немец, значит, тоже приедет?

Людмила Петровна тут же подняла голову от тарелки и пристально поглядела на дочь. Но Юля покачала головой: он был в курсе того, что они едут, но она уже написала ему, что не сможет с ним встретиться там и адрес не пришлет – словом, попросила его не приезжать.

На следующее утро Людмила Петровна пришла к Юле и Кате в шесть утра, когда они уже умылись и завтракали. Она прошла по всей квартире несколько раз и проверила, все ли они взяли. Когда пошла на четвертый круг, она махнула рукой и сказала:

– Ах, главное паспорта, а остальное не так критично.

– Ну и лекарства, – поправила ее Юля, – в Европе такое только по рецепту.

– Дорого там к врачу-то сходить? – вздохнула Людмила Петровна, внезапно пугаясь.

Юля подавилась и закашлялась от этого неприятного вопроса.

– Не знаю, но у нас ведь страховка. Да нам и не понадобится она.

Бабушка, казалось, успокоилась.

Вскоре они спускали чемоданы, и Людмила Петровна оделась, спустилась вниз, чтобы проводить их до такси.

– Отец-то знает, что вы летите? – спросила она вдруг опять совершенно не к месту, когда они уже сели в машину.

– Знает, конечно, разрешение на выезд делал ведь, – ответила Юля немного грубовато.

Мать покачала головой, в очередной раз осуждая Антона за его безразличие по отношению к дочери. За то, что он даже не заехал к ней перед их отъездом.

Так началась их очень долгая поездка с пересадкой в Москве. Когда они прошли таможенный контроль в московском аэропорту, Юля начала немного нервничать. Путь назад был закрыт: очень скоро они покинут родину, покинут свой родной холодный климат. Катя, казалось, не замечала нервозности матери. Она продолжала читать про остров Тенерифе в интернете, пока была возможность, и делилась интересными фактами с Юлей.

– Ты знала, что на Тенерифе есть вулкан Тейде и он последний раз извергался в 1909 году? А он не может взорваться, когда мы там будем?

– Ты боишься вулкана? – Юля не смогла не засмеяться. – Не взорваться, а извергаться, – она поправила дочь.

«Когда мы прилетим, – твердила между тем Юля мысленно снова и снова, – there is only one question».

– Мама, а ты знала, что там жили гуанчи, пока в 1496 году не появились испанцы? – продолжала читать Катя. – Почему испанцы решили захватить остров и убить местные племена?

– В то время Испания захватывала огромные территории, открыла Америку. У нее были самые сильные армии и мощнейший флот. Тогда правила беспощадная Изабелла Кастильская.

– Но для чего она захватывала все эти земли?

– Кровожадная, ненасытная, ей всего было мало.

– А почему ей всего было мало?

– Почему? – переспросила Юля и засмеялась: расспросы никак не заканчивались. – Потому что она не понимала, что счастье не во владении и не во власти, счастье в свободе – иметь возможность делать что захочешь, ездить куда захочешь. И чтобы тебе при этом никто не дышал в спину: ни доктора, ни другие личности. Власть над другими, наоборот, лишает тебя этой свободы.

Катя задумалась на несколько минут, вздохнула, а затем продолжила читать и комментировать.

– Там есть несколько детских парков – парк обезьян, Лоро парк, Сиам парк, Акваленд.

– В них очень дорогие билеты. Не забывай, что мы едем отогреваться на солнышке, а не развлекаться. Тебе еще уроки нужно будет удаленно делать и присылать учителю.

Катя говорила без умолку, отвлекая Юлю от навязчивой мысли. Наконец они взошли на борт самолета, и их путешествие началось. Во время турбулентности Юля вспомнила о своем жутком страхе за Катю, и у нее в животе мгновенно все забурлило, а голову обдало жаром. Предательская мысль вновь и вновь прокручивалась: «Что, если?..»

Юля уже давно начала понимать, что ее страх был силой, навязанной извне, он существовал не в ней, а где-то рядом. Разговор с Леной в больнице стал для нее откровением, после которого она дала волю подсознанию. Все могло быть хорошо или плохо вне зависимости от силы ее боязни. Неизменный ее спутник не мог отлепиться от Юли, и он же навязывал ей свою волю. А теперь она летела на Тенерифе с Катей наперекор ему, и вот он догнал ее наконец. Догнал и уничтожал чувство радости, словно пытаясь отомстить за ее чересчур вольный, необдуманный поступок.

– Как же я боюсь, – вдруг услышала она голос девушки, ее ровесницы, сидящей рядом. – А вам не страшно?

Девушка выглядела очень ухоженно, но при этом одета была по-столичному спортивно: рваные джинсы, кеды, легкая куртка. Руки ее впились в ручки кресла, а сама она вся вжалась в спинку сиденья.

– В смысле турбулентности? – с непониманием спросила Юля. – Нет, не очень, если честно.

– Вы смелая! А я так боюсь, словами не передать! Аж все внутри замирает. Такая трусиха, боже мой!

Девушка продолжала вздыхать, рассказывая ей про последнюю авиакатастрофу, а Юля молча слушала ее, едва отвечая.

В это самое время во Франкфурте моложавый мужчина средних лет тоже отправился в путь. Он прибыл в аэропорт с небольшим чемоданом вещей и рюкзаком, прошел контроль. Прошел чрезмерно въедливый франкфуртский досмотр перед выходом к воротам, во время которого действующие строго по инструкции сотрудницы со смущенным видом должны были полностью прощупать пассажиров.

Уже давно привыкший к этим процедурам, Йохан спокойно пошел после досмотра в сторону своего выхода. Он хотел было купить кофе, но затем решил, что и так слишком волнуется, а значит, кофе плохо подействует на сердце. Он подошел к своему выходу, взглянул на табло, на котором большими буквами был написан город и аэропорт назначения: «Tenerife Sur», а затем сел на лавочку и стал что-то просматривать в телефоне.

Уставшие после очень долгого перелета с пересадкой, они стояли на мостовой перед домом, когда такси уже уехало, и перебирали ключи, которые им отдала Алина. Катя пыталась подсказать матери, какой именно должен отворить дверь в комплекс, но только запутала Юлю еще больше. Солнце с жаром ложилось на необыкновенно ровный и чистый булыжник мостовой, доставая до самых их сапог, еще зимних и слишком теплых для Тенерифе.

Они чувствовали себя грязными, потными в этой невероятно жаркой одежде для солнечного безветренного летнего канарского дня. И все же и пешеходы, и чистые окна домов взирали на них, казалось, приветливо и дружелюбно. Катя то и дело кружилась от восторга, глядя на ухоженные пальмы, которые были повсюду.

– Я не верю, что мы здесь! – воскликнула девочка.

Юля наконец открыла дверь, и они пошли искать квартиру. Алина говорила, что им нужно будет сразу же повернуть направо по открытому коридору, и очень скоро они найдут нужный номер. Юля отворила дверь, и они вкатили чемоданы в темную квартиру. Женщина тут же бросилась к окнам и стала поднимать металлические жалюзи со стеклянных дверей балконов и с окон на противоположной стене.

– Мама, да эта квартира просто райское место! – воскликнула Катя. – Намного красивее, чем наша!

Юля засмеялась.

– Да ведь это квартира Алины! Конечно, она будет красивой и уютной.

И действительно, за те пару поездок, что Алина здесь была, она смогла дополнить интерьер столькими приятными мелочами, будь то современные большие ковры на холодном кафельном полу или все необходимые вещи на кухне, такие как губки, тряпки, моющие средства, чай, соль, сахар.

На полочке аккуратно стояли даже неоткрытые пакеты с макаронами – здесь просто невозможно было умереть с голоду, даже в первый вечер. Теплые одеяла, стильное постельное белье, большие полотенца в шкафах… Оставалось только разложить вещи и купить самые необходимые продукты в магазине.

Юля оставила Катю раскладывать вещи, а сама пошла в магазин, который искала по указаниям Алины. Супермаркет Гипердино должен был быть слева от противоположного входа в их комплекс, и именно там он оказался.

В это время Катя, разобрав чемоданы, вышла на просторную лоджию длиной в две спальни. В гостиной раздался сигнал: это, верно, кто-то писал что-то Юле в Ватсап. Девочка стрелой подскочила к телефону, будто в квартире был кто-то, кроме нее, кто мог увидеть это сообщение. Катя стала прыгать от счастья, увидев, от кого сообщение. Затем она мгновенно набрала ответ, сообразила что-то – и ринулась в зону кухни.

Она поставила на плиту немного воды в маленькой кастрюле, а когда вода закипела – бросила в кастрюлю макароны. К приходу Юли легкий ужин уже был готов. Та подивилась такой самостоятельности дочери. После быстрой трапезы Кате не стоило труда уговорить мать пойти погулять, и вот они уже шли по набережной вдоль синего, ровного, безграничного океана.

К вечеру небо затянулось тугим слоем тяжелых туч, стало прохладнее. Но Юля любовалась видом на океан, пальмы, скалы, окаймлявшие их тихий городок. И все-таки ее собственные мысли, жившие в ней как вторая сущность, опять проснулись и стали стукать по нервам. Неприятно, назойливо, так не вовремя. Они напоминали ей, что не стоит радоваться, ведь ее счастье по-прежнему зависело от завтрашней утренней тест-полоски. И так будет каждый день, пока не пройдут первые две недели акклиматизации. Завтра утром опять будут подкашиваться колени от страха, а в животе будет все бурлить и булькать, пока она не увидит цвет полоски.

Можно было улететь на другой конец света, но все-таки невозможно было сбежать от самой себя. Страх, словно безликий дух, летел повсюду за ней, где бы она ни была; он уже давно стал ее вторым «я», диктовавшим ей мысли. Даже когда она не вспоминала про него, он напоминал о себе через покалывание в пальцах. Должен же быть хоть какой-то способ прогнать его! Страх ничего не менял, он не определял ее личность, не решал ее счастья. По сути, он ничего не привносил в ее жизнь, кроме несчастия.

Он, ненасытный, съедал ее радость, съедал ее жизнь…

И тут вдруг золотистый свет окрасил тротуар и стену гостиницы, вдоль которой они шли. Юля и Катя подняли глаза к небу: оно все так же, как и раньше, было затянуто серебристыми тучами. Но вдали, на западе, за самым краем туч заходящее солнце вынырнуло из-под облаков и стало тянуть к ним свои длинные алые лучи, растекающиеся золотой рябью по водной глади океана.

– Все небо в тучах, а солнце все равно есть, – сказала Катя вдруг, словно прочитав мысли матери. – Как странно.

– Да, верно, – сказала больше самой себе Юля. – Ничего не изменилось. Но изменилось вдруг все.

Закрыв глаза, она представила, как страх отделяется от нее и улетает в космос, впервые оставив ее один на один с самой собой. Ощущение бесстрашия непривычным образом распространялось на все вокруг: вот Юля смотрела на дочь и уже видела в ней не несчастного ребенка-инвалида, а просто хорошенькую девочку.

Вот она смотрела в добрые глаза пенсионеров, встречающихся на пути, и улыбалась в ответ, уже не думая, что они понятия не имеют о ее беде. Юля, наоборот, думала о том, что это она понятия не имеет о том, какие беды они пережили. Но если они со всем справились и продолжают улыбаться, то справится и она. И пусть свершится все, чему суждено свершиться, и даже худшее, но она не будет более страшиться этого.

Тут только Юля заметила, что Катя отстала от нее, потому что поглощена какой-то перепиской в ее телефоне.

– Катя, отключи сотовую связь и 3G! – воскликнула Юля. – Ты сейчас столько денег потратишь…

– Да у меня ничего и не работает, – уныло ответила дочь. – Все, отключила.

– Что же ты тогда там делала… – слова сорвались с губ Юли и повисли в воздухе.

В этот момент Юля повернула голову в сторону пляжа и потеряла дар речи: впереди стоял подтянутый европеец средних лет в шортах и рубашке с коротким рукавом. Уже довольно седые волосы сияли под косыми лучами заходящего солнца. Темные очки скрывали глаза, но даже они не могли скрыть его сходство с Йоханом.

Это было помутнение рассудка, галлюцинация, солнечный удар – что угодно, кроме правды, ни на что не похожей и несбыточной. Однако брат-близнец Йохана пошел ей навстречу, раскрыв объятия, в которые она не хотела бросаться, но, оступившись, все-таки упала в них: голова закружилась, и ноги сами по себе завернулись друг о друга. А Катя начала радостно прыгать, хоть и в первый раз в жизни увидела Йохана.

– Как ты… Как ты смог… – выдохнула, запинаясь, Юля, словно с трудом вспоминая английский. – Я не говорила тебе, где мы остановимся!

Но Йохан покачал головой, не поняв ее слов:

– Что ты имеешь в виду? Я получил твое сообщение с адресом час назад.

Юля тут же на автомате заглянула в Ватсап: он не лгал, она действительно отправила ему свой адрес. Она сама не ведала, что делала? Но намного более простое и оттого намного менее очевидное решение вдруг наконец пришло ей в голову.

– Катя, ты… Ты… ты же еще маленькая, как ты могла… – ей хотелось отругать дочь, но ее губы, казалось, теперь не умели не улыбаться, потому ни одного нравоучительного слова с них не сорвалось. Она только спросила: – Тогда, в больнице, ты тоже отправляла Йохану наш адрес?

Катя пожала плечами так, словно у нее с самого начала не было выбора: с такой нерешительной мамой нужно было брать инициативу в свои руки.

– Но ведь я проверяла Ватсап тогда, там не было никаких исходящих сообщений с адресом! – не унималась Юля, пока они шли вдоль набережной.

– Мама, уже давно в Ватсап можно удалять сообщения, – воскликнула Катя так громко да таким покровительствующим тоном, словно Юля была маленькой девочкой, которую нужно было всему учить.

Солнце тем временем склонялось все ближе к линии Атлантического океана, особенной багровой теплотой насыщая цвета вокруг, лица, улыбки, глаза. Казалось, невозможно было теперь насмотреться друг на друга, когда они все наконец были здесь, в самой заветной точке на планете.

После столь волнительной встречи начался самый обыкновенный, на первый взгляд, семейный отпуск, какой только может быть на острове вечной весны. Йохан, у которого на Тенерифе была квартира, арендовал машину и свозил Юлю и Катю в основные детские зоопарки: Loro park, или Парк орлов, Monkey park, или Парк обезьян, а также Jungle Park, посмотрели шоу с участием маорских львов, дельфинов, косаток, попугаев. Посетили они и удивительный Сиам Парк, очень похожий на природный заповедник с курортными зонами.

В остальные дни он каждое утро приезжал в их поселок, чтобы вместе с ними отдыхать на пляже. К концу первых двух недель Йохан уговорил Юлю продлить билеты ее матери и Кате до конца срока, разрешенного по визе, то есть еще на два месяца, оставив им ключи от своей квартиры. Юля согласилась, взяв только слово с Кати, что та будет прилежно учиться все остальное время. В мае Алина и Костя с детьми собиралась приехать ненадолго, обещали присмотреть за Катей и помочь Людмиле Петровне.

Как-то Юля с Катей и Йоханом гуляли по ухоженной набережной и решили выйти на дикие глыбы, образованные из старой засохшей лавы. Судя по разделениям в слоях этой лавы, вулкан извергался не один раз. Верхний толстый слой был еще ярко-оранжевым, а нижний стал совсем серым. Когда они ушли совсем далеко, к краю невысокого обрыва, где сильные волны с шумом и высокими фонтанами брызг разбивались о берег, Катя заметила пещеру.

Ее не было видно со стороны набережной, и прохожие каждый день ходили над ней, не подозревая, что в этом гроте жил самый настоящий человек. Юля даже узнала его: они часто встречали этого мужчину на улице. Он не был ни попрошайкой, ни бандитом. Это был просто пожилой человек, который сушил вещи в своей пещере и, судя по удочкам и сачкам, питался тем, что посылал океан: кальмарами, рыбой, крабами.

– Мама, он что, дурак? – спросила Катя.

Юля не сразу сообразила, почему дочь так грубо выразилась. Она только успела обрадоваться тому, что Йохан не понял ее.

– Ну он бездомный, бомж, – пояснила Катя. – Ты говорила, что лентяи и дураки становятся в итоге бомжами.

Тут только Юля поняла свою ошибку: она говорила, что лодыри превращаются в бездомных, но она не уточняла, что не только лодыри ими становятся. А ведь это уточнение меняло весь смысл. Как если сказать, что у безответственных людей дети болеют, но забыть уточнить, что… не только у них.

– Нет, Катя, его можно только пожалеть, – сказала Юля. – Кто скажет, почему он тут оказался? Мы не знаем его истории. Нельзя так осуждать людей.

Катя сразу изменилась в лице и больше не сказала ни слова о нем. Лишь задумчиво поглядывала в сторону пещеры, будто все пытаясь понять и представить, что это была за трагическая история.

Юля все эти две недели по вечерам, уложив дочь спать, думала о своем: она старалась забыть все, что было до этого момента. Все обиды, накопившиеся за долгие годы и не получившие выход: на Антона, руководство на работе, коллег, пассию бывшего мужа, первого врача Кати – словом, на всех, кто когда-либо принес ей или ее дочери страдания – должны были остаться за чертой, в прошлом, которое утратило для нее всякое значение.

– Ничего не было до настоящего момента, все началось только сейчас, – много раз повторяла Юля, представляя себе темноту, в которую обращается все прошлое. Это было ее единственное оружие против собственного страха, вцепившегося в ее разум клещами и не желавшего отступать. Все, что Юля могла ему противопоставить, – плохая память. Но и это было не так уж мало.

Тенерифе отнял ее способность к прошлому, и каждое раннее утро было первым; перед завтраком она поила Катю неторопливо водой, и ничего в груди больше не сжималось при этом. А затем, когда Катя приносила ей баночку с мочой, Юля делала тест-полоску, а внутри нее уже ничего не замирало, не умирало, не обжигало, в животе не бурлило, а в глазах не темнело.

Как-то они прогуливались по своему городку втроем, когда уже темнело и круглый блин солнца, как сливочное масло, растекался в розовом закатном небе. Юля чувствовала необыкновенную расслабленность в теле и совершенное безмыслие. Не было тревог и щемящих мыслей о зыбком будущем, словно она забыла, кто она и зачем попала на остров. Иностранцы и соотечественники особенно улыбались ей сегодня, радуясь ее безмятежному лицу с разгладившимися морщинами. Они все, как один, ловили ее взгляд и тут же здоровались с ней: кто по-русски, кто по-испански, кто по-английски.

Юля почувствовала, что вдруг стала красива той загадочной и непреднамеренной красотой, о которой так редко писали наши классики. Те самые классики, которые все подмечали в жизни и такое явление тоже не могли пропустить. Ничего в ней не изменилось: она не помолодела, не вернула былую мягкость черт и упругость кожи, но Юля вся сияла, каждая линия ее лица и каждый изгиб тела, и этого было достаточно, чтобы люди хотели быть с ней или хотя бы ловить ее взгляд и зачем-то думать о ней.

И в этот час совершенной расслабленности Юля вдруг увидела их маленький городок совсем другим: новым и внезапно открывшимся ей, как открывается чужой человек, когда ты добр к нему. Она подмечала каждую мелочь, каждый пустяк, и за каждой такой подробностью воображение ее мгновенно рисовало целую историю.

Вот пожилой, высокий, сильный и жилистый англичанин, явно работяга, явно не голубых кровей, в старой засаленной одежде, с видавшим виды рюкзаком, садится устало на лавочку, на которую он присаживается каждый вечер в одно и то же время. Юля просто не замечала этого раньше. У него нет ни друзей, ни приятелей, и каждый вечер он проводит здесь, на улице, в толпе, сидя за ноутбуком. Он смотрит на нее глубоким взглядом, проникающим в душу, а Юля – о, она уверена! – Юля отвечает ему тем же. Она знает его печаль, не зная о нем ничего. А он – знает ее печаль. Просто из-за того, что их взгляды пересеклись.

Вот идет человек из пещеры. Европеец, но вряд ли испанец. Хоть и бурый от загара, он каждый день прогуливается в одно и то же время. Ему просто необходимо быть среди людей, потому что он не заводит друзей стыдясь своего статуса бездомного.

И так каждый человек, каждая семья раскрылись ей по-новому (всех здесь не вместить, да и ни к чему). Юле было жаль их всех, и всех хотелось обнять и обласкать, и всем сказать доброе слово. Она мысленно растекалась по асфальту вместе с лучами заходящего солнца и вбирала в память запахи – смесь из разных ресторанов и кухонь, приправленную неприятными кошачьими ароматами, – а также яркий цвет пестрых тропических растений и звуки шумной многоголосой улицы.

Из какой бы кто ни был страны, из какой бы кто ни был культуры, все эти люди стали дороги Юле, оттого что причастны к ней. Их приезд сюда необязательно означал победу над требовательной и подчас несправедливой жизнью, победить которую можно было, наверное, лишь умерев… Однако каждый из них все же отстоял свое право на Тенерифе. А это было уже что-то.

Когда приехала Людмила Петровна, она внезапно переменила свое отношение к женихам Юли и с большим волнением ждала встречи с Йоханом, даже боялась произвести на него плохое впечатление, опасалась навредить отношениям дочери с ним. Оттого она все время в его присутствии говорила какие-то неправдоподобные вещи про себя, про Юлю, про их жизнь, приукрашивая ненужные детали, – к счастью, Йохан не понимал ее слов, а Юля старалась переводить не дословно.

Но уже через день после ее приезда наступил момент расставания с заветным островом, когда первым улетел на работу Йохан, а затем Юля. Она хотела проводить его до аэропорта, но он настоял на том, чтобы она не моталась обратно на такси, а осталась дома. В тот вечер, сразу после его отъезда, Юля с Катей пошли на пляж, который всегда пустел очень рано – не позднее шести вечера, хотя было еще тепло и часто ветер стихал именно в это время.

Юля не представляла, как она будет жить дальше, не зная, когда она услышит его голос. Он обещал позвонить сразу как прилетит, но сдержит ли слово, не забудет ли? Но Йохан не сдержал слова. Он позвонил намного раньше, еще из аэропорта, сразу после того, как прошел паспортный и таможенный контроль и досмотр, чтобы признаться ей, что он уже безумно соскучился.

Эпилог

Спустя год

Поздно вечером Юля переписывалась на форуме с соратницами по несчастью, с которыми познакомилась еще в первую госпитализацию в НИИ. Они с удивлением спрашивали ее, как она не побоялась сначала увезти Катю на Тенерифе, а затем и вовсе переехать в другую страну.

– Неужели не страшно было? – спросила ее женщина с ником Smerkala.

– Страшно поначалу, – отвечала Юля, – Но знаешь, на Тенерифе как раз произошел переломный момент в моей жизни и моем сознании. Я очень много медитировала по ночам, благо смена обстановки способствовала. Я где-то читала, что мы утрачиваем наши силы к изменению реальности из-за того, что наше сознание замусорено мыслями – самыми бытовыми и, главное, бесконечными. Попробуй не думать ни о чем хотя бы минуту, и поймешь, что это невозможно! Но именно после того, как ты очищаешь разум от мыслей на две минуты, сразу после этого ты можешь менять реальность, загадывать желания и делать так, чтобы они сбывались.

– И получалось? Я как-то пробовала смотреть на свечку и не думать, так такая пошлость лезла в голову, что лучше было начать думать, чем слушать этот вздор.

– Вот именно! Я долго искала способ заткнуть в себе этот словесный поток. И потом нашла. Я представляла себе бескрайнюю звездную ночь в начале времен. Когда не было прошлого, все только началось, будущее было сокрыто, а значит, мыслей не было. И вот мы первые существа на Земле, смотрели на звезды и ни о чем не думали. А затем мы перемещались в людские тела. И вот я открываю глаза в ночи и вижу себя в этой комнате, незнакомой. А рядом лежит ребенок, неизвестный мне. Я не знаю своего прошлого и прошлого ребенка. Я познаю этот мир с нуля. И в этой новой жизни мой неизвестный ребенок здоров, потому что у него, как и у меня, нет прошлого. В этот-то момент и загадываю желание и убеждаю Вселенную в том, что Катя здорова. Наши потомки из других измерений и тысячелетий слышат меня и помогают – такова сила Рода. И по многу раз представляю себе, что прошлого не было: нет никаких прямых доказательств, что оно было, кроме наших достижений и приобретений, но и они могут быть нарисованными. Отсекаю прошлое любыми способами, отсекаю обиды, боль, неприятие других людей. Самые злостные обидчики становятся нейтральными людьми, все становится – безразлично, и все – едино. А утром просыпаешься свежий, как огурчик, настроение прекрасное, в памяти больше не ворошишь обиды, несчастья, которые тебе принесли другие люди, никого в мыслях не ругаешь больше. И так каждый день – каждый день полная эмоциональная и мысленная перезагрузка, ты освобождаешься не только от страха, но и от всех отрицательных эмоций в принципе.

– Какая ты молодец все-таки, я бы так не смогла, – писала ей подруга Smerkala.

– У каждого свой путь, свой способ, своя молитва. Ты же помнишь, я тебе рассказывала про Надежду, которая обращалась к нетрадиционной медицине и выходила дочь так, что она теперь не принимает препаратов в принципе, что с ее диагнозом невозможно.

– Так-то это все так, но врачи пугают, что все эти гомеопаты и прочие еще больший вред могут нанести.

– Могут. А могут и в больнице вред нанести, нам же ведь назначили неправильное лечение вначале.

– Это да. Кому же верить?

– Только материнскому сердцу, – отвечала Юля. – Оно одно ответ на все.

Она постаралась завершить переписку, потому что не любила открывать свои мысли посторонним: как бы ни был полезен ее опыт для других, вряд ли кто-то услышит и поймет ее, вряд ли кто-то повторит ее путь. Никто из людей не любил наставлений; что же, у каждого своя воля.

В новой однокомнатной квартире Антон не смог сделать ремонт, на который так надеялась его новая супруга: денег хватило только на то, чтобы поклеить новые обои на неровные стены. Ветхие белые облупившиеся двери он покрасил, но из-за большого количества обкрошившейся краски в старом слое их поверхность стала еще более неровной.

То же произошло и с окнами. А потом эти и без того несимпатичные рамы пришлось подклеить утеплителем, так как иначе зимой квартиру продувало насквозь. На кухне было очень неуютно: предыдущие жильцы очень плохо убирались последние тридцать лет, отчего когда-то диковинный заграничный гарнитур был сплошь покрыт засохшим жиром и плесенью. Все это нужно было просто снести и вынести из квартиры.

Ванную с туалетом они хоть как-то отмыли, но потом перестали мыть: ведь жене его было не до уборки, а сам Антон боялся дотрагиваться до таких древних, заржавевших санузлов. У них могли бы остаться хоть какие-то деньги, хотя бы на туалет и ванную, если бы его жена не решила рожать по контракту в самом дорогом роддоме города, а потом не потратила декретные выплаты на очень неплохую коляску и кроватку.

С рождением ребенка их финансовое положение ухудшилось: расходы с каждым днем росли. Сначала они стали постоянно покупать в аптеке бесконечные лекарства: каждый раз, когда они показывали ребенка педиатру, врач выписывал 5–6 препаратов, причем каждый раз новые.

Затем им пришлось закупать смесь, так как ребенок отказался от груди. Смесь «Малютка», которую давали бесплатно в поликлинике, сразу вызвала аллергию, пришлось покупать импортную. К этому еще добавились расходы на бесконечные памперсы, одежду. Жена кричала, что ребенок должен быть только в зимних и осенних комбинезонах Kerry, а Антон не мог понять, как можно было отдать треть зарплаты за вещь, которую ребенок будет носить всего три месяца.

Зарплаты зачастую не хватало, и приходилось занимать у знакомых и коллег за неделю-две до получки. Теперь он уже корил себя за то, что они расписались и вписали его имя в свидетельство о рождении, вместо того чтобы оформить пособие матери-одиночки.

Сегодня был выходной, а это означало, что можно было наконец расслабиться. Проснувшись ближе к 12, Антон сразу сел за компьютер, не умываясь и не бреясь. Впереди его ждал огромный виртуальный мир игр. Жена несколько раз подходила к нему и пыталась сорвать с него наушники.

– Ты поможешь мне с ребенком или как? – она держала визжащего ребенка с таким видом, словно он был чужим и она не знала, как с ним сладить.

– А че он орет-то?

– А я почем знаю? Ты отец, займись хоть немного сыном, весь день просидел за компьютером! Можно мне отдохнуть?

– Я ничем не помогу все равно, – пожал плечами Антон, зевая. – Со мной он так же будет визжать. Ты мать, ты и занимайся. Я и так всю неделю работаю.

– А я, по-твоему, не работаю? – крик жены перекрыл визг ребенка.

Но Антон уже не слушал ее. От этих разговоров он начинал проигрывать, и нужно было скорее наверстывать упущенное. В перерыве между раундами он зашел на Фейсбук, и тут же покраснел: первый пост, который он увидел, был пост Юли. На фотографии она была вместе с Катей в очередном немецком городе, Дортмунде.

Она часто размещала такие посты, словно они каждые выходные куда-то уезжали, как будто ее новый муж был настолько обеспеченным, что мог содержать и жену, и приемную дочь, и брать их в путешествия.

А еще ему казалось, что она намеренно хвасталась перед всеми своим богатством. Ему хотелось бы видеть, что худое лицо Кати несчастно, чтобы убедиться, что она страдает вдали от родины и отца, под опекой чужого человека. Но лицо ее, хорошеющее с каждым разом, словно по заказу, сияло на всех фотографиях.

Судя по всему, ей было совершенно все равно, что ее родной отец прозябал в нищем городе. Временами Антон задавался вопросом, почему после того, как Юля выставила его вон, он не вспоминал о дочери, словно не испытывал никакой тоски по ней.

Порой ему хотелось скучать, он даже насильственно вынуждал себя думать о ней. И если на какое-то мгновение ему удавалось начать тосковать по ней, то тут же на смену этому робкому ощущению где-то глубоко внутри приходило острое понимание того, что ему просто-напросто все это было не нужно. Тоска по дочери, да еще нездоровой дочери, с которой он все равно не будет больше вместе, – для чего ему эта печаль? К чему? Ничего не приходило на ум.

Более того, он не мог найти ответа, зачем ему вообще была дана дочь и для чего он когда-то стал отцом – непонятная, навязанная роль. Нет, Антон бы лгал себе, если бы продолжал убеждать себя в том, что Катя ему еще была хотя бы отчасти дорога. Он знал про себя, что любит Катю только тогда, когда она рядом. Когда она далеко – в душе его нет никаких чувств к ней. Отрезанный ломоть, вот что она для него.

Он еще несколько раз пролистал фотографии Юли с дочерью. «Какое, однако, самодовольное лицо у нее!» – подумал он, разглядывая улыбку своей бывшей жены. На миг ему показалось, что этот пост был выложен для него одного, чтобы задеть его, чтобы вызвать в нем зависть. Даже Катя – и та вдруг выздоровела, словно хотела показать ему, что без него и ей лучше.

Антон закрыл глаза, полностью отдаваясь внутренним ощущениям: кипяток зависти ошпарил все внутри, лишая его способности думать и чувствовать что-то еще. Через несколько минут он оправился от болевого шока и открыл глаза, но черные круги застилали все вокруг, и он уже не видел экрана компьютера перед собой.

Как и всякий эгоистичный, недалекий и слабый человек, Антон обладал весьма удобным качеством: проблемы и беды окружающих казались ему всегда ничтожными, а свои – непреодолимыми. Если кто-то болел, он знал, что нужно щадить этого человека, но не потому, что ему было жаль его, а потому что другое поведение вызвало бы осуждение окружающих. Справиться с осуждением многих сложнее, чем с осуждением одной жены, поэтому лучше было не рисковать.

Но при этом Антон никогда никому не давал времени болеть долго. Если прошло несколько месяцев – значит, человек выздоровел и его уже можно не щадить, ему можно завидовать, можно втайне желать ему зла. Если Катя похудела – значит, она выздоровела и ее тоже можно не щадить, как, собственно, и Юлю. Хотя в действительности люди так быстро не выздоравливали, а Кате… Кате было суждено бороться с болезнью долгие мучительные годы, и он бы знал это, поддерживай он настоящую отцовскую связь с ней.

Удивительное дело: когда он жил с Юлей и Катей, Антон странным образом сдерживал в себе все эти естественные позывы, всю эту расползающуюся черную плесень злости и зависти. Но теперь, с новой женой, совсем не такой принципиальной, как Юля, он наконец освободился и дал своим позывам разгуляться. Эта мысль рассердила его: она не льстила ему, оттого была неприятна. Но и опровергнуть ее сразу не получилось – доводов не нашлось, и это было тем более досадно.

Вдруг Антон не выдержал и вскочил из-за стола. Жена сидела на диване и пыталась смотреть телевизор и писать что-то в телефоне, а ребенок постоянно лез к ней и хныкал, теребил ее, добиваясь внимания.

Антон подошел к дивану, сел рядом с ней, взял ребенка на колени, отчего тот перестал плакать. Антон стал щекотать сына до тех пор, пока он не заулыбался тем неповторимым умилительным образом, каким умеют улыбаться лишь грудные дети. Поймав улыбку малыша, он сделав несколько селфи с ребенком, затем посадил сына на пол, ребенок стал снова кричать. Антон же пошел писать пост в Фейсбук с гордым хештегом #ПапаРодкин, по своей фамилии «Безродкин».

В это время на весенней улице, рядом со школой, столкнулись две подруги: Марина и Женя. Они смогли улыбнуться друг другу по-настоящему, а не так кисло, как в былые времена. Женя вела за руку двух сыновей, а старший шел немного впереди. Мальчики подросли, стали спокойнее, и Женя выглядела умиротворенной.

– Вы куда идете? – поинтересовалась Марина.

– Да мы к педиатру на прием, на три приема, если честно.

– Сегодня же суббота? Вы заболели?

– Да нет, здоровы, тьфу-тьфу. Наша педиатр сегодня дежурит, вот мы к ней и записались. Мы сдавали анализы для медкарт, осталось только ей отнести, чтобы она все завершила.

– Ясно, а для чего это? – Марина зевнула, ведь она, далекая от детских тем, совершенно не поняла значимости слов подруги.

– Медкарты нужны для оформления детей в садик, – пояснила ей Женя.

– В садик?! – переспросила Марина и поперхнулась, закашлялась. Но, прочистив горло, она довольно заулыбалась.

– Да, буду на работу выходить. А ты куда идешь?

– А у меня тут дела есть, – Марина с большим трудом удержалась от подробностей; она по-прежнему не готова была ни с кем делиться своим самым сокровенным.

На том и расстались: Женя с детьми пошла дальше вдоль школы, а Марина свернула, перешла дорогу и углубилась во дворы, направилась к старому муниципальному зданию. Сегодня там был короткий день, потому она пошла пораньше. Поздоровавшись с охранником, Марина прошла в кабинет, ставший ей почти родным за последние годы, хоть и сидели в нем самые равнодушные люди. В это утро на месте был всего один специалист: та самая «новенькая» девушка, теперь отработавшая больше года в опеке.

– Здравствуйте, здравствуйте, – вежливо встретила она Марину. – Надумали чего?

– Да, – с порога заявила Марина с некоторым торжеством, – дайте мне любого ребенка. Скиньте ссылки на тех, кого прямо завтра дадите. Я выберу из тех, кто есть.

– Но вы же понимаете, что это будут очень тяжелые дети, – торопливо заговорила специалист, – здоровых днем с огнем не сыщешь.

– Понимаю, – выпалила Марина, – все понимаю.

– Ну и зачем вам такая ноша? – специалист начала улыбаться, словно намекая на что-то.

«Как же быстро заматерела-то», – пронеслось в голове у Марины. Девушка, как всегда, намекала на взятку, но Марина ничего давать ей не собиралась, лишних денег у нее не было ни копейки, а если бы и были, потратила бы лучше на ребенка, чем на чиновников.

– Это уже мои проблемы, от вас жду только ссылки, в наставлениях не нуждаюсь, уже не девочка я, сама сообразить могу, что к чему.

– Это все прекрасно, – отвечала как ни в чем не бывало специалист, – но мы должны быть уверены, что вы справитесь со сложным ребенком. Просто так отдавать кому попало инвалидов мы тоже не можем.

– Слушайте, вы просто скиньте ссылки, я выберу ребенка, подам заявку. А дальше вы уж одобряйте или не одобряйте. Можно как-то пропустить фазу того, что вы меня отговариваете от усыновления?

– Вы прямо сразу усыновить хотите, не опеку? – поразилась девушка, ведь опека предполагала пособия от государства, а усыновление – нет.

– Да, – отрезала Марина, ничего не объясняя. Чутье подсказывало: чем меньше говоришь, тем меньше уловок останется у чиновницы, чтобы уводить беседу в никуда.

– Уж что-то чудно слышать такое. Любого ребенка, еще и усыновить сразу. Вы такая адекватная, что мне вас даже жалко, – пожала плечами, словно от бессилия, специалист, но базу анкет детей все-таки открыла.

И хотя шаг этот дался Марине с трудом и она не только радовалась предстоящим переменам, но и страшилась их, – она вышла из здания опеки окрыленной, а не подавленной, вопреки своим давешним опасениям. Словно тяжелый груз с души сошел, да мосты к беззаботной холостой жизни были сожжены. Менять что-то было поздно, стало быть, и думать и переживать тоже уже смысла не было. Она справится с любым ребенком теперь, просто потому что у нее не было другого выбора. И у нее был Виталий, который готов был поднять какого угодно ребенка с ней.

То ли пример Юли, которая смогла встать на ноги и лечить больную дочь, то ли Роман, навсегда разбивший ей сердце, но что-то заставило ее поверить в себя. Марина уже точно знала, что больше так не полюбит, как любила Романа, потому интерес к любовным приключениям пропал совсем. Настала пора начать жить, а не существовать в предвкушении начала «настоящей жизни», и делать то, о чем она всегда мечтала, но долго откладывала, – растить детей.

Content

Ирина Лазарева
Право на Тенерифе

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог