Мария Зайцева

Не смей меня… хотеть

Пролог

Дверь захлопывается именно в тот момент, когдя я уже добираюсь до нужного мне шкафа.

Жутко громкий звук разносится по всему помещению, кажется, даже стекла в дверцах дрожат.

Я разворачиваюсь, щурюсь в полутьму возле двери, страшно жалея, что не послушала Виселицу и не взяла фонарик. Поленилась идти через два этажа в лаборантскую!

А зачем, правда же?

На улице светло, в коридоре на лестнице, ведущей в этот спортивный зал, последние три года служащий кладовкой, тоже светло. Мне всего пару старых словарей забрать, и все!

Вот и ройся теперь тут, в неверном свете фонарика от сотового, как дура…

И нафига понадобились Виселице эти словари именно сегодня?

Всматриваюсь в полумрак, но никакого шевеления не вижу.

Наверно, дверь сама захлопнулась, от ветра… Какого-то. Внутри здания, ага…

Но воспаленному произошедшим и слегка напряженному мозгу так думать проще, а потому я отворачиваюсь и, близоруко вглядываясь в корешки старых книг, начинаю искать то, что необходимо.

Наверно, увлекаюсь, потому что присутствие постороннего человека замечаю только тогда, когда он уже близко. Рядом. За моей спиной.

Замираю сначала в полуприсяде, трусливо надеясь, что показалось, и боясь оглянуться. Но нет. Стоит.

Я слышу его дыхание, я чувствую его запах, такой знакомый аромат табака, свежей туалетной воды и мятной жвачки. И еще чего-то, от чего мне голову сносит все время.

Глупо сидеть и трусить, а потому я медленно выпрямляюсь и, ощущая его безмолвное, горячее присутствие за спиной, хочу повернуться. Здесь не полная темнота, глаза его увижу.

Но он не дает этого сделать.

Кладет тяжелые, горячие, как печка, ладони мне на плечи… И рывком прижимает в себе.

Его грудь каменная, тоже невероятно горячая! Полное впечатление, что к открытому источнику огня прижалась, жечь все начинает, даже одежда, кажется, тлеет… А нет! Не тлеет! Рвется!

Он рвет!

В ужасе, потому что не представляю, как потом пойду домой, да и вообще, две пары еще сидеть, начинаю вырываться, шепчу сбивчиво и быстро:

— Нет! Нет! Не смей же! Не смей…

Но он словно не слышит, тянет с плеч блузу, в панике ощущаю, как пуговки в разные стороны летят, опять что-то шепчу, но замираю, когда голого плеча касаются горячие губы. По телу тут же проходит волна безумной дрожи, колени подгибаются, а он, давно выучив мою реакцию на себя, привычно подхватывает за талию и заставляет упереться руками в дверцы шкафа.

Сам продолжает целовать шею, плечи, жадно кусать, вылизывать, ладони мнут грудь в распахнутой блузе, и я не могу больше ничего говорить. Хочу повернуться, хочу его губы!

И он опять угадывает мое желание!

Скользит одной рукой вниз, сразу за ремень свободных бойфрендов, а второй разворачивает меня за подбородок к себе, жарко дышит в губы, прежде чем поцеловать. Со обреченным каким-то стоном. Словно не хочет, но ничего не может с собой поделать.

И я не могу. Ни с ним, ни с собой. Покорно повисаю на ладони, уже добравшейся до самого низа и жадно ласкающей, растягивающей влагу будущего кайфа по всей промежности, ритмично, сладко-сладко… И потом толчком — внутрь, глубоко сразу.

Я пораженно распахиваю ресницы, выгибаюсь, инстинктивно насаживаясь на эти невероятно длинные, умелые пальцы, не в силах противостоять напору…

— Течешь, да? — хрипит он, не прекращая двигать пальцами, — на меня? Или на Лексуса? А? Сучка…

Я хочу возмутиться, что он такое мог даже подумать, но никто, естественно, не позволяет мне этого сделать.

Он резко прекращает ласкать, игнорируя мой возмущенный протестующий стон, рывком сдирает с меня джинсы, резко прогибает в пояснице. Я уже знаю, что дальше будет, я жду этого. Все внутри сжимается, пульсирует, больно-сладко.

Слышу, как он возится с презервативом, зажмуриваюсь, крепче цепляясь за дверцы шкафа… Он злой такой… Значит, сейчас будет трясти. И сильно! И ох, как я этого хочу!!!

Хочу этого невыносимого грубияна, гада такого безумного, с его губами горькими и руками жадными!

Когда он врывается в меня, сразу на всю длину, не жалея, не позволяя привыкнуть, начинает двигаться, именно так, как я ждала, с оттяжкой, сильно, очень сильно, я только и могу, что выгибаться сильнее, чтоб принять больше, чтоб ощутить глубже, и тихонько стонать на каждое жесткое движение в себе.

Он держит за бедра, натягивает на себя, рычит тихо и матерно:

— Сучка, какая ты сучка, Алька, ненавижу тебя… Кошка… Опять, опять с ним… Спишь с ним? Да? Да? Убью же… Его, блять, убью…

— Нет, нет… — выстанываю я, цепляясь за ручки и пытаясь повернуться, чтоб в глаза посмотреть. Он должен понять, что я не виновата… Не виновата… — Я просто… Я же не могу… Ах… Мой папа… И его… Ты понимаешь…

— Нихера! — Он неожиданно прихватывает меня за волосы, поднимает, делая нашу позу абсолютно неустойчивой, но проникновение только глубже от этого, только кайфовей. Его член двигается во мне так быстро и жестко, что невольно все сжимается внутри, в ожидании разрядки, а он еще и шепчет своим низким, дьявольским голосом, — нихера… Никаких пап и всего остального… Я не буду ждать, поняла? Не буду! И так с ума схожу, как подумаю… Ты же с ним не спишь? Нет? Нет?

— Нет, конечно, не-е-ет… Ай…

Я уже трясусь от предвкушения долгожданной разрядки, когда он останавилвается, резко выходит, разворачивает меня, сдирает окончательно джинсы и легко подхватывает на руки, опять натягивая на себя.

Я хватаюсь за его шею и наконец-то с огромным наслаждением вжимаюсь в жесткие губы, целую, кусаю, пытаясь немного смягчить, разжалобить жестокого парня. Он прижимает меня сильнее, двигается коротко и быстро, с каждым толчком наполняя меня невыразимым кайфом. Мне хочется реально визжать, как сучке, от того, что он со мной делает, от того, что я чувствуую. И только опасность спалиться тормозит сейчас.

— Моя? Ты моя? — рычит он мне в губы, а глаза смотрят яростно и напряженно. Ему надо это опять слышать. Каждый раз надо.

— Твоя, твоя… — шепчу ему в ответ, целую в шею, скулу, возле уха, наслаждаясь соленым вкусом кожи, от которого буквально голову дурманит.

— Заберу тебя, сегодня прямо, слышишь? Заберу… Не могу больше…

— Нет, нет…

— Нет? Нет?

Он скалится, и в темнтоте это выглядит жутко. И заводяще.

Я хочу ему сказать, что не в том смысле «нет», но не успеваю. Тело прошивает от живота до кончиков пальцев такая волна разрядки, что буквально лампочки вышибает. Я цепляюсь беспорядочно за его шею, кусаю такую сладкую соленую кожу, трясусь в кайфе, сокращаюсь и утаскиваю его за собой.

Он давленно ругается, сжимая меня до боли крепко в погоне за своим финальным удовольствием…

И, наконец, выдыхает, уже спокойней и расслабленней целуя мокрый висок.

— Алька… С ума свела совсем… Дурак я с тобой… Лексуса кончу, клянусь… Давно напрашивается…

— Не надо, я только с тобой, ты же знаешь… — мягко кусаю его за шею, не в силах оторваться.

Он все еще во мне, держит на руках легко-легко, и это ощущение наполненности самое нужное сейчас, самое правильное. Не хочу его терять. Не хочу еще две пары сидеть и ощущать мягкие, сладкие сокращения после него в себе. Хочу хоть раз еще провести с ним ночь.

Хочу, чтоб не было всего этого невыносимого дерьма вокруг. А были только мы. Я и он.

Усмехаюсь.

Кто бы мне месяц назад сказал, что я буду заниматься любовью с ним. С самым неподходящим для этого парнем…

Но судьба смешная штука…

Любит пошутить.

Я — одна из самых красивых девушек потока, отличница, умница, папина гордость, мамина радость. У меня парень, на которого облизывается половина универа.

А я думаю только о нем, сумасшедшем засранце, которого стороной обходят все, у кого есть хотя бы капля инстинкта самосохранения.

У меня этого инстинкта, похоже, не было.

Или отключился. В ту самую ночь, когда сумасшедший засранец, самый плохой парень универа, сделал со мною это в первый раз…

Глава 1

— Алька, ты сегодня с нами к Сому?

Маринка внимательно изучает свое отражение в зеркале пудры от живанши, делает и без того пухлые губы уточкой, обильно мажет прозрачным блеском. Тоже живанши, кажется. Она тут хвалилась на днях, что новую лимитированную коллекцию прикупила.

Я складываю лекции, посматриваю на экран сотового, медля с ответом.

К Сому мне не особенно хочется, там будет опять пьяная тусня до утра с дебильными играми и приколами, а завтра четыре пары, и две из них — старослав… У меня с Мариной Рашидовной и без того отношения напряженные, а если еще и неподготовленная приду, сто процентов заметит и вызовет опять перед всей группой позориться. Рассказывать особенности употребления юса малого и юса большого, блин… Или сравнительный анализ Радзивиловской и Лаврентьевской летописей с точки зрения эволюции языковых приемов… Б-р-р-р… Жуть, даже думать не хочется об этом.

К тому же, Олег еще днем намекал на романтический вечер… Надеюсь, это не очередную вписку у своего придурастого приятеля Сома он так обозвал?

— Не знаю… — нерешительно тяну в итоге, — завтра у нас сама знаешь, кто… Рашидовна.

— Ой, пофиг, — презрительно кривится Маринка, — вот я еще на эту старую деву, воняющую кошками, не ориентировалась!

В этот момент она пугливо оглядывается, проверяя наличие Рашидовны на горизонте. Потому как старая дева умеет передвигаться на удивление бесшумно и шустро. А еще мстительная и злопамятная, как драная дворовая кошка.

На первом курсе был такой случай, когда одна девочка, стоя в коридоре, презрительно высказалась о Рашидовне: «Старая дева, которую никто не трахает, потому и бесится»… Каким образом преподша по старославу оказалась рядом в этот момент, вообще непонятно. Но пострадали все. Те, кто просто рядом стоял и слушал, отделались мелочью: пять раз пересдавали языкознание, которое тоже было в ведении Рашидовны. До истерики, помню, девчонок доводила. Это же первая сессия, перед самым Новым Годом. И без того страшно до трясущихся поджилок, а тут еще и она со своими пересдачами. Ну а главной юмористке вообще не повезло. Ее ничего не могло спасти. Ни папа, вполне себе серьезный бизнесмен, ни его связи в ректорате, ни взятки и подношения самой Рашидовне.

Воздействовать на упрямую женщину, в предках которой водились и татары, и чуваши, и даже, говорят, поволжские немцы отметились, было нереально. В универе по ее специальности всегда наблюдался дефицит преподов, а уж по старославу, который она вела у всех филологов, журналистов и историков, вообще не было никого. Так что Рашидовна развлеклась по-взрослому, конечно.

Девочку вышибли из универа без права восстановления, на ее отца, посмевшего подойти к преподу с коробкой и бабками, завели уголовное дело за взятку.

Ну а первые курсы получили незабываемый старт во взрослую жизнь и до конца оценили смысл фразы проходящих мимо кабинета старослава второкурсников, когда стояли перед первой парой и еще не знали, какой ад предстоит: «К Рашидовне? Вешайтесь, сучки!»

Потому Марина, конечно, высказывалась, но предварительно заценив плацдарм. Мы все-таки на третьем курсе уже, как-то не хочется вылетать с волчьим билетом, потом фиг поступишь куда. Город у нас не то, чтоб маленький, нормальный город, миллионник, но престижных вузов не особенно много. Не наукоград все же, здесь как-то больше рабочие и шахтерские специальности в почете всегда были.

— Ну, как знаешь, — киваю я, так и не дождавшись звонка или сообщения от Олега и очень по этому поводу обидевшись.

Прекрасно знает же, когда у меня пара заканчивается, мог бы и побеспокоиться…

— Слушай, Альк, — Марина догоняет меня уже у выхода из аудитории, — а Олег не говорил тебе… Сом с Ксюхой не сошелся опять?

Я только плечами пожимаю. Откуда мне знать? Мы с Олегом вообще не разговариваем на такие темы. Да мы, можно сказать, ни на какие темы в последнее время не разговарвиаем… И дело не в том, что другим сильно заняты.

Думать о непонятках в отношениях со своим парнем я не особенно хочу, а потому ускоряюсь. Мне еще в буфет надо заскочить, хотя бы булку перехватить перед теннисом.

— Аль! — кричит мне вслед Маринка, — я тебе наберу потом, ладно? Может, передумаешь!

Неопределенно киваю, ускоряюсь.

По пути сталкиваюсь с незнакомым парнем, роняю сумку из рук.

— Ой, прости, — он наклоняется, поднимает, отдает мне, смотрит в глаза. Я тоже смотрю. Ничего такой. Высокий, волосы русые в беспорядке, улыбка такая… Залипательная. Не видела его раньше.

— Я Игорь, — улыбается он еще шире, — а ты?

— А я тороплюсь, — выдергиваю у него из рук сумку, делаю шаг в сторону, но он тоже двигается со мной, не пропуская.

— Прикольное имя, — шутит он, — Тороплюсь, давай свой номер.

— Нет, — я удивленно смотрю на него. Странный такой. Не знает, кто я. Явно новенький, не обломался еще. — Пропусти.

— Слушай, — он перестает скалиться, придерживает за локоть. А ничего такая хватка. Крепкая. Я, собственно, тоже не слабачка, удар хорошо поставлен, но из его пальцев вывернуться можно только через боль. Откуда он такой, нахальный? — Давай познакомимся. Я за тобой уже минут пять наблюдаю, ты очень даже. Оставь свой номер, погуляем вечером?

— Игорь, — я твердо смотрю в его глаза, — не надо меня трогать. И лучше отойди подальше.

— Это еще почему?

— Ты ведь новенький, так?

— Угадала, недавно перевелся.

— Ну вот и учись себе. А меня обходи стороной. Береги здоровье.

— А ты такая опасная? — он заигрывает, не отпускает, наоборот, тянет к себе даже. Ну что за дурак?

— Поверь мне, ты не хочешь это выяснять, — пытаюсь образумить парня, но тут с конца коридора раздается резкий свист, и я понимаю, что попала. И я попала, и мальчик Игорь попал… А ведь мог послушаться моего совета и сохранить часть зубов…

— Эй ты, пидор! — голос Олега разом покрывает все пространство коридора, — руки от нее убрал!

Так, выдыхай, Алька… Ты сделала все, что могла. И не твоя вина, что у мальчика нет инстинкта самосохранения.

Поворачиваюсь на голос своего парня и еще раз вздыхаю.

Он не один. Ну конечно, когда это Олег Востров, которого все с первого курса еще зовут Лексусом из-за его навороченной джиэсэфки красивого синего цвета, самый популярный парень универа, передвигался без своей гребанной свиты?

Он же у нас король. Ему не положено.

И его девочку тоже трогать не положено.

Смотрю на хмурое лицо своего парня, потом скольжу взглядом по физиономиям его дружков. Да, они явно солидарны с лидером.

Виталик Сомов, Сом, по которому сохнет моя подружка Маринка, веселый, обаятельный засранец, перетрахавший половину универа, скалится в предвкушении развлечения.

Еще один из их компании, Кирюша Вилков, которого все зовут непритязательно Вилком, жрет яблоко с совершенно дебилным выражением на морде. Судя по всему, ему вообще все до фонаря, плевать, кого бить. Он тупой, как мамонт и такой же толстокожий.

Замыкает своеобразную «свинью» Горелов Захар, здоровенный мрачный придурок, с каменным лицом, темным от постоянной небритости и странным погонялом «Немой». Странным, потому что он вполне говорящий. По крайней мере, матерится и рычит очень даже членораздельно. На его роже привычное выражение злобы.

Сейчас он смотрит на меня, словно в грудь бьет взглядом, я отвечаю вызывающе поднятой бровью и отворачиваюсь, не желая больше уделять внимание этому неандертальцу. Всем известно, что Немой плохо обходится с девчонками, по универу ходят упорные слухи, что он жуткий монстр в сексе… Б-р-р-р… И шовинист к тому же.

Наверняка решил, что я сама Игоря спровоцировала, вот и пялится, будто убить хочет.

— Ты плохо слышишь, сучара? — ласково улыбается Игорю Олег, — я сказал тебе отпустить девочку.

— За сучару ответишь, — ответно скалится Игорь и показательно сильнее сжимает мой локоть, хотя я уже дергаюсь, стараясь вырваться.

Глаза Олега горят совершенно по-дурному, а это значит, что он порядком не в себе. И надо его угомонить, а то устроит тут веселье. А мне потом рикошетом прилетит, оно надо такое?

— Какой борзый! Лапает мою девочку, грубит… Ты кто, мальчик? И дал ее сюда, живо!

Олег подскакивает, тянет меня за талию к себе, Игорь отпускает, и я мгновенно оказываюсь в объятиях Олега.

— Испугалась, малыш? — спрашивает он, но смотрит только на Игоря, его реакцией интересуется.

— Нет, мы просто болтали… — я утыкаюсь губами в шею Олега, шепчу, — пошли, ну его…

— Иди, малыш, мы тут… Поговорим еще.

Я не хочу оставлять Игоря один на один с этими отморозками, в конце концов, он особенно не виноват, он же не знает реалий! Но Олег сильнее сжимает меня, до боли, шипит в ухо:

— Пошла, я сказал!

И толкает меня себе за спину, прямо на Немого.

Тот ловит за локти, тянет к себе, словно куклу. Я мимоходом поражаюсь, насколько горячие у него ладони и дикий взгляд, а потом он просто передвигает меня дальше, в коридор, где уже начинают собираться зрители.

— Пошли поговорим, — слышу я голос Олега, Игорь что-то отвечает, вроде как борзо, но в голосе уже неуверенность…

Ну еще бы, его можно понять. Эти придурки кого угодно напугают.

Я разворачиваюсь, решая, что можно предпринять в этой ситуации. И понимаю, что ничего.

Начну прыгать вокруг Олега, пытаясь пояснить ошибку, решит, что это я неспроста. Оно мне надо? Нет, конечно.

Олег — хороший парень, но, если перемыкает, то становится редкостным придурком.

Это, кстати, одна из причин, почему я охладела к нашим отношениям.

Сейчас я разбираться с ним не буду. Думаю, ничего особенного Игорю не будет. Ну, потолкают его немного, поматерят, запугают до нервного энуреза. Жалко, конечно, он приятный и вроде безобидный… Но сам виноват. Нечего было хватать и настаивать.

Не всем девушкам это нравится. Урок ему будет, короче говоря.

Успокоив таким образом совесть, я топаю в буфет, приказывая себе забыть про этот глупый инцидент.

Глава 2

В буфете давка. Оглядываюсь, решая, надо оно мне или нет. Если бы с Олегом была, то уже давно свою булку с кофе получила бы. Он у нас без очередей везде проходит. Все-таки есть плюсы в нахождении рядом с ним. Правда, даже то, что я усиленно пытаюсь эти плюсы вытаскивать наружу — очень настораживающий момент.

Раньше-то о таком и не задумывалась даже. Ходила, ног под собой не чуяла от счастья.

Давлю вздох, невольно вспоминая самое начало наших отношений. Удивительное время…

Я на первом курсе училась, вся такая гордая, довольная собой. В основном, потому что поступила сама, на бюджет, а это много чего значит. Нет, конечно, папа бы помог, тут никаких сомнений, но я не хотела, чтоб помогали. Привыкла быть лучшей во всем, быть первой. И видеть одобрение в глазах родителей и старших братьев.

Собственно, еще и поэтому я всегда чувствовала себя спокойной и защищенной. Когда растешь самой младшей, залюбленной принцессой, весь мир воспринимается радужно. И кажется, что все хорошее, что с тобой происходит, закономерность.

Я не удивилась, когда ко мне на стоянке подрулил красивый синий лексус, и оттуда вышел совершенно офигенный парень, высокий, стройный, загорелый. Картинка просто, мечта!

Я не удивилась, что он заговорил со мной, предложил обменяться номерами. Конечно, с кем же ему еще тут обмениваться номерами? Я же самая лучшая. Папа так говорит, мама говорит, братья, Вовка и Мишка, тоже поддерживают.

Я красивая, спортивная, веселая. В школе самая лучшая была, золотую медаль взяла. И здесь еще со вступительных меня некоторые учителя отметили… Так что, да, я не удивилась, что ко мне подошел знакомиться самый красивый парень из всех, кого я знала.

И как само собой разумеещееся восприняла то, что понравилась ему, то что он начал ухаживать.

Сокурсницы таращили глаза, капали слюной, завидовали. Но мне этот белый шум был привычен. Я хоть и отличница, но в реале все же ситуацию воспринимаю, не витаю в облаках.

В школе тоже завидовали, хотя там я не позволяла себе парней. Папа был против, а слава моих братьев, закончивших эту же школу, все еще звенела в коридорах. Они, в отличие от меня, не были примерными мальчиками и школу на уши ставили регулярно.

Потому все, кто хотел со мной познакомиться, в итоге оценивали свои силы правильно и отступали.

В универе про мою семью никто ничего не знал. И я сильно сомневаюсь, что Олег отступился бы, если б выяснил, что мой папа — главный прокурор города и братья работают с ним в одной системе.

Кстати, он и не отступился.

С папой я его познакомила через полгода после того, как мы стали встречаться. Подозреваю, что сам-то папа с ним заочно уже был знаком, наверняка справки навел по своим каналам, но раз никаких санкций не последовало, никаких разговоров со мной и прочего, значит, кандидатура была одобрена.

Это я потом поняла, когда анализировать стала свое изменившееся отношение.

А в самом-то начале я летала буквально.

Олег шикарно ухаживал, дарил подарки, баловал, везде, где мог, таскал на руках… И я таяла, глядя в его красивое лицо. Наверно, в такие моменты я была самой счастливой на свете. И мне казалось, что ничего не может этому помешать. Да и как вообще что-то может помешать? У меня же все всегда получается! Все замечательно! И тут тоже будет.

Я была настолько уверена в том, что Олег — моя самая настоящая любовь, что не стала протестовать, когда он, через два месяца после нашего знакомства, привез меня к себе в квартиру и мягко, но настойчиво уложил в постель.

Не скажу, что была сильно впечатлена своей первой ночью, было больно, неприятно, несмотря на все сладкие поцелуи, от которых обычно таяла, удовольствия я не получила.

Но это же понятно: в первый раз получают удовольствие только в кино и книгах. А в жизни все по-другому.

И, кстати, у меня была очень даже романтическая прелюдия: свечи, розы, шампанское, все, как положено… Я это все тоже восприняла, как должное. Разве у меня может быть по-другому?

Впоследствии секс с Олегом мне стал нравиться, хотя оргазма я не получала. Но тут тоже не все сразу, правильно же?

На летние каникулы мы с ним поехали на месяц в Грецию, я была счастлива. Смотрела на своего идеального, шикарного парня и умирала от мелькающих в глазах розовых поняшек.

В какой момент все поменялось?

Сейчас и не скажешь…

Просто как-то ушло очарование первой влюбленности, на втором курсе я погрузилась в учебу, с ужасом обнаружив тянущиеся еще с прошлого года хвосты. У меня такого в принципе быть не могло, но тут случилось. И все из-за того, что Олег постоянно таскал меня с пар куда-нибудь гулять, есть, развлекаться, каждый вечер мы ходили танцевать или просто чилить с кальяном где-нибудь в модном месте, общаться с такими же, как и сами, везунчиками по жизни. Утром у меня от этого всего раскалывалась голова, а если Олег тащил к себе, то еще и ныло все от разного рода акробатики, и, конечно, напор в учебе я сбавила.

Привела в чувство Марина Рашидовна, как-то на паре с нескрываемым удовольствием раскатавшая меня гусеничным траком прямо у доски. Такого позора я вообще никогда в жизни не испытывала!

Помню, как шла к своему месту, а она нудела в спину, что надо учиться, а не на гульки бегать, и что она во мне разочаровалась, и прочее, прочее, прочее. Она по части нотаций — мастер спорта. Чемпион, чтоб ее.

После пары Олег привычно потащил с собой на улицу, но я воспротивилась и отказалась уходить с пар.

Он начал уговаривать, потом хмуриться, потому что привык к тому, что я его любую инициативу поддерживаю, а потом раздраженно что-то пробурчал и ушел.

Следом за ним умелась его свита, а я, наверно, впервые за все время нашей с ним тусни, обратила внимание, насколько они, эти золотые мальчики, отличаются от остальных студентов.

Они шли вчетвером, высокие, стильные, надменные, не смотрели ни на кого, а народ перед ними расступался.

Удивительно, мне раньше казалось, что это естественно, конечно, должны расступаться… А тогда стало не по себе. Как-то… Насторожило, что ли…

Кто они такие, что все вокруг так резво в стороны отпрыгивают? Обычные дети богатых родителей… К чему такая надменность?

А я? Я тоже, получается, надменная? Я?

В тот день я вернулась домой загруженная, как самосвал. Отказалась от маминого печенья и пошла в комнату. Легла на кровать и принялась вспоминать различные ситуации, которым раньше не придавала значения.

Как мы садимся в буфете всегда за один и тот же стол, и он всегда пустой… Как завистливо смотрят на меня однокурсницы, да и девчонки с потока тоже… Как по-собственнически, напоказ, обнимает меня Олег, словно… Хвастаясь? Мной? С точно таким же выражением лица он своей машиной хвастается…

Последнее сравнение покоробило, я привыкла считать себя личностью, а не аксессуаром.

Отогнав неприятные мысли в дальний уголок сознания, я принялась за лекции, твердо решив, что хватит с меня безумств, немного расслабилась, отвлеклась, но теперь надо опять напрячься. Красный диплом сам себя не получит. А на меньшее я была не согласна.

С Олегом же надо просто поговорить, объяснить…

Наивная я тогда была, просто жуть…

— Алька, идем сюда! — из-за углового столика мне машет Маринка, отвлекая от неприятных воспроминаний.

Я смотрю на пустующий столик, за которым обычно сидит Олег, его свита и я тоже в качестве красивого придатка, морщусь и иду к подруге.

— Вот, у меня есть пирожок, — говорит она, — спаси меня! Я на диете, а зачем-то купила. Не выдержу ведь и съем!

— Ох, черт… — сокрушаюсь я, — придется спасать…

Вгрызаюсь в пирожок, краем глаза отслеживая вход в буфет. Все же неспокойно себя чувствую, не надо было Игоря оставлять им на растерзание…

Совесть теперь будет мучить. И раздражение из-за собственной слабости.

Последнее самое тупое.

Я думала, что сильная, а оказывается… Слабачка.

Неприятное открытие.

Глава 3

За столом Маринка продолжает меня обрабатывать насчет вписки у Сома, но мне, особенно после происшествия, вообще про это слышать не хочется.

Поняв, что я не в настроении, подруга принимается за свое излюбленное занятие: обсуждение окружающих.

— Машка опять губы наколола, глянь, синяки какие… Нафига? У нее и так вареники, в профиль нижняя губа вообще на подбородке лежит… Фу-у-у…

Я приподнимаю бровь, выразительно глядя на губы Маринки, с намеком, потому что они тоже как бы не свои.

— Ты чего? У меня все свое, сколько тебе говорила, — фыркает она, но не особенно получается у нее это действие, потому что филер в губах слишком жесткий, переборщила, видно.

Мой взгляд, наверно, становится еще выразительней, потому что она отворачивается раздраженно.

А я ловлю себя на том, что мне приятно ее раздражение. Не то, чтоб я стерва, вообще не так, но, очевидно, сегодня какие-то бури магнитные, меня несет не по-детски.

И Маринка, с этими ее постоянными сплетнями и обсуждениями других людей, порядком надоела.

Я раньше как-то не задумывалась об этом, просто принимая ситуацию такой, как она есть. А сейчас внезапно приходит мысль о картонности, глупости всего происходящего… Я словно кукла в красивой коробке. У меня кукольная внешность, одежда, парень тоже кукольный…

Так, стоп! Тут недолго фиг знает, до чего додуматься!

— Ой, смотри, какое чучело! — Маринка, не умеющая долго злиться, очень вовремя отвлекает от опасных мыслей, — ужас какой! Вроде, все эмо в двухтысячных самоубились, мама говорила. Она из могилы, что ли, выползла?

Я, не переставая поражаться внезапным вывертам сознания подруги, непонятно откуда вытащившей архаичное понятие о субкультуре молодежи, которое ни она, ни я по возрасту никак застать не могли, разворачиваюсь и сразу же нахожу взглядом объект насмешек Маринки.

Невысокая худенькая девочка, вся в черном, а волосы переливаются всеми цветами радуги. Радужная поняшка какая… Лицо симпатичное очень, глаза такие огромные, как у анимэшки. Прикольная девочка, кстати.

И то, что Маринка ее стебет, пусть и между нами, очень не нравится. Ну, а так как я сегодня милостью магнитых бурь стерва, то разворачиваюсь обратно к подружке и, сделав нарочито безразличное лицо, выдаю:

— Прикольный цвет. И сразу видно, что дорого очень. У нас так не умеют в городе, из столицы девочка, похоже… И джинсы, насколько я вижу, последняя коллекция маккуин, да?

Марина переводит взгляд с радужной пони на меня, и столько негодования, я бы даже сказала, праведного гнева в ее глазах, что я с огромным трудом удерживаю выбранное скучающее выражение на лице.

Поизучав меня с пару секунд, словно надеясь, что я сейчас скажу: «Шутка! Она — реально кринжовая», Марина понимает, что я не шучу, опять смотрит на девчонку.

Выражение ее лица в этот момент бесценно.

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтоб не засмеяться, когда она на полном серьезе кивает, признавая мою правоту.

— Ну да… Тоже сразу увидела, что дорого на ней все… Но так тупо-о-о… Куда эти ботинки страшные, ими же убивать можно.

— Тимберленды последней модели, — добавляю огонька я, — я тоже такие хочу.

— Ой, все, — закатывает она глаза, отворачиваясь и переключаясь на кого-то еще.

А я, подняв себе таким образом настроение, улыбаюсь и послеживаю за радужной пони, мнущейся у буфета.

Там толпа рослых юристов как раз подваливает, и ее, бедняжку, буквально сносит в сторону.

Она осматривается, глаза на худом лице становятся еще больше. Интересная. Кто такая? Почему раньше не видела? Странно прямо… Я бы такую точно запомнила.

Тут в дверях буфета появляется Игорь.

Выглядит он слегка помятым, но вполне живым. И у меня неожиданно прямо камень с души падает.

Все-таки было все это время опасение, что Олег и его свита могут что-то с ним сделать… Серьезное.

Но, судя по всему, яйца у парня имеются, потому что он даже улыбается и выглядит довольным.

Я наблюдаю, как он подходит к той самой радужной пони, говорит что-то ей, потом кладет руку на худое плечико.

— О! — комментирует Маринка, которая, оказывается, тоже из виду свой несостоявшийся объект насмешек не выпускала все это время, — а это еще кто? Ничего такой…

— Ну да… — соглашаюсь я с ее определением. Мне он тоже показался ничего таким.

Игорь наклоняется к девушке, что-то говорит ей, смеется, кивает на оккупированный буфет. Она наклоняет голову, соглашаясь, и Игорь смело ввинчивается в толпу парней с юрфака.

Интересно… Парень ее, что ли? А чего тогда ко мне клеился? Еще один потаскун?

— Парень ее, наверно, — авторитетно заявляет Маринка, — и что только нашел в этой мыши?

Я не согласна с таким определением радужной поняшки. Конечно, насчет марок одежды, на ней надетых, я наврала, я же не модный блогер, чтоб вот так, сходу, определять модельеров. Но выглядит она круто, этого не отнять, очень органично. Маленькая, конечно. Я и сама невысокая, но она явно метр пятьдесят, не больше, и это с подошвой тимберлендов. Но красивая, тонкие черты лица, волосы эти пушистые, радужные…

Я не успеваю додумать, как в буфете появляется Олег, Сом и Немой. Вилка они где-то забыли, похоже, так что идут не в полном составе, свиньей, как обычно, а клином.

Олег находит меня взглядом, что-то говорит Сому, тот кивает и топает в сторону стойки буфета.

А Олег подходит ко мне. Немой, глянув своими вводящими в ступор черными глазами сначала на меня, потом на Олега, разворачивается и садится на привычное для них место, за пустой стол.

— Малыш, а ты чего здесь? — обнимает он меня, целует в шею, — привет, Марин, — кивает подруге.

Маринка улыбается всей челюстью сразу, прогибается в пояснице, складывает на стол грудь выдающегося объема. Она на эту грудь бабки у матери с таким скандалом выбивала, что я до сих пор вспоминаю и вздрагиваю.

— Привет, Олег, — медово тянет она.

Я чуть хмурюсь, замечая ее флирт с моим, вообще-то, парнем. Раньше не замечала… А он был, флирт?

Что-то у меня сегодня день странный… Все впервые.

— Малыш, вставай, пошли к нам, — Олег снова целует меня в шею, это приятно, мурашки по коже бегут, а мысли сразу настраиваются на позитив. Он нежный такой… И Игоря не тронул… Может, я просто все преувеличиваю?

— И ты, Марин, тоже, поднимайся, — командует Олег, уже считавший мою реакцию на себя, — чего тут, как лохушки, сидите?

Я опять начинаю хмуриться, Маринка расцветать, но в этот момент позади нас раздается звонкий голос:

— Я три раза сказала «нет». Ты глухой? Или тупой? Или все вместе?

Мы разворачиваемся и видим стоящих друг напротив друга Сома и радужную пони.

Лицо у нее красное, злое, кулаки сжаты.

Но голос звучит звонко настолько, что нельзя проигнорировать окружающим, нельзя сделать вид, что все одновременно оглохли.

— Ты охренела, соска тупая? — удивляется Сом, причем реально удивляется, не в шутку. Похоже, в шоке, что его так отпинали прилюдно.

— Это еще кто из нас соска, — громко отвечает поняшка, — у тебя рот явно больше рабочий!

Ох… Е-мое…

По мертвой тишине, по охреневшей морде Сома я понимаю, что сейчас кто-то кого-то тут убьет.

Нет, все же магнитные бури сегодня, однозначно…

Глава 4

Тишина такая наступает, что ее можно ножом резать.

Только у кассы негромко переговариваются студенты, полностью занятые процессом добывания еды. Это серьезно очень, отвлекаться на всякие мелочи, типа скорого ядерного взрыва прямо в самом центре универа, нельзя. А то уведут вкусную булку!

Сом моргает удивленно, на его смазливой физиономии настолько явное непонимание и неверие в происходящее, что мне становится даже жаль парнишку. На одно, коротенькое мгновение.

Потому что через это мгновение он уже приходит в себя, резко шагает вперед, хватает радужную поняшку за локоть, тянет на себя так, что ей приходится встать на носки своих тимберлендов.

Тут надо сказать, что вся свита Олега, включая его самого, крайне высокие ребята. Под метр девяносто. А Немой так и вообще к двум, наверно.

И потому со стороны смотрится парочка Сома и поняшки странно и пугающе. Он — высоченный, длиннорукий, и она — мелкая, хрупкая. Прямо сцена из азиатской дорамы…

Вот только если в дораме парень девчонку явно хочет, то тут у нас прямо противоположное желание.

Невольно замирает сердце, потому что Сома я таким диким вообще никогда не видела, а я его уже три года знаю, вообще-то.

Понимаю, что вмешиваться бессмысленно, в буфете полно парней, у которых, по идее, должны быть яйца. К тому же, Олег рядом стоит, и рука его лежит на моем плече. Он точно не пустит…

— Ты сейчас прямо тут встанешь на колени, сучка, и отсосешь у меня, — рычит низко и жутко Сом, полностью в этот момент теряя свой привычный зубоскальный образ, — и тогда я, может быть…

— Оу! — звонко отвечает поняшка, и чего-то по голосу вообще не заметно, чтоб она впечатлилась его рыком, — ты что? Я не смогу так, как ты! Покажи класс! А я, так и быть, поучусь!

Всеобщий вздох волной прокатывается по буфету, я прикрываю глаза бессильно.

Он ее сейчас убьет. Точно убьет.

— Сом! — новый персонаж появляется на сцене, я открываю глаза и с изумлением вижу, как между сумасшедшей девчонкой и бешеным Сомом вклинивается Игорь!

Он, судя по всему, пропустил основное действие, увлеченный битвой за булки у стойки буфета, и только теперь увидел, что его девушка в опасности. — Пусти ее!

— Че? — Сом поворачивается к Игорю, в его голосе столько дикого изумления, что вокруг искрит. Краем глаза вижу, что кто-то из студентов снимает эту богическую сцену на телефон, а в углу, за блатным столом, садится на место Немой. Интересно, он чего, вскакивал? Хотел на помощь приятелю прийти? Странность проскальзывает в голове и тут же улетучивается, потому что на сцене действие развивается дальше. И стремительно превращается из трагедии в комедию.

Сом не выпускает поняшку, смотрит на Игоря, и она пользуется этим событием на полную катушку.

То есть, заряжает носком своего тяжеленного ботинка прямо по колену Сому!

Тот охает, лицо его искажается от боли, Игорь не теряет времени, вырывая тонкую руку девчонки из лапы Сома, разворачивает ее к себе… И рычит нисколько не слабее Сома:

— Какого хуя???

— Он сам виноват! — оправдывается поняшка, и вот клянусь, в ее голосе некоторая вина проскальзывает! Удивительно…

— Пошла отсюда, засранка!

Ничего себе, как он свою девушку…

— Но, Игорь… — у засранки голос еще больше виноватится, но в этот момент оживает согнувшийся в три погибели Сом, и с рыком:

— Убью, блять!

Дергается в сторону резво отскочившей поняшки.

Игорь тут же встает на его пути, смотрит жестко и серьезно:

— Тормози, Сом.

— Ты-ы-ы… — Сом переводит взгляд налитых кровью глаз на препятствие, с трудом осознавая происходящее из-за гнева, — ты, блять… Она, блять…

— Мне предъявляй, — спокойно говорит Игорь, — я отвечу.

— Какого хуя тебе? Ты кто, вообще?

— Я ее брат.

— Ой… — пищит Маринка в общей тишине, обрушившейся на нас, — ого…

— Игорь, я сама отвечу, — тут же гордо встревает поняшка, но Игорь, даже не поворачиваясь, рычит сквозь зубы ей:

— Я сказал, пошла отсюда, засранка! Дома по жопе получишь!

— Не-е-е… А ну стоять! — рычит неудовлетворенный Сом, понимая уже, что жертва ускользает.

— Пошла, блять! — повышает голос Игорь, резво тормозя Сома каким-то неуловимо красивым движением, от которого Сом, здоровенный бугай, на пол головы выше самого Игоря, почему-то тормозит.

Я смотрю на это все, не отрываясь, и, кажется успеваю охватить всю картину целиком: каменно застывшего рядом со мной Олега, похоже, так и не решившего, то ли ему выступать на стороне приятеля, то ли стороной обойти, потому что воевать с девчонкой… Ну такое. А вот с ее братом можно поговорить. Но почему-то Олег не торопится. Неужели, Игорь смог что-то такое сделать, когда они выходили разговаривать из-за меня, что Олег теперь дважды думает, прежде чем распушать хвост?

Вижу изумленные физиономии студентов, вижу неприятную ленивую усмешку Немого, наблюдающего за происходящим со своего места и больше не выказывающего желания помочь другу… А ему ли на помощь он привставал в самом начале?

Поняшка тем временем проявляет чудеса послушания на свой лад, то есть, презрительно фыркнув, выметается из буфета. Что удивительно, нисколько не заботясь о том, как сильно подставила брата, и это тоже наводит на определенные размышления. Не боится, что его нагнут?

Знает, что он сам кого угодно нагнет?

Судя по его поведению и по общей борзоте, второй вариант реальнее…

Все чудесатей и чудесатей…

Сом матерится, разочарованно глядя вслед усвиставшей жертве, рассказывая, как сильно он ее не любит.

Игорь непоколебимо стоит на пути Сома, не пуская его в погоню за сестрой.

И Сом неожиданно сдувается.

Буквально минуту назад он готов был разметать так сильно оскорбившую его девчонку по всему помещению буфета, а сейчас он только кидает на дверь злобные взгляды и матерится уже менее агрессивно, скорее, обязательную программу отрабатывая.

Потом смотрит на Олега, и тот словно приходит в себя.

Отпускает мое плечо и идет к месту событий походкой альфа-самца, а-ля «всех поимею». Вот чего у него не отнять, так это умения производить впечатление.

— Сестра у тебя, конечно… — говорит он Игорю, но тот только головой качает:

— Фильтруй. Я сам с ней разберусь. И если она зря накосячила, то извинюсь и компенсирую. Но только если сама виновата. Она сама виновата?

И смотрит на Сома уже знакомым жестким взгялдом.

Тот неожиданно тушуется.

Похоже, там, в самом начале, был какой-то его косяк, из-за чего радужная поняшка и начала копытом бить.

Олег считывает это все, кивает:

— Пойдем, поговорим.

И приглашает Игоря за свой стол!

На лицах окружающих дружное изумление. Я тоже не могу скрыть вопрос на лице, потому что на моей памяти Олег никого и никогда не приглашал за стол. Никого и никогда.

И вот интересно, что же такого сделал Игорь, что ему такие привилегии?

Тот же вопрос читается на лицах окружающих, но Олег скучающим взглядом окидывает зрителей, и у всех мгновенно находятся дела.

Толпа рассасывается, тем более, что скоро четвертая пара начнется, а надо еще успеть поесть.

Мы с Мариной сидим на своих местах, и Олег, вспомнив обо мне, разворачивается и кивком приглашает за свой стол.

Марина тут же с готовностью встает, и я следом за ней.

Тоже, кстати, с готовностью.

И не потому, что Олег позвал, а потому, что Игорь заинтриговал…

Глава 5

— Слушай, — голос Маринки звучит просительно, — ну хватит уже… Ну мало ли, что там Олег говорил… Ты моя подруга или нет?

Я молчу, пялюсь на белый потолок спальни и, задрав ноги, разглядываю педикюр.

Манипуляции и всякое дешевое «слабо», «ты меня уважаешь» и прочий бред, призванный заставить человека сделать так, как надо кому-то, а не ему, меня всегда бесили.

Маринка в последнее время тоже бесит.

Хотя, с другой стороны, а что меня не бесит?

— Ты во всем будешь слушаться своего парня? — продолжает давить Маринка.

— А почему нет? — мне ужасно хочется ее вывести из себя, подразнить… Говорила уже, что я сегодня стерва? Ну так к вечеру это состояние только ярче становится.

— Бли-и-ин… Алька, ну нельзя же так! Он из тебя вообще веревки вьет! Нельзя так прогибаться!

Голос подружки звучит яростно и убедительно, но что-то мне подсказывает, что, если б Олег на нее внимание обратил, то Маринка бы вообще по-другому запела.

Но он не обращает… И никто из компании мажориков, с которыми мы общаемся уже три года, к ней особо клинья не подбивает.

Вопрос, почему?

Она красивая, видная очень, ухоженная. И папа у нее — владелец сети обувных у нас в городе и по области. Так что, вполне достойная кандидатура для постоянных серьезных отношений…

— Нет, — ровно отвечаю я, — Олег меня на свидание пригласил. Все, Марин, пока.

Отключаюсь, просто из-за инстинкта самосохранения, чтоб лишнего не наговорить. А то стерва я только сегодня, но вот учиться еще два года с Маринкой.

Да и неплохая она, если подумать…

На ум приходит утренняя сцена в буфете универа, когда мы сидели за одним столом, все вместе, и Маринка строила глазки Игорю.

Я это чисто случайно заметила, просто поймала на себе внимательный взгляд Игоря, а потом прищуренный — Маринки.

Мысли уносятся к новичку. Сами собой, я не специально.

Но просто… Очень интересный тип же.

Такой загадочный… Прикольный.

Разговаривал спокойно, с достоинством. Про сестру и компенсацию Сому за ее поведение сам заговорил, быстро все решив. Хватка прямо чувствуется.

Мне все время, что мы сидели, общаясь, хотелось спросить у Олега, каким образом он разрулил конфликт с Игорем… И что-то подсказывало, что Олег не особо в плюсе остался…

Но внутреннее чутье подсказывало, что интересоваться опять Игорем у своего парня — так себе идея, и я сдерживалась.

А Маринка старалась, вылезала из кофточки, неловко поводила плечом, якобы нечаянно обнажая белую кожу, улыбалась.

Ее усилия были настолько очевидны, что всем за столом делалось смешно. А мне неловко. По сути, Маринка с нами сидела только потому, что у меня в подружках ходила… И, вроде как, я отвечала за ее поведение.

Игорь поболтал с нами, потом, уже перед самым началом пары, ушел. Он учился на финансовом, последний курс.

А его сестра, оказывается, на первом курсе экономического.

И да, я попала пальцем прямо в точку, они приехали из Питера.

Отца перевели сюда на повышение, работает в госструктуре… Хм-м-м… Интересно…

Игорь не уточнял, в какой именно госструктуре, и на какую должность, и на прямые вопросы отвечал уклончиво, что очень даже было настораживающим.

Сделав себе пометку выяснить у папы, не появилось ли у нас в городе какой-либо крупной фигуры по фамилии Солнечный, я переключилась на размышления о предстоящем свидании с Олегом.

Он после обеда пригласил, когда на пары отпускал.

Прижал к себе при всех прямо, проворковал на ухо:

— Вечером ничего не планируй, малыш… Я кое-что для тебя приготовил…

Я покраснела чуть-чуть, обняла его, встав на цыпочки.

Высокий, так хорошо…

Он подхватил, поднял повыше, поцеловал жадно.

Позади нас присвистнул Сом, еще кто-то из девчонок завистливо пискнул про любовь.

И только после этого Олег, сполна насладившись всеобщим вниманием, отпустил меня.

Я повернулась, поправляя рубашку, поймала внимательный взгляд Игоря, черный и злобный Немого, завистливый — Маринки…

Реакцию Игоря я отметила, на Немого привычно забила, он всех не любит, и его самого справедливо вполне десятой дорогой обходят, а Маринка… Ну, наверно, мне все же стоило пересмотреть наше с ней общение…

И вот теперь, уже дома, в очередной раз отказав подружке в походе на вписку к Сому, я лениво размышляю о том, какого черта я делаю. И куда это все ведет.

И почему меня коробят поступки моего парня. Парня, которого я, блин, вроде как, люблю…

Он объективно же хорош.

И точно так же объективно мне подходит.

И папа не против.

И братья зубоскалят, конечно, полушутливо предлагая набить засранцу задницу, если обидит, но это больше для проформы. Они привыкли меня защищать просто. Привыкли, что я — самая маленькая, самая их девочка. Это приятно, конечно, но не всегда же я такой буду. Я выросла, блин!

Я могу сама за себя постоять, могу сама решать, с кем мне быть или не быть, а они, похоже, до сих пор считают меня маленькой.

Не удивлюсь, если с Олегом все-таки встречались и серьезно предупреждали насчет меня… Зная этих придурков, запросто такое может быть…

Но ладно, хватит о наших милых семейных традициях думать, надо собираться на свидание.

Может, Олег тоже почувствовал, что между нами возникло напряжение, и теперь попытается реабилитироваться?

Я спрыгиваю с кровати, раскрываю шкаф.

Как обычно, вообще нечего надеть к особому случаю. Хоть в магазин едь!

Немного поковырявшись, я все же отыскиваю черно-белое платье с завышенной талией и короткой пышной юбочкой с белым кружевом по подолу.

К нему идеально подойдут грубые мартенсы и бомбер в стиле американских школьников. По длине он практически вровень с подолом, потому что оверсайз, такой вариант куртки бойфренда, сзади это смотрится… х-м-м-м… интересно.

Собрать волосы в косички, чуть подкрасить ресницы — и вот он, хулиганистый и стильный образ.

Теперь неважно, куда меня потащит Олег. Если ресторан — сниму бомбер, платье будет выглядеть очень даже к месту, если на прогулку… То тем более. В клуб или на набережную… Ну, короче говоря, я — молодец. Чувство стиля мамино. Она у меня красотка такая, что, если мы идем с ней по улице, то все мужики шеи сворачивают. И не на меня, в основном! Не зря папа периодически нервничает. Не показывает, конечно, но я же его знаю.

Примерно к восьми часам я полностью готова и сижу в инсте, убивая время.

Появляется мысль немного почитать на понедельник, подготовиться к лекциям, но одергиваю себя. Ну нельзя же быть такой заучкой, в самом деле!

Лучше лишний раз проверить, не размазалась ли тушь. Короче говоря, применить паттерны поведения, типичные для ожидающей своего парня девушки.

Да, мне нравится психология…

Через полчаса ожидания, я набираю Олегу.

Что происходит, вообще?

— Малыш, — его голос напряженный и печальный, — прости… У меня тут… Отец, короче, загрузил, я не смогу сегодня вырваться…

— А позвонить? — резонно спрашиваю я.

— Прости, я хотел, но не успел… Я все компенсирую, завтра сгоняем на яхте, хочешь? Сезон же еще!

— Не хочу, — я злюсь, настроение падает, — все, пока.

— Малыш, не обижайся, я правда закрутился…

Я отключаюсь, не дослушивая оправдания.

И ловя себя на странном облегчении, смешанном с легкой обидой и разочарованием. Последние две эмоции относятся к неоправданным надеждам. Все же, процесс сборов настраивает на лиричный лад, ожидаешь поневоле чего-то хорошего…

А вот насчет облегчения… Это надо подумать, да. По какой причине?

Я снимаю бомбер, выхожу на улицу, смотрю с балкона на темнеющее небо. Наш дом находится в центре города, на своеобразной частной территории, в огороженном коттеджном поселке. Говорят, тут когда-то был пустырь, принадлежавший одному из заводов, но город разросся, и место выкупила строительная компания. Теперь тут разномастные коттеджи, архитектура которых напрямую указывает, в каком десятилетии застряли их владельцы. Наш, например, образца две тысячи пятого года. Отец его построил, когда я уже родилась, но прежнего нашего жилья я не помню. Только это.

Из моих окон прекрасно видна низкая ограда нашего участка, а сразу за ней, через чисто символический забор поселка, березовую посадку и многополосную дорогу — многоэтажки нового квартала, построенного в две тысячи десятых.

Шум дороги мне никогда не мешал, наоборот, убаюкивал, а горящие в полутьме окна домов дарили странное чувство уюта.

На улице уже прохладно, сентябрь же в разгаре, и свежо.

Думаю о том, что мне делать. Раздеваться, посмотреть сериальчик и спать? Вечер пятницы…

Не хочется. Уже настроилась на веселье, на перемену обстановки.

Но звонить Маринке тоже не хочется, а больше подруг у меня, так уж сложилось, нет.

Возвращаюсь обратно в комнату, рассматриваю себя в большое напольное зеркало.

Красивая. Я — красивая.

И волосы так мило в косичках… И юбочка пышная, а кружево по подолу завлекательное… И какого черта я должна вечером пятницы сидеть дома одна?

Хватаю телефон, смотрю, где сейчас мои однокурсницы, где Маринка.

И вижу по геолокации, что они на вписке у Сома.

Пошла все же без меня. А плакалась-то, плакалась…

Просматриваю фотки от нечего делать, вижу Маринку на коленях у какого-то парня.

Лица его не видно, только крупная ладонь на талии и джинсы светлые. Что-то настораживает в позе его, что-то кажется знакомым…

Пролистываю несколько фоток еще, но ничего не нахожу. Перепрыгиваю на другие акки своих однокурсников, потом, спохватившись, тапаю на однокурсников Сома. Он наверняка всех, кого мог, позвал. Самых отборных придурков потока.

И через пять минут поисков в мешанине кадров нахожу то, что искала.

Фотку моего парня, Олега.

Олега, который должен сейчас в поте лица в чем-то помогать отцу.

А он сидит с бутылкой пива, и на коленях у него… Маринка.

Увеличиваю фотку, не веря увиденному.

Да не может такого быть! Он же… Он же…

Он мне врал, что ли?

Неверие переходит в ярость, я подскакиваю, хватаю бомбер, вызываю такси до хаты Сома.

Сейчас сама посмотрю. И Олегу в глаза, и подружке.

Глава 6

Сом живет в пригороде, у его родителей большой коттедж в одном из элитных коттеджных поселков города, что в последнее время, как грибы, расплодились в охраняемой заповедной зоне.

Такси охрана поселка пропускает без проблем, когда говорю, к какому дому. Сом подсуетился, похоже.

Музыка слышна еще с начала улицы, я осматриваю темнеющие соседские коттеджи, в очередной раз поражаясь терпению людей, живущих тут. Сомик устраивает такие вписки регулярно раз в неделю, а то и чаще, его предки, собственники одного из заводов у нас в городе, зависают постоянно в Европе, а потому тут отрыв и мрак бесконечный. И вот интересно, люди-то вокруг живут не бедные, как еще голову этому уроду не оторвали за постоянный бумс-бумс-бумс по ночам?

У ограды отправляю такси, решив, что вызвать новое не будет проблемой, а мало ли, вдруг придется задержаться?

И иду к дому.

Прямо с порога атмосфера отрыва, глобального и безбашенного, бьет по голове. Еще тепло, во дворе бассейн с подогревом, вода парит, и девки в купальниках ныряют с визгом и воплями туда.

На первом этаже, в большом помещении со вторым светом — толпа, сразу и не разберешь, кто где.

Кто-то танцует под громкие биты диджея, основавшегося с навороченной техникой в углу у бара, кто-то разговаривает, собравшись по несколько человек в группы, кто-то просто ржет, да так громко, что перекрывает музыку.

Меня пару раз пытаются тормознуть перепившиеся придурки, но я аккуратно огибаю их, двигаясь целеустремленно вперед.

Ищу знакомые интерьеры.

Судя по сторис, мой парень-трудоголик должен валяться где-то в районе мягких диванов. Я у Сома была только пару раз тут, в этом доме, а потому вообще не помню, где могут быть такие диваны.

Бреду наугад, сжимая от ярости губы.

Не знаю, что буду говорить, что делать, когда… если застану его. Не знаю. Меня сейчас не разум ведет, а чистая, незамутненная злость.

Из большой комнаты поворот в сторону бильярдной.

Слышу знакомый кокетливый визг, в глазах темнеет.

И становится страшновато… В одно мгновение хочется малодушно развернуться и уйти. Сделать вид, что ничего не знаю, ничего не видела. В конце концов, если специально не рыться, то сторис и не найти же…

Или, например, сохранить его и просто потом предъявить Олегу. Пусть выкручивается…

Это все легкие пути, по котороым так приятно бы пойти… Но визг становится громче, и я пресекаю в себе страх.

Нет уж!

Я — принцесса, мать вашу!

Я разве могу трусливо прятать голову в песок? И разве я заслуживаю такого отношения? Нет и нет!

Рывком распахиваю дверь…

И наблюдаю картину маслом: Сомик, Вилок и Олег сидят, утопая в мягких диванах, с кальянными трубками в руках. У Сомика на коленях незнакомая девчонка, судя по наивной, незаюзанной мордашке, первокурсница. Вилок уже убитый, и кальян его агонию явно продлевает. И Олег. С Мариной на коленях. И лапа его у нее под юбкой. Причем, явственно можно понять, что не просто под юбкой, и даже не просто в трусах. А прямо вот глубже.

У Маринки красное расслабленное лицо, накусанные губы, дурной взгляд.

У Олега довольные глаза и пошлая улыбка.

Они все замирают, глядя на меня.

И я замираю.

Потом с губ Олега сходит улыбка, он хмурится, отталкивает взвизгнувшую Маринку с колен, встает.

И я вижу, что у него стояк. Прямо такой, явный, даже просторными джинсами не скрыть.

От этого зрелища неожиданно становится тошно, я молча разворачиваюсь и иду обратно. К выходу.

На глазах слезы, в горле не просто ком, мне реально нечем дышать!

В большом зале оглушает музыка, бьет по нервам, по голове лупит, хочется закрыть уши и побежать.

Но я только гордо вскидываю голову и иду, словно крейсер, разрезая пьяную толпу.

Олег нагоняет прямо у столов с напитками, разворачивает к себе за локоть.

Мне противно на него смотреть, пытаюсь вырвать руку, он не пускает, сжимая пальцы на предплечье, делая больно, яростно орет в лицо:

— Какого хера ты тут забыла?

— Пусти!

— Аля! Это вообще все фигня! Фигня!

— Отпусти, — кричу я, уже не сдерживаясь, — не смей меня касаться руками, после того, как ей дрочил!

— Да че за бред? — Олег злится, сильнее сжимает и вообще, абсолютно не чувствует себя виноватым! — Ты че выдумываешь? Ну сидела она у меня на коленях… Сама упала перед этим, а ты зашла…

— Прямо тебе на пальцы наделась, да? Ай, как неловко!

— Аль, Аля… — он перехватывает уже двумя руками, пытается прижать к себе, — ты не права… Ну вообще не права… Это все ошибка… Я случайно тут…

— Случайно? — голос мой срывается, от его запаха, от его прикосновений тошнит, — случайно? Че ты несешь? Да вся инста в ваших любовных играх!

— Аль… Ну ты че? — он перестает оправдываться, начинает меня тискать, говорить быстро и убедительно, — это все фигня такая… Ну ты сама подумай, где она и где ты? Аль… Давай поедем домой, поговорим…

— Нет уж! — не замечаю, как музыка ставится на паузу, и все вокруг пялятся на нашу разборку, мне в этот момент глубоко фиолетово на зрителей, тошнит все сильнее и хочется убраться отсюда подальше, — иди обратно, засовывай ей пальцы в трусы, или еще что-то засовывай… Мне уже плевать.

Олег все не отпускает, все держит, и я, сойдя с ума от дурноты, уже подкатывающей к горлу, выпрастываю одну руку, хватаю со стола какой-то стакан и опрокидываю ему на голову.

Олег тут же с матом отскакивает, я — синхронно — в другую сторону.

Секунду пялюсь на него, жалкого, облитого коричневой колой, матерящегося, затем разворачиваюсь и иду к выходу.

— Ну и пошла ты! — орет он мне вслед, словно камнями бьет в спину, — дура фригидная! Полный ноль в сексе!

Не поворачиваясь, поднимаю над головой руку с оттопыренным средним пальцем.

Да, знаю, принцессы так не поступают, но мне слишком больно, чтоб держать ровно спину.

Он еще что-то орет, потом слышу, как отгавкивается на подколки других парней, но мне уже плевать.

Хочется убраться отсюда побыстрее, чтоб потом, в тишине своей комнаты, спокойно поплакать.

На улице дрожащими пальцами пытаюсь открыть приложение и вызвать такси, но ничего не получается.

Не выдерживаю, смаргиваю злые слезы, стараясь не думать о том, что будет, если Олег сейчас решит меня догнать…

Звонить кому-то из родных в такой ситуации — тоже неправильно. Папу вообще лучше лишний раз не тревожить, а братья вполне способны тупо тут всех раскидать и закрыть на пару дней до выяснения обстоятельств. И наплевать им будет на возможные, и неминуемые, учитывая, чьи детки тут собрались, проблемы в будущем.

Нет уж, никого я подставлять не собираюсь.

И вообще… Взрослая уже, да? Вот и надо отвечать за свои ошибки по-взрослому.

Отворачиваюсь от дома, где опять начинают качать биты, иду в сторону выезда из поселка, может, получится там, ближе к будке охраны, машину вызвать?

В голове полный сумбур, ужас, отходняк от пережитого.

Все же, это в первый раз у меня такое… Что вот так…

Никогда не думала, что со мной это может произойти. С кем угодно, только не со мной… Я же… Я же принцесса…

Глава 7

— Эй, Федотова, — голос парня, с которым я незнакома, но видела пару раз на вписках Сома и здесь, в универе, звучит за спиной неожиданно, — пошли к нам за стол, у нас свободно.

Разворачиваюсь, смотрю с огромным сомнением на переполненный скалящимися в ожидании развлечения парнями с пятого курса стол, удивляюсь вообще бесцеремонности приглашения. В первый раз со мной так разговаривают. С таким откровенно похабным подтекстом.

— У вас там места нет, — зачем-то оправдываю я свой отказ, вместо того, чтоб просто сказать «нет». Или ничего не сказать, а развернуться и уйти, обливая презрением многозначительно пялящегося на меня приставалу.

— На колени ко мне сядешь, покатаю, а? — отвечает парень, вводя меня в ступор пошлостью предложения, и усмехается, оглядывая с ног до головы. Гадко как!

Его приятели грохают хохотом, а я, отмерев, наконец-то, так и не придумав, что ответить, резко разворачиваюсь и иду к свободному месту возле стола для грязной посуды.

Самый отстойный столик, но все остальные заняты, а за пустующий стол, где обычно сидела с Олегом, я сейчас под страхом смертной казни не пойду.

— Федотова! — парень, под одобрительный гогот и выкрики однокурсников, встает и хватает меня за локоть, разворачивая к себе вместе с подносом, — ты чего не отвечаешь? Гордая?

— Отвали, — сквозь зубы цежу я, пытаясь вырвать локоть и не выплеснуть содержимое подноса на себя, — пошел к черту!

— Ого! Буйная! — делится своими впечатлениями со своим столиком парень, — понятно, почему тебя Лексус кинул… Ну ничего… Он кинул, а я подберу. Я буйных люблю успокаивать…

Для меня это все становится чересчур, начинаю вырываться, ощущая на глазах непрошенные злые слезы, позор какой, Алька, остановись, надо достойно выходить из ситуации…

Но достойно не получается, держащий меня придурок на редкость мерзкий, а мне все еще очень больно и плохо от малейшего упоминания Олега, и, к тому же, не попадала я никогда в такую ситуацию! Когда все вокруг смеются! Надо мной! Над кем-то другим — пожалуйста! Миллион раз видела! Но чтоб я сама оказывалась объектом насмешек…

Потому и теряюсь, не могу ни придумать достойного ответа, чтоб отбрить придурка, ни вырваться! Вокруг смеются, мы начинаем привлекать внимание, и скоро все будут на нас смотреть, а сколько из них в курсе, что мы с Олегом расстались? Сколько стервятников налетит теперь?

Я закусываю губу, понимая, что проигрываю, сдаю позиции, и в этот момент парень чуть отсутпает назад, утягивая меня за собой… И напарывается на громадную фигуру, непонятно каким образом оказавшуюся на его пути!

Немой мгновение смотрит на свою футболку, облитую колой, потом на моего захватчика, в глазах которого уже начинает проявляться все понимание ужаса ситуации.

Он тут же отпускает меня, позволив мгновенно уйти в сторону вместе с не особенно пострадавшим подносом, и начинает униженно бормотать:

— Немой, сорри, бля… Я не видел тебя… Давай я за химчистку… Слышь, Немой… Я реально не видел…

Больше он ничего не успевает сказать, потому что Немой с совершенно каменной, и от того еще более жуткой мордой, берет его за ворот рубашки, трясет так, что пуговицы отрываются с треском, а затем бросает на пол.

Парень летит со странным тонким визгом, даже не пытаясь сопротивляться, Немой сминает стаканчик с остатками колы в своей здоровенной, невероятных размеров, лапе и движется к упавшему.

И я с расстояния пары метров с оторопью наблюдаю, как он тщательно и методично засовывает это стаканчик пострадавшему в рот…

Потом, добившись униженных слез и жалобного писка, встает и, не глядя ни на кого, спокойно идет к выходу.

По пути стягивает с себя через голову футболку, демонстрируя широченные плечи с вязью татуировок. Я стою пару минут еще, изумленно моргая и не обращая внимания на тоскливый мат парня, совсем недавно с радостью демонстрировавшего свою силу на слабой девушке. Для него моментальный контраст произошел, очень надеюсь, что это заставит хоть иногда включать голову…

А я, отмерев и усевшись за столик, какое-то время еще успокаиваю бешено бьющееся сердце.

И гоню из памяти вязь черных букв, набитых на гладкой коже мускулистой спины.

Abyssus Abyssum Invocat…

Даже моих скромных познаний в латинском довольно, что перевести это крылатое выражение.

Бездна взывает к бездне…

Интересно… Что именно он имел в виду, когда набивал это?

Подобное тянется к подобному?

Ты такая же бездна, как и я?

И зачем я про это думаю?

Сегодня Немой невольно мне помог, хотя очень сильно сомневаюсь, что он меня вообще заметил…

В его реакции на препятствие нет ничего особенного: не зря этого придурка весь универ десятой дорогой обходит, он же совершенно больной. Бешеный. Непредсказуемый.

Например, сегодня он вполне мог просто даже не обратить внимания на небольшую заминку на своем пути, отряхнуться и пойти дальше. Не так уж много на него той колы попало.

Мог посмотреть на невольную помеху своим жутким, малочитаемым взглядом так, что у того невольное мочеиспускание случилось бы, и… Тоже пойти дальше!

Мог спокойно и холодно стребовать компенсацию за майку, химчистку, моральный ущерб…

Ну и последний, крайний вариант, который, к сожалению того пошляка, именно и случился.

Тут никто не виноват, и никто не может предугадать, что у Немого в данный момент в башке происходит.

Наверно, парень этот должен радоваться, что легко отделался, слухи-то про Немого ходят один другого страшнее… Удивительно, как Олег не просто не боится с ним общаться, а еще и дружит. И, вроде как, лидер в их веселой мажористой компашке.

Стоит вспомнить про Олега, сразу в груди становится тесно и больно.

Такое странное состояние: умом я понимаю, что все, наверно, к лучшему, и я в любом случае уже немного остыла, немного разочаровалась, стала какие-то недостатки находить в наших отноешниях. Осторожно находить, ни с кем не делясь своими наблюдениями, потому что поддержки-то в любом случае не получила бы. Девчонки, с которыми общаюсь, инста-красотки, типа Марины, просто покрутили бы пальцем у виска, дружно решив, что я зажралась.

С мамой я такие вещи не обсуждаю, потому что она все тут же рассказывает папе. Я не осуждаю ее за это, наверно, даже в чем-то завидую их такой всецелой доверительной любви. Но мне это и в минус идет.

Потому что стоит папе узнать, что у меня с Олегом нелады, тут же включится режим «Кто обидел мою принцессу». И все. После этого только выжженная земля. А уж если братья подключатся…

Будет от меня весь универ шарахаться, как от прокаженной. Нет, не надо мне такой радости.

Да и взрослая я уже, прятаться за спины родных.

Так что умом я понимаю, что все, наверно, к лучшему.

А вот душой, сердцем, прикипевшим к моей первой любви, мыслями, привычно сворачивающими на колею «мы с Олегом»… Пока что очень сложно.

Вчера вечером я, жестко проигнорировав все звонки от Олега и заблокировав его во всех мессенджерах, наплакалась вволю в подушку и уснула.

А утром, проснувшись и придя в ужас от отражения китайской физиономии в зеркале, пропустила первую пару, спешно приводя себя в порядок.

Конечно, было желание никуда вообще не ехать, но в таком случае мама бы подняла тревогу, решив, что я заболела, сказала бы папе… Ну и дальше сценарий понятен, я думаю.

Так что я стыдливо «проспала», залезла в тачку к брату, как раз очень даже удачно приехавшему на мамины утренние блинчики, и свалила в универ.

Так как явилась я ко второй паре, народу на стоянке было мало, и мне удалось спокойно зайти в здание и спокойно просидеть вторую и третью пары.

Маринки не было, наверно, до сих пор отмечает свое попадание на член самого популярного парня универа…

Я постаралась увлечься древнерусской литературой, с преувеличенным вниманием вчитываясь в «Сказание о Мамаевом побоище», и особо ни с кем не разговаривала.

После пары третьей пары пошла в буфет и… вот.

Так, надо быстрее доесть и идти дальше на пары. И выкинуть из головы этот идиотский случай. Очень странный случай. Парень из тех, кто точно был на вчерашней тусне, мог видеть мои разборки с Олегом… Но все равно, как-то очень уж шустро активизировался… Надо над этим подумать…

Но подумать я не успеваю, потому что за спиной раздается веселый кокетливый смех Маринки и знакомый бархатистый баритон Олега.

Вцепляюсь пальцами в стакан, машинально отмечая локацию звуков, очень четко выделяемых в общем шуме буфета.

Они там, у того самого стола, который я за три года учебы привыкла считать своим… И это почему-то очень больно сейчас. До слез.

Глава 8

Надо уйти. Надо просто развернуться и уйти. Я смогу.

Разворачиваюсь, подхватываю сумку и иду к выходу, почему-то малодушно рассчитывая, что толпа первокурсников, только что ворвавшихся в буфет в поисках сосисок в тесте, удачно меня прикроет.

Но, как назло, именно эта толпа подхватывает меня и выталкивает прямиком к столу, где сидит Олег.

И Марина, наверно, на правах новой законной девушки. Раньше-то ее за наш стол без меня не приглашали…

Я замираю, разом охватывая взглядом всю картину.

Олег сидит в центре, вальяжно откинувшись на спинку стула, перекатывает из одного угла губ в другой зубочистку. Есть у него такая привычка, дурная, на мой взгляд. Но ему кажется, что так гораздо брутальнее и взрослее выглядит. Глупость и пошлость. Раньше я, кстати, не замечала, а вот в последний месяц…

Он смотрит на меня насмешливо, дергает презрительно углом губ, лицо расслабленное, довольное. Красивое лицо повелителя мира.

Как я раньше не замечала снисходительно-брезгливое выражение на нем? Оно же словно приросло!

Может, это потому, что на меня он по-другому смотрел?

А сейчас — как на всех.

Маринка сидит рядом, интимно положив руку ему на плечо, показывая таким образом, кому принадлежит теперь этот парень.

И меня поражает одинаковость в выражениях их с Олегом лиц. Та же надменная брезгливость, высокомерие, равнодушие ко всем вокруг.

Правда, когда она видит меня, это выражение меняется на хищно-довольное. Она вскидывает легонько подбородок, усмехается, кривя непослушные пухлые губы, показательно медленно проводит пальчиками по футболке Олега.

Сом, сидящий справа, лыбится и кивает мне, приглашая за столик. Олег смотрит на него, сразу теряя свою снисходительность и наливаясь злобой, но Сому показательно плевать на неодобрение лидера. Он привычно строит из себя раздолбая-весельчака и скалится еще сильнее:

— Эй, Федотова, пошли к нам! Чего, как не родная?

— Сом, бля… — не выдерживает Олег, давая уже словесный приказ, раз на бессловесный его приятель положил болт.

— А че такое? — удивляется Сом, громко так, разворачиваясь к Олегу, — если тебе уже не надо, я могу… пообщаться. Алька, хочешь со мной… пообщаться?

И подмигивает до того похабно, что я вспыхиваю мгновенно.

И опять теряюсь!

Как дура!

Потому что никогда ко мне так явно и так грубо не приставали парни!

Только вот недавно Игорь, но он новенький, не знал меня совсем. А все остальные десятой дорогой обходили, общаясь исключительно уважительно!

Мы начали с Олегом встречаться, когда он был на третьем курсе, и уже тогда его слава, как одного из самых крутых парней универа, была серьезной, а к пятому курсу тем более!

И сейчас я теряюсь от пошлости, не знаю, что ответить. Мне не приходилось себя защищать никогда! Надобности такой не возникало!

— Сомик, — дует губки Марина, — здесь нет лишнего места…

Олег больше не реагирует на подколки приятеля, на слова Марины, только смотрит на меня. Неожиданно злобно и… выжидательно?

Чего ждет? Что я среагирую? Захочу поговорить, прояснить ситуацию… Или, может, извиниться за свою вчерашнюю резкость?

Для этого вся сцена срежиссирована и выставлена?

В голове сразу рисуется продолжение спектакля, как я сначала униженно прошу его отойти в сторону, поговорить со мной, как он лениво соглашается, как слушает меня, все с тем же лениво-снисходительным выражением лица… А потом что? Принимает мои извинения великодушно? Позволяя вернуться к нашему прежнему формату отношений? Или не принимает, посылает меня, демонстративно и громко?

Лишний раз самоутверждаясь за мой счет?

Вчера я его, похоже, сильно обидела…

Я смотрю в его злые глаза, совсем некрасивые, на самом деле, и поражаюсь, о чем думала раньше? Куда смотрела?

Они сидят передо мной, такие довольные собой, такие высокомерные. Сбоку, совершенно равнодушный ко всему происходящему, жрет здоровенный бургер Вилок.

Для полноты картины не хватает Немого и его пронзительно-бешеного злобного взгляда.

Хотя, может, и хорошо, что он отсутствует.

Из всей их компании только он меня безотчетно и сильно пугает.

Я смотрю на них и думаю, насколько глупой и слепой была раньше.

И разочарование собой прежней накрывает с головой. Я молча разворачиваюсь и, игнорируя смех Сома, радостно-жадный взгляд Маринки, равнодушие Вилка и злобные ждущие глаза Олега, иду к выходу.

Вслед мне, камнями в спину, летит звонкое:

— Дура деревянная.

Это Маринка говорит, подружка моя. Она у нас в доме ночевала пару раз, за одним столом с нами сидела. Флиртовала с моим братишкой Мишкой.

— Почему деревянная? — удивленно спрашивает Сом.

Приятель моего парня. Теперь бывшего. Мой отец его вытаскивал один раз из неприятностей. Не особо серьезных, но без его вмешательства все могло бы быть печальнее.

— Потому что в постели бревно.

А это мой парень бывший. Тот самый, что в любви признавался, говорил, что самая лучшая, что он так рад, что первый у меня, ведь я теперь только его, только ему принадлежу, и это куда важнее дурацких умений в постели! Потому что умения — это наживное, а чистота — эксклюзив.

Ему нравилось быть со мной в постели. По крайней мере, он так говорил…

Я выхожу из буфета и молча топаю на пары.

Все внутри заморожено, нет никакой возможности даже разговаривать с кем бы то ни было. Мне кажется, что у меня спина болит от ударов, подлых, потому что их не ждала, не думала, что так можно.

Вот так.

За один вечер превратиться в бывшую. Подругу, приятельницу. Девушку.

А еще я думала, что это пройдет. Надо просто заняться чем-то другим…

Я тогда еще не знала, что все только начинается…

Глава 9

Следующий день показывает, что то, что я раньше называла жизнью и своей реальностью, на самом деле, было иллюзией.

Аля Федотова, отличница, красотка, правильная, иногда даже вежливая, веселая девушка, в жизни никогда никому не перешедшая дорогу, никогда ни о ком не сказавшая ни одного плохого слова, не может рассчитывать на хорошее отношение, только потому, что она вот такая. Хорошая.

Нет, меня не хейтили, не устраивали жестоких розыгрышей, как некоторым моим однокурсницам, когда мы только на первом курсе учились, или моим одноклассницам в школе, если они слишком уж отличались…

Меня просто не замечали.

Игнорировали.

Это было настолько странно, что я сначала даже не поняла, что происходит. Не ожидала ничего подобного!

И не сразу связала все ниточки воедино.

Я, по своей наивности, не иначе, искренне считала, что то, что я рассталась с Олегом — наше с ним личное дело, и никого не касается. Естественно, понимала, что будут шепотки, разговоры, возможно, косые взгляды или, наоборот, довольные… Все же, Олег — привлекательная кандидатура на роль парня, и то, что я практически два года владела им безраздельно, многих бесило… Но, вот честно, не думала, что настолько!

На следующий день после происшествия в буфете, я прихожу в универ, сажусь, как обычно, на второй ряд в аудитории… И не сразу понимаю, что рядом со мной — пустое пространство. Словно я — прокаженная, которую нельзя касаться!

На следующей паре, в другой аудитории, это повторяется.

И еще. И еще.

В раздевалке, когда мы собираемся на физкультуру, рядом со мной на лавку никто не садится.

Я удивляюсь, потом, на удачу, несколько раз обращаюсь к однокурсницам. Со мной разговаривают либо сквозь зубы, либо вообще смотрят, как на пустое место.

И это неожиданно обижает. Задевает. Я не привыкла к такому! Я привыкла, наоборот, быть в центре внимания, не как главная инста-звезда, естественно, но как элита!

Я себя считала элитой!

Просто по праву рождения, потому, что мои родители были обеспеченными, потому что я принцесса и у меня есть принц…

Я даже не подозревала, что может быть по-другому!

Маринка, в инсте которой теперь красуется стопятьсот совместных фото с Олегом, подписанных очень двусмысленно и сладко, залайканных, залитых сиропными комментариями, весь день в центре внимания.

Она сидит на переменах королевой в окружении благодарных поклонниц и громко, нарочито лениво, рассуждает, как «некоторые» тупо пытаются вернуть расположение парня. И как не стыдно так унижаться? И вообще… У Олежки, это она так Олега называет, и я каждый раз не могу сдержать усмешки, зная, как его бесит это сокращение имени…

«Так вот, — говорит она, небрежно откинув выбеленную прядь с лица, — у Олежки есть место за столом… Его друзья… Ну, вы их знаете же? Его друзья хотят видеть рядом с собой исключительно классных девочек, а не всяких отстойных куриц…»

При этой фразе мне отправляются многозначительные взгляды, а почтительное окружение хором поддакивает, ахает согласно и наперебой предлагает «Олежеку и его друзьям» свои услуги эскорта через Марину.

Все это выглядит настолько мерзко, что я невольно радуюсь, что никто из них со мной не общается. И вообще… Такая пошлость… Я вот никогда…

В голову тут же приходят непрошенные воспоминания, как мои однокурсницы окружали меня на переменах, разговаривали, словно невзначай выведывая о планах на выходные, причем, не столько моих, сколько Олега и его приятелей.

И я, не видя подвоха, говорила… Если было, что сказать. Интересно, я в эти моменты выглядела так же, как Маринка сейчас?

Если да, то… ой. То, наверно, все заслуженно мне?

Короче говоря, я рефлексирую, переживаю и расстраиваюсь.

И, самое главное, что и поделиться-то не с кем переживаниями!

Так уж получилось, что подруг, более-менее близких, кроме Марины, у меня не завелось.

В школе были, но потом мы разошлись по разным вузам, я на первом же курсе наступила в дерьмо по имени Олег и не могла никому больше уделять время.

Маринка оставалась так долго рядом, потому что сама очень сильно проявляла инициативу, как я теперь понимаю, навязывалась, звоня, бесконечно забрасывая меня мемами и всякими фоточками, приглашая куда-либо, общаясь с моей мамой и пытаясь флиртовать с моими нежетаными, симпатичными братьями.

Боже, я для нее, наверно, была гребанным джек-потом! Ну, по крайней мере, весь первый курс…

На втором стало понятно, что я нацелена на учебу и своего парня, ее намеков насчет сводничества с Мишкой или Вовкой упорно не понимаю (а я реально не понимала, дурочка наивная), тусить не люблю, да и некогда…

Марина оставалась рядом, непонятно, верней, теперь-то уж понятно, почему.

Ждала свой шанс.

И вот дождалась.

И теперь с огромным удовольствием мстила мне за бесцельные годы ожидания, когда приходилось, как сейчас моим однокрусницам, заглядывать мне в рот и ласково поддакивать.

От прояснения картины резко подкатывает тошнота, смотреть на окружающий мир становится совсем тяжко, и я, не выдержав, вызваниваю Мишку и прошу, чтоб забрал.

Брат как раз едет с вызова, с коллегами, веселыми парнями из «убойного» отдела, очень заинтересовавшимися мною, а потому Мишка не имеет возможности провести допрос по всем правилам, изо всех сил отгавкиваясь от зубоскалов и угрожая, что всем оторвет ноги по самые гланды.

Это звучит так забавно, что я невольно улыбаюсь и чуть-чуть отвлекаюсь от своих проблем.

Дома, отговорившись от взволнованной мамы головной болью и внезапно начавшимися месячными, закрываюсь у себя и… И вот тут накрывает по полной.

Бросаюсь на кровать, словно девочка-подросток в дурацкой дорамке, и плачу. Малодушно и глупо. Жалея себя, искренне не понимая, за что мне это все? Разве я кому-то навредила? Разве я хоть раз была с кем-то груба?

Почему все так радостно поддержали Марину? Почему даже самые заучные заучки подчинились стадному инстинкту травли слабого, отличающегося от них?

Как мне теперь жить с этим?

Тренькает сообщением телефон.

Я смотрю на абонента, прикусываю губу, вытирая слезы со щек.

Олег.

Глава 10

«Малыш, я у твоего дома, выйди»

«Малыш, я не уеду, выйди»

«Посмотри в окно»

«Это для тебя»

«Малыш… Давай поговорим»

«Ты же знаешь, что мы будем вместе?»

«Малыш, малыш, малыш».

Я откидываю в сторону телефон, смотрю на себя в зеркало, придирчиво ища следы недавней истерики.

Глаза, конечно, красные, напухшие, венки на веках… Бич всех натуральных блондинок: тонкая кожа и близко расположенные сосуды. Если уж начинаю реветь, то нос потом весь день вылядит печально повисшим Пинноккио…

Но сейчас, вроде, все в норме, не успела, значит, нареветь еще.

Губы распухли, конечно, от слез, но это даже неплохо… Да? Нет?

И вообще, Алька, какого черта ты думаешь о том, как выглядишь? Перед кем красоваться?

И надо ли вообще выходить и разговаривать?

Олегу не откажешь в настойчивости, конечно, но после вчерашнего его выступления, это я не говорю о причинах нашего расставания еще, и сегодняшних моих нервов… Неужели он всерьез рассчитывает разжалобить меня этим пошлым, так ненавидимым мною «малышом»?

Реально?

Так уверен в собственной неотразимости?

Тогда он еще мерзопакостнее, чем я думала даже…

— Милая, — в дверь аккуратно стучится мама, — как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — отвечаю я, тянусь и выключаю постоянно тренькающий телефон.

Не надо маме знать про мои напряги.

— А то тут Олег пришел…

Че-го? Как он вообще посмел???

Вскакиваю, на нерве распахиваю дверь.

Мама стоит, смотрит на меня встревоженно.

— Ты как себя чувствуешь, милая? — мама проводит ладонью по щеке, убирая волосы за уши, и мне на мгновение очень хочется прижаться к ее прохладным пальцам губами, обнять и слезливо, как в далеком детстве, пожаловаться на жизнь, на обидчиков своих, на несправедливость происходящего.

Но сдерживаю себя, конечно же.

Во-первых, как-то глупо взрослой девушке жаловаться на однокурсников, которые ее обижают… Смешно.

А на Олега нельзя.

По крайней мере вот так, без подготовки.

Папа с отцом моего бывшего парня состоят вместе в одном сообществе, «Ротар», «Ротан»… Не помню названия. Это что-то вроде городского вип-клуба для бизнесменов и серьезных людей. Такое место, где взрослые мужики собираются раз в месяц и, надуваясь от собственной важности, обмениваются ленивыми фразами, демонстрируя свою крутизну.

Правда, папа как-то это все по-другому называет: обсуждение жизни города, инвестиций, грантов и прочего, но я думаю, что они там просто понтами друг перед другом трясут. Милое такое, чисто мужское времяпрепровождение. И папа мой с папой Олега прямо задружился в последнее время.

Ему по должности нельзя вести коммерческую деятельность, но деньги вкладывать можно же. Особенно, если не самому, а его жене, моей маме, то есть, той еще бизнес-вумен…

А папа Олега — очень даже солидный мужчина, уже полгода как покровительственно называющий меня «невесткой», владелец самого крупного в регионе банка… Так что им друг с другом весело там, и, я подозреваю, все давно уже насчет нашего будущего с Олегом решено.

И моя новость про расставание будет неприятным сюрпризом. А если рассказать в подробностях, то папа может плюнуть на заманчивое инвестирование стопроцентных прибыльных проектов и вступиться за честь своей маленькой принцессы.

Я бы этого не хотела, если честно.

Наша с Олегом жизнь и любовь — только наше дело, и оно не должно отражаться на интересах родителей.

А, значит, новость надо преподнести максимально деликатно. И, желательно, без упоминания таких слов, как «тварь», «пидор», «дерьмо», «похотливый скот».

Поэтому я держу себя в руках, мужественно улыбаюсь и киваю маме успокаивающе:

— Мам, все хорошо… Я спущусь сейчас.

Возвращаюсь к себе, смотрю в зеркало, ища силы для боя.

Ничего, Алька… Золотая медаль тоже не сразу нарисовалась. И чемпионство по теннису. И вообще. Ты — боец. Какого хера расклеилась, принцеска?

Причесалась, лицо вытерла, чуть-чуть подмазала синяки под глазами и вперед!

Олег в своей привычной манере очаровательного весельчака, которую так любит старшее поколение женщин, наши мамы, тети, бабушки, занимает маму легким разговором у нас в гостиной.

— Марина Владимировна, — слышу его приятный баритон, — не кокетничайте, вам больше тридцати никто в жизни не даст. И не просто тридцати, а роскошных тридцати! Таких тридцати, что фору любым двадцатилеткам дадут! Клянусь, я когда вас первый раз увидел, решил, что Аля не рассказала мне о своей старшей сестренке!

— Ох, Олег, — смеется польщенная мама, — ты далеко пойдешь с таким умением делать комплименты!

— Обижаете, Марина Владимировна! Это вообще не комплимент! Это — констатация факта!

Я спускаюсь вниз, и мама с Олегом замолкают, разворачиваясь ко мне.

Я смотрю на своего бывшего парня, такого красивого, улыбчивого, очаровательного… И не могу понять, где мои глаза были, когда связалась с этим дерьмом?

И как у него хватает наглости после всего сидеть здесь и делать комплименты моей маме?

Наверно, что-то такое отражается в моем взгляде, потому что Олге подрывается и торопливо идет к лестнице:

— Малыш… — мама не видит его лица, а потому Олег не считает нужным улыбаться, только голос звучит участливо, — иди ко мне!

Этот уродец уже понял, что я ничего не сказала маме, и теперь пользуется этим, вовсю играя на публику.

Мне ничего не остается, кроме как позволить ему обнять себя. Правда, поцеловать не разрешаю, шепчу еле слышно:

— Только попробуй…

Олег понимает по моему тону, что перегибать тоже не годится, потому не напирает.

— Ты на машине? — спрашиваю я громко.

— Да, конечно, малыш. Хочешь покататься?

— Нет, я себя неважно чувствую… Пойдем, провожу тебя.

Звучит грубовато, да и вообще наша встреча мало похожа на привычную, когда Олег обнимал меня, целовал, при родителях, целомудренно в щечку, но все равно было понятно, что с любовью и глубо-о-оким чувством… Ох, и дура я была…

Но мама, если и замечает что-либо, не встревает, она вообще отошла к задней двери и высматривает там сейчас нашу кошку. Все делает для того, чтоб не мешать нам, деликатная моя.

Олег, если и имеет что сказать, то все же благоразумно молчит, кивает, обнимает меня за талию, заставляя вздрогнуть от омерзения и сцепить зубы, и мы теплой, душевной компанией идем к выходу.

Я изо всех сил стараюсь, чтоб не стошнило от его прикосновений, он тоже изо всех сил делает вид, что все просто отлично.

На улице мы еще какое-то время идем, обнявшись, потому что камеры везде, и только когда выходим за ворота, я резко сбрасываю противную ладонь с талии.

— Рано, малыш, — говорит примирительно Олег, — еще в зоне видимости камер…

— Не могу больше, боюсь, стошнит, — шиплю я, стараясь держаться подальше от него.

— Что-то раньше тебя от моих рук не тошнило, — обиженно заявляет Олег.

— Ну я же не знала, куда ты их засовываешь, — парирую я, — зато теперь постоянно тошнит, стоит вспомнить…

Мы подходим к его лексусу.

Олег открывает дверь, я качаю головой, удивляясь наглости и скудоумию. Реально уверен, что я в его машину сяду?

— Ополоумел, что ли? — спрашиваю на всякий случай, но на положительный ответ не надеюсь.

— Хорошо, — кивает Олег, спокойно, без улыбки, смотрит на меня серьезно, — ты, я смотрю, не перебесилась еще?

— Только начинаю, — улыбаюсь ему, — лучше держись подальше.

— Малыш… — он неожиданно делает шаг ко мне, я синхронно от него.

— Стой, где стоишь, — выдыхаю, — а то реально стошнит.

— Слушай… А ты не слишком ли сурова? Ну, подумаешь, полапал я немного эту шлюшку… Был не в себе, ну прости… Папаша грузанул работой, еле вырвался, не хотел ехать, а Сом позвонил… Я подумал, что ты уже спишь, наверно, не стал будить…

Олег в этот момент выглядит реально виноватым. Типа, да, накосячил… Ну с кем не бывает? Прости, малыш…

Вот только тайминг немного сбился у мальчишки, наверно, позабыл, что, когда и как было. Скорее всего уже когда мне набирал и рассказывал про папашину подставу, все силы потратил, чтоб слышаться нормальным, а не ужратым. Вот и стерлись из памяти несущественные вещи.

От его звонка до моего появления у Сома прошло от силы полчасика. Ну вот что за бред? И, самое главное, на кой мне этот бред выслушивать?

И реагировать на него, силы свои тратить… Я их и без того дофига потратила за эти три дня.

— Олег, — перебиваю я его, — мне плевать, на самом деле, куда и что ты совал в других девок, пока думал, что я мирно сплю в кроватке. И мне точно так же плевать, почему ты это делал, почему ты решил вот так вот, легко, растоптать наши отношения… Может, их и не было, этих отношений, одна иллюзия с моей стороны… Но сейчас я просто хочу все закончить. Правда. Я устала за эти дни сильно, в том числе и от вас с Мариной. Я хочу спокойно учиться, а не слушать шипение за спиной… Просто попроси свою «шлюшку», как ты ее называешь, поменьше активничать в мою сторону. По идее, это мне надо злобой исходить, я пострадавшая сторона…

— Она что-то тебе сделала? — хмурится Олег, превращаясь из расстроенного влюбленного в рыцаря на синем лексусе. И это выглядит невероятно правдоподобно, настолько, что я на мгновение теряюсь: слова про бревно и фригидность мне приснились, может?

Офигенный актер…

— Не важно, — устало отмахиваюсь я от его горящего дурным героическим блеском взгляда, — я просто не хочу, чтоб вы ко мне подходили. Оба.

Ну, вроде все сказала…

Можно идти.

Надеюсь, у нас есть еще маленькие шансы на то, что расстанемся нормально…

— А ну стоять, — голос Олега звучит злобно, а резкий рывок за локоть к себе дает сразу понять, что никаких шансов на нормальность мне не отведено…

Глава 11

Удивленно смотрю на пальцы на своем локте, перевожу взгляд на Олега. Ничего себе, у него красная рожа!

Совсем, вот совсем некрасиво… Где были мои глаза?

Хотя, пожалуй, в свете произошедших событий, есть вопрос поактуальней: где были мои мозги???

— Руку убери, — спокойно советую бывшему, — пока еще есть шанс, что не заметит охрана.

Олег проявляет благоразумие, отпускает меня, но все равно умудряется так встать, что буквально загоняет в угол: прижимает телом к капоту машины.

Опирается с двух сторон ладонями, в примитивном и пошлом жесте доминирования.

— Малыш… — начинает он, но я перебиваю:

— Не малыш. Прекрати. И выпусти меня.

— Нет. — Он смотрит жестко, так неожиданно злобно, что у меня непроизвольно мурашки по коже бегут! И появляется осознание: вот он, настоящий! Вот такой! Злобный, краснолицый, самовлюбленный придурок! А все остальное — маска! Как же я обманулась! Становится больно и обидно до слез.

Хотя, во всем есть и положительные моменты.

Жалеть о случившемся резко перестаю.

Прививка у меня теперь имеется от тупейших страданий по первой несчастной любви.

Посмотришь на его лицо, и как-то сразу страдать перехочется!

Только в нос ударить, да посильнее, так, чтоб кровища пошла.

Пожалуй, так и сделаю, если не уберет свои грабли. Я, конечно, слабая девочка и все такое, но юниорский кубок за красивые глаза не дают. Да и братишки у меня постарались, поднатаскали чуть-чуть свою принцеску.

— Слушай, Аля, хватит дурить, — серьезно говорит Олег, — я не для того с тобой два года гулял, чтоб сейчас все похерить…

— А для чего… гулял? — мне становится даже интересно, причем настолько, что решаю повременить с битьем морды.

— Не будь дурой, а? — кривится он, — сама все понимаешь…

— Нет, — ровно отвечаю я, — я дура. Не понимаю.

Олег делает паузу, судя по всему, собирая в голове нужные слова.

Я терпеливо жду.

— Аль… — наконец, вздыхает он, подпускает в глаза романтического флера и тянется к моей шее. Тут же получает по пальцам, досадливо цыкает, — ну вот что ты за дура такая! То жмешься, как кошка, нихера не спрашивая ни о чем, то устраиваешь разборки на пустом месте… Да я даже трусы с нее не снял! Ну о чем говорить? Я только тебя люблю!

У меня складывается совершенно четкое ощущение, что Олег хотел совсем другое сказать, но в последний момент передумал, заменив правду пошлыми банальностями.

— Если это все, то я пойду, — в конце концов, я тоже не железная, стоять тут слушать бред и сдерживать себя от желания ударить его в нос.

— Не все, — он разворачивает меня, не пуская из капкана своих рук, — я тебе предложение хотел делать, через неделю примерно.

— Ка-ка… — я кашляю от неожиданности, потом выдавливаю, — какое еще предложение?

— Не тупи, Аль. То самое. Кольцо заказано, скоро привезут, и всякая романтическая хуйня, типа воздушного шара, скрипачей и крыши небоскреба тоже. Ты же это любишь все…

Да, я тоже думала, что люблю… До перечисления всех атрибутов правильной помолвки его мерзким голосом.

В голове калейдоскопом мелькают картинки инсты: закат, мы на его фоне, Олег на одном колене, надевает мне кольцо, крупно — кольцо, чтоб все могли заценить количество карат, розы, два бокала шампанского, еще раз кольцо…

Черт… Тошнить начинает сразу же…

— Как романтично… — хриплю я.

— Вот-вот… И сейчас ты все херишь, — продолжает воодушевленный Олег, — из-за какой-то шлюшки. Ну где она и где ты, Аль?

Он наклоняется ниже, привычно сладко урча в шею, и если раньше меня этот приемчик заводил до мурашек, то сейчас ничего, кроме омерзения, не вызывает.

Отталкиваю его обеими ладонями.

— А ей что говоришь? — шиплю я, — те же самые слова? Или новые придумываешь? Хотя, зачем придумывать, если все и так ведутся, да?

Подныриваю под его рукой, отступаю на шаг.

Олег уже не удерживает, стоит, привалившись к двери машины, смотрит на меня зло.

— Так ты не теряй деньги, — продолжаю я, — и место, опять же, заказанное… Ей все это предложи! Какая разница, да? Я дура, она — дура… Сколько нас таких, дур? Или я чем-то выделяюсь? Чем же?

Задаю вопрос и сама нахожу на него ответ.

— Тебя… Тебя отец давит? Да?

По проскользнувшей и мгновенно пропавшей гримасе на его лице понимаю, что права на все сто.

Боже… Как все банально…

— Слушай… Но ведь у Маринки тоже не бедные предки…

— При чем тут бабки? — кривится он, — вообще не в них дело… Просто я тебя люблю.

Боже, опять…

— Ты бы хоть выражение лица сменил, перед тем, как опять эту херню нести, — советую я искренне, — перед зеркалом тренируйся, хорошо?

— Аль…

— Уезжай, Олег, — я внезапно как-то устаю сильно, словно гора на плечи опускается. Того и гляди, ноги задрожат от напряжения. — Я тебя не люблю… И не вернусь ни при каком раскладе. Ищи себе другую статусную невесту.

— Ладно, — усмехается он, садясь за руль, — погуляй пока. Сама потом прибежишь.

— Обязательно, — киваю я, отходя к тротуару, и наблюдая, как он трогается с места. Затем в голову приходит мысль, и я окликаю его, — Олег!

Он успевает развернуться в нашем тупичке, тормозит возле меня, смотрит выжидательно:

— Слушай… — я тороплюсь оформить мысль в слова, пока не улетела ко всем чертям из головы, — а вот наш первый раз… Ну… Розы, шампанское, свечи… Вот это все… Это ты заказывал в том же агентстве, что и сейчас помолвку?

Он кивает удивленно, даже не считая нужным скрывать.

— Знаешь… — говорю я, — меняй исполнителей. Они нихрена не справились, как видишь.

Олег еще пару секунд смотрит на меня, а затем, газанув, выносится из переулка на дорогу.

Я стою, смотрю ему вслед, ощущая в душе невероятное опустошение. Все мои два года отношений оказались обманкой, дешевым фарсом… Боже, как глупо…

Я уже разворачиваюсь обратно к дому, думая, как бы так пробежать мимо мамы, чтоб без расспросов, потому что чисто физически не вытяну, чего уж про эмоции говорить, когда откуда-то сбоку доносится спокойный голос:

— Ничего так мальчик. Жаль, что козел.

Разворачиваюсь и вижу, что чуть сбоку, скрытая длинными стеблями мальвы, сидит, привалившись к нашему забору… радужная поняшка.

Та самая девчонка, что недавно так лихо отбрила Сома на глазах у всего универа.

Сейчас ее волосы забраны под кепку с низко опущенным козырьком, и я вижу только четко очерченные пухлые губы с ободком пирсинга и дымящейся сигаретой.

Поняшка сидит прямо на земле, рубашка в черно-белую клетку распахнута у горла, открывая вязь тату.

Я вяло удивляюсь ее нахождению здесь, на закрытой территории поселка, но почему-то говорю совсем другое:

— В твоем возрасте вредно курить.

Она усмехается, демонстративно затягивается, выдыхает дым и смотрит мне в глаза:

— Ага. И пить тоже.

Поднимает вторую руку, демонстрируя круглобокую, фигурно вырезанную бутылку с темной благородной жидкостью. Сто процентов, какое-то дико дорогое пойло, я их на раз отличаю, у папы целая коллекция таких.

Откуда эта бутылка у такой малявки? И вообще… Что происходит?

Поняшка ждет от меня реакции, не дожидается, затягивается еще раз и спрашивает:

— Будешь?

И многозначительно взбалтывает бутылку.

Я смотрю, как темные тягучие капли скользят по стеклу…

И киваю.

— Буду.

Глава 12

— Как-как? — я смеюсь взахлеб, до слез, так, что не могу удержаться на заднице и валюсь на траву.

— Так и знала, что будешь ржать, — досадливо отвечает Поняшка, — попробуй только кому-нибудь трепануть…

— Да ла-а-адно, — просмеявшись, я вытираю слезы, утешительно хлопаю ее по хрупкому плечу и отбираю уже порядком ополовиненную бутылку отличного маккалана.

Не то, чтоб я разбиралась, но папе пару раз такой дарили, так что это его отзыв. Я лишь повторяю.

Поняшка, вон, вообще не в курсе, что за пойло из горла хлещет, так что я тут даже ее просветителем подработала чуток.

Оно и логично, в принципе. Я же старше. На полтора года целых.

Хотя, пару раз за сегодняшний вечер, ловя взгляды Поняшки, которую по прихоти родителей-изуверов записали в свидетельстве о рождении Раисой, я прихожу к мысли, что в отсутствии наивности она мне фору даст…

Мы сидим в уютном местечке: в копне сена, сваленного на участке отца Поняшки. Он любит лошадей, и даже держит их на своей территории, больше похожей размерами на аэродром.

Даже и не знала, что среди наших соседей такое водится. Хотя, я особо соседями-то и не интересовалась никогда.

А, оказывается, зря.

Они интересные.

Дом Солнечных, а именно такая фамилия у папаши Поняшки, находится с другого края нашего элитного поселка, участок примыкает прямо к лесу. И с их территории есть выход на ухоженные лесные дорожки. Именно по ним любит по утрам прокатиться на своем вороном жеребце папа Поняшки Раисы, недавно назначенный к нам из столицы бо-о-ольшой чиновник. Что-то там заместитель кого-то там, отвечающий за еще чего-то там… Когда Раиса мне это говорила, я особо не вслушивалась, больше занятая отхлебыванием из горла вкусного напитка. Поняла только, что не просто хрен с бугра, а со столичной протекцией. И, судя по тому, с каким размахом обустроил тут себе жилье, собирается надолго задержаться.

Каким образом Поняшка умудрилась добраться с одного конца поселка до нас, находящихся практически на выезде, прибухнутая, с заплетающимися ногами и кружащейся головой, вообще неясно. Пути пьяного человека неисповедимы.

Может, именно поэтому я сейчас в душе не… понимаю, как оказалась здесь, у ее ее отца на участке, в стогу сена.

Да, собственно, вопросов я и не собираюсь на эту тему задавать.

Не пофиг ли, как?

Главное, результат.

А он прекрасен.

Мы с ней лежим в сене, передавая друг другу ополовиненную бутылку маккалана, и я ощущаю, как мягко и сладко накрывает волной кайфа.

Все напряжение, обида, разочарование от жизни уходит, оставляя место полному безразличию…

Черт, знала бы раньше, что, если прибухнуть, то решатся все проблемы, клянусь, не трезвела бы!

Мы с Раисой на удивление быстро нашли общий язык, несмотря на разницу в возрасте, воспитании и мировоззрении.

Она — прикольная хулиганка и бунтарка, острая на язык до того, что я пару раз тормозила с открытым ртом, не веря, что такое можно вслух ляпнуть.

И, казалось бы, ничего у нас общего не может быть, но…

Но вот как-то так случилось.

Мы пьем маккалан, и я под него легко и спокойно, без надрыва вообще, рассказываю мелкой девчонке о своем горе: говне по имени Олег.

Она кивает, слушает, потом даже чего-то хохмит. И мне нравится, что она меня не жалеет, не выдает обычных банальных фраз, типа: «Да нахрена он тебе, ты лучше найдешь» и так далее.

Видно, я заслуживаю ее доверие, потому что получаю ответную откровенность: тупое имя, которым ее обозвали предки, вообще нихрена не думающие о том, как с таким именем жить девчонке в нашем гребанном мире.

Нет, имя норм, вообще-то, даже красивое… Но сейчас, если ты не Милана, Дарина, Марина, блять, не к ночи будь помянута… То вообще туго жить. Я знаю, о чем говорю. Я сама — Алла. В честь Аллы Пугачевой, чтоб вы понимали. Мама у меня большая поклонница.

Но Алла — это еще ничего. Это можно пережить. Назвалась Алей — и все окей.

А вот как жить с именем Раиса… Вопрос дня.

— Меня все зовут Риса, — тут же отвечает на мой незаданный вопрос Поняшка, — и ты так зови, поняла?

— Не-е-е-е… — пьяно тяну я, — я тебя буду звать Радужная поняшка… Красиво же?

— Чего это «Поняшка»? — обиженно дует пухлые губы Риса.

— А ты мелкая и брыкливая, — делюсь я с ней наблюдением.

— Ну ты… — Поняшка пытается придумать ответ, но, видно, маккалан ее все же догоняет, потому что слов не находится. — Ладно, — смиряется она с действительностью, — давай выпьем!

— Давай! — охотно соглашаюсь я, и мы пьем. Молча. Потому что за дурость родителей пьют без тостов.

Я отваливаюсь на спину, наблюдаю, как Поняшка пытается прикурить.

— Плохая идея, — говорю я, не думая даже ей мешать, — тут сено. Сгорим к херам.

Ловлю себя на том, что невольно начинаю выражаться, как моя новая подружка. Вот… Дурной пример заразителен. И так сладко заразителен…

— Да… — Риса с удивлением оглядывается по сторонам, словно только сейчас заметила, где мы.

Учитывая, что мы тут уже часа полтора сидим, понятно, что кому-то хватит маккалана.

Я за это время уже успела маме звякнуть и сказать, что задержусь, правда, не стала уточнять, с кем. И мама, похоже, решила, что с Олегом… Но и пофиг.

А Риса успела поведать, по какому поводу она своровала из коллекции папаши маккалан.

Оказалось, что у нее схожая с моей ситуация, тоже парень-говно. И тоже чего-то там наговорил, и даже наобещал… Она поверила, влюбилась… И даже решила с ним переспать, потому что очень уж настаивал, а она вроде как была не против, надо же когда-то, а то восемнадцать лет уже… Пора бы. И, в ночь перед тем самым супер-событием, случайно залезла в его переписку… Ну и нарыла много всего интересного про себя, про обсуждение своих волос, фигуры и характера. Узнала, что с такой, как она, спать — то же самое, что собачку дикую трахать, можно только раком и с закрытыми глазами. А трахать ее собрались лишь потому, что поспорили. Оказывается, в самом начале общения с этим уродом, случившемся еще в выпускном классе, Риса в своей неповторимой манере его обидела. Правда, она этого нихрена не помнит, для нее-то дело привычное, раз нарвался, значит, было за что… А парнишка обиду затаил.

И решил отомстить.

А тут друзья подначивать принялись, на слабо брать… Вот и замутил парень схему простенькую: прикинулся дурачком влюбленным, год за ней ходил, за ручку держал, слова красивые говорил, поступки совершал… Не прокололся нигде, сволочь.

А вот в самый отвественный момент не уследил за гаджетом. Расслабился слишком. Оно и понятно, нельзя столько времени в напряжении-то находиться…

Риса узнала про это вчера, успела высказаться и проехаться по скотине всей остротой своего язычка, а вот теперь, похоже, отходняк накрыл.

— Главное, никому не расскажешь, понимаешь? — делилась она со мной своей болью, — папе нельзя… Он его в землю втопчет. В прямом смысле. Не хочу грех на душу брать. Он скот, конечно, но не убивать же его за это? Игорехе тоже нельзя… Он еще хуже папы потому что. Тормозов нет, а дурости — вагон. А мамы у меня нет. И подруг нет… И вообще… Прикинь, как надо мной все ржали все это время? Я нашла: там даже ставки делали… Весь класс, прикинь? Все мои одноклассники знали. И ни одна тварь… Вот как людям верить после такого, Аль?

Я вздыхала, пила виски… И лезла обниматься к подруге по несчастью.

Вот так занимательно мы полтора часа и провели.

И только теперь я додумалась спросить ее имя.

Очень вовремя, да.

Услышав архаичное «Раиса» не смогла сдержаться.

Но, надо сказать, что смех немного разбил тот слезливый напряг, что случился после наших откровений.

Я ловлю себя на сладкой пустоте в башке, улыбаюсь. И вижу отражение своей улыбки на лице Рисы.

Надо сказать, что ей дико идет.

Улыбка преображает и без того хорошенькую мордашку, делая ее совершенно ослепительной.

— Слушай, ты зачетная такая, — делюсь я с ней открытием, — была бы я парнем, я б тебя уже тут валяла.

— Эй, — фыркает она смущенно, но видно, что польщена моими словами, — ты, случаем, не по девочкам?

— Никогда не пробовала… — задумчиво разглядываю я ее, представляя, а как это будет, если ее поцеловать? Прислушиваюсь к внутренним ощущениям… Ничего. Совсем ничего. Блин. Даже жаль. Это был бы выход… — я к тому, — продолжаю разговор, — что тебе парня найти — плевое дело. Серьезно.

— Да ладно, — фыркает она, — я мелкая, ни сисек, ни жопы. Кому я нужна такая? Со мной только на спор можно…

— Дура ты, — обижаюсь я, а затем резко сажусь в сене, вдохновленная пришедшей в голову мыслью, — пошли, я тебе сейчас все покажу!

— Куда? — Риса не сопротивляется, когда я встаю, чуть покачнувшись от выпитого, но вполне твердо держась на ногах, и тяну ее за собой из сена.

Сама себе мимолетно удивляюсь, судя по всему, количество спиртного перешло в качество. Вот что дорогая выпивка делает!

— Ко мне! — решительно тяну ее за собой, — сама увидишь! Никакие твари не посмеют сказать, что ты некрасивая!

Глава 13

— Та-а-ак… — я пьяно щурю один глаз, отхожу чуть дальше, словно художник, оценивающий свое произведение, потом щурю второй глаз… Потом оба сразу. Тут же наваливается блаженная темнота, и сильно хочется призаснуть, но голос Рисы вытаскивает меня из сладкой алкогольной нирваны.

— По моему, трешатина!

Я тут же распахиваю оба глаза, моргаю, осознавая, что, оказывается, успела чуть-чуть подремать, стоя, словно лошадь, и фыркаю, невольно полностью поддерживая образ:

— Сама ты… Трешатина! Не сейчас! Сейчас ты — красотка! И это по-любому надо отметить!

— Как это? — Риса отводит в сторону свои радужные волосы, которые я легонько накрутила на утюжок, сформировав красивые естественные локоны, тянет вниз кроп-топ, удачно открывающий гладкий загорелый животик. Он такой хорошенький, что я пару раз, не удержавшись, таки провела пальцами по нежной коже… М-м-м… Может, я все же би?

В конце-концов, у меня только один Олег был… И я с ним ни разу не кончила… Может, все не просто так?

Мысль о предателе, который еще и в сексе кайфа не доставлял, заставляет обиженно взгрустнуть…

Вот ведь слышала же я от Маринки той же, что оргазм с парнем — это прямо круть-круть… Интересно, а она с ним кончает?

На глазах невольно появляются слезы, отворачиваюсь торопливо.

— Эй, Алька… — Риса тут же прекращает терзать свой топ и дергает меня на себя за руку, всматривается в лицо, — ты чего? Опять про него? Да забудь! Все! Ну хочешь… Хочешь, в самом деле куда-нибудь рванем? Игореха до утра сегодня у какой-то девки, а папа на работе, вернется поздно… Меня не будут искать! А у тебя как?

— Да меня-то отпустят, — машу я рукой, потому что это реально не проблема.

Мама совершенно спокойно относится к моим гулянкам, потому что их очень мало было, и потому что доверяет. И я ее доверие никогда не обманывала.

Ну и, к тому же, она думает, что я с Олегом буду…

Мы сегодня вообще везунчики с Рисой: мало того, что до моего дома добрались без особых сложностей, только пару раз шлепнувшись по пути, так еще и маму не застали. Она на спорт уехала, и дом был полностью в нашем с Поняшкой распоряжении.

И мы распорядились им грамотно: раскрашиваясь, делая прически друг другу и наряжаясь в мои многочисленные тряпки.

Так увлеклись, что даже про макаллан забыли и слегка протрезвели.

Риса с огромным удивлением рассматривала мою нехилую гардеробную, качала головой. У нее ничего такого не было. И не потому, что папаша бедный. Вот вообще не.

Просто…

Я так поняла, что Поняшка всегда была пацанкой, из джинсов рваных и рубах безразмерных не вылезала, а ее мужики, отец и брат, вообще на эту тему не парились. И примера у нее перед глазами правильного не было, мама умерла очень давно, и отец с тех пор так и не женился. Женщины, конечно, у него имелись, но в дом он их не водил и с детьми не знакомил.

Так что откуда в типично мужском царстве взяться правильному примеру для девочки-подростка?

И вот теперь она с легким благоговением во взгляде рассматривает мои девичьи платьица, романтичные юбочки, стильные комплектики, батарею сумочек и обуви.

У меня всего этого вагонище, мама балует и наряжает, как принцессу, с самого рождения. А мужчины в семье только поддерживают ее в этом.

— Все, погнали куда-нибудь! — командует Поняшка, — рисуй лицо! Мы веселимся!

— Погнали! — киваю я, отбросив в стороны мысли о своей нелегкой судьбе и отсутствии оргазмов, так полезных для женского организма.

Мы совместными усилиями рисуем мне лицо, потом я натягиваю на себя белое мини-платье, офигенно смотрящееся с туфлями на высоченных каблуках, взбиваю светлые волосы.

Смотрю на себя в зеркало, прищурившись.

Риса встает рядом.

На ней кроп-топ, открывающий животик, свободные джинсы с высокой талией и ее любимые родные ботиночки-говнодавчики, потому что на ее тридцать третий размер у меня обуви не нашлось в гардеробе. В целом, с радужными локонами и безумными глазами, выглядит отлично.

А вместе мы смотримся вообще сногсшибательно. Причем, в самом прямом смысле.

Секси-блонди, в белом и обтягивающем, и мини-радуга, в нарочито пацанском и стильном… М-м-м…

— Нахер нам вообще эти козлы? — озвучивает мой восторг Риса, — давай будем встречаться друг с другом!

— А ты би? — разворачиваюсь я к ней с интересом.

— Не знаю, — пьяно пожимает она плечами, — я еще не пробовала…

— Сто-о-оп! — смотрю внимательней на нее, — так ты… Вообще ни с кем? Ни разу?

— Нет, — улыбается Риса, — я же говорю… Год целый за руку держал, козел… И в губы целовал. Без языка.

— Импотент, не иначе, — со знанием дела киваю я, — я б тебя трахнула.

— Приятно, — улыбается она, — погнали?

Я соглашаюсь, смотрю на приложение такси. Машина на подходе.

— Погнали.

Мы вываливаемся из дома, все еще пьяненькие, веселые и довольные собой.

Осенний теплый вечер обволакивает нас, словно под руки поддерживает.

И все внезапно кажется таким позитивным, таким легким, таким приятным.

В самом деле, нафига нам эти мужики?

Можно и без них повеселиться!

Клуб «Бохо» встречает нас громыханием музыки.

Мы подруливаем сразу ко входу, минуя толпу желающих попасть сюда. Место очень модное, дорогое, стильное. Тут всегда море людей.

Я знаю в лицо одного из охранников, Олег всегда спокойно проходил через него, без очереди.

Надеюсь, удача со мной.

Здоровенный мужик в строгом костюме осматривает нас с Риской, и на мгновение я теряю запал. Если сейчас развернет….

Но он кивает и пропускает нас!

Уруру!!!

Наша удача с нами!

Быстро проходим в зал, тут же теряясь в огромной толпе танцующих людей. Она начинается прямо от входа и тянется до бара.

— Держись за мной, — кричу я Риске в ухо, а затем просто беру ее за руку и тащу за собой.

Она настолько маленькая и растерянная от навалившегося на нас шума и людской толчеи, и во мне просыпается какой-то, не иначе, материнский инстинкт, хочется ее защитить.

— Пошли в лаунж, — кричу я, таща за собой Риску на буксире.

Лаунж платится отдельно, а потому там всегда есть места.

Мы ловим официанта и не отлипаем от него до тех пор, пока он не сопровождает нас к свободному диванчику.

Завидев наконец-то тихую гавань, валимся на мягкую кожу сидений и синхронно выдыхаем.

Смотрю на Риску, она на меня… И, не сговариваясь, начинаем дружно ржать. Вообще непонятно, над чем, но настроение улетное, все весело, все легко.

Вот уж не думала, что мой сегодняшний грустный, тяжеленный вечер повернет в такое классное русло.

Неисповедимы пути, как любит говорить моя бабуля.

Разговаривать о чем-либо невозможно, потому что все равно слишком громко, потому мы заказываем напитки, и когда их приносят, чокаемся и пьем.

Риска закуривает, я неодобрительно качаю головой.

— Не пыли, мамочка, — говорит она мне, я не слышу, но по губам читаю.

Нахальная какая… И смешная.

Я хочу ей сказать что-то, поделиться своими эмоциями, но тут вижу, как она замирает, глядя куда-то в сторону, на соседний лаунж.

Вопросительно киваю, а она, внезапно бледнея так, что даже в неверных лучах подсветки видно, садится ближе и отчетливо говорит прямо в ухо:

— Валим отсюда.

Глава 14

Я удивленно поднимаю брови, смотрю на впившиеся в предплечье пальчики, потом в яркие светлые глаза Поняшки. Она напугана. Ничего себе…

Хочу оглянуться, самостоятельно заценить степень опасности, но она шипит возбужденно:

— Не вздумай! Пошли! Пошли скорее!

— Нафига? — отвечаю я, не двигаясь с места и игнорируя попытки Поняшки поднять меня, — только пришли…

— И зря! — психует она, — пошли, а? Я потом тебе объясню…

Но вот чего я вообще не умею, так это бояться.

Никогда этого не делала и начинать не планирую.

А потому спокойно тянусь к коктейлю, мимоходом оглядывась в том направлении, которое так возбудило Риску.

И…

Не нахожу вообще ничего пугающего.

С нашего ракурса виден угол еще одного лаунжа, там развлекается компания парней и девчонок. Самых обычных, насколько, конечно, могут быть обычными люди, отвалившие за депозит на диваны в размере месячной заработной платы рабочего с одного из заводов области.

То есть, примерно такие же, как и мы.

— Знакомые, что ли? — спрашиваю я у Риски, но исключительно для проформы. Понятно, не незнакомых людей она так испугалась.

— Да, — сдержанно говорит она, — и будет лучше, если они меня не увидят сейчас.

Я откидываюсь на спинку дивана так, чтоб загородить от возможных взглядов свою подружку, отпиваю еще коктейля, слабоалкогольного, необычайно мягко ложащегося на маккалан. И приказываю коротко:

— Рассказывай давай.

Риска, смирившись с тем, что я с места не тронусь без объяснений, вздыхает тоскливо. И следует моему совету. То есть, пьет и чуть-чуть расслабляется.

— Там Артем сидит, — и, видя, что я не нахожу ничего страшного в этом имени, поясняет, — тот парень, который… Ну, ты поняла.

— Поняла, — киваю я, — уродец, что поспорил.

— Ну да.

Я молчу, жду продолжения истории, но Риска, видимо, решив, что все уже рассказала, замолкает намертво.

В итоге я вынуждена задавать уточняющие вопросы:

— Ну и? Чего ты так испугалась? Это ему надо бояться… Или… Или что-то еще есть?

Риска отводит взгляд. Ого! А вот это уже интересно!

— Ну… — наконец, начинает она, — ты же понимаешь… Он так подло поступил…И я… Я кое-что сделала…

— Что именно? — я внезапно вспоминаю, что Поняшка-то у нас вообще не феечка, и соображает быстро, судя по языку без костей.

— Ну… — она отводит опять взгляд, немного краснеет, — я в его телефоне же не только переписку нашла… Я еще ломанула его соцсети. И… Историю посещений сайтов…

Я молчу, предчувствуя эпик, Поняшка вскидывает на меня глаза, внезапно острые и злые:

— Ну да, знаю, что нельзя было… Но он тоже подло поступил! И я… Разозлилась. И все наскриншотила и себе отправила. А потом в общий чат с его друзьями поскидывала…

— И что там было? — блин, какая опасная штучка, оказывается, моя новая подружка!

— Заходы на сайты с гей-порно… — шепчет Риска, — а еще просмотры в интим-магазинах дилдо и… анальных пробок…

— И ты это все…

— И я это все выложила! — с вызовом заявляет она, — все! И так, чтоб понятно было, что не фейк! И его имя в профиле!

От отчаянной попытки оправдать себя, защититься, голос Поняшки звенит.

А я, помедлив с секунду, начинаю громко, непотребно просто, ржать.

До слез и истерических всхлипываний.

Ох, ну надо же! Вот это радужная Поняшка! Вот это устроила своему бывшему веселье!

На мгновение представив уровень разборок среди «правильных пацанов» при таком мощном насильственном каминг-ауте, даже задыхаться начинаю от смеха.

Поняшка, осознав, что ее никто не собирается укорять, тоже начинает ржать.

— Боже! — выговариваю я сквозь смех, — да ты монстр просто! Это же надо! Гей-порно! Как он это пережил?

— Не знаю, — фыркает Поняшка, — я же вышла сразу из чата… Но вчера он мне телефон обрывал. И писал, угрожал…

— И чего? Ты его боишься? — смех постепенно сходит на нет, я отпиваю еще коктейля.

— Да не особо, — пожимает плечами Поняшка, — просто он злой может все, что угодно сделать… Я как-то раньше не обращала внимания, а потом повспоминала… Он тот еще придурок. И вот он тут сидит, нажратый… И злой на меня. Ну зачем нам проблемы? Пошли, а?

Я оцениваю наши шансы и наше внутреннее состояние и прихожу к выводу, что в самом деле лучше уйти.

Если этот урод прицепится к Поняшке, то надо будет ее отбивать. А я драться не особенно все же умею… И вообще…

Устрою драку в общественном месте, папа заинтересуется, почему это я одна, без Олега. И братья заинтересуются…

А зачем мне эти сложности?

И это помимо самых очевидных: возможности попасть под горячую руку неуравновешенного утырка.

Потому киваю, допиваю коктейль, немного расстраиваясь, что наш замечательный вечер заканчивается так тухло.

Поняшка встает, и мы, обходя лаунж с другой стороны, выкатываемся на танцпол.

Я иду позади Поняшки, прикрывая ее, в какой-то момент оглядываюсь, проверяя, не следит ли за нами кто-либо, а, когда разворачиваюсь, утыкаюсь в кого-то, невероятно здоровенного и жесткого.

Поднимаю взгляд… Поднимаю… Поднимаю…

И упираюсь прямо в холодное лицо Немого!

Он стоит передо мной, сверлит своим пустым, злобным взглядом, здоровенные ручищи сложены на груди. Боже, какой огромный все же! Реально жуть берет!

— Привет, — здороваюсь я, проявляя вежливость.

В конце концов, я с ним не ссорилась же…

Немой, помедлив, кивает.

Я спохватываюсь, выискивая взглядом Поняшку.

И вижу, что она стоит в паре метров от нас рядом с каким-то высоким парнем! И, судя по его угрожающей позе, это тот самый бывший утырок!

Выследил-таки нас!

— Пока, — прощаюсь я с Немым, обходя его и спешно двигаясь к подруге, положение которой, судя по тому, что этот урод трясет ее за плечи, смотрится незавидным.

Немой мне ожидаемо не отвечает, и я тут же про него забываю.

Бегу вперед, на полном ходу врезаюсь в бок агрессора, заставляя его отпустить Поняшку.

Все происходит прямо на танцполе, вокруг нас толпа танцующего народа, никому никакого дела ни до кого!

— Отпусти ее, — рычу я в полный голос, пытаясь закрыть собой мелкую, но крайне агрессивную Риску, которой не понравилось, что ее хватают, и теперь эта звезда норовит выпрыгнуть из-за моей спины и пнуть придурка своими жесткими говнодавчиками.

— А ты еще кто, блять? — орет утырок, лупает абсолютно бешеными, залитыми алкоголем и хрен знает, чем еще, глазами и замахивается на меня.

Парень явно не в адеквате сейчас, и ему все равно, кто напротив.

Я пытаюсь уклониться, как учили братья, одновременно отпихивая задницей Риску, и получаю удар в плечо.

Ой! Больно так, что в глазах все темнеет! Охаю, слезы из глаз брызжут!

А урод замахивается еще раз!

Теперь он точно попадет! По лицу! Боже, как я буду маме объяснять это все? А папе?

Понимаю, что не уклонюсь, не успею, закрываю глаза, но удара нет! Зато есть громкий тошнотворный хруст, дикий, перекрывающий даже биты музыки, вопль…

Открываю глаза и вижу совершенно сюрреалистическую, в полосах светомузыки, картину: утырок валяется под ногами танцующих, его методично бьет головой о пол Немой. И выражение лица у него очень даже кровожадное, до мурашек! Сбоку пищит и ругается Риска, стремясь добавить от себя чуть-чуть по Артему, но ее держит… Сом? А этот-то тут откуда?

Но самое страшное, что сбоку к нам бегут парни, судя по всему, друзья бывшего Риски! И сейчас тут будет месиво!

Я кричу, потому что Немой, увлеченный экзекуцией, явно не замечает новых участников.

Сом откидывает от себя ругающуюся Риску, свистит пронзительно, шагает к подбегающим парням.

Немой разворачивается, скользит по мне взглядом, и я вздрагиваю от сквозящей в нем жестокости, бешенства и жажды крови.

А затем он легко вскакивает и встречает прямым в челюсть добравшегося до него противника. Неподалеку залихватски ухает Сом, отоваривая еще одного из подбежавших друзей Артема.

Риска бежит ко мне, обнимает:

— Прости, прости, прости!

Я не понимаю, за что она просит прощения, дико болит плечо, а взгляд все время упирается в дерущихся парней. Верней, в дерущегося парня. В Немого… Зачем он?.. Зачем влез? Он же меня терпеть не может!

Сомику-то понятно, любой кипиш за радость, а вот Немой…

Додумать я не успеваю, нас вяжет охрана клуба.

Ох… Папа будет счастлив.

Глава 15

— Мне нельзя, чтоб папа узнал, — тихо говорю я Риске, едва мы оказываемся с ней одни, — он меня запрет в доме и никуда больше вообще не выпустит…

Конечно, я преувеличиваю, потому что реакцию папы не могу предугадать. Я банально раньше не влетала так!

Я всегда была хорошей, правильной девочкой, черт возьми!

И сейчас ситуация вообще новая, дикая и тупая.

Мне ужасно не хочется, чтоб папа узнал, потому что… Стыдно! Просто стыдно, блин!

Пошла в ночной клуб, выпила, подралась… Боже…

Если б можно было умереть от стыда, я бы уже умерла.

Риска выглядит спокойней, она вообще очень себя правильно ведет с того самого момента, когда нас всех охранники клуба передали с рук на руки полиции. Не кричит, не дерется, не плачет. Глазки делает жалостливые и губки распускает, когда на нее смотрят представители власти.

Наверно, можно было бы договориться и без этих крайних, как я уверена, мер, но, к сожалению, полиция приехала по вызову кого-то из посетителей клуба, и охране ничего не оставалось делать, кроме как содействоватьи активность проявлять.

Полиция забрала нас с Риской, Немого, агрессивно почесывающего окровавленные кулаки, Сома, весело скалящегося на адреналине, и еще четверых сильно побитых парней из компании Артема. Самого Артема отправили на скорой в больницу с подозрением на сотрясение и прочими сопутствующими ситуации травмами.

В отделении нас с Риской сунули в какой-то кабинет и заперли, даже не опросив, потому что документов не было, а вот парней, похоже, увели на допрос.

И вот теперь мы с ней сидим, ужасно трезвые, потому что адреналин весь алкоголь выветрил моментально, и жутко переживающие эту дурацкую историю.

— Бл-и-и-ин… — сокрушается Риска, размазывая с непривычки тушь по щекам, — все из-за меня! Вечно я встреваю во всякое дерьмище!

— Да прекрати… — вяло отвечаю я, не зная, что в таких ситуациях вообще говорить и как действовать, — ты-то в чем виновата? Это все твой Артем… Ох… Надеюсь, что у него ничего серьезного…

Мысль, что этот придурок может умереть, обжигает ужасом. Ведь тогда Немой пойдет в тюрьму… Боже! Голова даже начинает болеть от жути! Он же… Он же за меня вступился! Значит, и я виновата!

Сглатываю, ощущая дикую сухость во рту и мерзкий холодный пот по спине.

Наша маленькая дурость неожиданно превращается из стыдной истории в большую проблему. В то, что может поломать жизни нескольким людям.

Конечно, можно откреститься, сказать, что Немой сам виноват, его никто не просил, в конце концов, но… Но я так не сделаю никогда.

Он меня не любит, терпеть не может, но вступился, не дал Артему ударить еще раз. А ведь Артем сильный парень, мог так толкнуть, что, возможно, скорую бы мне вызывали… Но это все жалкие попытки оправдать собственную дурость и мягкотелость.

Немой вписался во все это из-за меня.

Значит, я должна сделать все возможное, чтоб его вытащить!

И стыд тут вообще не в тему!

Мне надо звонить папе!

Потом попереживаю и постыжусь. Сначала Немого вытащу.

Но я не успеваю сказать это все Риске, потому что она уже набирает кому-то в телефоне.

У нас телефоны не отобрали и вообще очень даже вежливо обходились. В отличие от парней, которых тупо заломали и пинками всех скопом загнали в машину полиции.

— Папа… — голос Риски звучит настолько жалко, что, если б не хитрая физиономия сейчас, то можно было бы запросто проникнуться и пожалеть бедного ребенка, — пап… Я в полиции…

Из трубки слышу нечленораздельный грубый рев, Риска, морщась, чуть отводит телефон в сторону, знаками показывая мне, что все окей.

Ну ладно… Окей, так окей… Но я бы вот лично описалась уже, если б мой папа со мной так по телефону разговаривал…

Хотя, неизвестно, как бы мой папа со мной разговаривал, если б я ему с такой новостью позвонила…

Между тем, голос в трубке становится спокойней и, судя по всему, задает вполне осмысленные вопросы.

Риска коротко отвечает:

— В клубе была. Нет. Не с Артемом. С подругой. Не знаю, где Игорь. На нас напали и нас парни защитили… Со мной все нормально. Вообще нет. Да, все в полиции теперь. В тридцать пятом отделении. Ага. Пап… А мальчишек тоже… Ну ладно, потом, да.

Она кладет трубку и говорит спокойно:

— Все нормально, сейчас папа приедет.

— Он злой, — нейтрально комментирую я, стараясь не показать ни свое облегчение, потому что рано еще, но уже очень хочется, ни свои опасения, что слишком уж Риска верит в своего родителя.

— Не, нормальный, — пожимает плечами Риска, — в этот раз я и не виновата особо…

— В этот раз… — эхом повторяю я, вопросительно глядя на подругу.

Она в ответ опять жмет плечами:

— Ну а чего? Ну было пару раз… Залетала… Но тогда я сама виновата была. А в этот раз не сама. Так что папа разберется.

— Слушай… — я решаю брать быка за рога, раз уж есть такая возможность, — а ребят он может вытащить? Немого и Сомика?

— Ну да, — удивленно смотрит на меня Риска, — я же сказала ему. Вытащит обоих, не волнуйся. Он такие вещи на раз-два решает.

Я судорожно припоминаю, кто у нас папа, и не могу, естественно, вспомнить. Маккалан, оказывается, прилично память отшибает.

— А можно… — решаю я наглеть по-полной, — чтоб имя мое вообще не светилось? А то у меня и папа, и братья…

— Думаю, да, — кивает Риска, — ты, главное, молчи. И строй из себя овцу, вот как я.

— Да мне даже строить не придется… — бормочу я убито.

Овца — она овца и есть…

Судя по тому, как быстро за нами приходят, папа Риски — нереально пробивной и серьезный мужик.

Мы с ней толком не успеваем погоревать, а уже двери открываются, и нас выводят сначала в коридор, а затем в общий большущий предбанник, где сидит дежурный.

— Папа! — со слезами в голосе Риска бежит и кидается на шею высокому, плечистому и вообще ничего так мужику, спокойно беседующему с каким-то серьезным чином при погонах.

Я торможу, разглядывая картину.

Риска висит на шее отца и самозабвенно рыдает, он ее обнимает, хмурится, поджимает губы и мечет взгляды, словно Зевс Громовержец, высокий чин стоит рядом и с умилением взирает на это все.

Остальные полицейские удачно делают вид, что их тут не было, и рассасываются по своим делам.

Наконец, Риска считает дочерний долг исполненным и отлипает от отца, разворачивается ко мне, шмыгает носом, манит рукой, чтоб ближе подошла.

— Пап, это Аля. Она за меня вступилась…

— Здравствуй, Аля, — кивает он, — спасибо тебе. — Потом поворачивается к чину, — Сереж… Я надеюсь, мы договорились…

— Да, Игорь, конечно… — степенно отвечает тот, — девушка молодец…

— Пап, а еще ребята… — тут же напоминает Риска, и полицейский дополняет свой ответ:

— По ним все решим. Возбуждать, конечно, не будем… Но только если пострадавший не напишет заявление. Сам понимаешь, с травмы нам уже все прислали… Отработаем, конечно, но главное, чтоб ход делу не дал сам заявитель… И вообще… Чтоб этого заявления не было…

— Решим, не переживай, — кивает отец Риски.

— Мальчишек выпустим утром. Пусть отдохнут, а то они повоевали с моими ребятами. Наглая молодежь пошла, конечно…

— Не возражаю. Некоторое ограничение свободы еще никому не вредило. И головы горячие хорошо остужает.

После этого отец Риски подталкивает ее к выходу, кивает мне туда же, и, дождавшись, когда мы откроем дверь, прощается за руку с полицейским и выходит следом.

На улице нас ждет здоровенный седан представительского класса, весь черный и жутко пафосный.

Риска садится назад, тянет меня туда же.

— Привет, дядь Ром, — по-свойски здоровается она с водителем.

— Привет, коза, — веселым баском отвечает ей пожилой уже, усатый дядька, — опять вперлась?

— Да не, в этот раз я вообще не при чем!

— Так я тебе и поверил. Ремня тебе надо давно!

— Поддерживаю, — подхватывает отец Риски, садясь вперед, на пассажирское, — Рома, домой нас. И да, заедь куда-нибудь в кожгалантерею. Ремень куплю.

— Не заезжай, дядь Ром, — тут же фыркает Риска, — у папы дома есть.

Отец разворачивается с переднего сиденья, смотрит на нее вопросительно, а Риска закатывает глаза:

— Ой… Ну можно подумать, я не в курсе про плетки, ремни и ошейники…

— По моим вещам лазила, зараза маленькая? — прищуривает глаза ее отец, — надо было тебя в полиции оставить.

— Не надо! — тут же сбавляет тон Риска, но все равно дурачится. И вообще сразу понятно, кто у нас тут маленькая папина девочка, и кто умело вьет из серьезного, очень даже брутального мужика, тонкие веревки и вяжет из них узлы. — Не надо! Я ничего не видела! Ничего! Паа-а-ап… — тянет она примирительно, — ну серьезно… Ну ты же уже все пробил, мы ни при чем… Это придурок этот…

— Вот с этого места ты мне объяснишь подробнее, — сторого перебивает Риску отец, — с каких пор «мой любимый Артемчик» стал «этим придурком». Как-то я этот момент упустил…

— Па-а-ап…

— Не папкай! Тебя ждет серьезное разбирательство, Раиса, имей в виду!

Риска дует губы, откидывается на спинку сиденья, но уже через мгновение подмигивает мне весело. Типа, не напрягайся, подруга, все решаемо.

Я благоразумно никуда не лезу, сижу себе, тихо радуюсь, что все, кажется, обошлось.

Твердо это я буду знать завтра, когда Немого и Сомика выпустят из полицейского участка.

Меня довозят до дома, Риска шепчет на прощание, что пересечемся завтра, я благодарю ее отца, тот лишь рассеянно кивает, погруженный в телефонную переписку и улыбается вполне благожелательно.

Интересный дядька, на самом деле. Понятно, почему не женат. У него, скорее всего, женщин, вагонище, зачем такому жениться?

Конечно, он старый, уже за сорок, наверно, но и на таких серьезный спрос.

Да что говорить, если даже на моего папу, глубоко и счастливо женатого мужика, с разбегу набрасываются всякие, не обременные интеллектом и моралью дамочки? Сама сколько раз видела на общих тусовках, где собираются члены элитного клуба с труднопроизносимым названием, вместе с семьями. Это случается всего пару раз в год, но пафоса хватает на все оставшееся время.

Папа у меня, конечно, еще хоть куда, и спортом регулярно занимается, и на татами выходит, и следит за собой, но это вообще не повод вовсю с ним флиртовать! Особенно в присутствии жены или дочери! Но этим нахальным бабам плевать. Их ничего не останавливает!

Так что говорить про очень даже видного, богатого, властного, а, главное, неженатого дядьку?

Проводив взглядом черную машину, я захожу в дом.

И удача!

Все спят.

Меня никто не дожидается в гостиной, свет везде потушен.

Я тихонько поднимаюсь к себе, принимаю быстренько душ, попутно изучив огромную гематому от удара придурка Артема на плече, затем ныряю под одеяло.

Закрываю глаза, заново переживая все события сегодняшнего дня и, особенно, вечера.

Кажется, все было так давно, так долго длилось, а в реале же всего несколько часов прошло. Но зато каких!

Я обзавелась новой подружкой, умудрилась встрять в драку, попасть в полицию, удачно вывернуться оттуда…

Ноги ноют, плечо болит, голова гудит, я проваливаюсь в сон.

И, уже в полудреме, опять вяло удивляюсь инициативе Немого. Зачем вступился? Сколько проблем мог бы поиметь… Надо будет у него спросить. Завтра. И поблагодарить. Пусть он меня терпеть не может, но все же спас…

Просто скажу спасибо.

Просто вежливость…

Глава 16

— Малыш, ну подожди… Давай поговорим…

Я оглядываюсь по сторонам, но вот чего у Олега не отнять, так это умения не выставлять себя идиотом на людях.

Он подкараулил меня в самом малопроходимом месте универа: возле дверей библиотеки.

У меня похмелье, настроение жуткое, разговаривать не собираюсь и искренне считаю, что не о чем, а потому не торможу, целеустремленно топая мимо.

Но Олег проявляет настойчивость, цапает меня за локоть и утаскивает в сторону, в малозаметный закуток между двумя узкими окнами-бойницами.

Я молча сопротивляюсь, не разжимая губ, потому что кричать смысла нет, никто не услышит. Да и глупо это как-то… Чего кричать?

Олег устраивает меня у стены ниши, я пытаюсь вырваться, но он не пускает.

— Да стой ты! — повышает он голос, надвигается на меня, хватает за плечи, — ну чего такая дикая?

— Руки убрал, — рычу я, — и дал пройти! Мне с тобой не о чем говорить!

— Бля! — сопит он, не собираясь выполнять мои приказы, — да хватит уже! Ну побегала, поиграла, все! Хорош!

— Ты совсем тупой, что ли? — удивляюсь я, — я тебе непонятно в прошлый раз сказала? Расшифровать дополнительно?

— Аль… — примирительно говорит Олег, старательно игнорируя мои оскорбления, хотя, судя по суженным глазам, они его задевают. Ох, как тебя прищемило-то, чувак… — Ну прости меня… В прошлый раз я… Ну, ты понимаешь, я разозлился… Сама подумай, я первый пришел, извинился… Хотя ты тоже хороша была, оскорбила меня при пацанах.

Переваливать с больной головы на здоровую: как это ново и креативно!

— Все, я пошла, пусти, — прекращаю я дурацкий фарс и опять рвусь через преграду его рук, но Олег неожиданно теснее прижимает к себе, пытается облапать, поцеловать, тыкаясь мокрыми противными губами в шею и лицо и бормоча невразумительно:

— Ну что ты, что ты… Ну малыш… Ну прекрати… Нам же так хорошо вместе… Ну ошибся, с кем не бывает?.. Я тебя только люблю… Я все понял, я больше вообще никогда…

Он тискает меня, руки причиняют боль, потому что я не хочу его прикосновений и рвусь из них, уже применяя полную силу и постепенно начиная паниковать. Олег — высокий, сильный парень, ему ничего не стоит удерживать меня здесь… И ему ничего не стоит меня здесь… Его лапа — на моей ягодице, забралась уже под юбку, и меня начинает трясти от страха и гнева.

Олег действует привычным способом, заменяя слова, которые на меня не действуют, ласками, к которым я, вроде как, привыкла. Надеется, что я, поймав знакомую кайфовую волну, растаю и потеку.

Но результат прямо противоположный: я только сильнее хочу от него освободиться, зверею, в бешенстве начинаю отбиваться, и в итоге просто кусаю со всей дури его за губу.

— Бля! — шипит он, отшатываясь, я пользуюсь моментом и вываливаюсь из ниши, запыхавшаяся и взбудораженная…

И — картина маслом: неподалеку ошивается вся свита Олега: Вилок, Сомик, Немой! И, вишенка на торте — Маринка!

Все они замирают, уставившись на меня во все глаза.

Я перевожу дух, мысленно застонав от досады, потому что, держу пари, видок у меня вполне характерный.

Юбка задрана, блуза в беспорядке, волосы — колтуном и губы натертые!

Олег выходит следом, злобно рыча, но тоже видит зрителей и тормозит.

Ловит меня за руку, прижимает к себе на мгновение, пользуясь временным ступором, мягко говорит:

— До вечера, малыш.

И уходит, сука такая, а я не успеваю его даже по роже поганой отоварить!

Только стою, дура дурой, ресницами хлопаю.

Олег, поравнявшись с приятелями, дает пять паскудно щерящемуся Сомику, кивает Немому и, не обращая внимания на застывшую столбом Маринку, идет дальше.

За ним следом уметается Вилок, Немой, задержавшись на пару секунд и прострелив меня невероятно тяжелым, холодным взглядом, сует тяжелые кулаки со сбитыми костяшками в карманы и топает прочь.

А я остаюсь один на один с злобно пялящейся на меня Маринкой.

Ох…

Неудобная ситуация.

И, самое главное, что объяснять-то смысла нет никакого… Ну вот что я могу сделать? Побежать следом за Олегом и начать сбивчиво лепетать Сомику и Немому, что это все не то, о чем они подумали? Бред же…

Раньше надо было.

Успела бы ударить этого придурка по роже, все вопросы бы снялись.

Но Олег, когда надо, может быть невероятно шустрым.

Так что поезд ушел. Да и плевать.

В конце концов, я никому ничего не должна…

Жаль, Немому не успела спасибо сказать, но, в принципе, еще успею сегодня, день длинный…

Разворачиваюсь, игнорируя раздувающую ноздри Маринку, и открываю дверь в библиотеку. Зачем-то же я сюда шла?

— А ну стой, сучка! — злобно орет очнувшаяся от ступора бывшая подружка.

Я останавливаюсь, разворачиваюсь к ней, поощрительно улыбаясь. Не то, чтоб я хотела сейчас подраться, я вообще этого не умею делать, но кто-то тут совсем берега попутал.

А вот мне огромный запал нетворческого зла, надо его куда-то деть. Маринка сама виновата, короче.

Злобное шипение за спиной я еще спускала с рук, да и то только потому, что как-то подрастерялась в первые дни общего игнора.

Но вот прямые оскорбления — это уже перебор.

Если б Маринка была поумнее, она бы уже на моменте моей улыбки тормознула и все прекратила. Но умом ее вселенная не наградила, зато апломбом и тупостью — через край.

Потому она подлетает ко мне и шипит сквозь зубы:

— Пошла нахер от моего парня, сука!

— Рот закрой, последние мозги выдует, — холодно отвечаю я, — твой парень мне только что замуж предложил.

Наслаждаюсь неверяще раскрытыми глазами бывшей подруги и добиваю мстительно:

— А я отказала. Так что забирай себе свое говно и следи за ним получше, а то утечет в канализацию.

После этого разворачиваюсь и с чувством выполненного долга иду в библиотеку. Маринка, если и хочет мне что-то ответить, не успевает, потому что я уже внутри, а библиотека у нас — царство Виселицы, Виктории Сидоровны, женщины легендарной и на редкость злопамятной. Она терпеть не может шума в подконтрольной ей территории и всех неугодных сдает ректору на опыты. Учитывая, что ректор — ее родной брат, то понятно, что после этих опытов бедняги студенты ходят бледные и печальные.

Меня Виселица любит еще с первого курса, мы с ней сошлись на общей страсти к Блоку. Я ей даже на день учителя дарила раритетное издание, которое по спецзаказу везли из Питера.

Так что в любой ситуации, вздумай Маринка сюда пробраться и устроить концерт… Ну, она, конечно, кары заслуживает, но не такой же… Я все же гуманный человек…

В библиотеке я бегу за стеллажи и наскоро привожу себя в порядок. Смотрю в маленькое карманное зеркальце, огорченно цокая языком на размазанную по лицу помаду и засосы на шее. Когда успел, сука?

Выгляжу, конечно, жутко развратной и пошлой. Ужас. И никому ничего не объяснишь, главное…

Спешно убираю следы гадкого присуствия в своей жизни Олега, потом беру книги, за которыми, собственно, и приходила, и выбегаю в коридор.

Маринка все же не совсем идиотка, потому что возле дверей караулом не стоит.

Группа встречает меня осуждающим гудением.

Похоже, Маринка успела провести пояснительную беседу.

Со мной опять никто не садится, все избегают, словно прокаженную, но у нас впереди две пары Рашидовны, и мне глубоко пофиг на общий настрой однокурсников. Тут бы под стрелу не попасть…

А, учитывая, что физиономия заходящей в аудиторию Рашидовны кислая больше, чем обычно, пары нам предстоят занимательные…

Улыбаемся и прячемся, короче говоря…

На перемене получаю сообщение от Риски: веселый мемчик с блюющей зеленой собачкой.

Набираю:

— Ты дома, что ли?

— Ага… — голос у подружки безжизненный, глухой, — мне пло-о-о-хо… Гошка, отвали…

На заднем плане язвительный мужской голос, слов не слышно, но интонация вполне говорящая. Издевается и сарказмирует.

Братья — они такие… Никакого участия… Как сами с похмелья болеют, так им и супчик согрей, и аспиринчику принеси, и маме не говори… А как помочь в аналогичной ситуации — ни одного слова без подъебки… Знаем, плавали. Один раз, правда, но прямо на всю жизнь мне хватило.

Судя по всему Игорь Солнечный ничем от остальных типичных братьев не отличается.

— Пей больше водички, — советую я, — а лучше, знаешь… Полисорб какой-нибудь… Или угля активированного…

— Гош… — мученически тянет Риска, — сгоняй за угольком…

— Ага, прям щас, — слышится голос Игоря, — спецом тебе сейчас из мангала достану!

— Гад… — безвольно выдыхает Риска.

— Злится? — спрашиваю я осторожно.

— Ага… — судя по звукам, Риска пьет воду, голоса Игоря не слышно, наверно, реально ушел из мангала угли добывать. Добрый такой братик. — Ему папа вломил сильно за меня…

— А чего ему-то? — удивляюсь я.

— А кому? — резонно спрашивает Риска, и я уныло киваю.

Ну да. Реально некому. Старший брат же. Ушел гулять на всю ночь вместо того, чтоб за сестрой смотреть. И неважно, что сестре восемнадцать и она — та еще звезда. — А мне так пло-о-о-охо-о-о-о… — стонет Риска, — похоже, мы с тобой какими-то чипсами траванулись… Помнишь, ели?

Я этого не помню, но соглашаюсь с готовностью. Конечно, чипсами, чем же еще? Не вискариком же, которого в нас по поллитра на сестру булькало вчера? Заполированным невнятными коктейлями? Не-е-е… Однозначно, чипсы…

— А ты-то чего бодрячком? — завидует Риска.

— Да я сразу угля навернула, — делюсь с ней жизненным опытом, — так что с утра только чуть-чуть голова покружилась и все. У нас сегодня Рашидовна, нельзя пропускать, а то бы я тоже лучше отвалялась. Давай, больше пей. И спи.

— Ага… — вяло соглашается Риска, тут за заднем плане слышится хмурый голос Игоря:

— Я тебе энтеросгель развел, иди жри, пьянь мелкая.

Риска отключается, а я радуюсь, что Игорь, как брат, не настолько жестокий, как мой Мишка, например. Он-то, помнится, только стебался, да маме меня вкладывал с огромным наслаждением.

После занятий я уже вполне нормально себя чувствую.

Голова, конечно, побаливает, но две пары старослава творят чудеса: концентрация на высоте, нервы на пределе, мозги щелкают и лопаются пузырями, как воздух в трясине.

Заношу книги в библиотеку, задерживаюсь там с Виселицей до начала следующей пары.

У меня больше занятий нет, в полном одиночестве иду по пустым коридорам универа, выхожу на крыльцо, жмурясь от яркого осеннего солнца, и наталкиваюсь на молча курящего в стороне Немого…

Глава 17

Пару секунд я рассматриваю широченную спину Немого, невольно вспоминая ту татушку, что так ярко перекатывалась на смуглой гладкой коже.

Образ Немого, стягивающего небрежно через голову футболку, неожиданно застревает в сознании, заставляя губы сохнуть. Странная реакция, конечно…

Но хорошо, что он один, можно без свидетелей ненужных подойти поговорить.

Почему-то накатывает робость.

Он так странно смотрел на меня сегодня… Думает, что мы с Олегом опять встречаемся?

Зная моего придурка-бывшего, можно быть уверенной, что в уши своим приятелям он налил полно всего, замучаешься отфильтровывать.

Но, с другой стороны, какая разница, что обо мне думает Немой?

Я просто поблагодарю его, и все.

Подхожу ближе, Немой, слыша звук шагов за спиной, разворачивается и смотрит на меня. Без удивления вообще, молча, чуть сощурив глаза, ведет взглядом от ног до лица. Медленно и, как мне кажется, издевательски.

Желание благодарить пропадает мгновенно, но тормозить и разворачиваться в другую сторону, учитывая набранный разгон, как-то глупо, а потому я выдыхаю и делаю то, что должна.

— Привет, — вежливо здороваюсь я.

Немой выдыхает дым, кивает.

— Слушай… — ну вот, все слова куда-то подевались! А были ведь! Были! — Я хотела сказать спасибо за помощь… Ну… Вчера…

Немой смотрит, вообще никак не давая понять, что слышит меня, и неожиданно в голову приходит здравая мысль, что он мог быть пьян, как фортепьян, там, в клубе. И просто в отключке махать кулаками…

Вот это был бы номер! Я тут распинаюсь перед ним, в благодарностях рассыпаюсь, а он и не помнит ничего!

— Ты помнишь, что вчера было? — на всякий случай уточняю я.

Немой кивает.

Медленно подносит сигарету ко рту, затягивается, я завороженно смотрю, как смыкаются твердые губы на фильтре, как немного раздуваются ноздри, словно у хищника, идущего по следу за добычей…

А потом Немой выдыхает дым, попадая мне в лицо!

Черт!

Придурок какой все же!

Злоба берет верх над вежливостью, я бормочу что-то типа «ну вот и отлично, пока», разворачиваюсь и иду прочь от этого хама. Сжимаю кулаки невольно, в голове бушует ураган мыслей, в основном деструктивных.

Мне почему-то хочется развернуться и со всей дури долбануть верзилу по пустой башке чем-нибудь тяжелым. И крикнуть что-то вроде: «Эй, я тебя благодарила, вообще-то, урод! Мог бы и слово сказать в ответ».

Естественно, это пустые эмоции, Немому явно глубоко пофиг на мои переживания и мою благодарность.

Я делаю пару шагов с крыльца, но затем неожиданно разворачиваюсь и, запрещая себе даже думать о последствиях и о том, как это вообще со стороны выглядит, взлетаю обратно к как ни в чем не бывало продолжающему курить парню.

— Да что с тобой не так? — начинаю говорить я, не пытаясь больше сдерживаться и строить из себя благодарную овечку, — я всего лишь хотела поблагодарить! За твою помощь! Мог бы хоть слово в ответ сказать!

Немой отбрасывает сигарету, смотрит на меня.

Стараясь делать вид, что мне вообще пофиг на ледяное выражение его темных глаз, продолжаю:

— Я же не требую от тебя чего-то сверхъестественного? Простая вежливость! Веж-ли-вость! Ты в курсе вообще, что это такое? Загугли, может, жизнь новыми красками заиграет!

С этими словами я разворачиваюсь, собираясь уходить, но тихий, хрипловатый голос тормозит мои намерения:

— А ты, я смотрю, знаток по краскам жизни, а?

Не веря своим ушам, разворачиваюсь обратно и смотрю изумленно на Немого. Он что, реально сейчас заговорил со мной? Блин, надо быстрее с крыльца уходить, может обвалиться крыша универа! Немой заговорил!

И не просто заговорил, а съязвил! Поддержал беседу…

— Что ты имеешь в виду? — уточняю я неожиданно дрогнувшим голосом, сама это замечаю и опять злюсь.

— Только то, что сказал, — он стоит, засунув руки в карманы, смотрит на меня насмешливо, — маленькая принцесса любит играть во взрослые игры.

— Не понимаю… — бормочу я, в принципе, прекрасно все понимая. Это про сегодняшний инцидент возле библиотеки. Он меня стебет? Он подкалывает меня? У Немого — внезапно — есть чувство юмора, путь и такое примитивное?

— Ну да… Легко сделать что-то грязное, а потом вернуться к образу правильной девочки. Это же так удобно.

Боже… Он разговорился, однако. И откуда столько злости по отношению ко мне? Что я ему сделала? И, если так злится, зачем помогал вчера?

— Почему ты меня не любишь? — неожиданно даже для себя задаю я вопрос.

На ответ особо не надеюсь, потому что аттракцион невиданной щедрости может прекратиться в любой момент. Но мне реально интересно, чем же я так успела насолить этому грубияну, что он позволяет себе высказываться обо мне настолько уничижительно.

— Потому что я терпеть не могу лицемерок, — спокойно отвечает Немой.

— Я — лицемерка? — Вот это номер! — и в чем же это проявляется, уточни, пожалуйста!

— Ты со всеми дружелюбная, всегда улыбаешься, строишь из себя принцессу, всю такую правильную и порядочную. А в реале ты просто ставишь себя выше всех остальных.

— Да с чего ты это взял? — поражаюсь я. Вот уж чего-чего, а снобизма за собой не замечала.

— Это все замечают. Не только я. Твои подружки, так весело тебя пославшие, когда Лексус отправил тебя в жопу, твои однокурсницы… Ты заметила, с какой радостью с тобой перестали знаться? Думаешь, не давала им поводов?

— Я никогда… — я начинаю задыхаться от несправедливости обвинений. Я никогда так не думала! И никогда ничего не делала плохого! Я, блин, не заслужила этих слов!

— Ты всегда! — прерывает он меня, — самая лучшая, самая правильная, самая-самая… Учиться — только на отлично, одеваться — только в люкс, спать — только с папочкиным упакованным золотым мальчиком. Так чего удивляешься, что люди тебя терпеть не могут?

— Это неправда… Неправда… Я никогда не выбирала друзей по уровню достатка… И парня тоже… Я не понимаю, почему ты так…

— То есть, ты хочешь сказать, что, если б к тебе подкатил какой-нибудь простой парень и пригласил тебя, например, на свидание, то ты бы его рассмотрела?

— Почему нет?

— Потому что ты — гребанная папочкина принцесса. Ты бы даже не заметила, что к тебе подкатывают…

— Ты говоришь такие глупости, боже…

У меня неожиданно начинает ныть висок, головная боль, утихомирившаяся вроде с самого утра, проявляется опять.

За что он так со мной? Я же просто хотела поблагодарить… А нарвалась на отповедь.

— Это не глупости, принцесса. — Немой подходит ближе, нависает надо мной, — спорим, ты не пойдешь на свидание с обычным парнем?

— Почему не пойду? — головная боль заставляет шевельнуться поникшую было под градом обвинения злость.

Да что он обо мне думает?

Я не дурацкая принцесса, которая выбирает парней и подруг по кошельку! Боже, да я вообще не такая! Что за глупость?

— Пойду! — задираю голову и дерзко смотрю ему в глаза, — с первым, кто позовет! И получу удовольствие от свидания! Понятно?

— А как же Лексус? — усмехается Немой, — он отпустит?

— Мне плевать на него! Я сама выбираю, с кем мне гулять!

— Ого!!! — насмешливо присвистывает Немой, — папина принцесса решила проявить дерзость? И что, реально забьешься, что пойдешь с первым, кто позовет? Не откажешь?

— Забьюсь! — я ощущаю себя невероятно безбашенной, дурной какой-то. И почему-то хочу доказать этому грубияну, что он вообще неправильно обо мне думает!

— Тогда я зову! — скалится он торжествующе.

— Что?

Я сейчас что услышала-то? Я все правильно услышала?

— Что такое, принцесса? Даешь заднюю? Я и не сомневался.

— Нет… Нет! Просто я не думала, что вот так… Сразу…

— А чего ждать? Я — самый неподходящий для тебя вариант, да, папочкина дочка? Отказывайся и закончим с этим.

Он стоит так близко, что даже странно. Ни разу Немой не находился настолько рядом, кроме вчерашнего случая, когда защитил…

Я смотрю в его темные, нечитаемые совершенно глаза, и не могу понять, в какую игру он играет, чего он хочет?

Унизить меня?

Еще?

За что?

За то, что я никогда не соглашусь пойти на свидание с таким, как он?

Он ведь уверен, что я откажу. Он сто процентов уверен.

— Я согласна, — голос мой звучит звонко и все равно, словно со стороны его слышу, обмираю от собственного нахальства и дерзости.

— Чего? — ох, только ради выражения его лица сейчас стоило это все затевать! Бесценно!

— Того! Я согласна! — радостно давлю я, — или ты испугался?

— Я? Испугался? Да ты охренела, папина дочка! — он явно злится на мой сарказм. Ну ничего, не все ж ему! Теперь и мое время!

— Ну тогда заезжай за мной сегодня в восемь!

Я разворачиваюсь и иду по ступенькам вниз.

Легко так, плавно, ощущая себя победительницей.

Немой не догоняет и вообще никак не проявляет себя больше, наверно в привычный ступор впал от шока, а потому я спокойно дохожу до ворот, выкатываюсь за них… И неожиданно приваливаюсь к декоративной ограде, потому что ноги дрожат.

Нифига себе!

И что это такое было сейчас?

Глава 18

— Ты чего-то не в себе, — проницательно заявляет Риска, наблюдая, как я бегаю по комнате из угла в угол.

Сама она валяется на моей кровати на животе, по-свойски так задрав ноги в веселеньких носках с спайдерменом, и жрет мамино печенье.

Я кошусь на нее с неодобрением, поджимаю губы, думая, рассказать ли о происшествии сегодняшнем, или нет?

В итоге, опять в красках все припомнив, забываю слова и снова начинаю бегать по комнате.

— Вот не понимаю, чего ты бегаешь? — удивляется Риска, с аппетитом схрумкав еще одно печенье, — ты красотка, каких поискать… Скафандр надень, и то зайдет.

— Не понимаю, о чем ты… — бормочу я, открывая шкаф и критически осматривая свои запасы одежды. Ужас. Просто ужас. Вообще нечего надеть!

— О твоем волнении. Не переживай. Парень на ногах не устоит.

— Да с чего ты взяла?..

— Ну так не стала бы ты просто так тут бегать с бешеным взглядом!

— Нет. Это не то, что ты… Ох… — не выдержав, сажусь на кровать, тяну к себе миску с печеньем, закидываю парочку в рот, — не понимаю, что делать… Совсем нечего надеть. Все или вызывающее, или… Как монашка. Или нарочитое, сразу понятно, что собиралась и готовилась…

— А ты не хочешь, чтоб понял?

— Не хочу…

— Тогда твой варик — джинсы и футболка.

— А вдруг поведет куда-то…

— Туда тоже джинсы и футболка пойдут. И вообще, джинсы и футболка — универсально!

С сомнением смотрю на свою младшую подружку, вспоминая, как я вчера ее в свои платья рядила, и как она удивлялась такому количеству шмотья. Для нее-то, пацанки, понятное дело, что джинсы и футболка — идеально… А я… Черт…

Почему я вообще так взволновалась?

Ну реально, это же не свидание даже… Верней, технически, наверно, свидание, но без главного «свиданческого» ингредиента: взаимного интереса друг к другу.

Я больше чем уверена, что у Немого ко мне, кроме неприязни, никаких эмоций нет. Как и у меня к нему. Просто так получилось, просто дурацкий спор… И его идиотское завершение.

Ничего хорошего я от сегодняшнего вечера не жду, и, кстати, вообще не уверена, что он будет, этот вечер.

Адрес свой я Немому не называла, номера телефона он тоже не знает… И вряд ли будет спрашивать у Олега. Так что он может тупо не приехать. А я тут круги наматываю по комнате, вся в переживаниях и нервах.

И, в конце концов, даже если и приедет, какая разница, в чем я буду? Я не стремлюсь ему понравиться, не хочу покорить его или чего-то такого же глупого, чего обычно хотят на первом свидании девушки.

— А кто он? — интересуется очень вовремя Риса, — не Лексус?

— Нет, — на автомате отвечаю я, — один… Давний знакомый. Мы просто выпьем кофе. Может, сходим в кино…

— Ага, — кивает она серьезно, — а Лексус в курсе, что ты встречаешься с другими? Вы же вроде опять помирились?

— Чего? — я с удивлением таращусь на нее, и Поняшка молча двигает в мою сторону телефоном, где в ленте висит фотка Олега с цветами и няшная подпись: «Для моего котенка». И я тэгнута.

Раздраженно откидываю телефон, мельком обратив внимание на количество просмотров.

Весь универ, похоже, отметился.

Вот же скот!

— Врет, значит, — глубокомысленно замечает Риска, правильно истолковав выражение моего лица, — подонок какой… Все они такие, Альк, поверь мне, — на этой фразе я с огромным изумлением поворачиваюсь к ней всем телом, но Риска, увлеченно продолжает делиться непонятно, откуда нарисовавшейся житейской мудростью, — прикидываются хорошими… А лучше бы уж сразу свое истинное лицо показывали… Так проще же. Смотришь на него, понимаешь, что отморозок, который тебе только под юбку желает залезть, все просто у него. Понятно, что ждать… И посылаешь его с чистой совестью… Хотя, конечно, симпатичный, отморозок…

И тут даже до моей переполненной эмоциями и сомнениями башки доходит, что Риска-то рассуждает о ком-то конкретном!

И этот кто-то — вообще не ее бывший!

— Это ты про кого сейчас? — осторожненько спрашиваю, внимательно разглядывая Риску.

— Ой… — растерянно булькает она, спохватываясь и понимая, что наболтала много чего лишнего, — это… Это я так! Чисто … это… гипотетически! Вот!

Она торопливо отползает в сторону, прячет взгляд, а я моментально переключаюсь со своих проблем на более насущные.

Моя мелкая Поняшка, дурочка, к которой я противоестественным образом успела привыкнуть за эти сутки, да что там привыкнуть! Полюбить ее успела!

Эта дурочка, похоже, куда-то влипла… В кого-то, кто даже по ее отзывам — редкостное говно.

И вот вопрос: когда успела? Она же только-только в себя пришла после алкогольной интоксикации! Она же тут у меня с похмельем борется посредством маминых печенек! Когда она умудрилась вляпаться-то? По пути, что ли, когда ко мне топала со своего края поселка?

— Стоять, — командую я, становясь в дверях и пресекая таким образом любые попытки бегства, — рассказывай давай!

— Ой… Не нуди, мамочка, — закатывает Риска глаза, — все нормально…

— Кто он? Из наших? Из ваших? Давай, показывай, фотка наверняка есть!

— Не буду! — возмущается Риска, — и там даже показывать нечего! Он дурак и сволочь! И я не собираюсь ничего с ним…

— Черт… — хватаюсь я за щеку, — значит, точно из наших кто-то…

И, так как кандидатур не особо много, тем более, тех, что хотя бы на глаза показывались в ближайшее время, то два и два сложить нетрудно. — Сомик?

Пристально смотрю в глаза Риске, и с ужасом понимаю, что права оказалась!

Сомик, чтоб его, придурка длиннорукого, перекосило!

— Да как вы успели пересечься-то? — поражаюсь я.

— Ну… — вздыхает Поняшка, сдаваясь, — он у дома караулил… И в сети написывал…

— Давно?

— Написывал с позавчерашнего дня… А ждал сегодня…

— Бляха… — я тяну ее за руку, сажаю рядом с собой на кровать, — показывай.

— Нет, — упрямится Поняшка, краснея, из чего я делаю вполне логичный вывод, что гад Сомяра написывал ей что-то явно непристойное. Вот скот! По совсем малолеткам пошел! Всех студенток, со второго по пятый курсы включительно, уже в кровать перетаскал, и теперь за первокурсниц принялся! И чего к Поняшке-то пристал? Зацепило, как феерически обломала? Решил справедливость восстановить? — Нечего там показывать… Бред один.

— Брату говорила?

— Ты с ума сошла? Чтоб Игореха его побил? У него и без того от папы последнее китайское. Еще один залет — и в военку уедет… Папа обещал.

— Ладно… Я с ним поговорю.

— Нет! — пугается Поняшка, — я сама! Да и нормально все, чего ты всполошилась? Я же не дура, говорю тебе, все с ним сразу понятно… Простой, как пять рублей.

Я в корне не согласна с таким определением Сомика. Был бы он простым, не выворачивался бы с таким умением из не самых лайтовых ситуаций, в которые попадал с завидной регулярностью. Да и девчонки бы перед ним штабелями не укладывались… Но всего этого я Поняшке говорить не хочу, естественно. Просто… Посмотрю попристальней. Понаблюдаю.

— И вообще… Чего обо мне думаешь? О себе беспокойся! Тебе, вон, на свидание нечего надеть… Скажешь, кто он? Я знаю? Видела?

— Нет… — машинально отмахиваюсь от вопросов, иду к шкафу и снова его гипнотизирую, надеясь, что осенит с одеждой.

— Ладно, я пошла, — Поняшка кидает взгляд на загоревшийся экран телефона, — Игореха потерял.

— Риса, я тебя прошу… — начинаю я опять про Сомика, но подружка обрывает весело:

— Ой, ну все! Ляпнула на свою голову! Хорошо погулять!

И выметается за порог комнаты.

Я слышу, как она прощается с мамой, благодарит за печеньки, и мама ей, естественно, сует еще сверток с собой.

Хлопает дверь, я смотрю на улицу и наблюдаю, как Поняшка, блестя на солнце разноцветными волосами, выбегает за ворота.

Зорко осматриваю пространство за воротами, но приметной субару Сомика не наблюдаю. И хорошо.

Но взгляд цепляет что-то чужеродное, останавливаюсь, выхожу на балкон, пристальней всматриваясь в незнакомую черную машину.

Издалека не различаю марку, явно что-то не самое новое, очертания хищные, спортивные, но видно, что кузов старый.

Машина спокойно стоит в проулке, на выезде из жилой зоны, вся тонированная, загадочная…

И, черт, похоже, я знаю, кто ее хозяин.

Значит, выяснил, где я живу.

Может, и номер телефона знает?

Позади пиликает сообщением смартфон.

Поворачиваюсь, смотрю на него, и в душе что-то странное поднимается: волнение пополам с опасениями.

И номер телефона, значит, знает…

Глава 19

Интересно, он выйдет, дверь откроет? Или просто из вежливости… Хотя, где Немой, а где вежливость?

Я иду к черной тонированной машине, ощущая себя словно под прицелом снайперской винтовки. На редкость неуютно и глупо.

Злюсь на глупое платье, которое натянула в последний момент, все еще находясь в шоке от того, что Немой знает мой адрес и мой телефон. На развевающиеся волосы, тоже глупые, не успела уложить, и теперь они тупо лезут в лицо, цепляются за блеск для губ, которым в спешке мазнула разочек, и забыла, что в состав входят ментоловые нотки. И теперь губы покалывает, и ощущение, будто они в объеме увеличились. А учитивая, что там и так все сверх меры, то вообще…

И глупо себя чувствую, глупо, глупо!

И сама ситуация, в которую угодила, тоже… Глупая!

Ну что же он не выходит?

Если не выйдет, развернусь сейчас и пойду обратно! Это неуважение, в конце концов…

Хотя, опять же, где уважение и где Немой?

Почему он, кстати, Немой? Никогда не задумывалась над этим вопросом, а сейчас, конечно, самое время, да…

Дверь машины открывается, когда я прохожу примерно половину пути от моего дома до нее.

Я сбиваюсь с шага, видя, как появляется из-за руля здоровенная мрачная фигура.

В легкой панике отмечаю, что Немой, похоже, вообще не заморачивался подготовкой к свиданию. По крайней мере, выглядит он так же, как и сегодня в универе. Джинсы, темная футболка, куртка, смурная небритая рожа. Ни улыбки, ни хотя бы попытки проявить дружелюбие.

Да-а-а… Может, развернуться, пока не поздно? И пусть думает обо мне, что хочет. Не плевать ли?

Тут Немой, словно распознав в моем мятущемся взгляде пораженческие настроения, делает шаг вперед, неожиданно оказываясь очень близко. Так близко, что мне приходится задирать подбородок, чтоб ему в глаза посмотреть. И нет, ничего особенного я там не вижу: все тот же мрак и полную непроницаемость.

Он молчит, только смотрит и смотрит на меня.

Выдыхаю тихонько. Ну что же… Будем делать хорошу мину? Свидание спасти уже нельзя, нечего там было спасать изначально, но хотя бы попытаться поддерживать видимость диалога…

— Привет, — иду я первой на уступки, здороваясь.

— Привет, — хрипит он неожиданно низко. И опять молчит. И смотрит. Так, словно я в чем-то виновата сейчас. Словно сдерживается, прикидывает, что сделать: развернуться и уйти, нахамить мне, послать… Или что еще?

— Красивая машина, — разрываю я эту дикую неуместную паузу.

Немой оглядывается, словно не понимая, о какой именно я машине, потом опять смотрит на меня и неуверенно кивает. И молчит. Да что за наказание такое!

— Поехали? — опять проявляю я инициативу. Хотя, именно в этот момент могла бы просто прекратить наши совместные мучения и уйти.

Явно же он не рад, что притащился сюда, ко мне.

Явно не знает, что делать, о чем со мной говорить…

Зачем я это все делаю?

Зачем продлеваю агонию?

Немой смотрит на меня… И опять кивает! Шикарный диалог, я считаю! Прекрасное будет свидание!

Он еще пару секунд что-то изучает в моем лице, а затем разворачивается… И идет к пассажирскому! И, под моим изумленным взглядом открывает дверь! Боже! Мы в курсе о манерах? Это уже само по себе нонсенс…

Я в таком шоке, что даже не комментирую происходящее, молча иду и сажусь в машину.

Пока Немой обходит капот, с любопытством оглядываюсь.

Внутри все черное, кожаное.

Видно, что машина не новая, кожа потретая, но не рваная, и вообще, все производит впечатление ухоженности.

Странно, я как-то раньше не обращала внимания на то, на чем ездит Немой в институт, я вообще на него внимания не обращала… Но теперь могу со всей определенностью сказать, что это — машина не богатенького парня, не сына олигарха… У того же Сомика — вполне приметная желтая субару, на которой он гоняет и в которой девочек трахает. У Олега — синий шикарный лексус… У Вилка… Черт, не помню, что у Вилка, но тоже что-то, по-моему, дорогое… Странно, почему я никогда не задумывалась, кто у нас Немой? Кто его родители? Почему-то теперь во мне зреет уверенность, что там все не так шоколадно, как у его приятелей. И тогда вопрос: почему он с ними? И почему Олег пустил его в свой круг?

Немой садится за руль, кивает мне:

— Пристегнись.

Я послушно тяну ремень, удивляясь: Олег никогда не приказывал мне пристегиваться. И даже смеялся над моими постоянными попытками обезопасить себя, тупо шутя, что ремень безопасности нужен, чтоб потом тело из машины доставать в целом виде…

Ремень почему-то не тянется, я борюсь с ним, Немой замечает это и наклоняется ко мне, чтоб помочь.

Я замираю, вжимаясь в спинку сиденья, потому что он неожиданно так близко. И от него пахнет свежестью, перемешанной с нотками табака и легкого парфюма, который ощутим, только если вдыхать его прямо с кожи… Вот как я сейчас делаю. Невольно, не специально!

Но надо признать, что ничего отталкивающего, наоборот, очень вкусно… И даже табак, который я не особенно уважаю, на Немом как-то по-особенному пахнет… Привлекательно.

Я ловлю себя на этом ощущении, встряхиваюсь мысленно.

Эй, Алька, ты с ума сошла?

Это же Немой!

Что в нем может быть привлекательного?

Нет, если отвлечься от особенностей характера и его дикой дурной славы, сражающей наповал, то он… В принципе, он привлекательный парень. Не в моем вкусе, конечно, я не люблю таких массивных, здоровенных. Побаиваюсь их. Олег, например, хоть и высокий, но не такой широкоплечий. И мне это больше нравится, нет ощущения, что дотронется до тебя и раздавит. А вот сейчас оно есть.

Немой так близко, возится с ремнем, дышит тяжело почему-то… Я ощущаю, как его грудь раздувается от дыхания и чуть-чуть соприкасается с моей… И жар от него распространяется по телу. Слишком горячий, слишком большой. Закрыл меня, вжал с сиденье, воздуха между нами нет практически, ощущаю, как хрипло выдыхает мне в район шеи. И кожа тут же покрывается мурашками. Ой… Так странно… И так страшно… И вообще, почему так долго?

В волнении стискиваю край платья, ладони влажнеют… Глупость какая…

Почему так дышит? Почему такой тяжелый? Надо что-то сказать? Надо как-то помочь, может?

Но в этот момент Немой резко отстраняется и тянет за собой ремень безопасности. Пристегивает его, откидывается на сиденье, пристегивается сам.

Нажимает кнопку, врубая зажигание, и машина на удивление мягко и послушно всхрапывает, словно норовистая лошадь, послушная только хозяину.

Я, все еще в шоке от непонятной сцены, только что случившейся, не шевелюсь, постепенно стараясь расслабить пальцы, кажется, намертво вцепившиеся в подол платья.

А Немой, с совершенно спокойной рожей, молча выруливает на дорогу.

Он приоткрывает окно, вытягивает из пачки сигарету, подкуривает, и все это, не выпуская руля и спокойно увеличивая скорость.

Я вяло думаю о том, что стоило бы, наверно, меня спросить про курение, но сил на высказывание претензий нет, а потому просто дышу, приходя в себя, оглядываюсь, пытаясь привести эмоции в порядок…

Бросаю короткий взгляд на заднее сиденье… И ощущаю, как в груди опять все перехватывает.

На черной коже лежит небольшой, очень изящный букет ромашек…

Глава 20

Немой

Скажи мне кто еще несколько дней назад: «Ты, Захар, будешь самым счастливым мудаком на свете», не поверил бы.

Слишком уж не предвещало ничего.

Но счастье, оно такое. Нагрянет нечаянно, когда его совсем не ждешь… Это не я придумал, если что, это бабка моя под настроение себе под нос мурлыкала обычно.

Мне мало что из детства запомнилось, но вот это впечаталось мертво… Смешная песенка про счастье, которое нагрянет…

Пророческая, мать ее, песенка…

Она первой пришла мне в голову, когда узнал от Сома, что Блонди бросила Лексуса.

Я помню свое тогдашнее состояние: полного охренения, перемешанного с сожалением, что не на моих глазах это все случилось и не удалось насладиться сполна тупой рожей придурка, осознавшего, что проебал свое счастье, и дикой, малоконтролируемой радостью.

Потому что Блонди теперь была свободна. И можно было… Да, черт, все что угодно можно было! Все, о чем я думал в эти гребанные неполных три года!

С того самого дня, когда впервые увидел ее, розовощекую и смущенную, рядом с Лексусом.

Он, сучара, стоял, довольный, словно разом все ставки мира выиграл, а она, маленькая беленькая такая куколка, доверчиво держалась за его лапу. И несмело улыбалась на идиотские шутки, которыми он привык очаровывать малышек, вроде нее.

Я смотрел и дико злился, помню. Не на Лексуса, чего на него злиться? Он в своем праве. На себя, в основном, мудака. Потому что не успел первым. Да и, если б успел, если б увидел… Ничего бы не изменилось.

Нет во мне той притягательной мразотности, на которую телки падают и сами ноги раздвигают. Лексус в этом хорош, конечно, сучара. Подхватить, по ушам проехать, почесать, где надо, и все. Телка на все согласна.

Я ему не завидовал, на самом деле, потому что мне хватало тех отмороженных девок, что велись на фактуру и дурную славу. Даже чересчур хватало, если быть честным, иногда прямо еле отмахиваться успевал.

Так что нет, не завидовал. До того момента, да.

Потому что сразу, с первого взгляда было понятно: Блонди у нас — папина принцеска, и такой, как я — чисто грязь под ногами. Не посмотрит даже. Так что, наверно, неважно, что Лексус ее первым увидел. Мне все равно не светило.

И от осознания этого на душе было погано. И нервы, мать их, не к черту. А, учитывая, что я и так не пай мальчик, то понятно, что после первой встречи с Блонди я ушел в штопор, и вскоре положил в копилку своих подвигов еще парочку совсем уж диких. Узнал бы папаша, точно в подвале бы запер. Или пинками погнал из дома. Но папаша у меня — сам тот еще отмор, да и не видел я его к тому времени примерно полгода уже, так что никто меня за шкирняк не таскал и «у-ню-ню» перед носом не делал.

Когда я вернулся в универ после очередного заседания в местном кпз, с удивлением узнал, что Лексус у нас завязал с телками и теперь верный парень одной маленькой Блонди.

Зная этого придурка, тема вообще была странная.

Я тогда даже как-то по-новому глянул на девочку, сумевшую подцепить своим маленьким пальчиком такого ушлепка и заставить его крутиться вокруг себя.

Смотрел, смотрел… Все искал двойное дно, искал недостатки, изъяны… И не находил! Она была… Сука, она была идеальна.

Во всем.

Красивая настолько, что смотреть больно, улыбчивая, веселая, всегда всем довольная. Ни одного плохого слова в адрес других, ни одного неверного шага. Принцесса, мать ее…

Лексус, уж на что придурок, рядом с ней выравнивался как-то, на человека становился похож. Словно самый придурастый гном рядом с Белоснежкой…

Я все ждал, когда же они расстанутся. Очень этого хотел.

Не знаю, зачем, ведь уже с первых мгновений отчетливо понимал, что сам шансом пользоваться не буду. Не посмею. Где она, и где я?

Особенно стало понятно, насколько мне в этом направлении не светит, когда узнал, кто у нас папа.

Потому что, даже если б она на меня просто посмотрела, не как на пустое место, то ее папаша-прокурор…

С моим генеалогическим древом я мог идти сразу далеко. Нахуй.

Но все равно, даже несмотря на то, что она никогда не будет со мной, мне дико не хотелось, чтоб она была с этой тварью.

Делать я для этого ничего не собирался, конечно, западло, потому что, но вот помечтать-то…

Мечтал я много в то время, ага. И обычно по ночам. И обычно с телкой, похожей на маленькую Блонди.

Суррогаты походили на оригинал, как паль на элитный коньяк, но дышать становилось легче. Временно.

Я ничего не собирался делать, да. И думать о том, почему и как я так вперся, тоже. Просто пережидал это все, надеясь, что отпустит.

Когда через несколько месяцев после начала их отношений, Лексус хвастанул, что затащил Блонди в кровать…

Я сорвался во второй раз. Нажрался так, что себя не помнил.

Цепанулся в каком-то шалмане с одним придурком, поиграл с ним в бокс.

Пришел в себя в родном до боли кпз.

Придурок, оказавшийся опером убойного отдела из центра, потирая ушибленную мною челюсть, пытался проводить беседу. Но мне было похер. Я молчал, смотрел на него и чесал сбитые костяшки пальцев.

— Слышь, давай так, — неожиданно предложил опер, — ты мне рассказываешь, что случилось, а я тебя отпускаю. Под свою ответственность.

— С чего такой добрый? — усмехнулся я, кривясь от боли в разбитой губе, — понравилась моя ласка? Так на углубление не рассчитывай.

— Нет, — спокойно ответил опер, кстати, очень даже нехило работающий левой, я почему пропустил его удар? Не просек, что амбидекстер. — Просто меня мало кто достает обычно. Мне было бы интересно с тобой спарринг. У кого учишься?

— Его уже нет, — отмахнулся я.

— Вот как… — задумчиво посмотрел на меня опер, — тогда, может, договоримся? Я не стану давать делу ход, а ты со мной потанцуешь чуток на ринге?

— Дамы приглашают кавалеров? — криво усмехнулся я.

— А то!

Вот так я, совершенно неожиданно для себя, приобрел знакомого на противоположной стороне.

Опер оказался старше меня на три года, учился в столичном юрфаке и работал в МВД, прямо на «земле». Как пошел после армии, так и остался. Удар правой у него был совсем никакой, так что я поигрался вволю.

В перерывах между спаррингами мы пару раз встречались и пили пиво. Но так, без особого энтузиазма. Опер был не то, чтоб сильно правильным, но таким, спокойным. Он, конечно, наверняка уже все по мне пробил, знал, кто мой папаша, мой дядя, кем был мой дед. Знал, но не спрашивал и никак не показывал, что общаться с таким, как я, ему западло.

Ну а мне было, в общем-то, похер, на его профессию. Я не идейный, никакого отношения к ним иметь не собираюсь, так что мне никто не указ.

В одну из таких вот посиделок, опер все-таки сумел выудить из меня историю моего тупого клина на Блонди.

Вот что значит, мент! Умееет грамотно проводить допрос! Да и я расслабился, развякался сдуру.

Опер послушал, послушал, покивал сочувственно. А потом спросил:

— Слушай… Ну, а вот если чисто гипотетически… Если она прямо сейчас будет свободна? Че будешь делать?

Я честно напряг мозг, пытаясь представить нереальную картину, где утырок Лексус окончательно сходит с ума и бросает Блонди, и не смог. А потому тупо пожал плечами и отпил еще пива.

— Нет, ну ты подумай… — не отставал настырный опер, проявляя хваленую чекистскую цепкость, — вот завтра она свободна. Неужели нихрена не сделаешь? Будешь ждать, когда ее кто-то еще поймает?

Я опять честно подумал…

Предствил, что Блонди держит за руку кто-то еще, а не набивший оскомину Лексус… И заскрипел зубами от злобы.

— Отвали, — рявнул на опера и швырнул в сторону бутылку.

— Не, ты погоди… — опер, словно не почувствовав скорой угрозы изменения лицевого ландшафта, продолжил, — ты говоришь, что она… Ну… Овечка ведомая. Кто первым поймал, с тем и ходит… Так?

Я кивнул. Реально из моих слов так получалось. Не успела Блонди порог универа переступить, как нарвалась на Лексуса. И все. Все ее приключения кончились, не начавшись.

— Ну так, почему бы тебе ее не поймать? — задал вполне логичный вопрос опер.

— Потому что… Бля… Потому что… — я не мог придумать слов, определяющих всю глубину жопы между мной и Блонди. Говорить про ее папашу мне не хотелось, потому что опер, въедливый, как чесоточный клещ, тогда бы запросто раскусил ее личность, прокуроров у нас в городе не то, чтоб вагонище, а я этого не желал почему-то. — Потому что она на меня все это время смотрит, словно на пустое место! — Выкрутился я, впрочем, сказав чистую правду. — И если вдруг она останется одна, то в отношении меня нихера не изменится!

— И чего, даже пытаться не будешь? — уточнил опер.

Я помотал головой, не имея больше сил и слов, чтоб объяснить, насколько это безнадежное дело.

— А ты трус, оказывается, — сделал вполне логичный вывод опер. После этого он ожидаемо получил по зубам, ответил, и мы славно провели время, с наслаждением начищая друг другу физиономии. Удар правой, благодаря мне, у опера уже был вполне себе нормальный, так что играли практически на равных.

Конечно, в итоге, разошлись с боевой ничьей, но моральный выигрыш был на моей стороне. Ну, потому что удар ударом, но дед-чемпион СССР по боксу в супертяжелом весе имелся только у меня.

Я потом вспоминал этот разговор.

Когда узнал, что Блонди бросила Лексуса.

Я ходил по универу, с трудом скрывая довольную улыбку, и думал только о том, что прав ведь опер. Я реально буду дебилом и трусом, если хотя бы не попытаюсь… Пусть пошлет. А я попытаюсь… Если не получится… То у нее ни с кем в этом гребанном универе больше не получится, это уж я гарантирую. Второй раз не слошарю, сто пудов.

Я посматривал на блондинистую макушку, гордо несшую себя по коридорам, удивлялся силе воли или, может, непроходимой простоте девчонки, упорно не желающей замечать ни шепотков за спиной, ни тупых диверсий Лексуса, направленных на то, чтоб ее вернуть, ни дебильных подкатов смертничков, решивших, что она теперь — новая жертва.

На нее ничего этого не налипало. Вся грязь слухов, все попытки Лексуса, все мимо. Все — пыль у ее ножек…

И я тоже там. У ее ножек, красивых, стройных, маленьких таких… Я бы ей ходить не дал по земле, на руках бы таскал…

Я смотрел на нее и собирался с духом. Планировал, прикидывал, выстраивал в голове предложения, от которых она не сможет отказаться. И все никак не мог выстроить. Все, что в башке возникало, отдавало такой дичью, такой тупизной, что становилось понятно: она просто поднимет на смех. Или, что еще хуже, не заметит моих потугов.

Башка лопалась от напряга, настроение, и без того поганое, стремилось к минусовой отметке, и хорошо, что немного отвлекала необходимость прореживать тех утырков, что пускали на Блонди слюни. Причем, делать это так, чтоб они не поняли, из-за чего так встряли.

Особенно кайфанул я, конечно, когда в клубе размазывал сучару, посмевшего тронуть ее, по танцполу. Ох, оторвался! И плевать мне в тот момент было на все! В том числе, и на срок.

В конце концов, я к этому был готов. Хотя и не планировал, конечно. Но тут нихера не попишешь, папашины гены, мать их…

Главное, что немного унял бушевавшую внутри злобу.

Когда нас с Сомярой выпустили, даже ничего не предъявив, я удивился, но слабо. Все мысли были заняты Блонди, только ею.

Случай в клубе я воспринял за хороший знак. Она же на меня там смотрела? Смотрела… И лицо не кривила. Наоборот, очень даже хорошо смотрела… Правильно. Значит, был крохотный шанс.

В итоге, после всех размышлений, я дал себе время.

Еще пару дней хотя бы.

И потом… Потом явно что-то поменяется. Может, представится случай… Может, Блонди опять посмотрит на меня? Хотя бы…

Когда я увидел, как ее зажимает в углу у библиотеки Лексус, клянусь, едва не сорвался. Она была такая сладко помятая, с губами натертыми… У меня сердце остановилось, реально, когда осознал ситуацию!

Захотелось взять эту тварь, победно лыбящуюся во весь рот, и долго стучать тупой башкой о стену.

Остановило только то, что у Лексуса, несмотря на все попытки, была явно недовольная рожа. Верней, не настолько довольная, какая должна была бы быть, если б Блонди вернулась к нему на сто процентов. Хотя… Может, мне казалось?

В любом случае, размазывать его тонким слоем по универскому паркету было не за что. Если она решила к нему вернуться… То, бля, значит дура.

Она дура, а я — козел и трус. Упустил шанс.

Прав был опер, надо ему бутылку поставить. И по роже дать еще раз профилактически.

Именно в таком направлении текли мои мысли, когда Блонди вышла на крыльцо универа… И подошла ко мне.

Глава 21

— Куда мы едем? — вопрос получается немного нервным, я это замечаю и стараюсь максимально выдохнуть. Потому что ну хватит уже! Сколько можно переживать?

Ничего особенного не происходит, обычное свидание двух малознакомых людей… Пожалуй, представлю себе, что это — что-то вроде свидания вслепую. Никакого ожидаемого результата, а так… Отметка о случившемся… Конечно, ромашки, сиротливо лежащие на заднем сиденье, немного не вписываются в концепцию, но, учитывая, что Немой их так и не вручил… Может, они вообще не для меня?

Господи, как глупо!

— Поедим сначала где-нибудь, — Немой лениво докручивает руль, уверенно выезжая на трассу по направлению к центральному району города, — а потом… Посмотрим…

Я молчу, немного удивленная такой властной манерой разговора. Не то, чтоб я вообще в курсе, как именно разговаривает обычно с девушками Немой, но то, что не мямлит, уточняя, чего бы мне хотелось, куда нам поехать и так далее, даже… импонирует?

Он ведет себя не как парень, а как мужчина, твердо знающий, чего хочет. Большой опыт? Часто ездит на свидания?

Мне приходит в голову, что за все годы нашего с ним знакомства ни разу не видела его ни с одной девушкой дважды.

Конечно, вокруг элитной четверки девчонки крутились постоянно, и очень меня этим, надо сказать, выбешивали, но вот ни Сом, ни Немой, ни Вилок тем более, постоянно ни с кем не общались. Только Олег все время приходил со мной на их тусовки… Странно, как я раньше не задумывалась об этом? Почему так происходило?

Я искоса посматриваю на профиль Немого, отмечаю его чеканность… Брутальность даже. Он ведь привлекательный. И очень даже. Для определенного типажа девушек, любящих вот таких вот зверей…

Почему до сих пор ни с кем не завел постоянных отношений?

Его дурная слава, в принципе, наоборот, должна привлекать…

Пока размышляю, Немой паркуется у одного из центральных ресторанов города. Дорогое заведение.

Мы сюда иногда с мамой заезжаем, после шопинга. И папин юбилей тоже тут отмечали…

Я удивляюсь, потому что не ожидала, что именно сюда привезет… Думала, что-то попроще выберет.

Немой выходит из машины, открывает мне дверцу. И ждет, пока выйду. А для меня опять слом шаблона: его непонятно откуда взявшиеся манеры…

— Ну что, так и будешь сидеть? — наконец, не выдерживает он, — или для тебя слишком просто?

А нет, все в порядке у него с манерами. Как не было их, так и нет. Почудилось мне с перепуга…

Игнорируя его руку, выхожу из машины, иду первой к двери ресторана.

Немой следует за мной, толкает стеклянное полотно перед самым моим лицом. Я моргаю на крупную кисть с разбитыми костяшками человека, привычного заниматься боевыми видами спорта, но не комментирую, прохожу дальше.

В ресторане нас ведут за заранее забронированный столик, что в очередной раз выдет уверенность моего спутника. Предусмотрел, надо же… А если бы я не захотела сюда ехать? А он спрашивал?

То-то же.

— Прости, я пойду руки помою, — говорю я и практически бегом направляюсь в туалет.

Там смотрю на себя в зеркало, удивляясь возбужденному, красному лицу. Чего это я так разволновалась? Ничего же не происходит… Повторив эту мантру про себя еще несколько раз, возвращаюсь к столику и обнаруживаю, что уже принесли напитки.

Причем, Немой и в этот раз обошелся без моего мнения.

Я смотрю на грушевый мохито, стоящий напротив моего места, выдыхаю, сажусь.

— Спасибо, — пробую аккуратно напиток, — мой любимый. Как узнал?

Немой пожимает плечами, никак не комментируя.

Сам он пьет воду с лаймом.

— Я заказал пиццу, — наконец, говорит он, — и салат.

— Да, отлично, — киваю я, — я люблю пиццу. И салат.

Он неожиданно щурится напряженно:

— Ты даже не уточнила, какую. И про салат не уточнила. А если не понравится? Промолчишь? Вежливая?

Его наезд непонятен, и вызывает ответную агрессию, но я стараюсь ее пригасить нейтральным:

— А что плохого в вежливости?

— Ничего, — усмехается он, — ничего хорошего.

— То есть, мне сейчас стоило устроить концерт из-за пиццы? И салата? — уточняю я по-прежнему спокойно, неожиданно находя странное удовлетворение в том, что Немой выводится на эмоции, выбешивается.

— Тебе стоило хотя бы иногда проявлять свое «я», а не таскаться без своего мнения, словно корова на веревке.

— Это ты меня так мило возвращаешь к нашему разговору сегодняшнему? О том, что я — инфантильная папочкина принцесса без своего мнения?

— Считай так.

Я ужасно хочу уйти, понимая, что свидание провалено, и нет смысла дальше находиться рядом с этим хамом, но тут приносят заказ.

Я смотрю на ароматную пиццу, сборную солянку из всех, представленных в ресторане видов, на овощной салат, призванный нежно оттенить вкусы пиццы, и понимаю, Немой меня явно подначивает, явно не просто так грубит, тоже хочет вывести… На что-то.

Неожиданно мне становится невероятно интересно, кажется, что разгаданная линия его поведения добавляет остроты во вроде бы уже окончательно проваленное свидание.

Я нежно улыбаюсь, подхватываю кусок пиццы руками и с удовольствием кусаю. Смотрю на напряженного парня напротив, жадно следящего за моими действиями, готового к любому моему выбрыку… И наслаждаюсь тем, что сломала ему шаблон.

Кайф какой…

То ли еще будет, мальчик!

— Я ведь тебе не нравлюсь, Захар, — мурлычу я своим самым сладким голосом, медленно обхватываю трубочку губами, отпиваю, щурюсь на его каменное лицо, — с самой первой встречи… Почему?

— С чего ты взяла… — бормочет он, неожиданно отведя взгляд и вроде бы даже смутившись.

А я, не торопясь, откусываю еще кусок, прожевываю, наслаждаясь все больше тяжелеющим взглядом Немого, и улыбаюсь, подключая все свое обаяние:

— Потому что это видно, Захар. Ты на меня смотришь так, словно в чем-то упрекаешь… Но я не могу понять, в чем я провинилась? Или тебе просто не нравятся… Нормальные девушки?

Немой сжимает губы, а затем внезапно расслабляется, тянет сигарету из пачки, прикуривает, смотрит на меня через дым.

— Смотря что ты считаешь нормальностью…

— Скромность, спокойствие, привычку думать головой, не бросаться на… — начинаю перечислять я, но Немой перебивает:

— То есть, ты не бросилась на Лексуса?

— Нет, — удивленно отвечаю я, — что за глупые идеи?

— То есть, ты реально не врала там, на крыльце? И согласилась бы встречаться с кем-то… Менее богатым?

— Да причем тут вообще богатство? — я все же выхожу из себя, повышаю голос. Не надо бы, он только того и ждет, но черт! Ну надоело мне уже это необоснованное обвинение! Я не давала повода! — Мне это никогда не было важным!

— Конечно! Именно поэтому ты встречаешься с самым популярным парнем универа, — скалится Немой, — и, кстати, он в курсе того, что ты тут со мной сидишь?

— Нет…

— А чего так? Вы же, вроде, вместе опять?

— С чего ты взял?

— То есть, ты просто так с ним по углам обжимаешься?

— Да какое тебе дело, в конце концов?

— Никакого! О том и говорю: папочкина правильная принцесска! Недолго ты погуляла на воле! Сразу в стойло вернули!

— Ты! Ты… Ты не имеешь права так обо мне! Не имеешь права! Я не давала повода!

— Давала!

— Нет!

— Да!

Я внезапно понимаю, что мы уже не сидим за столом, а стоим друг напротив друга и злобно боремся взглядами. Когда успели выскочить? Неизвестно. Вообще мимо меня этот факт прошел!

Немой стоит очень близко, ноздри раздуваются от гнева, глаза горят, губы сжаты плотно. И широкая грудь ходит ходуном, давая понять, что он едва держит себя в руках.

Наверно, я не лучше выгляжу, хотя гораздо смешнее, конечно. Такая пигалица рядом с большим зверем. Сейчас схватит меня этими своими ручищами, что так сильно, до белых костяшек, сжимает в кулаки, и сдавит…

Невольно перевожу взгляд с его лица на бешено пульсирующую вену на мощной шее, сглатываю. И очень хочу отступить, но держусь. Нет уж, слабости он от меня не дождется! Дурак и однобо мыслящий мужлан!

Папочкины принцессы ему, видите ли, не нравятся! А не пошел бы он!

— Думаю, на этом наше свидание можно завершать, — бормочу я, — спасибо за приглашение…

Немой удивленно моргает, судя по всему, тоже только-только осознав наше положение, а затем усмехается:

— Бля, вся в роли…

Да не может быть! После этого он все еще меня смеет упрекать?

— То есть, — щурю я глаза, — ты считаешь…

— Я считаю, что ты мне должна была по роже дать сейчас, а не благодарить. Но папочкины принцессы так не делают, да? Они не бьют хамов, слишком много себе позволяющих, не оскорбляют уродов, променявших их на дешевых потаскух, и даже больше! Они потом возвращаются к этим уродам и позволяют лапать себя прямо в общественном месте…

Я не понимаю, в какой момент бью его.

То ли, когда он говорит про хамов, то ли, когда про потаскух…

Но факт остается фактом: моя ладонь плотно припечатывает его по физиономии, и это неожиданно больно. Потому что у гада твердая, дубленая кожа и щетина, словно наждак!

Звук получается, тем не менее, очень хлесткий, звонкий, Немой замирает, неверяще смотрит на меня, словно не понимая, что произошло сейчас…

Трогает себя за щеку.

Я, уже приходя в себя и осознавая произошедшее, страшно пугаюсь, делаю шаг назад… Вернее, пытаюсь сделать, потому что Немой неожиданно низко рычит, одним движением покрывает разделяющее нас расстояние и хватает меня за оба локтя, подтаскивая к себе…

Глава 22

Немой

Как же она меня бесит!

Папочкина гребанная принцесса, вся такая аккуратная, нежная, правильная. Манеры эти королевские, губки пухлые, реснички длинные.

Взмахнула — и пиздец тебе настал, Захарка. Конкретный такой. Мозги как поплыли в самом начале, когда только подошла к машине, в этом платьишке, с этими коленками… Только посмотрела… Так до сих пор и плывут, похоже, мозги мои тупые…

Иначе, как еще можно объяснить свое дебильное поведение? Как объяснить даже самому себе невозможность сдерживаться, бесконечную тупость и желание сделать ей побольнее, уязвить, заставить скинуть эту кукольную принцесковость. Хотя бы чуть-чуть уязвимость свою показать, показать, что живая, что настоящая!

Так, поневоле, пожалеешь, что не в Средневековье каком-нибудь живем… Там было бы проще.

Спас принцеску от дракона, кинул поперек коня, хлопнул по жопе и увез в свой замок.

И там уже, наедине, подробно и обстоятельно объяснил, как нужно правильно себя вести с рыцарями. В каких позах и с какими звуками.

Ну а потом, после многократных объяснений, пригласить священника, или кто там проводил раньше обряды венчания? И закрепить успех на официальном уровне. А после уже можно и папочке королю весточку отправлять. С голубиной почтой, ага. Чтоб недели две шла. К тому времени уже и гнев папашкин поутихнет, да и принцеска смирится. И, может, даже кайф начнет ловить. А то и залетит…

Бляха, не стоило мне в детстве голожопом «Айвенго» читать… Все нормальные пацаны, вон, фильмы смотрели про супергероев, да в игрушки играли, а я, как дурак, прадедову библиотеку нашел на чердаке. И вперся.

И вот теперь не знаю, что делать.

Очень сильно хочется ее прямо тут, в ресторане, тупо разложить на столе и заткнуть этот язвительно кривящийся рот губами. Так, чтоб глазки, типа невинные, голубые, кукольные, раскрылись широко, чтоб отбивалась и мычала, а потом… Потом стонала и уже не отбивалась. Почему-то я уверен, что не отбивалась бы.

Что понравилось бы.

Вообще, тема нашего секса, постоянно преследовавшая меня на протяжении всех этих гребанных лет, сейчас приобретает невозможную остроту. Такую, что трудно удерживать нить разговора.

Она сидит передо мной, тянет из трубочки грушевый мохито. А я вспоминаю, как она удивилась, когда увидела его. Типа, ах, как это ты узнал, что он мне нравится!

Да потому что я все про тебя знаю, папочкина принцеска! Вообще все.

И какой сок предпочитаешь, и что в компаниях всегда пьешь этот дурацкий безалкогольный грушевый мохито, и что салат любишь обычный, овощной. А сладкое не любишь. Пицца тебе нравится с пепперони, а мясо — говяжий стейк медиум прожарки. Да, я — тот еще сталкер и тот еще дебил. Все про тебя знаю.

И, по идее, сейчас должен бы все усилия направить на то, чтоб реализовать свои долгоиграющие мечты. Ведь реально шанс, такой шанс!

Я вспоминаю, как стоял сегодня перед зеркалом, придирчиво осматривая себя на предмет критических проебов во внешности и бесясь, потому что этих проебов, как мне казалось, вагонище, и никуда их не денешь. Рожа выглядела небритой, как ты ни скобли ее, нос тоже не выправить, легкое искривление так и осталось, это приятель папаши постарался, урод, решивший поучить шенка правильному удару. Папаша его потом тоже поучил. Качественно. Глаза горели, как у дебила, взволнованно и радостно. На футболке опять проявлялись пятна от пота, приходилось с матом менять на другую. Джинсы… Ну, джинсы, как джинсы… Короче, вместо спокойного и уверенного в себе парня, на меня из зеркала смотрел идиот с взволнованной кривоносой рожей.

А букет ромашек, который с особой тщательностью выбирал целый час в цветочном магазине, только подчеркивал общий дебилизм образа и ситуации в целом.

Я дико волновался и привычно прятал это все под хамским поведением и молчанием.

У меня всегда так: если критическая ситуация, то я затыкаюсь намертво и просто действую. Если разборка с другими, то сразу бью. Первым, как папаша с дедом учили. А вот если с девчонками… То тут тоже обычно не требовались разговоры. И девчонки у меня были такие, что не бесед светских ждали.

Так что такая ситуация, когда надо развлекать девочку орально, словами, то есть, у меня вообще впервые. И опыта нет в этом деле!

И вот надо же, чтоб первый раз случился именно с острой на язык Принцеской!

Которая, конечно, вся из себя правильная и слова грубого не скажет, но бьет ведь прицельно.

Так, что в себя прийти не могу.

И, на автомате, тупо хамлю в ответ на мягкие, полные яда, фразы.

Хамлю, стараясь вывести ее, и злясь на себя дико, потому что понимаю, что похерил я свой шанс, свиданку похерил, и ничего мне как не светило, так и не светит. И, когда понимание это накрывает с головой… Неожиданно становится легче. Словно руки развязываются.

Я все равно для нее теперь навсегда мудак и дебил, так хули сдерживаться?

Она не срывается все же, лупит меня ладошкой по щеке. А я пропускаю удар. Первый раз с пятнадцати лет.

И сам не понимаю, как теряю контроль полностью, перехватываю ее, грубо, по-хамски, тяну на себя.

Принцеска запрокидывает голову, таращит на меня голубые испуганные озера глаз, а я, поймав себя на неожиданно дурном кайфовом удовлетворении, потому что мечты, сука, сбываются, пусть даже в таком вот, извращенном виде, наклоняюсь к ее полураскрытым, манящим губам и выдыхаю:

— Бесишь меня!

— А ты — меня! — не остается в долгу Алька, бледнея и жалко трепыхаясь в моих руках.

Мне ее беспомощность, слабость приносят сладкое, болезненное удовольствие, которое хочется продлить. И сделать его еще острее.

И я не сопротивляюсь своим желаниям. Свидака проебана, шанс на нормальные отношения — тоже.

Можно не стесняться, да?

Резко наклоняюсь и прижимаюсь жадным ртом к дрогнувшим под моим напором губам.

И голову тут же выносит таким ударом кайфа, что стоять получается с трудом!

Она все еще пытается трепыхаться, сладко так, завлекательно, словно воробушек в лапах кошака. С пониманием, что все, приплыли, и верой в то, что все еще возможно.

Невозможно, принцеска… Невозможно.

Ее губы такие сладкие, такие вкусные, что я поневоле удивляюсь тому, насколько это не совпало с моими многолетними фантазиями.

Насколько все круче в реале!

Я с жадностью вылизываю ее, кусаю, кажется, даже рычу что-то, повелительное, приказывающее подчиниться, не трепыхаться больше, сграбастываю ее всю, целиком, отрывая от земли и жарко щупая сразу везде. И не могу насытиться до конца своей насильной вседозволенностью, не могу прекратить все!

Слишком долго ждал!

Слишком долго хотел!

Слишком хорошо понимаю, что это у меня только один раз будет! Только раз! Больше она мне не даст! Не подпустит к себе ни за что!

Я это знаю. И потому тяну мое случайное сладкое мгновение кайфа, как могу.

От Альки пахнет сладостью, нежностью, невинностью даже. И вкус ее губ, с нотками мяты и грушевого нектара, сносит остатки самоконтроля.

Я хочу ее прямо тут, в этом пафосном рестике, на этом столе. Прямо сейчас.

Зарываюсь пятерней в пушистые волосы на затылке, кусаю пухлые губы, потом скольжу ниже, по скуле, к мочке ушка, полупрозрачного, вкусного, она уже не вырывается, только ахает сдавленно, дрожит в моих руках… Я ощущаю дикую, невозможную эйфорию от ее ответа, тут же прикусываю на эмоциях кожу возле ушка, всасываюсь, как долбанный вампир, умирая от кайфа и вкуса ее кожи на языке, и Алька замирает, стонет, вытягивается тростинкой в моих лапах…

Припечатываю на инстинктах ее сильнее к себе, подхватываю под круглую попку, что не давала мне покоя все это время…

— Эм-м-м… Я прошу прощения, молодые люди… — голос официанта заставляет нас замереть. — Здесь общественное место, люди с детьми приходят… Не могли бы вы…

Я лично ничего не могу сейчас. Просто неспособен. Ни руки разомкнуть, ни губы оторвать от ее вкусной до безумия кожи. Ни сказать хоть что-то.

Алька приходит в себя быстрее.

И пользуется моим временным ступором, каким-то образом скользнув по мне, словно маленькая кошечка по стволу дерева, выбирается из загребущих онемевших лап и, подхватив сумочку, выбегает из ресторана.

Я тупо моргаю на сохраняющего достоинство официанта, а затем…

Затем словно обухом по голове лупит!

Она мне ответила!

Она реально ответила! Стонала в моих руках!

Бля!

И куда это она после такого мотанула?

Мне тоже надо в ту сторону!

Бросаю на стол крупную купюру, подхватываю куртку и выношусь следом за бегущей хрен знает куда Алькой.

Я не думаю сейчас ни о чем, кроме одного: догнать! Догнать! И… И дальше будет видно.

Глава 23

Я выбегаю из ресторана, ничего не видя перед собой и особо не соображая, куда меня несет.

В глазах красное марево, щеки пылают, уши горят, и все внутри горит! Меня плавит от замешательства и стыда!

Бегу по улице прочь, подальше от этого места, видевшего и, наверняка, сладко посмаковавшего мой позор, от Немого, оказавшегося очень даже говорящим и, мало того, что говорящим, так еще и действующим!

Да уж, он явно не из тех, кто теряется рядом с девушкой, кто не знает, что с ней делать!

Этот отлично знает!

И делает!

И блин! Почему я не отбивалась? Почему позволяла? Почему?

Главное, словно марево какое-то накрыло удушающее, и сразу с головой! Словно под водой оказалась, уши закладывает, в глазах темно, воздуха нет, в голове — паника!

Никогда со мной не было такого, чтоб настолько отключало! Никогда! Ни при поцелуях с Олегом, ни в постели с ним… Ни разу! Вообще!

Я словно в дурном романе очутилась внезапно, где тело героиню предает. Всегда смеялась над этими штампами… И что? Я сама теперь — ходячий штамп!

Да как мне в глаза смотреть… Кому бы то ни было?

Я убегаю, трусливо опасаясь оглянуться, опасаясь погони, сжимаю чудом прихваченную со стола сумочку, мечтая внезапно оказаться у себя дома, в безопасности…

И когда неожиданно упираюсь в преграду, очень знакомо пахнущую, каменную, жесткую преграду, не могу притормозить, на автомате врезаясь лицом. В то же мгновение осознаю все, поспешно упираюсь ладонями в горячую, ходящую ходуном грудь, обжигаясь, отдергиваю ладони, опять по инерции вписываясь щекой в Немого.

Он тут же фиксирует меня в этом положении, обхватывая своими жесткими лапами и позволяя только чуть-чуть отклониться. Чтоб в лицо его посмотреть.

Я смотрю. И поражаюсь тому, насколько бешеный, насколько дурной сейчас у него взгляд.

Немой, по своей обычной традиции, не говорит ни слова, но смотрит очень говоряще. Прямо-так даже не говоряще, а… трогающе? Он словно прикасается ко мне. Губами. Опять! Как в ресторане! И я опять дрожу коленками, как слабовольная дурочка, не в силах ему противостоять.

В голову, совершенно отупевшую от шока и нежиданности, приходит вполне логичная мысль: если он сейчас захочет продолжить… Я ничего не смогу сделать. Я даже крикнуть не смогу.

И почему мне не страшно? Почему мне… Странно? Внутри все не перестает гореть, кажется, наоборот, только сильнее распаляется от его близости.

Мне надо остановиться, и его остановить!

Мне надо прийти в себя!

Это же не мой типаж! Совершенно!

Я не люблю таких… зверюг…

Но если он… продолжит, я… позволю? Ох…

Немой держит крепко за плечи, впрочем, не делая никаких попыток спустить руки ниже, смотрит настолько тяжелым, давящим взглядом, что мне трудно дышать. И молчит! Боже, опять молчит!

Мы стоим посреди улицы, на нас оглядываются!

Я опять несмело кладу ладони на широкую грудь парня, не отталкивая, это бесполезно сейчас, просто обозначая намерение.

Я не особенно верю, что он хоть как-то способен воспринимать мои сигналы, и потому невероятно удивляюсь, когда слышу хриплый голос:

— Прости…

Че-го?

Наверно, глаза мои, дико увеличившиеся на испуганном лице, говорят сами за себя, потому что Немой, подумав, чуть-чуть дает мне еще свободы, немного, ровно столько, чтоб могла дышать не только запахом его тела, очень, кстати, вкусным, тяжелым, но таким… будоражащим.

И повторяет, наверно, специально для испуганных дурочек:

— Прости… Я… Разозлился.

Каждое слово дается ему с трудом, это видно.

Я внимательно изучаю его лицо, ничего не отвечая и… неожиданно смягчаюсь.

Надо же… Прощения просит… И кто? Немой! Это достойно хотя бы диалога.

— Странный способ вымещать злобу, — тихо говорю я, а затем, решив, что он уже достаточно в себе, чтоб воспринимать мои телодвижения правильно, неловко шевелю плечами, без слов прося отпустить. Почему-то мне кажется, что прямая просьба будет сейчас воспринята… Неправильно. Возможно, как сигнал к обратному действию. А я не уверена, что готова сейчас к повторному… Не уверена, что выдержу.

Немой, словно только сейчас осознав, что удерживает меня, аккуратно размыкает пальцы и засовывает сжатые в кулаки руки в карманы джинсов. Судя по всему, он просто не понимает, куда их теперь девать.

— Ты кричала… — он снова поражает желанием продолжить разговор, оправдать свое поведение, — и мне захотелось тебя… Заткнуть.

— Засунув язык мне в рот? — иронично поднимаю я бровь, почему-то уже совершенно успокаиваясь.

Мне нравится этот Немой, чуть-чуть сконфуженный, вынужденный оправдываться, объясняться. Он такой… Немного нелепый, странный… И по-своему очаровательный.

И я ловлю себя на том, что уже и не злюсь на его поцелуй и его хамство.

Ну, в конце концов… Что он такого прямо жуткого сказал? Кроме правды? Немного извращенной, сторонней, не имеющей ничего общего с моими мотивами и моей личностью… Но я ведь и сама с недавних пор начала задумываться о том, как выгляжу со стороны, как выглядит мой парень, верней, бывший парень, как выглядит его окружение, мои так называемые подруги… А Немой, получается, только озвучил это все.

А я разозлилась, что меня, видите ли, воспринимают не так, как мне надо.

Так чья это проблема?

Немого?

Или моя?

— Я… Могу отвезти тебя домой? — спрашивает он, решив, видно, что такое долгое молчание — явный признак того, что я жду каких-то шагов.

— Почему домой? — вырывается у меня вопрос, хотя, если подумать, так удобно было бы: обиделась, все, свидание завершено… Оно же изначально было провалено… — Все? Свидание завершено? Так быстро?

— А ты… Не обиделась? — впервые вижу Немого настолько обескураженным. Его малоэмоциональная физиономия в этот момент стоит того, чтоб продолжить легкое издевательство.

Что, ожидал, что так быстро от меня избавишься? А вот нетушки! Я с тобой еще поиграю! За все! За слова грубые, поцелуй насильный, поведение хамское…. И за то, что правду в глаза говоришь.

Не нужно девушкам правду говорить в глаза, они от этого превращаются в ведьм и жгут правдолюба на костре.

Потому я на всякий случай отхожу еще на шаг, поправляю порядком разворошенную одежду и говорю спокойно:

— Знаешь, если ты больше ничего не запланировал, то вези домой, да. Но вообще… Неудивительно, что у тебя постоянной девушки нет. Ты совсем не умеешь ухаживать.

Немой сжимает губы, скользит по мне неожиданно жадным и каким-то на редкость жестким взглядом, от которого вся моя уверенность в себе и желание поиронизировать над ним пропадают.

— Я запланировал… — хрипло говорит он, — еще кое-что. Поехали? Или… — тут он делает паузу, усмехаясь, — или ты хочешь вернуться и доесть пиццу?

— Нет! — тут же поспешно отвечаю я, на мгновение представив, как возвращаюсь в ресторан, как смотрят на меня официанты и обмениваются понимающими улыбками, как гости разглядывают… Нет уж! — Я наелась. Спасибо.

— Тогда поехали?

Он опять не говорит, куда, не спрашивает моего мнения, возвращаясь к привычной роли властного придурка…

Но я сегодня на редкость храбрая и давно уже вышла из зоны комфорта. А потому киваю:

— Поехали.

И храбро иду к машине первой.

Привычно уже ощущаю спиной внимательный темный взгляд Немого, покрываюсь мурашками, не удержав равнодушное отсутствие реакции…

И не хочу думать, зря я сегодня такая храбрая, или нет?

И чем мне это грозит, во что выльется в итоге…

И не пожалею ли я?

Почему-то мне кажется, что в любом случае не пожалею…

Глава 24

— Я не знала, что у нас такое есть… — я задумчиво разглядываю сцену, самую обычную, смонтированную чуть ли не на живую. Позади — простое полотно, или это пластиковые панели такие, мне не видно с высоты и с расстояния полсотни метров.

Перед самой сценой, расположенной на набережной, чуть сбоку, где кончается асфальт и начинается трава, происходит людское шевеление. Народ садится на принесенные складные стульчики, кто-то просто на пенки, постеленные прямо на землю. Переговариваются, открывают напитки, шуршат упаковками с едой. Но как-то… Деликатно, что ли? Без лишнего шума и ажиотажа. Да и люди собираются, в основном, не особенно молодые.

Конечно, я углядываю парочки, примерно нашего возраста, но их немного. А все больше средних лет, и даже пожилые есть.

На самой сцене вовсю идет установка декораций, а чуть сбоку — настройка живого оркестра.

Удивительно!

— Они уже второй год тут выступают, — отвечает мне Немой, я поворачиваюсь к нему, стоящему за спиной, и ловлю задумчивый взгляд. Не на меня. На сцену внизу.

— Надо же… — пожимаю плечами, — не слышала…

— Да, раз в месяц примерно, и только летом. Ну, еще поздней весной и ранней осенью, если погода позволяет. Сегодня — последний раз в этом году.

— А откуда ты про это место узнал?

Я не имею в виду концерт молодежного театра оперы, хотя вообще не знала, что у нас в городе такой есть.

Нет, я имею в виду место, где мы сейчас находимся.

А находимся мы на крыше пятиэтажного жилого комплекса, из недавно построенных и примыкающих прямо к набережной.

Отсюда прекрасно видно сцену и, я больше чем уверена, что и слышно тоже.

Крыша имеет небольшой, но вполне серьезный бортик, возле которого лежит толстая пенка, укрытая мягким пледом, сидеть, наверняка, удобно и тепло. А сбоку, прямо на каменном бортике, стоят пара бутылок воды и белое вино. Еще в пластиковых контейнерах виноград и какие-то воздушные пирожные.

Вообще, уровень подготовки впечатляет.

Я реально не ожидала ничего подобного, когда соглашалась продолжить свидание.

Рассчитывама, максимум, на кино. Или, например, на прогулку в парке… Все это мы с Олегом уже обкатали миллион раз, он мне и романтическое свидание на крыше тоже устраивал, есть у нас в городе такая популярная крыша, половина фоток удачливых девчонок, которые считают, что им повезло с парнем, оттуда. Олег подключал специальное агентство, которое все ему все это делало…

А здесь…

Я что-то сильно сомневаюсь, что про эту крышу хоть кто-то знает. Хотя, если б то же самое агентство выяснило, то реально обогатилось бы. Здесь невероятный вид на реку, наверняка, шикарные закаты и рассветы, можно все обыграть…

Однако же, никто ничего не знает.

Кроме Немого.

И это странно, очень странно…

— Я здесь живу, — неожиданно звучит ответ, я удивленно открываю рот, жду чуть-чуть, что Немой как-то распространит предложение, но, естественно, не дожидаюсь.

Ну что же, уточняющие вопросы — наше все…

— Где? На крыше?

Максимально невинно, и, главное, без улыбки спросить.

Немой хмурится, изучает мое лицо пару секунд, словно выискивает издевку, не находит и нехотя отвечает:

— Нет… Здесь, в доме…

Ого…

Неплохо живет Немой… Место, насколько я знаю, довольно дорогое. Но теперь хотя бы понятно, откуда у него ключи от крыши.

— Родители живут? — уточняю я, неожиданно как-то растерявшись даже. И чуть-чуть напрягшись. Он ведь… Словно домой меня привел. А это уже наглость. Даже Олег себе такого не позволял в первое свидание. Хотя… Олег и не целовал меня на нашем первом свидании. Я не позволила. Так что Немой его по этому параметру уже превзошел…

— Нет, — коротко отвечает Немой, — я. Один.

— Один? Снимаешь?

— Нет…

Больше он ничего не говорит, а я не могу уже спрашивать. Почему-то это кажется неправильным и чересчур навязчивым. Словно выясняю его благосостояние, наличие соседей, с далеко идущими планами… А я ведь ничего такого…

Пожимаю плечами, поворачиваюсь опять к сцене. Там уже оркестр прекращает настройку, прожекторы затемняют место действия.

И все вокруг погружается в полумрак. И наша крыша тоже.

— Садись, — Немой, не двигаясь специально, каким-то образом оказывается еще ближе, буквально за спиной, касается меня. Не руками, нет!

Всем телом словно.

Я ощущаю, как волосы на шее шевелятся от его дыхания, и паникую, думая, что зря я согласилась, зря такая смелая…

Но теперь не убегать же с криками от него? Это смешно… И раньше надо было, пока не догнал…

Ну, ничего, посмотрим спектакль, а потом я поеду домой… Да, ничего больше и не будет.

Он сам, наверняка, уже сто раз пожалел о своей несдержанности и точно знает, что я ничего больше не позволю. А я и не позволю. Правильно считает.

Значит, и пробовать не будет. Да? Да.

Я киваю, смело делаю шаг вперед, сажусь на пенку, стараясь устроиться ближе к краю, опираюсь на бортик, как на высокие перила в театре, и смотрю исключительно на сцену. Очень удобно, надо сказать. Хотя и немного прохладно.

Невольно ежусь.

— Замерзла? — хриплый голос раздается совсем рядом, над макушкой, провоцируя марш мурашек от шеи до копчика, а затем мне на плечи падает пушистый теплый плед.

И сразу становится тепло, уютно и невероятно приятно. От того, что он такой… Предусмотрительный?

Надо же…

Все продумал…

Или, все-таки, воспользовался услугами агентства?

Олег, гад!

Я теперь всех подозревать буду!

Но не похоже, что Немой прибегал к помощи профессионалов. Они бы точно тут столик поставили и тарелки. И уж сто процентов не оставили бы фрукты и печенье прямо в упаковке.

Пока я размышляю, Немой садится рядом.

Не прямо близко-близко, но на расстоянии касания. Немного напрягаюсь, когда протягивает руку, но он всего лишь открывает вино и разливает его по пластиковым стаканчикам.

Предлагает мне.

Я храбро беру, хотя спиртным вообще не увлекаюсь, особенно, учитывая последний эпический раз с Радужной Поняшкой…

Но вино, легкое, фруктовое, приятно пахнет, и, судя по всему, совсем малоалкогольное.

— Спасибо, — благодарю я Немого, отпиваю чуть-чуть, смакую вкус, смотрю искоса на его профиль, четкий на фоне уже зашедшего солнца, — а что сегодня тут будет?

— «Юнона и Авось», — коротко отвечает он и тоже отпивает глоток.

Я не комментирую это никак, в принципе, даже радуясь, что он пьет, значит, у меня будет повод вызвать такси после представления.

Киваю.

Со сцены звучат первые ноты пролога, и я смотрю только туда.

Не скажу, что действие постановки вначале полностью увлекает, мне кажется, это и невозможно, учитывая обстановку.

Но песни безумно красивые, я, конечно, как и многие, слышала основную тему оперы «Я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу», но кроме нее, здесь очень много еще всего, не менее пронзительного и пробирающего до глубин души.

В итоге я, конечно, увлекаюсь, впечатляюсь, как-то между делом выпиваю весь стаканчик, и не замечаю, как Немой обновляет его. И еще раз. И еще.

Когда в голове начинает чуть-чуть шуметь, спохватываюсь и съедаю несколько ягод винограда.

Становится легко и приятно на душе, музыка расслабляет, темный вечер, уже давно перетекший в черную по-осеннему ночь, совсем не холодный. Или это мне так тепло под пледом?

Или это горячий бок моего спутника не дает замерзуть?

Когда он успел сесть настолько рядом? Вроде, вот только на расстоянии руки был…

Я, осознав внезапную близость Немого, выпрямляюсь невольно, чуть напрягаюсь. И смотрю строго на сцену. Строго.

— Тебе нравится? — раздается у меня над макушкой.

Боже… Он как-то так сидит, что я поневоле опираюсь о его грудь плечом и частью спины. А его дыхание, тяжелое и горячее, ворошит волосы на затылке и возле уха. От этого почему-то щекотно и страшно…

— Да-а-а… — тяну я, отставляя стакан в сторону, подальше, чтоб не успел обновить, и быстро закидывая в рот еще пару винградин.

Я и не заметила, как немного повело.

Странно так… Может, поэтому первоначальный страх уходит, а легкий напряг и ожидание непонятно, чего, остается…

На сцене граф Резанов прощается с Кончитой, музыка обволакивает и красиво ложится на мое настроение.

На эту темную ночь, на тихий плеск реки, который сейчас не слышится, но угадывается. На дуновение ветра, легкое, освежающее.

На дыхание неподвижно сидящего за моей спиной парня. Тяжелое. Напряженное. Словно он… Сдерживает его? Почему?

Почему у него настолько каменная грудь? И рука, потянувшаяся за вином, жесткая, перевитое венами запястье скульптурное.

А прикосновение губ к шее… Горячее. Неожиданное.

Ожидаемое.

Глава 25

Немой

Я не люблю извиняться. Не умею, не научили. Отец сам никогда не просил прощения, хотя было за что, и вообще не считал, что мужику эта опция необходима. Типа, если что-то делаешь, имей потом мужество отвечать за свои поступки. А извинения и откат назад говорят только о том, что ты в своих действиях чего-то не предусмотел. Значит, кто ты? Правильно, слабак. Его сын не может быть слабаком.

Так что…

Так что с Алькой это я, можно сказать, целку сломал.

Извинился.

И, как сейчас выясняется, очень правильно сделал! Потому что, если б не извинился, то… То не было бы этого всего.

Того, что конкретно в эту минуту происходит.

А происходит невероятное.

Я сижу рядом с ней, чуть позади, так, чтоб без палева прикоснуться к спине и плечу. Вроде, это и не касание, вроде, это все просто так…

А вот вообще не просто так!

И охереть, какое касание!

Не знаю, как она, а вот я весь уже горячий, дотронься — огнище будет!

Она сидит передо мной, увлеченная постановкой, а я увлечен только ею.

Ее тонкой шеей, такой беззащитной сейчас, соблазнительной. Губы сохнут от того, как сильно хочется дотронуться. Просто чуть-чуть скользнуть… Собрать тепло ее медовой кожи, ощутить, как сладко-беспомощно дрогнет, как податливо прогнется… Если бы реально знал, что так и сделает, что дрогнет, что прогнется, приглашая к действию, давно бы сделал…

Но я не знаю. Не уверен.

Когда, пару часов назад, бежал за нею по улице, был уверен.

Вспоминю свое дурное состояние в тот момент, удивляюсь самому себе. Реально, ведь без мозгов летел! Словно хищник за добычей. В башке только одно — догнать. Зубы вонзить. А уж как там дальше будет… Война план покажет.

Но догнал… Заглянул в глаза, полные слез, отчаяния, стыда… И понял, что нельзя сейчас напирать, нельзя хватать, тащить…

Она, конечно, глупая птичка в силках, будет сопротивляться, бессмысленно и слабо трепыхать крылышками… А я же с ума сойду от этого, окончательно двинусь… И наделаю всякого…

Она и без того на грани.

Из-за меня.

Надо же, герой блядский! Устроил свиданку! Наорал, предъяв пустых накидал, а потом еще и приставал, лапы распускал. Охрененное свидание получилось, прямо в учебник надо! С заголовком: «Как просрать свой единственный шанс».

Я посмотрел в ее глаза и… Извинился. Неожиданно для себя! Ни на что, в самом деле, не рассчитывая. Просто захотелось. Впервые в жизни захотелось пропросить прощения за свое скотское поведение…

Я был готов к тому, что меня отоварят по роже, и потом, в универе, будут предусмотрительно переходить на другую сторону коридора, чтоб не дай бог не столкнуться.

И совсем не был готов к ее реакции… И к тому, что мне дадут второй шанс.

Стоял, как дурак, смотрел на ее спину, когда Алька первой двинулась к машине, милостиво оставив меня приходить в себя после такого феерического завершения разговора… Стоял, а в башке рефреном: «Не проеби, дурак! Только не проеби в этот раз!»

И вот теперь, сидя за ней, в темноте осенней ночи, слушая вполне себе ничего музыку (я не знаток, так просто свезло, что театр тут рядом обосновался, хотя раньше я на них бесился, спать мешали своими воплями), дурея от сладковато-нежного аромата волос Альки, сходя с ума от того, как лежит локон волос на тонкой шейке, как красиво падают отблески прожекторов на бархатную кожу щеки, я изо всех сил сдерживаюсь и повторяю опять про себя все тот же рефрен, мантру свою про не проебать.

Потому что осознаю, если сейчас опять начну распускать руки, она просто от меня сбежит. Второй раз она этого уже не позволит.

Слишком правильная девочка…

Слишком…

Лексус, тварина, за ней несколько месяцев, как привязанный, ходил, прежде чем в койку уложил… А ведь у него с этим проблем никогда не было.

Ни у кого из нас не было, если честно. Даже у увальня Вилка.

Полно девчонок, готовых на первом свидании позволить тест-драйв. Ну а почему нет? Мы же не в девятнадцатом веке, в конце концов… Да и там, как я читал когда-то, тоже не особо заморачивались, на самом деле. Больше пиздели. Как и сейчас, впрочем…

Но вот с Алькой все по-другому, конечно.

Она потому что другая.

И сейчас мне одновременно страшно что-то сделать и дико хочется. Это «что-то» сделать. Как канатоходец, шаг влево-вправо — и пропасть… И грудь распирает от волнения и предвкушения. Этой пропасти. Потому что кажется мне, что падать будет сладко. Если вместе, да… Если позволит…

Она сидит, такая серьезная, я только чуть-чуть сбоку вижу ее, даже не в профиль, а в четверть всего… Но мне хватает, чтоб залипнуть.

И еще хватает, чтоб сойти с ума.

Я это отчетливо понимаю, и понимаю, что будет пиздец, если сорвусь. Будет финиш нашего свидания.

Но она такая, такая…

Мы на крыше одни, и я знаю, что никто сюда не придет.

Она в моей власти полностью.

Маленькая, красивая, тонкая, ничего, по сути, не понимающая. И практически в моих руках.

Когда успеваю придвинуться еще ближе, нависнуть над ней, сам не осознаю. Не замечаю этого перехода, этой точки отсчета, после которой уже не тормознуть будет.

Беленькая, фарфоровая какая-то…Платье это… Сидит скромно, ножки подогнув под себя… И кутается в теплый плед. Хорошо, что захватил… Плохо, что слишком закуталась… Я бы ее сам… Закутал… Руками. Сразу всю.

На сцене перед нами что-то происходит. Кто-то поет, кто-то с кем-то навсегда прощается.

А я смотрю, как тонкий локон на шее от моего дыхания шевелится, и это гипноз. Просто гипноз, сумасшествие какое-то.

Хочется дотронуться. Чуть-чуть. Может… Может, она не заметит?

Я же немного… Ну что ей, жалко, что ли? Если не дотронусь, сдохну, прямо тут превращусь в камень…

Ее локон от моего дыхания взлетает… И падает обратно… И от него мурашки по тонкой коже… Вкусные.

Ловлю их губами.

И Алька вздрагивает. Именно так, как мне мечталось только что. Вкусно. До одури. Хочется не целовать. Зубы вонзить. И зарычать предупредительно, чтоб не дергалась, пока я… Пока я ее пробую.

Голова у меня уже, практически, ни в чем не принимает участия, а Алька дрожит все сильнее, потому что я позволяю себе все больше. Уже не просто прикасаюсь губами, целую, и даже прикусываю, пока что легко. Пока что.

Себя не контролирую совсем, наваливаюсь, руки ставлю по обе стороны от напряженно сидящей передо мной фигурки, так, что она оказывается полностью в моих объятиях. Я пока что не сомкнул ладоней, остатком не мозга — нет! — инстинктами хищника, которые во мне вовсю сейчас руководят, понимаю, что пока рано. Не спугнуть… Не спугнуть только…

Она почему-то позволяет.

Сама не двигается, замирает, напрягается… Но не отталкивает.

Сквозь марево жара, душащего меня, замечаю, как сильно и часто поднимается и опускается ее грудь, как бьется синяя жилка под прозрачной тонкой кожей…

Я ее целую. Не могу сдержаться. Просто не могу.

Если бы сопротивляться начала, возразила, я бы… Не знаю, наверно, что-то сделал бы…

Но она не сопротивляется, не возражает. И я… Что-то делаю.

Мягко и сладко прикусываю ее, сдерживая зубы, но не до конца, наваливаюсь еще сильнее…

И неожиданно слышу тонкий, слабый стон. Такой, что, наверно, только мое, настроенное чутко на ее волну ухо могло распознать.

Замираю на полсекунды, с неверием вглядываюсь в ее лицо, с пляшущими на нем отблесками прожекторов.

Глаза Альки закрыты, лицо… взволнованное, прикушенная красная губа. И полная податливость.

Охереть…

Это где-то что-то открылось, что ли, в подпространстве, что мне такой подарок прилетел сюда?

Интуитивно понимаю, что медлить нельзя, тормозить нельзя! Мне каким-то образом сейчас свезло! Но везение может в любой мопмент закончиться, надо не тормозить!

Но и не гнать.

Не проебать, короче, шанс.

Аккуратно перемещаюсь так, чтоб видеть ее лицо.

Красивое, бляха, какое красивое… Она ангел. Нежный, чистый… Хочу ее.

Дико хочу.

И возьму. Возьму. Сейчас возьму. Пока позволяет. Плевать, что потом будет! Сейчас она моя. Практически моя.

А будет — полностью.

Кладу руки Альке на плечи, она открывает глаза в этот момент, смотрит на меня… Странным взглядом, словно не соображая, что просиходит.

Со сцены доносится что-то лиричное, женский голос поет про разлуку…

И музыка эта нас обвивает, словно в кокон заключает, добавляя ситуации нереальности, сказочности…

Упираю ладони в хрупкие плечи и легко укладываю Альку, так и не оторвавшую взгляда от моего лица, на мягкую пенку.

И тут же, не теряя зрительного контакта, падаю сверху, оставаясь на локтях и жадно разглядывая лицо моей неожиданной сегодняшней победы.

Надо же…

Расскажи мне кто еще пару дней назад, что я буду лежать на Альке, буду смотреть в ее огромные растерянные глаза, а на губах моих будет вкус ее кожи… Не поверил бы. Это же что-то из фантастики…

И вот она, фантастика наяву.

И сейчас я ее реальностью сделаю.

Наклоняюсь и мягко, аккуратно, не напирая, как в первый раз, прикасаюсь к полураскрытым губам. Тоже дрогнувшим мне в ответ. Взволнованно выдыхает мне в рот, упирает руки в плечи. Но слабо. С желанием, но не с силой…

Не хочешь? Хочешь? Давай «хочешь»? Давай? Если нет… Я же не смогу тормознуть… Я же… Сдохну, если тормозну. Если остановишь.

Не останавливает. Просто держит. Просто дышит.

Хорошо. Хорошо.

Замираю.

Пережидаю.

А затем продолжаю.

Мягко трогаю ее, провожу языком, пока еще не проникая в рот, только исследуя.

Позволит? Нет?

Позволяет.

А еще…

А еще ее мягкие губы растерянно и слабо отвечают!

И это — финиш, блять! Фиаско!

Потому что мне мгновенно сносит башню, и то, что происходит дальше воспринимается уже урывками, сном.

Сладким, кайфовым до боли сном…

Глава 26

Я никогда не ощущала себя так, словно к коже оголенный провод прикасается. И всегда думала, что это — пошлое на редкость сравнение. Штамп.

Но когда Немой проводит по шее твердыми сухими губами…

Это реально оголенный провод.

И ток в кучу киловатт по нему.

Потому что меня трясет. И хорошо, что в этот момент смотрю на сцену, смотрю, ничегошеньки не видя, да и не слыша, собственно…

И хорошо, что он сидит сзади, и лицо мое вне зрения.

Потому что наверняка выгляжу я тоже, словно током ударенная.

Глаза широко распахнуты, губы раскрыты от шока и невозможности закричать.

Мне хочется издать хотя бы звук, но из горла ничего не вырывается.

В голове бьется дурацкое: «Как же так… Он же… Он же извинился… Как он…»

Мне бы повернуться к нему, напомнить о случившемся, грозно посмотреть.

Мне бы прекратить это все.

Но не могу.

Вцепляюсь, как умалишенная, в плед, словно в последний оплот добродетели, смотрю слепыми глазами на сцену, а сама вся там, в районе шеи, которую жгут его поцелуи.

Касания, скольжение губ, легкая боль от зубов.

Он меня прикусывает!

Как… Как животное! Это вообще как? Это…

Почему-то некстати вспоминается Олег, всегда ласковый Олег, не позволявший себе ничего подобного… Правда, он пару раз пробовал меня шлепнуть по заднице во время секса, но я отнеслась к этому резко отрицательно, и больше ничего такого не повторялось.

А тут…

Он ведь даже не спрашивает, не интересуется моим мнением!

Он просто берет! Просто кусает! Больно! Но почему у меня от этой боли мурашки по всему телу? Бешеная дрожь, которую не остановить…

Судорожно вздохнув, опускаю взгляд вниз и залипаю на тяжелых ладонях, сомкнутых в кулаки и поставленных по обе стороны от меня.

С рельефными венами, широченными запястьями, темные и грубые, они выглядят невозможно устрашающе. Боже… Как хорошо, что он сзади! Хорошо, что лица не видно… Одни его руки вводят в безумие! Смотрю, оторваться не могу…

И не сразу понимаю, что меня уже полностью обволокли, полностью заключили в клетку из его твердого, обжигающего тела!

Немой не останавливается, наваливается еще, давая мне ощутить свою каменную непоколебимость, а я… Я банально страшусь повернуться.

Все кажется, что, пока вот так сижу, пусть пассивно соглашаясь на его внимание, на его прикосновения, есть вариант, что все прекратится. Так же внезапно, как и началось.

Что Немой перестанет меня трогать, целовать, кусать… Так сладко, что невольно хочется прогнуть шею, давая ему большую свободу действий.

Я это делаю.

И только потом осознаю происходящее.

И крепко зажмуриваюсь, замираю, съеживаясь…

Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста…

Не знаю, о чем именно мысленно умоляю безжалостного парня, но, судя по всему, мои просьбы явно никто не слышит…

А вот стон, неожиданно даже для меня самой сорвавшийся с губ, слышат…

Немой тормозит на мгновение всего, а затем… Набрасывается на мои беззащитные плечи и шею с удвоенной энергией.

Его руки уже не лежат по обе стороны от меня на пенке, они обнимают, держат, не выпускают…

Я ощущаю, как часто и сильно бьется его сердце, как тяжело его дыхание, какая горячая у него кожа…

И закрываю глаза, малодушно боясь того, что будет.

Может, если не смотреть, то не будет?

Неожиданно Немой перестает целовать, но я не успеваю понять, рада этому, или нет, раскрываю глаза… И вижу перед собой его лицо.

Серьезное, напряженное, с горящими глазами.

Его руки на моих плечах.

Я хочу сказать, что хватит… Что, пожалуй, мне пора. И что спектакль уже подходит к концу…

Наверно, именно это хочу сказать.

Но не успеваю, потому что, повинуясь властному движению ладоней, падаю на мягкую теплую пенку и потрясенно смотрю в черные глаза склонившегося надо мной Немого.

Понимаю, что все уже очень как-то неправильно, далеко зашло, и на первом свидании вообще…

А потом он меня целует.

И все мысли улетают из головы.

Потому что это совсем не похоже на тот горячий, принуждающий поцелуй, что был в ресторане.

Нет, это нечто настолько нежное, настолько невесомое, настолько сладкое… Что я теряюсь, не в силах понять, как можно прекратить это?

Как можно оттолкнуть человека, который прикасается к тебе так? С такой осторожностью и вниманием. С… трепетом? Любовью?

Как можно не ответить?

И я отвечаю. Вернее, просто слабо шевелю губами, обозначая только это действие.

И, как выясняется, это моя самая большая ошибка.

Потому что поцелуй мгновенно перестает быть нежным и сладким и сразу превращается в безумный, поглощающий, страстный настолько, что я… Я опять не могу это прекратить!

Растерянно раскрываю рот, позволяя горячему, жесткому языку проникать в себя, сходу устанавливая свои правила игры.

И в этой игре я — ведомая.

Я не могу никак проявить себя, проявить инициативу, прекратив все. Или продолжив.

Я могу только следовать за ведущим.

Захар обрушивается на меня всей яростью, мощью, мгновенно вытесняя собою окружающий мир.

Где-то там, далеко, в другом измерении, играет музыка, поют актеры, хлопают зрители…

А здесь, в нашем мире, нет ничего, кроме бешеных, болезненных поцелуев, тяжелого дыхания и сводящего с ума понимания, что сейчас будет. Что произойдет. Обязательно произойдет.

Потому что я не остановлю.

А он не сможет сделать этого сам.

Мы целуемся, словно сумасшедшие, вцепившись друг в друга с такой силой, что, наверняка, на его шее будут следы от моих ногтей. А на моих плечах — отпечатки его губ.

Я не прихожу в сознание, полностью отключившись и окончательно пустив ситуацию на самотек.

Захар с радостью берет все в свои руки.

Он задирает платье, как-то очень шустро сдергивая его через голову, замирает, жадно изучая меня, беспомощно раскинувшуюся на пенке перед бессовестным взглядом.

Я смотрю, не отрываюсь, не пытаюсь прикрыть грудь в простом белье ладонями, не пытаюсь свести ноги.

— Пиздец, красивая, — делится эмоциями Захар, а затем в одно движение сдирает с себя черную футболку.

И я не могу удержать вздох восхищения.

Да, я видела уже его без майки, и до этого, в спортзале, и в столовой не так давно, но сейчас, в полумраке осенней ночи, под бликующими прожекторами, он смотрится совершенно иначе. Каждый мускул, кажется, выделяется, прорисовывается талантливым художником, натянутые жилы на предплечьях, на шее, выдают дикое напряжение во всем теле.

Он волосатый, словно взрослый мужик. Темный, чуть курчавый волос на груди, на животе переходит в узкую дорожку и исчезает за ремнем джинсов.

Захар, внимательно отследив мой жадный взгляд, лениво и довольно усмехается и рвет пряжку на ремне.

Мне становится невозможно жарко, а еще совестно от собственного бесстыдства, и потому торопливо поднимаю взгляд к его лицу.

И вот зря я это делаю!

Потому что главный секс — именно тут, в его глазах!

Он еще не разделся, а уже имеет меня взглядом так интенсивно, что невольно тянет прогнуться в пояснице…

И застонать, заурчать, словно дикая, безумная, вырвавшаяся на свободу кошка.

Захар понимает мои желания, ему слова не требуются.

— Хочу тебя, блять, умираю, — хрипит он, падая на меня и опять жестко и глубоко целуя.

Теперь уже совершенно развязно, грязно, глубоко. Не столько подчиняя, сколько давая почувствовать, каково это будет. С ним.

И мне нравится.

Так нравится, что искры из глаз!

Все мои сомнения, все странные, дурацкие желания, чтоб тормознул, остановился, все это — где-то там, в другой, нормальной жизни, не имеющей к нам ни малейшего отношения.

Здесь нет нормальности.

Здесь только секс.

— Я… Блять… Я… Потерпи, принцесса…

Он рычит, уже несдержанно тиская меня, закидывая ноги себе на спину, прикусывает опять шею внизу, там уже точно синяк будет, нравится ему это место… И мне больно и сладко, а еще ощущаю нечто запредельное сейчас, в эту минуту.

Осознание, что все, теперь не будет, как раньше, что вот сейчас, сейчас, сейчас… Все внутри дрожит и сжимается, и хочется уже скорее, скорее, скорее…

И, когда ощущаю его, тяжелого, твердого, горячего такого, проникающего в меня быстро, с неотвратимостью тарана, громок взвизгиваю и сильнее скрещиваю ноги на пояснице.

Запрокидываю голову, смотрю в его темные, безумные совершенно глаза.

Захар замирает на мгновение, тяжело смотрит на меня, шепчет сбито:

— Бля-а-а-а… Еще лучше, бля, еще лучше…

А мне не нужна его внезапная болтливость, я не могу больше терпеть, я хочу, чтоб он двинулся!

Он большой, везде большой, и мне нравится это!

Боже, почему я не любила таких парней? Это же… Это же самый лучший в мире размер!

Захар чуть выходит и движется назад, а у меня сносит крышу окончательно, настолько это все правильно, настолько так, как нужно!

Взвизгиваю от переизбытка эмоций, и на губы тут же падает тяжелая ладонь.

— Т-ш-ш-ш… Не кричи… Потом… Потом покричишь… Я тебя тут по-быстрому трахну, не могу терпеть, принцесса… А потом… Потом покричишь. У меня дома.

Он говорит все это, шепчет хрипло и грубо, и движется, движется, движется!

Так идеально, быстро, сильно, с оттяжкой, вонзаясь в меня на всю длину, выходя и возвращаясь.

И у меня все эмоции, все мои осязательные чувства просто концентрируются в одной точке, именно там, внизу, каждое его движение сотрясает все тело, волнами расходится сладкое предвкушающее удовольствие, и я все громче и громче делаюсь, забываясь в этом длинном, жестком ритме.

Над нами низкие осенние звезды, небо, темное такое, подсвеченное лучами прожекторов, но я вижу только его глаза, их черноту и жадность, я погружаюсь в них, словно в колдовской омут, тону…

И, когда Захар, выругавшись, ускоряется, я не могу молчать.

Кричу сквозь закрывающую рот ладонь, из глаз льются слезы, а тело безостановочно трясет. И не только от его движений, но и от чего-то, ранее неизведанного. Чего-то, настолько сильного, настолько мощного, что меня накрывает с головой, хочется выгнуться, хочется забиться в сладких судорогах, но тяжелое тело на мне, грубая ладонь на губах, пятерня, зарывшаяся в волосы на затылке, фиксируя на месте, не дают этого сделать.

И такое подчиненное, плененное положение придает присходящему еще больше безумия.

Я, наверно, выпадаю из реальности, потому что в глазах темнеет, и тело не слушается, играя, словно правильно настроенный инструмент, нужную музыканту мелодию.

Я от этой мелодии схожу с ума, наконец-то. Без остатка. И без сожалений.

Какие могут быть сожаления, когда такое?

Прихожу в себя от нежного скольжения губ по виску.

Захар слизывает мои слезы и шепчет:

— Охуенно… Я так и думал… Ты — охуенная…

Я закрываю глаза и счастливо улыбаюсь.

Таких комплиментов мне никто никогда не говорил…

И не сказать, чтоб я обиделась.

Потому что у меня тоже нет других слов для характеристики этой ситуации.

Глава 27

— Это квартира отца, — неходя признается Захар, подгребая меня под бок и мягко тиская за задницу. Лениво и сыто.

Я лежу у него на груди, слушаю, как мерно и спокойно стучит сердце, и пытаюсь нормализовать дыхание.

До сих пор, хотя уже минут пять прошло с момента нашего секса.

И я, вообще-то, спортсменка с хорошей дыхалкой.

Но Захар, судя по всему, сделан из железа особо прочного сплава, потому что за окном утро, а глаз мы еще не сомкнули ни одного разочка.

Как все началось на крыше, так потом и продолжилось здесь, в огромной видовой квартире на пятом этаже. И да, выход на крышу тут персональный.

Прямо отсюда.

Я, честно говоря, знала, конечно, что у нас в городе чего только нет, но не думала, что и такое тоже…

И не пыталась даже прикидывать, сколько это все может стоить.

Много. Очень много.

Вопросы стоимости и собственности жилплощади, где мы сейчас находимся, возникают только утром, конечно же.

Оно и понятно, Захар ночью сделал все, чтоб я вообще перестала думать.

Закрываю глаза, пытаясь вытравить из памяти флешбэки прошедших часов непрерывного секса.

Но, конечно, ничего никуда не пропадает, наоборот, горячие картинки заставляют опять реагировать тело, что говорит о моей некстати проснувшейся нимфомании.

Боже, с Олегом вообще ничего подобного не было!

Ну… Приятно, после первых пяти разов, когда организм немного привык к тому, что в него что-то запихивают, вполне даже. Я получала удовольствие от поцелуев, ласк, нежных касаний… И, в принципе, никогда не отказывала бывшему в сексе. И не терпела в кровати, нет, просто… Просто все было как-то… Обыденно, что ли? И движения, и запахи, и слова… Вроде и заводило, вроде и приятно, но, в принципе, можно и без этого обойтись. Ничего не потеряю. Значит, я из тех женщин, которым секс не так силшьно нужен. И это хорошо, а то что это еще за стыдная зависимость? Это просто навязываемые обществом стерепотипы…

Так я думала, наивная дурочка, ага.

Теперь, после секса с Захаром, я вспоминаю наши ночи с Олегом с недоумением.

Как я вообще могла думать, что все идет правильно? Что так и надо заниматься любовью, что так и надо себя ощущать во время этого?

И тут же обливает холодным потом от мысли, что я могла бы… Могла бы и не узнать, как надо. Как должно это быть в реале.

Не почувствовала бы никогда этого безумного, просто животного наслаждения от секса с парнем, когда сносит крышу настолько, что себя не помнишь, не ощущаешь ничего вокруг, кроме него. Внутри себя.

Я вспоминаю, как он брал меня второй раз.

На крыше.

Это случилось как-то внезапно, я честно не ожидала, потому что еще в себя толком не пришла после первого раза.

Пыталась отдышаться, пыталась осознать произошедшее.

Я. Занялась сексом. С Немым. Бо-о-о-оже…

На первом свидании. Боже-боже…

После ссоры и, практически, не перемолвившись и двумя фразами… Офигеть…

Как много всего интересного про себя узнаешь внезапно. Унести бы…

Я лежала, смотрела в небо, невероятно, не по осеннему звездное.

На сцене все шла рок-опера, все пели и пели…

А рядом лежал практически чужой парень, только что сделавший такое со мной, что даже словами-то приличными не обозвать…

И…

И что теперь делать? Как теперь ему в глаза смотреть?.. И что дальше будет? Сегодня? Завтра? Послезавтра?

Я неожиданно ощутила себя как-то глупо и беспомощно, на глазах опять появились слезы.

Немой, до этого совершенно спокойно пускающий дым в звездное небо, резко развернулся и сел.

— Ты чего? — тихо спросил он, а я, испытав жуткую неловкость, тоже села, постаравшись устроиться подальше от него, рядом с бортом крыши.

Не глядя на него, принялась осматриваться в поисках платья, улетевшего бог знает куда.

Трусики мои не выдержали ласки Немого, пали в неравном бою, лифчик тоже теперь не найти… Но хотя бы сверху прикрыть это все.

Немой, молча пронаблюдав за моими хаотичными телодвижениями, неожиданно скользнул ко мне и прижал спиной к бортику крыши, навис, опираясь ладонями по обе стороны от меня:

— Жалеешь?

Голос его был глухим и безжизненным. А взгляд… Взгляд злобным и жадным.

Меня буквально снесло волной эмоций от него, стало невыносимо тяжело и стыдно, в голове зашумело, но ответила я чистую правду:

— Нет.

Я и в самом деле не жалела о произошедшем. Я же не дура, чтоб жалеть о таком?

Но стыдилась, да.

В первую очередь, себя.

Повела себя, как шлюшка, как давалка, к которым и сам Немой, и другие опричники Олега привыкли за годы учебы.

А я ведь всегда думала, что не такая!

Конечно, не такая ты, Алька!

До первого свидания с Немым!

— Тогда почему? — спросил Немой, возвращаясь к своей лаконичной манере разговора.

И не подумаешь, что в сексе такой болтун.

В голове тут же зазвучали все те слова, что он «болтал», пока трахал меня, и стало еще жарче.

Да и его грудь, голая и мускулистая, прижималась слишком сильно.

И дыхание кожу палило.

И вообще…

— Я… — я попыталась объяснить свою позицию, в голове роились невероятно нелепые и банальные слова про случайность, глупость и никогда не… — Я… Понимаешь, я…

В горле пересохло, я сглотнула мучительно тяжко, и после этого Немой меня поцеловал.

Просто жестко обхватил пальцами подбородок, заставляя раскрыть рот, и вжался в губы жадно и грубо.

Я задохнулась от его напора и так откровенно транслируемого желания подчинить, слабо уцепилась за голые плечи, и… И опять потерялась.

Точно так же, как и в первый раз, так что зря размышляла про эффект новизны, из-за которого и могла бы быть такая яркая реакция. Типа, другой парень, незнакомый, вот и торкает…

Нет, вообще нет!

В этот раз реакция была еще ярче, потому что я уже знала, что может быть дальше, что будет. И как это будет.

И тело послушно порадовалось грядущему кайфу.

Немой целовал меня, сжимал так крепко, что дышать не могла, а затем, оторвавшись от губ и помедлив одно мгновение, оглядывая меня безумными жадными глазами, резко развернул лицом к сцене, заставив облокотиться на бортик.

Еще пара небрежных, быстрых действий, чтоб установить мое несопротивляющееся тело в нужную ему позицию, и уже через мгновение я резко вскрикнула от вторжения.

Крик мой удачно совпал с взятой высокой нотой актрисы, и никто его, к счастью, не услышал.

А больше я кричать не могла, потому что жесткая лапа уже привычно закрыла рот, Немой навалился, заставил практически лечь грудью на бортик, бросив туда перед этим свою куртку, чтоб не холодно было, и начал вбиваться в меня в таком диком, бешеном просто темпе, что я сразу же в астрал вылетела и ничего вокруг не воспринимала.

Передо мной была освещенная прожекторами сцена, на ней люди прощались навсегда, горевали об утрате, им сопереживали зрители…

А я умирала от кайфа, от того, как сильно и мощно Захар двигается во мне, как прижимается, как шлепают друг о друга наши тела, как правильно его ладонь лежит на моих губах, как горячо и бессовестно он рассказывает хриплым сексуальным шепотом, что конкретно со мной сейчас делает и что еще намерен сделать.

От его слов, да и вообще от совокупности всех этих факторов, меня крыло гораздо сильнее, чем в первый раз.

И от наслаждения стало трясти быстрее, чем в первый раз.

Я ощущала, как все внутри сокращается, позади матерился, увеличивая темп, Захар, внутри бурлил бешеный сладкий водоворот, от которого хотелось одновременно кричать и растечься прямо тут лужей, на атомы разлететься, а перед нами завершала свое выступление местная молодежная труппа.

И это было божественно.

Неправильно, грязно, дико… Но невероятно.

Потом Захар вытер меня своей футболкой, молча поднял на руки и так же молча принес по широкой лестнице, которую я не видела, потому что заходили мы на крышу из подъезда, прямо в эту квартиру.

Сразу в душ, где взял еще раз, очень быстро, стоя.

Потом мы, молча глядя друг на друга, перекусывали сэндвичами из монструозного черного холодильника, идеально вписывающегося в брутальную обстановку кухни, потом Захар трахнул меня на этой кухне, прямо на деревянном теплом столе.

Затем был диван, широченный, серый, перед камином, свисающим с потолка.

И, наконец, эта кровать.

Огромная, тяжелая, твердая, похоже, прибитая или к стене, или к полу, потому что не сдвинулась с места, когда Захар изо всей своей бешеной силы вколачивал меня в нее.

Думаю, тут даже очень качественная передвижная мебель бы заскрипела, а уж что-то вроде икеи уже скончалось бы с страшных судорогах.

И вот за окном утро, я, на удивление неплохо себя ощущаю после продолжительного секс-забега, равного которому никогда в жизни не было, и впервые более-менее ясно могу рассмотреть обстановку.

Потому вопрос о принадлежности квартиры вполне логичен. Захар сказал, что живет тут один… Не жирно ли для студента? Кто его отец?

Приходит в голову, что я вообще ничего про него не знаю. Другие парни периодически нет-нет, да и хвалились своими предками.

Олег так вовсе выпячивал всячески.

А Немой… Немой молчал.

И сейчас информация про то, что квартира его отца… По крайней мере, интересна.

Я жду продолжения, но Немой, естественно, ничего больше не говорит.

Жамканье моей задницы становится интенсивней, я с тревогой понимаю, что, похоже, меня вообще из постели выпускать не намерены, а я как-то не привыкла к такому изматывающему использованию своего организма.

Я и поспать бы не против… И поесть еще.

И вообще… Прийти в себя, выдохнуть, осознать степень своего падения…

— А кто у тебя отец? — торопливо спрашиваю я, пытаясь отодвинуться и чуть переключить Захара с секса на что-то другое.

— А ты не знаешь? — он не отпускает меня, наоборот, тянет на себя, сажает сверху.

С легким ужасом ощущаю, что он опять готов к труду и нападению, сижу тихонько на его животе, стараясь лишний раз не ерзать, не провоцировать, упираюсь ладонями в крепкую волосатую грудь:

— Нет…

— Дочка прокурора не знает Горелого?

— Не-е-ет…

Захар смотрит на меня, неожиданно тяжело и серьезно. Словно что-то решает прямо сейчас. Словно для него мое незнание — открытие.

Я неуверенно пытаюсь сползти с твердого, каменного живота, но тут Захар плавно переворачивается вместе со мной, распластывая под собой и перехватывая обе ладони.

Он впечатывает мои запястья в кровать, наваливается…

Смотрит внимательно. А затем говорит:

— Ну и хорошо.

Я хочу сказать, что в этом нет ничего хорошего, но не успеваю.

Захар целует меня, с рычанием и таким энтузиазмом, словно не трахал всю ночь напролет, а только-только с армии вернулся.

Я протестующе стону, но губы сами собой отвечают на порабощающий поцелуй…

Это моя карма, наверно, за то, что думала, что могу быть независимой от секса и смеялась над девчонками, рассказывающими, как их кроет от парней…

Теперь я одна из них.

Закидывая ноги на плечи Захара, я мимолетно думаю, что, скорее всего, нет женщин, не умеющих получать удовольствие от секса.

Просто они еще не встретили того, кто заставит их поменять свое мнение.

Глава 28

— Милая, я, конечно, не делаю замечание… Ты уже взрослая у меня. Самостоятельная… Но все же в следующий раз постарайся предупреждать нас с папой о том, что не ночуешь дома, не в двенадцать ночи…

Мама смотрит на меня спокойно, с легким укором.

И мне реально стыдно и неловко от того, что заставила волноваться. Это в первый раз случилось, и ощущения поражают своей новизной.

Мама с папой мне доверяли всегда, и я их доверие оправдывала… Тоже всегда.

Кроме вчерашнего вечера. И ночи.

— Я просто… Ох, мам… — я не знаю, что сказать, слова не появляются в голове, и потому просто лезу обниматься. Как всегда, инстинктивно ластясь и забивая эфир действиями, а не объяснениями.

И мама, как это и раньше случалось, тает и охотно прижимает меня к себе, гладит по голове.

— Малышка моя… Такая большая уже… Я все понимаю, ну что ты… Я же тоже была молодой, и мы с твоим папой… Ох… Но все же, постарайся вспомнить в следующий раз, что мы есть. И мы переживаем. И хотя бы отправь смс. Это же не сложно?

— Не сложно… — шепчу я, стыдясь и мучаясь.

Я вчера настолько с ума сошла, что вообще про все забыла…

А в двенадцать ночи, как раз в перерыве нашего постельного марафона, чисто случайно глянула в телефон… И обомлела. Куча пропущенных, причем, в основном от мамы, а еще парочка от братьев, но там не сообщения даже, а угрозы надрать жопу.

Папа не звонил, и это говорило только о том, что его еще никто в мои подвиги не посвятил.

Пытались малой кровью обойтись, а то ведь папа у меня не умеет точечно, он — оружие массового поражения, сразу по площадам херачит. Если бы ему дошла новость о том, что меня нет дома и связи со мной тоже нет, то весь город уже стоял бы на ушах.

Мгновенно просчитав это все, я тут же набрала маму и, игнорируя уткнувшегося уже губами в шею Немого, нарочито бодрым тоном сообщила, что загулялась и домой сегодня не приеду ночевать.

— Ты безответственная девочка, Аля, — строго сказала по телефону мама, — не ожидала от тебя. И от Олега тоже. Раньше ты всегда предупреждала.

Немой, услышав имя бывшего, замер за моей спиной, тяжело задышал, словно большой носорог, я напряглась, всей поверхностью кожи ощущая его ярость.

— Мам… — я тихонько помолилась, чтоб Захар ничего конкретно сейчас не выкинул, такого, из-за чего мама могла бы понять, что я не с Олегом. Как-то не очень правильно посвящать родителей в перемены в своей личной жизни таким образом…

— Ну что «мам»? — устало спросила мама, — ты хоть знаешь, что я чуть не начала больницы обзванивать? А братья твои, вместо того, чтоб отдыхать после рабочего дня, ездят по городу и ищут тебя по всяким клубам…

Бли-и-и-ин…

Представляю, какого шороху эти два мамонта, вообще не склонные к изящным решениям вопросов (это в папу потому что все, тоже по площадям бить привыкли, просто масштаб поменьше. Пока), навели в моих любимых заведениях… А ведь меня там знают… И Олега тоже… А если они где-то встретили Олега и не встретили меня с ним?

От одной мысли об этом пот холодный пробрал.

Хотя, судя по словам мамы, пока что никакой катастрофы не случилось… Сейчас поговорю, она звякнет братьям и отзовет этих следопытов с тропы войны. Пока не поздно.

— Ладно, — вздохнула мама, — я с тобой утром поговорю… И с Олегом тоже, пусть не расслабляется! Он старше, он должен нести ответственность за тебя, как твой жених, в конце концов!

Сзади раздалось низкое, невероятно злобное рычание, такое жуткое, что у меня мурашки по коже побежали, на горло легла тяжеленная ладонь, и я, поняв, что времени осталось катастрофически мало, торопливо попрощалась и пообещала явиться утром с повинной головой.

Разубеждать маму насчет Олега тоже не показалось удачной затеей.

Правда, буквально через мгновение, опрокинутая на спину и прижатая мощным телом Немого, я уже не была в этом так уверена.

Захар смотрел жутко и требовательно. Так, что я даже на полмгновения подумала, что надо было маме сказать про Олега… О завершении наших отношений.

Что никакой он мне не жених и никогда им не будет.

Реально, даже пальцы дрогнули в невольной попытке добраться до телефона.

Но это же очевидная глупость!

Такие вещи по телефону не говорятся! И вообще… Подготовка нужна…

И что он себе позволяет?

— Жених? — оскалился Захар, наклоняясь ниже, так, чтоб глаза в глаза, в упор.

— Он… — я облизнула губы, волнуясь и с недоумением ощущая, как сильно стучит сердце и как ноет все внизу живота. Я… Завелась от его злости? Ничего себе… — Он приезжал… Настаивал…

— Убью, блять, — прохрипел Захар, сгребая мои волосы на затылке в кулак и придвигая еще ближе к себе. Он держал так сильно, что я при всем желании отклониться не могла. — Сука… Убью…

— Кого? — тихо спросила я, нисколько не пугаясь, больше заводясь от его яростного жадного взгляда. — Меня?

— Его. — Проронил Захар, — а тебя… Тебя…

Тут у него, очевидно, опять закончился словарный запас, потому что больше я ничего не услышала. Ни одного объяснения такому поведению, странному, учитывая, что я ему, в общем-то, не особенно рассказывала про оттенки наших отношений с Олегом, верней, про их отсутствие, ни каких-то признаний… Ничего.

Немой просто наклонился, срываясь опять в бешеный, подчиняющий поцелуй, который мгновенно отключил и во мне любые мыслительные способности.

Мы вцепились друг в друга, как дикие животные в гоне, катаясь по его здоровенной кровати и попеременно занимая главенствующее положение.

Я купалась в его бешеном взгляде, умирала от сумасшедшего темперамента, подчинялась и подчиняла.

И сейчас даже себе не признаюсь, не определю, что больше завело тогда: его ревность, его угроза, его собственнические повадки. Или все вместе.

Больше мы в эту ночь не разговаривали.

И утром тоже… Не особо.

После непонятной беседы про отца Немого, закончившейся очередным раундом секса, мы доели оставшиеся после ночи сандвичи, выпили кофе, и затем Немой отвез меня домой.

По дороге в машине царило неловкое молчание.

Я переваривала произошедшее, пытаясь отыскать в себе хоть каплю стыда и сожаления и ожидая от Немого объяснений. Не знаю, каких. Каких-то.

Не дождалась, естественно.

Немой всю дорогу молчал, посматривал только искоса, да лапу постоянно на мою коленку устриавал. Очень властно. Таким невыносимо собственническим жестом, почему-то меня обескураживающим.

Я хотела сама уже спросить, как мы будем дальше, но вместо этого тихо попросила не заезжать в поселок, что-то бормоча о том, что мама может увидеть незнакомую машину, и вопросы задавать, я пока не готова… И вообще…

Что «вообще» я так и не сказала, сделала паузу, оптять ожидая от Немого… Ну, хотя бы чего-то.

Чего-нибудь.

Давай второй шанс на диалог.

В конце концов, инициатива от него должна исходить. И не только в сексе. Если он так рычит, злится, когда Олега называют моим женихом, то логично же, что Захар должен что-то сам предложить? Да? Логично?

Хотя бы спросить… Дать понять…

Но Немой классически промолчал, заехал на стоянку, тормознул машину, и, злобно сверкнув взглядом, сграбастал меня и жадно впился губами в шею на самом видном месте, оставляя грубое тавро принадлежности.

Я только охнула, попыталась оттолкнуть, Немой воспринял это совершенно неправильно, зарычал, перетащил меня себе на колени, жарко лапая сразу везде, забираясь грубыми лапами под платье, и не миновать бы мне еще одного секса, теперь уже в машине, среди бела дня, прямо на общей стоянке перед поселком, но тут раскрылся шлагбаум, выпуская машину соседа, и мы замерли, тяжело дыша и глядя друг на друга затуманенно и жадно.

— Я… — я неловко двинулась на его коленях, застыла тут же, ощущая всю готовность к внеплановому машиннному разврату, покраснела еще сильнее, — ты что? С ума сошел? А если папа… Пусти…

Немой, молча, сжав губы, нажал на кнопку открытия двери, и я быстренько вымелась из машины, пока не передумал.

Поправила многократно мятое платье, закинула на плечо сумку и, независимо глядя перед собой, прошагала мимо будки охраны ко входу на территорию поселка.

В гостиной меня встретила мама, настроенная на душевный разговор.

А мне бы поспать… Хоть чуть-чуть…

Но не с моей удачей, судя по всему.

— Хорошо, что хотя бы домой заехала переодеться, — мама накладывает в тарелку блины, поливает малиновым сиропом, — быстренько завтракай, а то вечно голодная на этих своих танцульках…

Она деликатно обходит стороной все остальные возможные мои локации этой ночью, оставляя за мной право рассказывать то, что посчитаю нужным.

И ох… Я бы, наверно, рассказала… Я ей всегда все рассказывала, на самом деле. И, когда решилась на близость с Олегом, она первая узнала. Мама тогда особых советов не давала, не отговаривала, просто уточнила, уверена ли я.

Я была уверена. Мне казалось, что Олег — это на всю жизнь… Вот ведь… овечка…

Но вот сейчас я почему-то не могу ничего рассказать маме. Язык не поворачивается.

Это словно… Тайна. Стыдная, неправильная. Мне кажется, что мама осудит. А я ужасно не хочу ее осуждения.

Я ведь еще толком не завершила отношения с Олегом, а родители вообще уверены, что мы поженимся.

То есть, все крайне серьезно. И, к тому же, Олег что-то там такое говорил про слияние бизнесов? Или про какие-то общие деньги? Я совершенно в этом ничего не понимаю…

И сейчас я вот так просто, на голубом глазу, расскажу, что разорвала с ним отношения, и, более того, уже нашла другого парня! И даже переспала с ним! А кто этот парень? А его зовут Захар Горелов, он друг Олега.

Очень мерзко звучит… Так, словно я — шлюшка, прыгнувшая от одного приятеля к другому. И то, что мой парень оказался скотом и бабником, тут уже как-то бледно смотрится в оправдательном плане.

Ну, мне, по крайней мере, так кажется.

Бр-р-р…

Нет уж.

Я сначала сама окончательно разберусь с Олегом, да так, чтоб у него не было пути назад, чтоб не мог опять постить всякую романтическую чушь на своей странице, поддерживая таким образом фиктивную легенду про нас.

А потом уже, аккуратненько, расскажу папе и маме. Пострадаю чуть-чуть.

И затем… Затем представлю им Захара.

Если, конечно, Захар вообще захочет официальных отношений. А то что-то по его поведению вообще ни черта неясно.

Глава 29

У ворот поселка меня ждет Риска.

Она мгновенно оценивает мой расхристанный внешний вид и красные от недосыпа глаза, цокает, отбрасывая сигарету:

— Ничего себе ты! Свидание, смотрю, на высоте прошло!

— Отвали… — я, истратив все силы на маму, сейчас вообще не в состоянии хоть как-то реагировать на подколки. — Такси вызвала?

— Да тут, понимаешь… — Риска принимается внезапно мямлить и косить глазами, я начинаю подозревать все самое нехорошее… А потом рядом тормозит красный спорткар в понтовом обвесе, и в открытое окно ее брат лениво машет нам на пассажираские сиденья. — Вот, короче… — выдыхает подружка. — Игореха отвезет. Пошли?

Я не трогаюсь с места, сурово смотрю на Риску, и она под моим взглядом заметно стыдится.

— Да бл-и-и-ин… — закатывает глаза, — он меня вчера пропалил с Сомом…

«За-е-бись»,— могла бы сказать я, если б не была хорошей девочкой и принцессой.

Но я — и первое, и второе, и все в одном флаконе, несмотря на некоторые… отступления от канона, и потому только молча жду продолжения рассказа.

— Ой… — глаза Риски, кажется, сейчас вообще под лоб укатятся, — давай потом, а? Ну пошли… А то он выйдет…

Я еще раз оцеривающе смотрю на тачку, потом на водителя, имеющего лихой и придурковатый вид, в темных очках и с зубочисткой в зубах, вздыхаю.

Пофиг. Я не в состоянии сейчас спорить, тупо сил нет.

Так хотела дома отоспаться, но мама выгнала учиться, приговаривая, что за все надо платить. Люблю ее.

Иду к машине, киваю Игорю и сажусь на заднее сиденье. Риска мостится со мной.

С Игорем она показательно не разговаривает, а тот всю дорогу пытается со мной общаться, скалится, спрашивает о чем-то, подмигивает даже. И выглядит это все, кстати, очень даже прикольно. Такой придурастый обаятельный засранец, гроза девчонок.

Я вспоминаю наше первое общение, его напор и наглость, и думаю, что у такого придурка, наверно, все в порядке с девчонками. И про меня, вроде, все должен понять, Олег ведь старательно поддерживает имидж ревнивого козла. Так почему сейчас играет? Любит дергать тигра за усы? Хотя, не все ли мне равно на мнение Олега теперь?

И на их разборки из-за несуществующего факта моей принадлежности?

Игорю нравится нарываться, пусть, его дело.

Риска рядом дует губы и сопит, брат на нее смотрит совсем другим взглядом, очень серьезным и напряженным.

А я думаю, что очень хорошо, что мои старшие братишки свалили на вольные выпасы и теперь появляются только пожрать вкуснейшей маминой еды. По крайней мере, такого контроля дикого нет…

Хотя, это я сними еще по поводу моих ночных гулек и их поисков не разговаривала. Но тут все нормально будет. Я же приняла превентивные меры: пообщалась с мамой. Она прикроет и меня в обиду не даст.

А то этим мужикам только позволь, сразу начнут радостно устанавливать границы, в которых нужно жить.

Нет уж. Пусть со своими бабами так устанавливают. Ох, не завидую я этим бедолажкам…

К универу мы подъезжаем с помпой и юзом, Игорь выходит первым и успевает открыть нам дверь.

Риска вылетает, презрительно скривив губы в ответ на поданную руку, получает тут же по жопе при всем честном народе.

Народ ликует и свистит.

Я выхожу следом.

Руку не игнорирую, улыбаюсь мимолетно, чисто на автомате благодаря за присутствие манер.

И тут же напарываюсь на два взгляда.

Один, Олега, напряженный и злобный.

Он стоит в кругу своих опричников, наблюдает за моей высадкой, недовольно запрокидывает голову, сразу становясь похожим на тупого высокомерного верблюда. Даже губы сжимает так же.

А за его спиной, огромной мрачной горой стоит Немой.

И лицо его, малоэмоциональное, темное и холодное, пугает куда сильнее, чем демонстративная злоба Олега. Потому что Олег — это всего лишь Олег.

А Немой — это стихия.

И есть у меня ощущение, что сейчас стихия будет крушить.

Я нахожу его взглядом, на мгновение задерживаюсь, чуть заметно улыбаюсь успокаивающе. Словно предостерегаю: «Не вздумай!»

Забираю ладонь у Игоря, поднимаюсь по лестнице следом за Риской.

И демонстративно иду мимо компании Олега.

Он, сначала делая попытку приблизиться и привычно поймать меня за талию, как проворачивал это каждый раз, когда встречал на ступеньках универа все эти два с половиной года, по лицу моему понимает, что не стоит испытывать судьбу.

А то ведь я не сдержусь, опозорю его при всех присутствующих.

Учитывая болезненное самолюбие моего бывшего, это будет фиаско.

Мы идем строго мимо, головы парней, как флюгеры, поворачиваются следом… Напряженно как!

У входа тормозим, потому что за спиной слышится холодный голос Игоря:

— Глаза убрал от нее, блять!

Разворачиваюсь и вижу, как Игорь стоит напротив Сома.

У обоих парней вид такой, словно подерутся сейчас.

Несмотря на очень нервический момент, окатывает облегчением, что Игорь не по моему адресу рыцаря играет.

Риска, что характерно, повернувшись следом на голос брата, не делает попыток разрулить ситуацию, пожимает плечами индифферентно и толкает массивную дверь универа.

Ее, похоже, вообще не интересует, каким образом Игорь дальше поступит.

Я скольжу взглядом по остальным участникам событий, ловлю на себе прямой жадный — Немого, закусываю губу, тщетно пытаясь удержать вспыхнувшие щеки.

Палится ведь, придурок! И меня палит! Нельзя же так откровенно глазами трахать!

Немой, пользуясь тем, что никто на него, да и меня тоже, не смотрит, все увлечены назревающей потасовкой, легко дергает бровью в сторону своей тачки.

Я, осознав, что это меня так приглашают на поговорить и, судя по интенсивности осмотра, не только поговорить, краснею еще сильнее, отвечаю ему злобно-напряженным взглядом и, резко развернувшись и не желая даже думать, как воспримет мой отказ этот нахальный засранец, иду следом за невозмутимо вышагивающей по вестибюлю Риской.

Догоняю ее, интересуюсь, не боится ли, что Игорь нарвется.

— Ой, да хоть бы нарвался, придурок! — с горячностью отвечает мне она, злобно сдувая радужную челку с волос, — он мне надоел уже за вчера!

— А как он тебя спалил-то?

Подстраиваюсь под ее нервический шаг.

Мы идем по длинному вестибюлю с мраморными полами и обновленным интерьером в стиле сталинского ампира. Красиво, вдохновляюще. Мне, помнится, на первом курсе ужасно нравилось тут ходить, сидеть на скамьях, отгороженных друг от друга здоровенными кадками с растениями. Казалось, что в таком месте и мысли будут такие же: высокие, ученые, строгие…

Ага…

Именно про ученость мы сейчас с Риской рассуждаем идем…

— Да они оба хороши, — фыркает Риска, — один приперся опять под окна, как его, дурака, запускают через шлагбаум? За что вообще папа платит? Я вышла, чтоб нахрен послать окончательно, а он…

Тут Риска останавливается, прямо на полном ходу, настолько неожиданно, что я, на инерции, пролетаю еще пару метров и только потом торможу, разворачиваюсь к ней.

Подхожу ближе, смотрю в красное лицо.

И такое на нем смущение написано, что становится все понятно. Кристально ясно.

— Приставал?

Вот Сом скот, конечно! Пусть ему Игорь яйца вырвет там!

— Поцеловал… — шепчет Риска еще слышно, опускает голову. Смущается.

Блин, никогда бы не подумала, что такая отвязная с виду девчонка может так смущаться.

— Силой, что ли? — уточняю, вспоминая почему-то свой опыт насильного поцелуя… Совсем недавний. Ох, горячий! Если у Риски хотя бы в четверть такие же впечатления, то смущение можно понять.

— Да… — она вздыхает, отходит к огромному окну, присаживается на подоконник. Я сажусь рядом.

И жду.

Пусть сама рассказывает, тут не поторопишь. Да и дверь отсюда хорошо видно, если вдруг будет гвалт и охрана понесется, значит, там, на крыльце, все серьезно.

— Понимаешь, я сама виновата, — неожиданно признается Риска, — я его обхамила опять. А он… С цветами приеха-а-ал…

Она неожиданно всхлипывает, тихо и горько, и я тянусь обнять худенькие плечики. Почему-то затапливает нежностью, словно она — моя сестренка младшая, глупенькая. Влюбленная.

Так странно это все. Вроде, и подружки у меня имеются. Имелись. Маринка та же… Но никогда я ни к одной из них ничего подобного не испытывала. А тут девочка, которую едва несколько дней знаю… И ощущение, будто родная. Интересно, бывает так, чтоб с первого взгляда? Если любовь с первого взгляда бывает…

— Он приехал… А я его цветами по роже…

— Розами? — уточняю я.

— Ага. Метровыми.

— Это как ты смогла-то?

— Как-как… Размахнулась неожиданно… И вот. А он кровь с губ вытер, глянул на меня так… Ну, знаешь, морозом пробило аж. И поцеловал.

— А ты?

— А я — дура!

Вздыхаю, обнимаю сильнее. Понравилось, значит, ей.

Дура. Все мы дуры…

— А потом Игореха из дома вылетел… И они с Сомом подрались. Их охрана разняла. А Игореха сказал, что теперь только с ним буду приезжать и уезжать. И никуда вообще из дома. А если сбегу, то папе вломит. А папа… Он не будет разговаривать. У меня и так последнее предупреждение… А потом… В Англию, в закрытый пансион для девочек.

— Сурово…

— Не то слово. А я не хочу в Англию! Там у парней морды, как у лошадей! Все страшные-е-е-е… А тут Сом этот… И чего пристал?

— Ну… Сомик у нас тот еще скот… Любитель нежного мяска…

— Да? — Риска прекращает плакать, смотрит на меня вопросительно, — то есть, если дать, то может отстать?

— Э-э-э… — мне что-то совсем не нравится внезапное умозаключение моей подруги, — ты что-то не так поняла…

— О! — прерывает она меня, глядя в сторону двери, — не подрались, похоже!

В ее голосе нотки сожаления, но я предпочитаю не заострять на них внимание, от греха подальше.

И тоже смотрю на входную дверь.

Там как раз вваливается толпа с улицы, лица у всех возбужденные, что-то громко обсуждают.

Над общей массой возвышается Немой, смотрит по сторонам, выглядывая кого-то.

И я даже знаю, кого, а потому торопливо прячусь за кадку с большим растением.

— От Лексуса прячешься? — деловито уточняет Риска, — он в другую сторону пошел. И все его придурки с ним. И Игореха мой. Помирились, похоже. Может, все обойдется?

— Надеюсь…

Тут нас прерывает звонок на первую пару, и мы с Риской расходимся по разным аудиториям.

Я топаю на второй, где у нас сегодня некстати философия.

На редкость нудный предмет, и препод, который его ведет, тоже нудный, противный мужик с брюшком и привычкой пялиться на коленки студенток.

Если опоздаю, посадит на первый ряд и будет все две пары маслить своими свинячьими глазками.

Я тороплюсь, теряю бдительность, отчего-то поверив, что, если вся свита во главе с бывшим умелась в другой коридор, то дорога безопасна, и потому, естественно, оказываюсь в ловушке…

Глава 30

Сколько у нас в универе укромных местечек, оказывается! Вот так учишься-учишься, и вообще не в курсе, как легко и быстро тебя можно затащить в малопросматриваемый угол. И сделать там все, что угодно…

Немой, прижимающий меня к холодной стене неподалеку от кабинета философии, явно хочет что-то сделать. Неприличное.

Очень неприличное.

Это намерение легко читается на его физиономии, и осознание, что меня прямо сейчас, прямо тут могут поиметь, вводит в ступор.

Надо сказать, что с момента начала наших… э-э-э… отношений с Захаром, я из этого ступора вообще редко выхожу. Перманентное мое состояние, похоже.

Нелепо упираюсь в широченные плечи, в панике оглядываю пустой коридор за его спиной. Сейчас пустой. Но в любой момент кто-то может пойти! Как я буду объяснять все? Как я вообще выглядеть буду?

Захар смотрит гневно, яростно, словно я в чем-то виновата! И это неожиданно меня тоже наполняет злостью.

Да что за бред?

Он говорить умеет же! Почему не пользуется навыком?

Или бессловесная коммуникация доходчивее?

С этим не поспорить, но надо эволюционировать до человека говорящего уже.

— Захар… — так и быть, начинаю первая. Показываю положительный пример. — Захар, чтоб тебя! Пусти! Ты чего, с ума сошел?

— Какого хера… — низкий рык раскатывается по гулкому коридору, эхом отдается по стенам. Да блин! Еще бы в громкоговоритель объявил! — Какого хера он говорит, что ты до сих пор с ним?

Та-а-ак, понятно. Пообщались, значит, мальчики. Доверили друг другу тайны. Надеюсь, все же не все.

— А почему бы ему про это не говорить? — язвительно спрашиваю я, — пусти, сказала!

Бью по массивным волосатым предплечьям, отбиваю, конечно же, себе ладони, и, главное, без видимого эффекта и пользы.

— То есть… — он прижимается сильнее, глаза горят дико. Мне тяжело дышать, ноги подламываются от эмоций, — то есть, ты со мной трахалась… А теперь с ним? Да? Да?

Ну а вот тут меня уже ничего не сдерживает, естественно.

Захар мощно огребает по небритой роже, так, что щека становится красной, я, ощущая онемение в отбитой ладони, только скалюсь злобно:

— Пусти, урод! Если я шлюха, какого хрена держишь?

Он не пускает.

Смотрит. Дышит. Держит.

— Я так не говорил, — наконец, выдавливает сквозь зубы.

— Говорил! То, что ты подумал, что я, в отношениях с другим, позволяю себе что-то на стороне… Гад ты! Скотина!

Я бью его еще раз по роже, потом еще и еще. Пользуюсь моментом, короче говоря.

Захар не останавливает, молча терпит, только желваки по скулам ходят. И затем, улучив момент, ловит мои, раскрытые в гневных обличениях губы глубоким, долгим поцелуем.

Таким, что у меня еще сильнее подламываются колени, а внизу живота все остро и сладко пульсирует.

Я уже не луплю его по лицу и плечам, а, наоборот, цепляюсь, чтоб не упасть. Бо-о-оже…

До чего же с ним сладко! Просто безумие какое-то, наваждение…

Ведь гад, молчаливый монстр какой-то, упрямый и бессмысленный!

Ведь страшно рядом с ним, потому что не знаешь, что в следующую секунду выкинет! Опасный и дурной!

Но в его руках про это все забывается!

Голова отключается, и только тело сладко и освобожденно поет, потому что знает, как дальше будет. Хорошо будет. Невероятно хорошо. Уже сейчас хорошо.

Он злится же, целует грязно, грубо, вообще не сдерживаясь, прикусывая губы, буквально трахая меня языком так, что задыхаюсь! А я не могу и не хочу это все останавливать. Потому что лучше — не было.

Захар, видимо, чувствуя мою отдачу, глухо рычит, одним движением подхватывает, сажает себе на бедра.

Сумка моя летит вниз, рассыпаются тетради, ручки, еще какая-то мелочь.

Но мне плевать.

Обхватываю его ногами, скрещиваю за спиной и жадно отвечаю, захлебываюсь его страстью, его бешеной, всепоглощающей похотью. Ощущаю через белье, как горячо становится внизу, Захар тоже это чувствует, отрывается, сильнее притягивает к себе, рычит злобно:

— Юбку эту нахера?.. И чулки эти?.. Ненавижу, бля… Каждый в башке своей раздел и выебал! Каждый, кто видел! А этот урод… Я его убью сейчас. Убью.

Он говорит все это, жадно вылизывая мне шею, сопя, ругаясь, лапая уже под юбкой, вполне пристойной, кстати, длины, не надо тут фигни говорить… И чулков на мне нет. Гольфы, тоже нормальные, не пошлые…

— Он сказал… У меня все, блять, внутри… Думал, прямо там уебу… Чтоб зубы по полу…

Захар все шепчет и шепчет это, двигает бедрами вполне определенным ритмом, и я дурею от такого правильного и нужного сейчас давления в стратегически точном месте.

Боже… Хочу его! Хочу, хочу, хочу…

— Хочу тебя, хочу, хочу, хочу… Трахну сейчас. Сейчас.

Жесткие пальцы проходятся по совершенно мокрому белью, и я вздрагиваю от голода. И выгибаюсь с готовностью, не думая больше ни о чем.

И, наверно, Немой все же выполнил бы свою угрозу, к нашему обоюдному удовольствию, но в этот момент где-то поблизости хлопает дверь.

Мы тут же замираем, глубоко дыша друг другу в губы и пытаясь сдержаться.

Пару мгновений я, уже придя в себя, с все возрастающим ужасом жду, что Немой продолжит свое разрушительное действие на мой слабый организм, и я не смогу сопротивляться, и какой будет позор, когда нас здесь неминуемо найдут…

Но тут Захар шумно выдыхает мне в шею, его каменные плечи чуть-чуть расслабляются. Он аккуратно опускает меня на пол, впрочем, так и не убирая лап из-под юбки.

Выглядит это, наверняка, дико пошло, но я не смею двигаться, опасаясь снова спровоцировать зверя.

Он, вроде как, сдерживается, и это уже хорошо. Уже похвально.

— Слушай… — примирительно шепчу я, — я не с ним. Что бы он по этому поводу не болтал. Я не буду с ним никогда. И раньше-то у него не было шанса вернуть меня, а теперь… Особенно теперь… Веришь?

Захар смотрит пристально мне в глаза, медленно кивает.

Ура.

Мы воспринимаем действительность!

Теперь закрепить результат.

— Но я пока не сказала маме и папе. Там все сложно, мы же чуть не поженились…

Здоровенная ладонь на моей заднице снова сжимается. Больно!

— Мне надо подготовить папу, это займет время, — начинаю торопливо шептать я, прижимаюсь к каменной груди, глажу, пытаясь угомонить Немого, — а потом… Потом уже всем расскажу… Не реагируй на него. Он все врет. И вообще… Ты мне тоже ничего не предложил… А ревнуешь…

— Не предложил? — прохрипел Захар изумленно, — я? То есть, то, что мы сегодня всю ночь делали, это не предложение?

— Э-э-э… — так, а вот теперь и у меня слова пропадают. Чертов Немой! Заразил! Передал свое заболевание! Половым путем!

— Слушай… — Захар вытаскивает лапу из-под юбки и жестко перехватывает меня за подбородок, — то, что случилось… Короче, это очень важно. И ты не думай, я не с каждой так… И домой… Только тебя. Только с тобой. И вчера. И вообще. Поняла?

— Э-э-э…

Это объяснение в любви такое? Или предложение встречаться? Или… Или еще чего-то?

Блин! Да что же все так сложно?

— Поняла? — хват жестче еще, взгляд темнее. Страшно! До нервной дрожи. И хочется. Тоже до нервной дрожи. Или сильнее.

— Поняла…

Нихрена не поняла.

— Ты — моя теперь. Ясно? С отцом твоим сам поговорю.

— Нет!

Захар щурится злобно, скалится:

— Не хочешь? Боишься, не понравлюсь?

— Нет, блин! — Боже, да чего же он такой категоричный! — Просто папа непростой человек… Его надо подготовить. Потерпи.

Он молчит, держит, дышит.

А затем глухо роняет:

— Ладно. Сегодня ко мне едешь.

После этого меня целуют, быстро, но жадно, и, не дав возможности возразить, уходят.

Спокойной, расслабленной походкой довольного собой человека.

А я остаюсь стоять у стены, расхристанная, измятая, исцелованная. Офигевшая.

Вот это да!

Вот это перемены в моей жизни наступили!

И как мне теперь, позвольте спросить, это все разруливать?

И, вдогонку к основному вопросу: как на философию идти посреди пары, да в таком виде?

Глава 31

«Выйдешь?»

«Выходи»

«Я на стоянке»

«Я буду ждать столько, сколько нужно»

«Аля, если ты обиделась, то скажи»

«Ты обиделась?»

«Я тебе больно сделал?»

«Не понравилось?»

«Передумала?»

Мишка, сидящий по левую руку от меня, периодически косится на загорающийся и гаснущий беззвучными сообщениями телефон, лежащий на коленях и чуть прикрытый пышной фатиновой юбкой.

Я вижу всплывающие окна смс, но ответить не могу.

Оттого и нервничаю. И бешусь.

Улыбка получается натянутой, кукольной. Хорошо, что от меня особо ничего и не требуется. Сиди, понимаешь, украшай собой общество взрослых дядь и теть.

И как это раньше мне это все казалось нормальным?

А Немой ведь ждет… Сидит, наверно, в своей тачке , на стоянке перед поселком, смотрит на горящие огни нашего дома. Его оттуда видно хорошо…

— Аля, ты что-то скучная, — папа внезапно обращает на меня внимание, — ты как себя чувствуешь?

Вот он, шанс!

— Честно говоря, не особенно хорошо, — я делаю самые несчастные глаза на свете, — я бы хотела… Пойти отдохнуть…

— Я провожу! — тут же вскидывается Олег, весь вечер не сводящий с меня внимательного взгляда.

Вот уж не надо мне этой радости!

Но возразить ничего не могу, не рассказывать прямо сейчас, при папином начальстве, внезапно приехавшем из столицы, родителях Олега, папиных друзьях и коллегах, что мы с этим придурком больше не пара?

Нет уж, не самый лучший момент для каминг-аута…

Я встаю, вскользь замечаю Мишкин острый взгляд, демонстративно вымученно улыбаюсь и, не дожидаясь Олега, а вообще, больше надеясь на его нерасторопность, иду к выходу.

— Милая, может, тебе принести чего-нибудь? — озабоченно спрашивает мама, привставая со стула.

— Нет, — торопливо отвечаю, выдавая еще одну улыбку, — нет, я просто хочу полежать… Наверно, перезанималась. Такая программа на третьем курсе сложная…

Солидные гости кивают, соглашаясь и улыбаясь ностальгически. Наверно, свои вышки вспоминают.

Затормозив из-за мамы, я в итоге вынуждена принимать знаки внимания от своего якобы жениха.

Он открывает дверь, трогательно поддерживает меня под локоток.

Прикосновения его отвратны до тошноты, скриплю зубами, но терплю.

Но сразу после того, как закрывается дверь, резко дергаю локтем, пытаясь вывернуться.

Олег, тут же превращаясь из заботливого няшки в злобного придурка, перехватывает крепче и силой тащит в сторону гардеробной.

Я сопротивляюсь.

Борьба происходит в полном молчании, потому что за дверью наши родители, этот ужин — не просто ужин, а что-то вроде растанцовки перед началом сотрудничества, и наши дрязги только напортят. Впечатление позитивное смажут.

Олег заталкивает меня в гардеробную, закрывает дверь, приваливается к ней спиной.

Я тут же резко дергаюсь, в итоге сумев вырваться, разворачиваюсь к нему, шиплю кошкой:

— Какого хера? Выпусти меня!

— А поговорить, малыш?

Блин, почему я раньше не замечала, какая у него мерзкая, лягушачья улыбка? А что я вообще раньше замечала?

— Не о чем! — отрезаю я, — и запомни, это последний раз, когда я терплю и прикрываю тебя. Если ты сегодня же не расскажешь своему отцу про нас, я расскажу своему. И, поверь, даже краски не придется сгущать, потому что ты и без того чернушник гребанный!

— Ого, как мы разговариваем! Не принцесса, а шлюшка прямо подзаборная! Хотя… Мне нравится.

Он внезапно хватает меня, прижимает к себе, начинает тискать и целовать, сипя в процессе:

— Прекращай уже, блять… Ну побегала и хватит. Я уже извинялся… Ну ты же любишь меня, а я тебя…

— Да ты… Ты ебнулся! — других слов для характеристики его действий у меня просто нет. Словно заевшая пластинка, одно и то же!

Я сопротивляюсь, выламывая руки и извиваясь всем телом. Сильно, Олег еле удерживает, несмотря на свой рост и габариты.

— А чего так? Другого нашла, да? Другого? Кто он? Кто? — рычит он внезапно злобно, встряхивает меня так, что зубы клацают.

— Нашла! Да! — А чего сдерживаться уже? Не пошел бы он!

— И трахалась с ним? — Олег замирает, внимательно изучая мое лицо и, судя по всему, ища в нем признаки лжи. Не находит, злобно матерится сквозь зубы.

— Да! — Выпаливаю я, — и, сразу отвечая на твой следующий вопрос: трахается он лучше тебя! Гораздо!

— Ах ты… — Олег сжимает меня сильнее, до боли, я выпрастываю руку и луплю его по роже. С оттягом и применением маникюра.

— Сучка! — хрипит он, отшатываясь и прижимая руку к щеке, — бешеная! Да нахуя бы ты мне сдалась, если б не отец! Попробуй только ляпнуть что-то своему, сразу узнаешь, что такое: быть дочерью взяточника!

— Чего? — я не верю услышанному. Да не может быть такого… У отца Олега есть что-то на моего? Да нет… Бред же…

— Того! А ты думала, откуда у прокурора такой дом и такие бабки? Все повязаны, малыш. И твой папаша тоже. А сейчас под соусом нашей свадьбы готовится кое-что интересное… Так что скажешь отцу про мои маленькие шалости, забудешь, как он выглядит, на следующую пятнашку лет.

Я молчу. Перевариваю. Внутри все от ужаса замирает, думать невероятно трудно. С одной стороны, я не верю этому, просто не верю. Мой папа не мог. Он же… Он же всю жизнь в системе, у него ни одного нарекания, только благодарности! Он не мог так поступить!

Но с другой стороны…

Денег у нас и в самом деле много… И я раньше совсем не задумывалась, откуда. Казалось, что так и должно быть. Всегда так было. С самого моего рождения.

Олег, поняв по моему лицу, что все удары достигли цели, усмехается:

— Все поняла, малыш? Иди сюда, расскажешь, с кем успела меня сравнить. А потом я покажу тебе, что ты была не права…

Я поднимаю на него взгляд, надеясь, что не выгляжу так, как на самом деле себя ощущаю, делаю шаг назад, понимая, что скорее умру, чем позволю ему прикоснуться к себе.

Шок от информации про папу не проходит, он только еще больше расползается по телу, я не могу толком соображать.

Мне надо срочно побыть одной… Мне надо… С папой… Да. Он же… Он же не может. Он мне скажет правду!

А я ему правду скажу…

— Сюда подойди, сучка, — голос Олега становится грубее, — на колени встанешь сейчас и покажешь, чему тебя новый ебарь научил.

— Сам справляйся! — выплевывааю я презрительно.

— Ах ты, сука!

Олег делает шаг ко мне, я прижимаюсь спиной к стене, понимая, что сейчас наплюю на все и просто заору. Если он меня еще раз тронет, я реально заору!

Но в этот момент в дверь гардеробной стучат, и слышится тихий голос Мишки:

— Алька… Открывайте сейчас же. Охерели совсем…

Олег останавливается, досадливо кривится, потом шепчет:

— Ну что, малыш, все поняла? Будешь паинькой?

Я торопливо киваю, мечтая только выбраться отсюда. И поскорее.

— Ну вот и умница.

Олег вытирает кровь со щеки, открывает дверь, улыбается Мишке:

— Брат… Прости… Мы чего-то увлеклись…

Мишка, хмурясь, заглядывает в гардеробную, кивает мне:

— Наверх.

Я, не споря, хотя раньше бы закатила скандал на такое самоуправство, скольжу мимо него, по лестнице к себе в комнату.

— Пока, милая, — ласково поет Олег, но я даже не оглядываюсь, слышу за спиной суровый голос брата:

— Я тебя предупреждал? Какого хера? В доме родителей? До комнаты не могли дойти? И вообще… Тебя отец ищет.

— Да не выдержали, сам понимаешь… Люблю ее…

— Иди давай, герой-любовник. И заткнись, она моя сестра все же, даже думать не хочу, чем вы сейчас занимались.

— Она совершеннолетняя вообще-то…

— А мне похуй. Если обидишь, в землю вколочу. Я тебя уже предупреждал.

— Я все понимаю, брат. Не волнуйся. Не обижу…

Шаги удаляются, я, прослушав эту мизансцену, торопливо поднимаюсь к себе.

Достаю из кармана фатиновой юбки телефон.

Боже, еще десяток сообщений от Немого!

Он, оказывается, не только во время секса разговорчивый, но и эпистолярный жанр вполне освоил!

Я перечитываю сообщения, улыбаясь невольно. Черт, вокруг полный треш, папа… Ох, не хочу думать сейчас, все в голове перемешалось…

А я читаю смешные смс своего парня. Он волнуется, бесится, ревнует…

Я ведь так и не успела с ним сегодня пересечься после нашего… г-м-м… разговора на философии.

Хотела, но после второй пары, на которую я все же пошла, приведя перед этим себя в относительный порядок в туалете универа, преподаватель заставил отрабатывать пропущенную пару, переписывать лекцию и распечатывать анкеты для следующего занятия.

А потом у нас бы старослав. И Рашидовна в климактерическом обострении.

В итоге, после шести пар я выползла из дверей универа с твердым намерением поймать Немого и спрятаться в его тачке и его руках от всего этого жестокого мира.

Но прямо перед крыльцом стояла машина Мишки, а сам он, выползший на яркое осеннее солнце, радостно скалился вслед каждой юбке.

Юбки, почуяв свободного симпатичного самца при деньгах, слетелись на этот маяк со всего универа.

Я, с неудовольствием пронаблюдав очередное виляние бедрами очередной старшекурсницы, спустилась к брату, сурово сведя брови.

— О, мелкая! — Мишка обнял меня за плечи, подтолкнул к машине, — я за тобой. Мама отправила.

Я хмурясь, достала телефон, оказавшийся по закону подлости на беззвучке, обнаружила вагонище пропущенных от мамы, от Мишки, от Немого. И от Олега тоже.

Даже Поняшка отметилась.

Какая я популярная личность, особенно, когда по учебе загружают…

Открыла сообщение от мамы. Оказывается, у нас вечером серьезные гости, мы с Олегом должны быть непременно вместе.

Блять. Вот просто блять. Да, знаю, принцессы не выражаются, но я сегодня очень заебанная принцесса…

— Поехали, мама там чего-то кипишует.

Мишка подтолкнул меня к машине.

Я растерянно огляделась, увидела в дальнем углу стоянки машину Немого и его самого, молча наблюдавшего за мной.

Сердце пискнуло и остановилось.

Он стоял, сложив руки на груди, чуть опираясь бедрами о капот машины, и выглядел невероятно горячо и сурово… Ох, мои глаза… Ох, мои бедные мозги…

— Ну давай, давай, чего встала…

Мишка прибавил мне ускорения, запихал в машину и вырулил со стоянки.

Я ничего не могла сделать, только бессильно смотреть, как Немой стоит и провожает взглядом машину.

Схватилась за телефон, чтоб написать смс, но тот, печально сверкнув экраном, издох.

Я же его не заряжала больше суток уже! Или больше?

Черт…

Такие дни насыщенные, и ночи тоже…

Все на свете забудешь тут…

Дома меня тут же взяла в оборот мама. Отругав за молчание, потащила за собой, к приглашенным стилисту и визажисту.

Все закрутилось, завертелось, я опомниться не успела, как уже стояла внизу, вместе с мамой и папой принимая дорогих гостей.

Понятное дело, что в такой ситуации ни о каких разговорах, прояснениях отношений с Олегом, и прочем не могло быть даже намека.

Я же не совсем больная, и не эгоистка конченная, чтоб не понимать, насколько эта встреча важна для отца.

Вот и пришлось сидеть, терпеть и вздрагивать от смс Немого, судя по всему, искренне не понимающего, что происходит. Почему я не отвечаю.

Прочитав последнее смс: «Если ты к нему вернулась, я его уебу и сяду», я решаю не обострять ситуацию и поспешно набираю:

— Захар…

— Алька…

Голос у него полный муки и холода, я жду, что Немой еще хоть что-то скажет, но он молчит наглухо.

Ох, разговорчивый ты мой…

— Захар, я не могла отвечать…

— Выйди.

— Не могу! Полный дом гостей! Никак, Захар…

— Он там? Тоже там?

Че-е-ерт…

— Захар…

— Я сейчас приду.

— Нет!

Вот только его тут не хватало!

— Я сама сейчас приду!

Черт с ним, спущусь на пару минут!

Я сую телефон в карман юбки, аккуратно выглядываю в коридор. А то мало ли… Вдруг Олег тут отирается? Мишка его, конечно, неплохо так напугал, но все же…

Но никого нет, и мне удается тихонько скользнуть мимо гостиной, откуда доносятся веселые голоса гостей, к двери черного хода.

Короткими перебежками выбираюсь за ворота, торопливо иду в сторону стоянки.

Сейчас, только поговорю, успокою…

Намерения у меня вполне невинные и самые серьезные.

Впрочем, у Захара, поймавшего меня и молча подхватившего на руки, тоже серьезные намерения.

Но вот насчет невинности я бы посмотрила… Или даже не спорила. Бессмысленно потому что. Проиграю.

Глава 32

— Алька… Алька, блять… — Захар утыкается мне губами в шею, дышит тяжело, сжимает все сильнее.

Я обхватываю его плечи, жадно вдыхаю такой знакомый аромат его тела, перемешанный с никотиновой нотой и слабым вкусом туалетной воды. Это будоражит, выносит за грань, заставляет забывать обо всем на свете, в том числе, и о месте событий.

Захару, похоже, тоже плевать.

Он мнет фатиновую юбку, жарко дышит в шею, рычит еле слышно, но очень возбуждающе.

Мне хочется ему ответить.

Мне хочется его укусить.

Вкус кожи ощутить, соленый, терпковатый. Это настолько острое желание, что во рту слюна собирается.

— Я чуть не сдох тут… — делится Немой, и эта его откровенность, грубоватая, простая, дороже и круче любых, самых изысканных слов любви.

— Я не могла… Понимаешь… Мишка…

— Я видел… Я понял… Но ты не отвечала…

— Я не могла…

— Хочу тебя.

— И я…

Немой смотрит на меня всего одно мгновение невероятно темными, голодными глазами, словно не веря моему признанию, а затем, тихо зарычав, ставит на асфальт, рывком распахивает заднюю дверь, толкает меня в машину и ныряет следом.

Я, ошеломленная, не сразу понимаю, что он хочет сделать, и когда понимаю, уже поздно.

Его лапы под юбкой, фатин у меня на лице, сковывает, мешает, зато пальцы под тонкими трусиками ощущаются невероятно остро!

Он… Он хочет меня… Прямо тут? Прямо у дома родителей? Он с ума сошел?

— Нет! Захар… Боже… Нет…

Я пытаюсь, правда, пытаюсь сопротивляться, пытаюсь быть твердой и неуступчивой, но разве это возможно? С ним?

Захар — не человек. Стихия. Безумная. Жадная. Его не остановить.

Сквозь фатин невозможно пробраться, увидеть его лицо, глупо барахтаюсь, сжимая ноги, чтоб не пустить, не позволить, цепляюсь руками, куда попадаю, но кого я обманываю?

Возня в тесноте машины только сильнее заводит, я все тяжелее дышу, все сильнее схожу с ума, а, учитывая, что я и без того совсем голову потеряла, едва попав в его руки, то понятно, что тут не столько борьба, сколько жесткая прелюдия.

— Красивая такая, блять… Сучка… Убиваешь… — хрипит Захар, легко преодолевая мое сопротивление.

Белье — не преграда, конечно, большей помехой может служить его рост и габариты, но вряд ли это хоть чуть-чуть притормозит.

— Захар… Нас увидят… Нет… — уже без особой надежды на пробуждение разума в этой бестолковой больной голове шепчу я и замолкаю.

Ощущаю, как меня касается внизу твердый жесткий член, замираю обреченно и позволяю уложить ногу на широченное плечо.

Захар наклоняется, ложится на меня полностью, смотрит жестко через паутину фатина, глаза его горят по-дурному.

— Моя принцесса, — говорит он, а затем толчком заполняет до упора.

И я вскрикиваю от боли и сладости одновременно. Эти два ощущения переплетаются настолько тесно, что одно без другого невозможно. Неполно.

Захар усмехается, и это так порочно, так круто…

— Грязная принцесса… — шепчет он, выходя и снова врываясь, выбивая очередной жалкий вскрик, — нравится тебе это? Да? Да?

— Да… Да… Да…

Я теряюсь в ритме, теряюсь в его словах, его запахе, его напоре бешеном, безумном, и соглашаюсь со всем. Только чтоб не останавливался. Только чтоб продолжал.

— Моя? Моя? Да? — ему надо это слышать, похоже…

В сексе Немой очень разговорчив, до сих пор не привыкну никак.

— Да, твоя, твоя, твоя… — а мне нравится отвечать ему, говорить правду, ощущать его в себе, такого большого, такого грубого, такого жесткого. Моего. Только моего.

Мы смотрим друг на друга через фатин, и полное ощущение сейчас, что это не юбка между нами, а тонкая фата невесты. И это — наша брачная ночь, наш обмен клятвами. Первый раз.

Лицо Захара, жесткое и грубоватое, сейчас невероятно серьезное, взгляд темный и жадный. Он поглощает меня, заставляет тонуть, умирать от каждого движения, ритма, становящегося все сильнее и сильнее.

Я уже не понимаю, где мы, голова летит, хочется вжаться еще крепче в него, хочется ощутить вкус его губ и умереть, наконец, от кайфа. Только с ним такое возможно, только он так умеет делать.

— Смотри на меня, Алька, смотри, кошка… — приказывает он, ускоряясь. И я послушно смотрю. Ловлю все оттенки удовольствия, протягиваю его тонкой нервущейся струной между нами. Она звенит, напрягаясь, достигая ультразвука. И, когда Захар, рывком убрав преграду фатина между нами, вжимается в мои губы твердо и грубо, я взрываюсь, выдыхая ему в рот свой мучительно-долгий стон освобождения. И ловя его ответ.

Нас трясет от наслаждения, от длительного, мучительного кайфа, от того, как друг на друга смотрим.

Это невыносимо, это нельзя ощущать, потому что как теперь жить обычной жизнью, когда знаешь, что может быть так?

Как вообще теперь жить? Если не всегда рядом?

Похоже, Захар, ощущает то же самое, потому что долго целует меня, гладит, что-то тихо неразборчиво похрипывает в ухо. И явно не торопится отпускать.

А я не хочу, чтоб отпускал.

Но приходится.

Уже много позже, когда мы отдышались и выпили одну на двоих полуторалитровую бутылку воды, появляется возможность разговаривать, и я рассказываю Захару про угрозы Олега.

Он сидит минуту, мрачно глядя перед собой и с хрустом сжимая пустую бутылку, потом, выругавшись, отбрасывает ее:

— Я его кончу. И все.

— Дурак, — качаю я головой, — ерунду не говори.

— Это не ерунда, — он поворачивается ко мне, на лице мрачная решимость, — все равно хотел. Давно уже. Еще три года назад.

Я сопоставляю сроки, понимаю, откуда они вообще взялись, и пару секунд глупо хлопаю ресницами.

— Я… Я тебя правильно поняла сейчас? — уточняю осторожно.

Он кивает. И смотрит в глаза. Напряженно.

Боже… Вот это да… Вот это…

Тянусь к нему, ужасно хочется поцеловать, да просто дотронуться. Так долго… И молчал… Дурак какой, боже…

И ведь даже не подавал вида… Хотя, чему я удивляюсь? Это же Немой. Самый молчаливый и крутой парень универа. Ему, наверно, неловко… И стыдно…

— Я тебе с первого курса понравилась? — мне все же хочется слов. И я эгоистично их выбиваю из него.

Кивает.

— А почему?.. Не сказал?

— Ты была с Лексусом…

— И, если б не расстались, то ты бы?..

Усмехается, отворачивается к окну.

Исчерпывающе.

Надо бы, наверно, обидеться, да?

Но не получается. Все возможные обиды перекрываются полученным кайфом, от которого все внутри тлеет и плавится, и ощущением счастья. Потому что у него это, оказывается, не внезапное помутнение рассудка. У него это, оказывается, давно. И это та-а-ак круто! У-и-и-и!!!

Его губы, твердые, чуть шероховатые, послушно раскрываются, позволяя мне хозяйничать, целовать, проникать языком в рот, прикусывать, облизывать. Я постепенно увлекаюсь и не замечаю, в какой момент оказываюсь на коленях Захара. Он с огромным энтузиазмом лапает меня за задницу, прижимая все сильнее к себе, а я зарываюсь ногтями в короткие волосы на затылке, целую, постанывая от наслаждения.

И все идет ко второму раунду, и в этот раз инициатор я, что указывает на совершенный отрыв башки, но стук в стекло нас прерывает.

— Алька, выходи давай, — голос брата звучит глухо, значит, неплохая звукоизоляция в машине. И это хорошо, возможно, не вся стоянка слышала наше веселье. Но вот вопрос: сам Мишка сколько услышал? Давно он здесь?

Глава 33

— Малая, это пиздец, — Мишка демонстративно не смотрит на Захара, мрачной горой возвышающегося рядом с машиной, а только на меня, трусливо прячущуюся за его монолитной спиной. — У тебя там жених, вообще-то. Все в курсе?

— Все. — Тяжело роняет Захар, спокойно отвечая на острый, изучающий, по-настоящему прокурорский взгляд Мишки.

— А ты, я смотрю, серьезный мужик, да? Если знаешь, что у нее свадьба скоро, какого хера тут делаешь?

— Не будет свадьбы, — так же спокойно отвечает Захар, а я замираю за его спиной.

Мишка, конечно, тот еще поисковый пес. Главное, чтоб никому не сказал…

Я ощущаю исходящую от брата злость и недоумение, ответную невозмутимость Немого и внезапно успокаиваюсь. В конце концов, даже хорошо, что он нас спалил.

В том смысле, хорошо, что это именно Мишка.

Вовка младше на два года и на решения резче. Он бы уже прыгал вокруг Немого охранным псом и пытался порвать. Особенность профессии. Быстрая реакция, и будь, что будет.

А Мишка — следак, он привык все же сначала спрашивать.

И анализировать полученную информацию.

Сейчас он в шоке, естетсвенно, потому что то, что я сделала, в его парадигму не укладывается. Маленькая правильная папина принцесса, уже, практически, замужняя, будущая образцовая невеста, развлекается в машине с мрачным громилой, словно сошедшим со стенда «Их разыскивает полиция». Шокируешься тут, конечно.

Я в очередной раз поправляю юбку, пытаясь придать ей хоть сколько-нибудь пристойный вид, и настороженно вслушиваюсь в диалог.

— А кто это решает? Ты, что ли? А ты кто такой вообще?

Голос Мишки приобретает урожающие интонации, и я, выдохнув и вдохнув для храбрости, выхожу из своего надежного укрытия.

Немой на это реагирует отрицательным раздраженным ворчанием и попыткой меня вернуть на место, а Мишка урожающим:

— Руки от нее убрал, блять!

Немой, естественно, даже и не думает слушаться, Мишка двигается вперед, а я торопливо встаю между ними. Упираю ладони в одного и второго, поворачиваюсь к Мишке:

— Уймись, разговор есть серьезный.

— Даже, блять, не сомневайся насчет серьезности! — сердито рычит он, Немой тут же молча двигается вперед, стремясь обойти меня.

Ему явно не нравится, как Мишка со мной разговаривает.

Я разворачиваюсь к нему полностью, кладу ладони на каменную, напряженную грудь, смотрю в яростные глаза:

— Захар… Подожди. Нам надо поговорить. И про Олега тоже. Надо решать с ним.

— Я все сам решу, — говорит он, твердо и убежденно, — помощь не требуется!

— Нет, — настойчиво удерживаю его на месте, — нет. Миша поможет. У него есть возможности…

— Думаешь, у меня нет? Думаешь, я вообще ничего не могу? — злобно рычит Захар, а я мысленно закатываю глаза. Ох, уж это мусжкое эго!

— Нет, конечно, но помощь не помешает…

— А со мной поделиться не хочешь, мелкая? — спрашивает Мишка, — я, вроде, не чужой…

Его голос звучит обиженно, и я опять мысленно закатываю глаза. Блин, как дети.

— Давайте поедем куда-нибудь… Поговорим…

Оглядываюсь на Мишку, делаю ему страшные глаза. Не ломайся, придурок!

Он заценивает мою бессловесную коммуникацию, вздыхает.

— Ладно, маме сейчас скажу, что я тебя проветриться отвез. А то потеряет, на весь город будет кипиш…

Поворачиваюсь обратно к Захару, обнимаю за шею, встаю на цыпочки, смотрю умоляюще.

— Мишка поможет… Понимаешь, если папа… То лучше, чтоб Мишка был на нашей стороне. Он с папой поговорит…

— Я сам поговорю, — неуступчиво возражает Захар.

— А потом ты. Хорошо? Поехали… Я есть хочу. За столом кусок в горло не лез… Волновалась… За тебя.

Последнее я шепчу ему в губы, выдыхаю сладко, Захар наклоняется, обхватывает меня за талию, прижимается.

Между нами так много сейчас всего происходит, что слова реально лишние. Хорошо, что у меня такой неразговорчивый парень…

— Так, руки убрал от нее, — Мишка, поговорив с мамой по телефону, возвращается и с неудовольствием смотрит на нас, — Алька, в машину садись.

— Она со мной поедет, — хрипит напряженно Захар, сжимая меня сильнее и отправляя за спину невыносимо собственническим жестом.

Это откровенно бесит Мишку.

— Нет. Со мной.

— Нет.

— Так, — прерываю я этот бред, — я поеду с Захаром, а ты — следом. Назад с тобой поеду.

Захар явно очень сильно недоволен, что я планирую назад домой ехать, но молчит.

Мишка смотрит на нас хмуро, но кивает, соглашаясь.

Ура! Хоть какая-то победа.

Дальше должно быть легче.

Дальше вообще не легче.

За столом небольшой кафешки на три столика Мишка, внимательно выслушав мой рассказ про Олега, какое-то время отводит душу в мате, а потом выдыхает:

— Вот ведь не нравился он мне никогда! Я и отцу говорил! А он все: «Аля имеет право на выбор, ей нравится, и хорошо…».

Я киваю.

Папа такой. Никогда мне слова поперек не говорил. Братьев гонял только так, чуть ли не строевым шагом ходили у него, занятия, спорт, обязательно с достижениями, а иначе зачем заниматься, работа сразу после восемнадцати, армия, универ. Хочешь что-то купить себе, зарабатывай. Мои братья вообще не в крусе, как живут мажоры, сыновья богатых родителей. У них ничего подобного не было. Зато меня баловали. Это не отменяло спорта, но выбирала его я сама. И универ выбрала тоже сама, тот, который хотела. И Олега приняли сразу, никто косо не посмотрел… Хотя, Олег, конечно, это красивая картинка, идеал парня. Чего на него косо смотреть? Это же не мрачный громила Немой…

— Так, ладно, — Мишка выдыхает, — зато теперь, пожалуй, все будет проще…

— В смысле?

— Да пока что… — он задумчиво смотрит в окно, потом переводит взгляд на меня и Немого, по-хозяйски положившего лапу на плечо. Морщится, явно хочет что-то ляпнуть, но сдерживается, переходит на деловой тон, — давно это у вас?

— Неважно, — коротко рубит Немой.

Мишка тяжело смотрит на него, тот отвечает не менее тяжелым взглядом, а я опять вздыхаю. Мужики…

— Недавно, — отвечаю, тут же ощущая, как пальцы Захара сжимаются на плече сильнее, — а что?

— Кто в курсе? Олег в курсе?

— Нет…

— Ну и хорошо, — кивает Мишка удовлетворенно, — надо еще неделю чтоб не знал. А еще лучше, если ты с ним помиришься…

— Нихера! — рычит Немой, но Мишка повышает голос:

— Понарошку. Необязательно с ним прямо мириться… Просто дай, типа, шанс. Помурыжь его. Ну там… Ты козел, я обиделась, но если хорошо попрыгаешь, то я, может, и прощу… Ну, как вы, девчонки, обычно нас раком ставите?

— Не будет она этого делать!

— Зачем? — я улавливаю основное.

— Надо, — коротко отвечает Мишка, — тут, понимаешь… Не все могу сказать. Короче, нам нужно время. И ты его нам дашь. Неделю, не больше. Или больше.

— Не больше! — опять рычит Немой.

— Ого! То есть, против первого пункта ты, в принципе, не возражаешь? — усмехается Мишка, — ну вот и хорошо. Пока Алька типа восстанавливает отношения, ты не лезешь. Понятно?

— Сам решу.

— Нет. Будешь лезть, я все решу. Найду, за что тебя закрыть на пятнашку, уяснил?

— Да пошел ты!

— Не груби будущему родственнику. А то прямо сейчас закрою. По-родственному.

Я поворачиваюсь к Немому, успокаивающе кладу ладонь на его ходящую ходуном грудь:

— Захар… Это всего неделя… Будем переписываться…

Он сопит, сжимает меня сильнее, так, словно впечатать в себя хочет, чтоб не отпускать никогда. У меня перехватывает дыхание, ощущения точно такие же. Не хочу с ним расставаться.

Хочу его. Опять хочу. Да что за наваждение такое? Мы же вообще всего ничего вместе… Почему все так?

— Так, хватит ее тискать, — ревниво рычит Мишка, — это, вообще-то, сестренка моя мелкая.

— Ой, все! — досадливо цыкаю я, награждая Мишку раздраженным взглядом, — я уже давно выросла!

— Не для меня! Я тебя мелкой помню! В памперсе!

— Ну началось…

— Все, убрал лапы с ее жопы! Алька, поехали, а то там сейчас твой женишок на говно изойдет. Можно, кстати, прямо сегодня начинать мириться…

— Нет! — Захар обнимает меня еще крепче, — и вообще… Это плохая идея. Мне не нравится.

— Захар… — я прижимаюсь губами к его напряженной шее, и, не обращая внимания на недовольный взгляд Мишки, шепчу так тихо, чтоб слышал только он, мой парень, — я тебе обещаю… Ничего не будет. Вообще… Я просто… Просто не буду опровергать его бред. Пусть говорит и пишет. Не слушай! Не слушай! Хорошо? Зато потом… Потом и папа будет тебе рад. И мы сможем не прятаться… Это хорошо же?

Ощущаю, как с каждым моим словом Захар смягчается, выдыхает.

Боже… Как же это все непросто!

Уже позже, в машине Мишки, тоскливо глядя в окно на мелькающие березы, я не сразу реагирую на вопрос брата.

— Что? Фамилия Захара? Горелов.

— Горелов, Горелов… Бля. А я-то думаю, на кого похож так сильно!

Я с изумлением поворачиваюсь к брату.

Мишка раздражен, смотрит перед собой, гоняет зубочистку из одного угла губ в другой. И что это такое?

— А что такое?

Он моргает, вырванный из своих мыслей, смотрит на меня, вздыхает:

— Ты вот не могла кого попроще выбрать, а, мелкая? Хотя, не, не могла… Попроще — это не про нас. Наследственность, чтоб ее…

Глава 34

Немой

Эта ебучая неделя длится и длится. Мне иногда кажется, что она год тянется. Каждый день, как гребанный месяц.

Я хожу в универ, высматриваю в толпе знакомую блондинистую макушку, замираю на ней взглядом. Ловлю момент, когда повернется, посмотрит. Протянет между нами тонкую, но нереально прочную нить, которую не разорвать ни за что теперь.

Длится это ровно одно мгновение, затем Алька отворачивается и уходит. Или стоит и болтает со своей разноволосой подружкой, сестрой бесячего урода, постоянно теперь крутящегося рядом с моей Блонди. Моей принцеской. Моей Алькой.

Моей. Моей. Моей.

Она сама говорила, сама.

Только ее нежный, сладкий голос, на репите поставленный в моем воспаленном мозгу, хоть как-то скрашивает ситуацию.

Потому что все остальное — жестко в минус.

Множественный, мать его, минус. На миллион пунктов.

И первым, самым злоебучим, пунктом идет гондон Лексус.

Я смотрю на его самодовольную рожу, когда он в столовке, лениво и надменно оглядывая почтительно глядящих ему в пасть девок, рассказывает про очередной заезд, стритрейсер гребанный, специально громко, чтоб сидящая неподалеку Алька услышала и впечатлилась дополнительно, и жестко себя ограничиваю. Практически за руку держу, чтоб не втащить. Разминаю задеревенвший мозг размышлениями на тему: «Какого, собственно, хера я вообще рядом с ним торчу?»

Нет, сейчас-то понятно, конспирация, мать ее. Брательник блондиночки моей попросил, как откажешь будущей родне? Хотя, нахуй бы ее, такую наглую родню. Да еще ладно бы, один был, но нет же…

Но брательник у меня идет под вторым пунктом.

До него я еще дойду. Все равно делать нехер, надо чем-то мозг занимать. Не могу же все время представлять, как размазываю сладкую рожу Лексуса по столешнице… Или по полу. Или можно по стене. Вообще, везде можно. Мест полно удобных. Да и думать про это приятно. Но опасно. Вдруг перепутаю фантазии с реальностью? И пойдет тогда лесом вся конспирация. Алька огорчится.

Нет уж. Лучше думать о неприятном. Например, о своих просчетах.

Ведь, не уцепись в самом начале первого курса Лексус за меня, не было бы этого всего… И, может, Альку я бы первый заметил… И был бы у нее первым. Во всем.

Эта категория мечт относится к сладкому, а потому торопливо прекращаю.

Смотрю на Лексуса. Он дико увлечен рассказом.

И очень самоуверен.

Алька ему немного авансов раздала в самом начале недели, вот он и завелся. Ходит, яйцами трясет. Мускулами ягодичными перекатывает.

А ведь такой был дрищ на первом курсе, пиздец просто!

Хотя, конечно, тоже весь на понтах, но у нас тут много кто на понтах-то были тогда. Школота вчерашняя.

Это я на год старше их всех, да и, учитывая ситуацию с папашей и дедом, вообще ощущал себя морально взрослее. Да и физически тоже, тут не отнять.

Я в восемнадцать вставал против папаши на спарринг и нормально держался пару раундов даже. Потом-то, конечно, нихера, он меня массой и умением давил, но проиграть ему было не стыдно. К тому же, я понимал, что моя победа — вопрос времени. Сейчас, например, я бы его сделал. Хотя… Он там тоже не все время на шконке валяется…

Среди первокурсников я смотрелся матерым мужиком. Они на меня с опаской пялились, подходить боялись.

А Лексус не испугался и подошел, завел о чем-то разговор, я покивал в ответ. Он заржал:

— Немой, что ли?

— Говорящий, — раскрыл рот я.

Лексус, на правах уже приятеля, дружески ржанул еще разок, и кликуха прочно закрепилась.

Мне было откровенно похер.

И когда Лексус после занятий позвал на вписку, тоже было похер.

Потому и пошел. И потом ходил. Потому что… Почему бы и нет?

Лексус оказался откровенно дерьмовым придурком, но со мной границ не переходил, общался с уважением, и как-то так само собой получилось, что мы начали казаться друг другу приятелями. Сом присоединился через пару дней, а за ним — Вилок. Нас прибило друг к другу каким-то странным течением и несло дальше вместе. Лексусу почему-то было нужно, чтоб я был под боком, я это видел прекрасно, понимал, но почему-то не считал нужным опускать его на место. Мне было даже комфортно. Кто-то копошится рядом, болтает, ржет… Пусть. Одиночество стало напрягать конкретно за этот год после смерти деда, и я был не против компании. К тому же, потом это стало приносить дивиденды в виде постоянно падающих в мою койку девок. Не приходилось напрягаться даже. Ну а то, что Лексус строит из себя самого крутого чувака на районе… Да и хер бы с ним. Пусть играет.

Так что все меня устраивало. Ровно до того момента, когда на третьем курсе Лексус не привел к нам за столик Блонди.

Вот тогда все и понеслось…

— Слушай… А что ты сегодня делаешь после занятий?

Я, придя в себя после погружения в воспоминания, с недоумением смотрю на узкую ладонь у себя на бицепсе. Изучаю ногти, длинные, острые, черного цвета. Охеренная жуть.

— Захар! — ногти нетерпеливо поскребывают по плечу, душная вонь от волос и одежды девки забивает ноздри, — может… Покатаемся?

Я смотрю на девку, силясь вспомнить ее имя. И не вспоминаю. А ведь я ее трахал. Наверно. Скорее всего. Иначе с чего бы ей так интимно прижиматься и так насточиво хотеть, чтоб я ее покатал?

Отворачиваюсь, скидываю ее руку с себя, тянусь за соком через стол.

В этот момент мимо проходит Алька со своим мелким радужным довеском. Хорошо, хоть без длинного бесячего урода.

Лексус тут же подрывается, медово тянет:

— Малыш…

И выскакивает из-за стола. Алька с недоумением смотрит на него, затем осторожно и воровато косится на меня, словно проверяет, замечаю ли. Видит девку рядом, чуть раздувает тонкие изящные ноздри. И… Поворачивается к Лесусу, упорно что-то нашептывающему ей на ушко.

Я смотрю, сжимая упаковку от сока, смотрю, смотрю…

И ничего не могу сделать! Ничего!

Только наблюдать в бессильной злобе, как Лексус подхватывает ее под локоть и уводит из столовой.

Радужная мелочь пялится на это все неодобрительно, но своего ценного мнения не высказывает.

— Эй, дитя цветов, падай ко мне, — развязно хлопает Сом по коленям, пристально глядя на девчонку.

Она, развернувшись и скривив лицо, звонко спрашивает:

— Ты хоть знаешь, кто такие дети цветов?

Сом раскрывает рот, видимо, придумывая, что ответить, и затем бодро выдает:

— Как кто? Такие, как ты, разноцветные бабочки!

Она вздыхает, как-то грустно даже, серьезно:

— Ты бы хоть иногда книги читал, а не только надписи на презервативах. Глядишь, и телки нормальные давать бы стали.

— Такие, как ты, цветочек? — Сом стряхивает с себя облепивших его девок, подается вперед, кладет локти на стол, смотрит пристально и серьезно, — так ты мне скажи, какую книгу надо прочитать, чтоб ты мне дала?

И вот чувствуется, что ответ ему крайне важен.

Я наблюдаю за концертом с интересом, даже от своих бед отвлекаюсь.

А Сомик-то у нас поплыл… На моей памяти ни на одну девку он так не пялился…

А мелкая, но норовистая, как необъезженный пони, мелочь неожиданно с грустью говорит:

— Так ведь книги не только читать надо, дурачок… Их еще понимать требуется. А вот это тебе как раз и недоступно. Помому что читать научить можно даже обезьяну. И даже тебя. А вот понимать прочитанное…

Она крутит головой и в гробовом молчании, наступившем после ее слов, выходит из столовой.

Сом с недоумением смотрит ей вслед, потом переводит взгляд на меня:

— Че сказала?

— Сказала, что ты, Сомик, тупой, — спокойно переводит ему Вилок, равнодушно дожирая пятый пирожок.

Сом смотрит теперь на Вилка, а затем с ревом:

— Че сказала???

Выметается из столовой.

Я иду за ним. Не для того, чтоб языкастую мелочь спасти, она и сама с этим отлично справляется, а чтоб выяснить, куда это пропал Лексус. Нехорошие у меня предчувствия.

В коридоре обнаруживается длинный говнюк, брат мелкой засранки, как всегда, четко чувствующий, что ей сейчас надерут жопу. Они с Сомом сверлят друг друга злобными взглядами, но мне на них мгновенно становится похер, потому что в дальнем углу коридора я вижу стоящих рядом Лексуса и мою, мою, блять, девочку! Они мирно разговаривают. Алька улыбается. Ему. Ему!

Я изо всех сил сжимаю кулаки, пытаясь держать себя в руках. Но это, блять, такое сложное дело! Невозможное! Рядом гомон, судя по всему Сомик и Игорь уже дерутся.

Насрать.

Лексус обнимает мою девочку.

Я его сейчас кончу. Просто кончу.

Я двигаюсь к ним, но в этот момент Алька, бросив пугливый взгляд за спину Лексуса, просекает меня и резво скачет в сторону.

А затем и вовсе берет разгон в район библиотеки.

Лексус разворачивается ко мне как раз в тот момент, когда я равняюсь с ним. На лице у него довольная улыбка.

— Видал? — хвастливо говорит он, кивая на уже завернувшую за угол Альку, — все, побегала. Надоело. Да и секса хочет. Она такая… Горячая. Долго без секса не может, а круче меня нет. Так что все, вопрос пары дней.

Я сжимаю зубы до скрипа и тупо иду мимо.

— Эй, ты куда? Пошли Сома спасать… Его Игореха сейчас раскатает.

Мне глубоко похер на Сома, Игореху и всех остальных. Мне не похер только на Альку.

И ее сладкую улыбку, адресованную этому уроду.

Она ответит за нее.

Я умею спрашивать правильно.

Глава 35

Немой

Я уже достаю телефон, чтоб набрать Альке, потому что теряю ее в лабиринте коридоров, промедлив всего секунду с придурком Лексусом, когда дверь библиотеки распахивается и моя девочка, а она моя, что бы она сама по этому поводу не думала, с нереально серьезным лицом топает в сторону старого спортзала, который Виселица выбила у братишки ректора себе под персональную кладовку.

Я смотрю, как Алька заходит туда, подсвечивая себе путь телефоном. Наверно, до выключателя не дотягивается, мелкая совсем… Или не знает, где он.

Иду за ней следом.

Прямо туда, в темный провал склада.

Сердце бьется сильно и ритмично, словно баскетбольный мяч о пол спортзала.

Сейчас ты мне расскажешь, принцеска моя нежная, какого хера улыбалась этой твари…

Дверь захлопывается неожиданно громко, и Алька, роющаяся в старых книгах, пугливо вздрагивает, оглядывается, но никого не заметив, разворачивается обратно к стеллажу.

Я неплохо вижу в темноте, к тому же ее белая рубашка служит отличным ориентиром, так что подхожу спокойно, медленно.

Алька, увлеченно шуршащая бумажным старьем, не слышит. Только уже когда совсем близко оказываюсь, замирает, ощущая за спиной постороннего.

Я тоже замираю.

И жду.

Есть в этом что-то охеренно неправильное.

Словно я — незнакомый ей парень, и просто подкараулил ее в темной комнате. И теперь она в моей власти…

Будоражит дико!

Алька вкусно вздрагивает, когда кладу ей руки на плечи. Дышит тяжело, цепляется в мои пальцы. Словно остановить хочет. Глупая какая… Попалась. Хрен остановишь…

Я, увлеченный своей фантазией, неожиданной вседозволенностью и порочностью ситуации, не сдерживаюсь. Мгновенно забывая, что хотел, вообще-то, поговорить и даже предъявить, судорожно дергаю ворот блузы, пытаясь добраться до гладкого, вкусного плечика. Она выгибается, что-то бормочет отрицательное, но я не слышу уже. Потому что бормотать она может все, что угодно!

Но то, как жмется ко мне своей попкой, то, как гнется в моих руках… Это все говорит очень ясно. И очень для меня приятно.

Это все говорит: «Да. Бери».

И я беру.

Быстро, очень быстро, не тратя времени на долгую прелюдию. Ее не надо, Алька тоже заведена. И, судя по влаге у меня на пальцах, давно готова.

Поставить ее в нужную позу — дело секунды.

А затем…

А затем вот он, сука, рай на земле! Вот она — награда за мои мучения! Вот он — кайф охерительный!

Моя девочка выгибается, стонет, пытается кричать даже, я зажимаю рот, теснее ее к себе притягиваю, кусаю, целую, не в силах сдерживаться, опять несу какой-то бред, угрожаю, умоляю, прошу, приказываю…

Я вообще очень разговорчивый с ней. На удивление. Мне хочется ей все говорить, рассказывать, что чувствую, что хочу с ней сделать, как боюсь проебать этот шанс, эту нереальную, сказочную возможность быть с ней…

И, конечно, с моим гребанным косноязычием, получается вообще хер знает что. Почему она это терпит? Наверно, я все же ей немного нравлюсь…

От темноты, неоднозначности ситуации, предполагаемого залета, если нас отловят, и своих диких фантазий меня выносит очень быстро. И Алька не тормозит.

Ощущаю, как сладко сжимается на мне, отправляя в рай своими стонами и долгими, ритмичными сокращениями.

Это нереально горячо, невозможно круто… Я не смогу от этого отказаться. От нее не смогу отказаться. Никогда. Вообще никогда.

— Боже… — выдыхает Алька, едва я отпускаю ее и, придерживая, чтоб не упала, разворачиваю к себе лицом, — ты больной совершенно… Меня там Виселица уже ищет…

— Подождет, — я оглядываю ее, безумно красивую и горячую в полумраке склада. Измятую, зацелованную, в распахнутой рубашке и джинсах, болтающихся на одной ноге только. Сука, откуда она такая взялась? Я же опять хочу. Я с ней уже долбанным маньяком стал! Смотрю — не могу насмотреться.

Мы каждый вечер болтаем по видеосвязи. И не только болтаем. Я, несмотря на врожденную косноязычность, очень нехило освоил этот вид секса. Если б не наши ежевечерние посиделки, на стену бы давно лез… А так лезу, только когда ее вживую вижу. То есть, каждый гребанный день.

И вот сейчас, по-быстрому словив кайф, хочется получить его растянутым. Как тогда, в нашу первую безумную ночь. Мне казалось, что я оторвался… Но, оказывается, только подсел крепче на нее.

Я вижу, как Алька оглядывает меня, смущенно стреляет глазами вниз, а затем, осознав, чего там высмотрела, беспомощно пытается оттолкнуть, гневно шепча:

— Да ты что? Нет! Нет! Маньяк…

А меня ее сопротивление заводит еще сильнее, прижимаюсь, легко преодолевая попытки высвободиться, уговариваю, дурея от вседозволенности и возможного продления удовольствия:

— Давай еще раз, Аль, давай… Не могу, хочу тебя… Как дурак… Давай…

— Нет!

Она, неожиданно сильно толкнув, выворачивается из моих рук, отбегает, спотыкаясь о стеллаж в полутьме, подальше, торопливо натягивает джинсы, прыгая на одной ноге и бормочет расстроенно:

— Ни о чем не думаешь… Дурак… Рубашку разорвал… Мне еще две пары… И вообще? Ты чего так завелся? Потерпеть не мог? Стой на месте!

Это она просекает мои попытки под шумок подобраться поближе.

Послушно стою. Пожираю ее взглядом. И, видно, много чего транслирую глазами, потому что она испуганно отшатывается еще дальше, говорит:

— Все, Захар, не сходи с ума… Что это вообще было?

— Ты с ним обжималась! — злоба начинает опять душить, стоит припомнить ее взгляды с Лексусом. — Ты мне обещала!

— Боже… — закатывает она глаза, — ну мне же надо его на коротком поводке держать! Ну не будь таким, Захар!

— Меня заебал этот цирк, — сдержанно рычу я, — я тебе говорил! Давай я уже решу с ним! Пусть твой отец разбирается с его папашей, а мы на своем уровне все порешаем!

— И тебя посадят опять, да? — язвительно кивает Алька, — только не на пятнашку, а на все полгода. Или больше! И в этот раз Вовка не вытащит уже! И даже пытаться не будет!

Мне остается только скривиться.

Да, это второй минусовый пункт.

Ее родня.

Ее многочисленная ментовская родня. Более неподходящей кандидатуры для сына Горелого не придумать.

Ее брат, Мишка, следак в системе ее папаши-прокурора.

А второй брат, Вовка, опер из центра.

Тот самый, которому я удар ставил. И поставил на свою голову. Опер был дико не рад, когда выяснилось, насчет какой девочки он мне умные советы давал. Настолько не рад, что челюсть до сих пор поднывает. И как достал только, придурок прыгучий? Хотя, я сам виноват. Не ожидал подставы.

Он же нихера не представился по-новому то. Просто вызвонил на следующий день после моего охерительного знакомства с его брательником, вызвал в наш зальчик, где я его по рингу гонял, и при встрече, вместо «привет» засандалил по роже…

Я, помнится, сильно удивился, да. И от удивления еще один удар пропустил. Потом, конечно, первый шок прошел, и опер получил свое, но я все это время был в недоумении, какая служебная псина этого урода куснула за жопу, что он так бросается на меня.

Потом, после спарринга, оттолкнув мою руку и самостоятельно встав с покрытия ринга, Вовка злобно рявкнул:

— Не смей к моей сестре подходить, сука!

Я охренел, потом сложил два и два и еще раз охренел. Теперь уже от своей удачливости.

Так впереться, это же большая удача, надо полагать…

После мы с Вовкой крепко выпили, поговорили… Не сказать, что прям сошлись во мнениях, я-то по-любому был для него тварью, сунувшей член в его чистую невинную сестричку. И мне следовало оторвать все, что я в нее засовывал.

Но, чисто теоретически… Я явно был лучше Лексуса, которого Вовка не переваривал абсолютно. И только строгий запрет отца мешал все это время предметно разобраться с утырком.

Домострой, короче, в семействе прокурора цвел буйным цветом.

Папаша-самодур, два его волчары-сына, легкая и хлебосольная мама и нежный цветочек, маленькая принцесса, которую не дай бог опылить не одобренному главой семьи шершню. Вперся я, вобщем.

А самое поганое, и это у нас пункт номер три, что и я не сирота. И папаша у меня имеется. И даже скоро выйдет, ему полгода сидеть осталось. И хорошо, что отец Альки к его новому месту жительства никакого отношения не имеет, тут столичные отметились, особенно одна следачка постаралась, не дала нормально дело развалить. А вот к постоянной прописке моего дяди, папашиного двоюродного братишки, семейство Федотовых имеет отношение. Там, оказывается, Мишка носом землю рыл… Дядя-то у меня — тот еще дядя, заслужил, короче, и даже удивительно, что не пожизненное, а двадцаточку поимел, но все равно, родственные узы, мать их… И фамилия моя, и кликуха бати, очень даже известная в городе, все это работает против меня.

Не пара я для нежной девочки, прокурорской дочки. Не та кровь.

Мне все это пытался объяснить Вовка, и даже объяснил.

Вот только мне к тому времени было на все глубоко похер.

Алька засела не в голове у меня даже, нет. Глубже. Там, куда я и сам-то никогда не заглядывал. Более того, я даже, блять, не знал, что оно у меня есть, это место! Сокровенное, тайное, самое-самое… То, что от самого себя скрываешь.

И вот на тебе…

Я, за эту неделю, чтоб отвлечься от постоянного нестерпимого желания разъебашить рожу Лексусу, несколько раз принимался думать, вспоминать, когда этот перелом произошел? Когда Алька из сладкой Блонди, вызывающей дикое желание трахнуть и такую же дикую завистливую злобу из-за того, что не моя, перешла в стадию «жить не могу, сдохну, если не со мной будет»? Я думал об этом, думал, сам пугался того звериного, что она во мне будила, и пришел в итоге к выводу, что это случилось еще до нашей с ней ночи. Задолго до.

Осознав охеренно странный факт своей кардинальной повернутости на Альке, я стал бояться еще больше.

Того, что она однажды узнает, насколько мне без нее не жить. Узнает и…

И не хочу даже думать, что произойдет. Сможет ли она воспользоваться этим всем? Моей слабостью? Осознает ли, что заполучила личного дракона в пользование?

Страшнее этого только мысль, кто она когда-нибудь решит, что я ей все же не пара. И уйдет.

Я просто не хочу даже представлять, что произойдет со мной в этот момент.

Это ощущается бессилием, страшной невозможностью никак ни на что не повлиять.

Дикостью.

И кажется нереально стремным, унизительным даже.

Зависимостью, сладкой и болезненной, от которой не избавиться.

Наверно, это у нас на роду такое.

Дед, когда умерла бабушка, словно сам умер. Нет, он прожил еще десять лет, поднял меня, когда мать сбежала от отца за границу. Находил в себе силы строить папашу моего, а это пиздец, какой подвиг, потому что дурость и бешенство у нас по мужской линии передаются. Наследственные, так сказать. Но вот того веселья, того огня в глазах у него уже не было. Бабушка унесла с собой.

И про прапрадеда моего знаю, огромной силы мужика, владельца нескольких магазинов во время нэпа, один раз спокойно поднявшего груженую телегу из грязи и переставившего ее на чистое место… Вместе с лошадью… Он тоже всю жизнь одну только женщину любил. Но там вообще безответно. Из-за этой безответности все у него под откос пошло. Прадед мой, насмотревшись на это все, гулял так, что мы даже не всех двоюродных и троюродных знаем. Сеятель, блять. И всю жизнь от женитьбы и от нежных, правильных баб бегал. Потому что тянет нас, Гореловых, к тем, кто не по зубам.

И вот теперь Алька тоже… Где я и где она?

Именно на этой мысли меня и накрывает обычно ярость дикая. До зубовного скрежета. Потому что не знаю, где буду я, а вот место Альки точно могу сказать: рядом со мной. Подо мной. Моя. И все, блять. Я — не прапрадед, всю жизнь ходящий кругами возле своей училки-аристократки, да так и не решившийся даже признаться.

Я свое возьму. И хрен меня кто остановит.

Потому я спешно гашу в зародыше начавшуюся ссору, ловлю злую Альку и мягко целую в пухлые губы:

— Никто меня не посадит. Не думай даже, не избавишься.

И моя принцесса смягчается, обнимает меня, шепчет сладко:

— Это ты от меня не избавишься… И не думай.

— И не думаю.

Мы целуемся, долго и нежно, расслабленно, хотя все внутри горит, и наша небольшая ссора заводит дико, я прижимаю ее все сильнее, целую все настойчивей, ощущая, что Алька, хоть и противится, но уже плывет, и вполне готова к еще одному быстренькому разочку…

Но тут загорается экран телефона.

Алька отрывается от меня, смотрит, испуганно распахивает ресницы, нажимает на зеленую трубку:

— Да, Виктория Сидоровна.

— Аля, ты куда пропала? — манерный голос Виселицы заполняет тишину, — ты там не заблудилась, не ударилась?

— Нет, Виктория Сидоровна, — лепечет Алька, спешно выворачиваясь из моих рук, и это потеря потерь прямо! — Я просто… Найти не могу никак!

— Ладно, я сейчас приду помогу…

— Нет! Не надо! Я… Я уже нашла! Скоро… Скоро приду!

Алька заполошно начинает застегивать рубашку, наводить порядок в волосах, и все это, бросая на меня разъяренные обвиняющие взгляды.

Я, не торопясь, привожу себя в порядок, ликвидирую следы нашего веселья, тяну из кармана сигареты…

— Все, иди давай! — выпроваживает она меня, — вечером созвонимся!

Я вылавливаю ее за руку, тяну на себя, опять целую.

— Будешь долго отрабатывать мой гребанный целибат, Алька, поняла?

— Ничего себе, целибат! — возмущается она, — а чем мы тут сейчас занимались?

— Мы тут чуть-чуть перекусывали, принцесса, чуть-чуть совсем… Это не считается…

— Ох… Ну все! Иди! Я потом. Мне еще книги Виселице найти надо!

Она выпроваживает меня со склада.

Решив, что ну его, этот универ, я топаю на выход.

В животе все ноет, потому что второй раз нам помешали кайфануть, а я уже настроился. В голове бардак и злоба по той же причине и еще потому, что неизвестно, сколько этот бред продлится.

У папаши моей Альки какие-то серьезные мутки с папашей Лексуса, там все вообще не гладко, и теперь Алька жутко боится, что ее поведение как-то на ее семье отразится. На мой взгляд, она излишне кипишует, и я бы реально мог решить вопрос с Лексусом на своем уровне, но каждый раз, когда я предлагаю этот, вполне логичный вариант, Алька шипит, как кошка. Приходится терпеть.

Из-за этого нервяка курю больше, чем хотелось бы.

И вот сейчас выхожу на улицу, разминаю в пальцах сигарету.

И натыкаюсь взглядом на Лексуса.

Какого хера ему здесь надо?

Да еще и в компании Сомика и Вилка?

Они втроем стоят рядом с урной в месте для курения. Лица напряженные. У Лексуса, в основном. Сомик лыбится, Вилку все привычно похер.

— О, бля! И где ты был? — с наездом обращается ко мне Лексус.

Я молчу, прикруриваю. Смотрю в сторону. Сдерживаюсь, короче, изо всех сил.

— Не видел, как Сомяра этого длинного раскатал! — продолжает делиться Лексус, уже немного сбавив тон. Мои взгляды он все же приноровился читать правильно.

Интересно… Значит, братишка мелкой радужной козы не так крут, как хотел казаться… Хотя, не, не интересно.

Курю, смотрю вдаль. Вечером сегодня позвоню ей… Может, она согласится не только на камеру себя поласкать, но и выйти опять на стоянку? Ко мне?

От предвкушения все внутри скручивает. Совсем я на ней двинулся. И так кайфово от этого…

— А че у тебя с Алькой? Все уже ровно? — спрашивает Сом у Лексуса.

— Да, — самодовольно пыхтит тот, — заеду сегодня за ней… Минет она, конечно, делает херово, но с другой стороны…

Он не успевает обсудить мою девочку с другой стороны.

Я разворачиваюсь и бью его со всей силы в челюсть. Смотрю, как он с воплем летит со ступеней универа и презрительно сплевываю, не испытывая никаких угрызений совести, из-за того, что не сдержал данное Альке обещание и все же вломил этому уроду.

Заебал потому что.

Глава 36

— Твой придурок проломил голову твоему бывшему придурку. — Голос Вовки по телефону звучит глухо, раздраженно, а смысл сказанного заставляет оцепенеть, — теперь один в больнице, а второй на нарах. Вытаскивать я его оттуда не стану. Сама ноги в руки и домой. Прямо сейчас. Поняла?

Когда мой безбашенный и легкий брат говорит таким тоном, надо слушаться.

Я угукаю, не задавая лишних вопросов, выключаю телефон.

Смотрю пару мгновений на свои подрагивающие пальцы, выдыхаю, стараясь успокоиться.

Помимо тревоги за Захара, проявляется дикая злоба на него же.

Ну вот что за придурок? Прав Вовка, прав!

Как так можно? Мы же договаривались!

Но страдать больше времени нет, я торопливо подхватываю сумку и иду к выходу.

Вовка сказал ехать домой, значит, надо добираться на такси. Он не приедет, не заберет, Мишка тоже. Разгар рабочего дня, такси быстрее приедет, чем мои братья освободятся.

Приложение глючит, почему-то показывая не мое месторасположение, а окраину города. Ругаюсь, смахиваю, перезагружаю. Нервно пританцовывая, снова вбиваю запрос. Пока ищется машина, набираю Захара. Вполне логично абонент не абонент. Забрали, скорее всего, все средства связи.

Ох, ну вот что за дурак? Интересно, Олег сильно травмирован? Если да, то Захару светит срок, отец Олега просто так это не оставит…

Мысли в голове прыгают метровыми зайцами, сталкиваясь и не принося никакого конструктива.

Надо подключать отца.

Придется, как бы ни хотелось подольше протянуть.

Он не в курсе про Захара, братья не рассказывали, я с каждого взяла страшную клятву на мизинчиках… Да и занят сильно всю эту неделю, в доме появлялся только поспать… Мама тоже ходила загруженная, не приставала ко мне с едой даже.

Что-то там у них серьезное на работе… О том, что это может быть связано с отцом Олега, я старательно не думаю.

Так же, как и не думаю, что это может быть связано с отцом Захара… Информацию про отца Захара, его имя, кличку и список статей, по которым он сидит, я из Мишки вытрясла еще в первый наш разговор, когда он фамилию Захара узнал и сильно матерился.

И, кстати, отчасти и поэтому отец не знает ничего про моего нового парня. Мишка, наверно, рассчитывает скинуть Захара с хвоста, пока не стало поздно. Не зря же периодически рассказывает про то, какой мой нынешний парень придурок и сколько у него приводов в полицию до восемнадцати. И административок после восемнадцати. Драки, оскорбления должностных лиц при исполнении, нанесение телесных разной степени тяжести… Мишка сильно удивлялся, что Захар с таким послужным списком еще на свободе.

И обнадеживал, что это ненадолго.

Мне было неприятно, больно и тяжело.

И я даже на эту тему разговаривала с Захаром… Ну, как разговаривала… Я говорила, а он смотрел. Так смотрел, что кожа горела, и я малодушно радовалась, что мы не рядом, а по видеосвязи общаемся.

Разговор наш тогда закончился его словами:

— Алька… Этого больше ничего не будет. Ничего. Я работаю. Папаша выйдет и свалит. Он клялся, что все подстава, что он не при чем… Мы давно уже на легале, принцесса. Просто слава… Она такая…

Я знала, что он работает.

Промышленный альпинизм, очень, оказывается, востребованная профессия в нашем большом городе. А сам Захар — опытный альпинист, на него прямо спрос.

И знала, что он давно уже обеспечивает себя сам. Без помощи отца. Правда, квартира, в которой он живет, подарена отцом. Но это же нормально, если есть возможность дарить такое, то почему нет?

Так что у Захара все в порядке, и он уже давно не дерется и не буянит… Это просто так думают все вокруг, помнят его прежним и знают, кто его отец…

Я вот не знала, но я и не интересовалась никогда никем из окружения Олега. А зря, наверно.

Мишка уверен, что Захар врет. И что он мне не пара. Перебешусь и забуду…

Я с ним не спорю. Потому что, что бы он там не думал и не рассчитывал, уже поздно.

Я от Захара никуда.

Надо же, дура какая была, вспомнить смешно свои мысли о том, какой он злобный, как меня ненавидит… Слепая дура, очевидного не разглядевшая…

Ну ничего, зато теперь… Теперь фиг я его отпущу! И плевать, кто у него папа, дядя и все остальные родственники!

Главное, что он — не такой!

И если папа не одобрит… Ну что же, значит, буду с Захаром без папиного одобрения. В конце концов, ну что он мне сделает? Дома запрет? Да смешно. У нас не домострой.

И, к тому же, в глубине души я уверена, что папа так не поступит. Если уж он терпел Олега, несмотря на давление со стороны братьев на тему, какой Олег мудак, то Захара тоже примет.

Покричит, поругается и примет… Это же папа. Он меня любит и поймет, что мне с Захаром хорошо.

Машины все нет и нет, я нервничаю, притоптываю ногой. Спускаюсь вниз по ступеням, к парковке.

— Алька, садись! — из рядом стоящей машины слышится знакомый голос. Заглядываю. Вилок. — Ты домой?

— Да…

— Давай, подброшу.

Я мгновение раздумываю, смотрю на мертво стоящую точку в приложении и решаюсь.

С Вилком я до этого разве что парой слов перекидывалась, но он знакомый и безобидный.

Заодно, может, узнаю подробности драки Захара и Олега…

Мы уже отъезжаем, когда оживает телефон.

Риска.

— Аль, ты домой? Забери меня, пожалуйста!

Голос у подружки нервный какой-то.

— А ты где?

— Здесь, я вижу тебя. Сейчас подойду.

Я смотрю на Вилка, слышавшего наш разговор, он, помедлив, кивает.

Через минуту в машину залетает Риска.

Взъерошенная, злющая, очень похожая на воробушка с радужными перьями.

Она падает рядом со мной на заднее сиденье, оглядывается, выдыхает.

— Поехали, а? Быстрее только.

Вилок выруливает со стоянки, я интересуюсь:

— Что такое?

— Да задрали!

— Кто?

— Все! И Игореха… И этот дурак…

— Сомик? — применяю я логическое мышление.

— Ага… Не хочу, Аль, задолбали! Они меня так на две половины порвут!

— Ого…

— Вот тебе и «ого»… — уныло кивает она, потом стреляет взглядом в водителя.

— А ты чего?.. — и многозначительно кивает на Вилка.

— А мне домой надо… Кирилл предложил довезти. Кстати, Кирилл, а что случилось у Олега с Немым? Что не поделили?

— А то ты не знаешь? — скалится Вилок, и эта его эмоция на обычно тупом лице смотрится чужеродно и странно. — Тебя.

— То есть?.. — впадаю я в ступор. Не от того, что я — причина драки, это, как раз, предполагалось, а от того, что Вилок так легко про это говорит. В курсе, значит? И как давно?

— Драка? С Немым? Ты? — тут Риска поворачивается ко мне, и глаза у нее, по мере осмысления ситуации становятся, как у персонажа из старенького ромкома, осознавшего, что его лучшие друзья тайно трахаются… Огромными.

Я грозно смотрю на нее, чтоб не палила и лишнего не болтала, и поворачиваюсь опять к Вилку, поразившему сегодня своей неожиданностью.

Что-то как-то много неожиданностей за один день.

— Кирилл… А ты что имеешь в виду? — осторожно спрашиваю его, все еще надеясь, что неправильно услышала. Потому что если правильно… То это секрет полишинеля получается. И какого фига мы тогда прятались неделю целую?

— Все ты знаешь, — опять неприятно усмехается он, смотрит на меня в зеркало заднего вида, и взгляд его пугает. По настоящему пугает. Пустые глаза, с черными точками зрачков. Глаза сумасшедшего. — Думаешь, все вокруг слепые? Вы с Немым уже давно трахаетесь.

— Кирилл… — я решаю, что надо это все прекращать, разговор и нашу поездку тоже, — останови, пожалуйста. Не знаю, что ты выдумал, но мне…

— Завали, — грубо прерывает он меня, и Риска вцепляется мне ногтями в руку. Я краем глаза вижу, что ей страшно. Лицо бледное, взгляд устремлен в окно… За которым пролетают деревья. Мы в пригороде. И едем не в сторону поселка, а в промзону.

Та-а-ак…

Сглатываю, понимая, что ситуация невозможно опасная, и надо что-то делать.

Нас вряд ли кто-то видел, когда выезжали, как раз пара началась, народу на стоянке было мало, а те, что там ходили, вряд ли обратили внимание, в какую машину я села. Вилок, судя по поведению, или обкурился, или принял что-то. Совершенно не в адеквате. И везет нас, куда ему его больное сознание подсказывает.

— Заебали принцессы, — спокойно говорит Вилок, выруливая на обводную и топя педаль газа в пол.

Его тачка, среднего уровня япошка, нервно дергается, и мы с Риской ей вторим.

Переглядываемся, я вижу, как Риска аккуратно пытается достать из сумки телефон, и начинаю отвлекать Вилка.

— Кирилл… Я правда не понимаю… Я что-то тебе сделала? Обидела тебя?

— Ты? — он усмехается, смотрит опять на меня, долго так, и мороз по коже продирает от его безумного взгляда, — ты мне сделала… Верней, не сделала. Но ничего, сейчас сделаешь.

— Кирилл… — Риска возится с телефоном, не вынимая его из сумки, прикусывает губу от напряжения. Боже, как хорошо, что она адекватная! Не орет, не истерит, понимая, что этим не поможешь, и с Вилком явно что-то не так… — Слушай, останови, пожалуйста. Давай поговорим. Я уверена, что это какое-то недоразумение.

На спидометре уже сто сорок, мне дико страшно. Вилок в явном неадеквате, черт меня дернул сесть к нему в тачку! Крутнет рулем, и мы улетим! Или впишемся в опору! На такой скорости — это смерть!

— Это ты — блядское недоразумение! — рычит Вилок, — сучка сладкая! Жопой вертит перед всеми, думает, так всегда будет! Не будет! Поняла?

Черт… Да хоть один нормальный в окружении придурка Олега есть вообще? Кроме Немого?

— Вил… То есть, Кирилл…

— Что? Вилком хотела назвать? — он злобно смотрит на меня в зеркало, скалится, — слишком простой для тебя, принцессы? А вот поглядим, как ты мне отсасывать будешь. По-простому, или по-королевски? А? Жить захочешь, будешь стараться…

От его слов мерзко. И страшно еще очень.

Риска сидит рядом, уже убрав сумку в сторону, сжимает кулаки.

Ее надо убрать. Сама я, оставшись с ним наедине, смогу защититься… Надеюсь. Вилок, конечно, парень сильный, но и я не надувная кукла… Только Риску убрать с линии обстрела.

— Слушай… Зачем так зло? И вообще… Ты мог бы просто сказать… — я улыбаюсь, стараясь делать это без натуги, — может, я бы согласилась?

— Да? — он удивленно таращится на меня, даже от дороги отвлекается, — реально? Да ты — та еще шлюшка, прав был Лексус. С Немым спала… А с Сомом? Тоже? Или он только твою подружку ебет? Или вас обеих?

Сжимаю губы, стараясь не реагировать на грязь. Плевать, что сейчас несет этот обдолбанный дурак. Главное, чтоб машину остановил. Или хотя бы скорость сбросил.

Интересно, что послужило толчком для такого взрыва этой мины замедленного действия? Понимание, что мы с Захаром вместе? Скорее всего… Если парни дрались, то вполне могли и ругаться. А Вилок всегда таскается за Олегом, как привязанный. Услышал и решил, что теперь его время… Тяпнул чего-нибудь для храбрости, да не рассчитал…

— А ты не завидуй! — неожиданно оживает Риска, я дергаюсь к ней, чтоб закнуть, но не успеваю, — тебе все равно ничего не светит! Прыщи сначала на роже вылечи! А то даже шлюха плечевая побрезгует!

Вот откуда у этой наивной девственницы такой лексикон?

Убила бы!

— Сука! — орет задетый за живое Вилок. Его прыщи становятся совсем малиновыми от напряга, тут Риска, конечно, в точку попала, — подстилка мелкая! На себя смотри! Думаешь, Сом от большой любви за тобой таскается? Спроси у него, что на кону! Хотя… Нихера ты уже не спросишь. Я тебя первую выебу.

Ах ты…

Ебарь-террорист отыскался!

Я затыкаю взглядом Риску, немо открывающую рот. На лице ее осознание слов Вилка. Ох, не завидую Сомику… Если это так, она же ему жизни не даст. Ничего не даст теперь. А, может, и оторвет что-нибудь, не особенно важное. Это если Игорь не подсуетится раньше. А он парень шустрый…

Но вот не вовремя она влезла, конечно, со своим языком.

Вилок топит еще педаль, и тут любая кочка, любая выбоина на пути будет смертельной.

Я чуть наклоняюсь вперед и говорю тихо и убедительно:

— Она дура, Кирилл… Что она в мужчинах понимает? Ты мне давно нравишься… Просто… Я думала, что ты на меня не смотришь, ты же такой хороший друг…

— Че? Реально? — Вилок успокаивается, смотрит на меня недоверчиво.

Так, поднажми, Алька.

— Конечно… — убедительно воркую я, призывая на помощь все свое актерское искусство, — знаешь, я просто Олега боялась… Он такой… Он угрожал… — тут я считаю необходимым сухо всхлипнуть, трогательно сморщить нос. — Я так боялась… Если бы я знала, что нравлюсь тебе… Почему ты не сказал?

— Я думал… — он теряется, перестает давить на газ, скорость чуть снижается. Отлично. Выдыхай, успокаивайся, слушай… — Что тебе Лексус нравится. Он всем нравится, сука.

— Нет… — убедительно говорю я, — нет! Мне вначале нравился, первая любовь, и я глупая была… Ошиблась. А потом осмотрелась и… Давай поговорим, Кирилл? Ближе познакомимся. Я так рада, что ты нашел возможность признаться… Я бы сама не смогла. Инициатива же должна от парня исходить? Ты такой решительный…

Я несу весь этот бред ласковым воркующим голосом, смотрю только в глаза Вилка, как заправский гипнотизер, и даже сама начинаю верить в свои слова.

Уф! Вроде верит! Погнали дальше!

— Только я боюсь… Ты так быстро едешь… Останови, пожалуйста, — это я уже говорю хрипловатым шепотом, наклоняюсь ниже, чтоб поубедительней было, — и мы поговорим… И я все сделаю, как ты захочешь… И сколько захочешь…

Вот честно, ожидаю всего.

Дурь — вещь непредсказуемая, а я — не психолог, да и страшно очень…

Но Вилок начинает снижать скорость, а затем и вовсе тормозит на обочине.

Разворачивается ко мне, лапает за шею, тянет на себя:

— Иди сюда!

Я кокетливо пытаюсь вывернуться:

— Открой двери, не при ней же…

Риска молчит, и, я очень надеюсь, продолжит заниматься тем же и дальше. Учитывая, что уже наговорила тут, чуть мне игру не сбила!

Для того, чтоб подруга все осознала, стараюсь незаметно пнуть ее ногой.

Вилок послушно разблокирует двери.

— Сейчас, подожди, мне неудобно так… — интимно шепчу я, — давай ко мне назад…

Пинаю еще раз недогадливую Риску, чтоб выметалась из машины, а сама прикидываю, как удобнее будет вырубить Вилка. И наверняка чтоб. Он все же сильный парень, а сейчас еще и под дозой, может покалечить…

Риска молча вываливается из машины, Вилок выходит и дергает заднюю дверь.

Уф… Ногами. Только ногами по морде. Разворачиваюсь так, чтоб ударить сразу двумя пятками, собираюсь, но тут раздается скрип тормозов, а потом еще один, Вилок оборачивается удивленно и заторможенно, похоже, дурь начала играть в обратную сторону, на расслабление, и через мгновение его сшибают с ног прямо в повядшую осеннюю траву.

Мат, топот, крики. Вилок воет на одной ноте, а в салон заглядывает злой, как черт, Мишка.

— Живая? — осматривает меня торопливо и, видя, что никаких повреждений нет, заметно расслабляется, — на выход, лягушка-путешественница.

Я оторопело смотрю на брата, еще не понимая, что все закончилось, а затем меня отпускает.

— Ми-и-и-шка-а-а…

Я реву, размазываю слезы по щекам трясущимися пальцами, совершаю какие-то странные, нелепые движения, хочу вылезти из машины и не могу никак…

Ни руки, ни ноги нормально не работают, не слушаются.

В итоге, брат сам меня вынимает, подхватывает на руки, несет к машине, приговаривая ворчливо, что все обошлось, что вовремя успели, и брат Риски молоток, поставил сестре в телефон тревожную кнопку с определителем местоположения, а еще больший молоток, что не стал геройствовать, а позвонил сходу в полицию.

Я слушаю его, смотрю по сторонам. Вокруг как-то слишком много народа, полицейские, какие-то чины в штатском, похоже, люди Рискиного отца, точно… А вот и еще машина, сам отец Риски приехал… Риска, отойдя от непонятно как оказавшегося тут Сома, бежит к отцу, обнимает его. Тот подхватывает ее на руки, уносит в машину…

В стороне стоит Сом, и щека у него красная почему-то. А потом к нему подходит Игорь и молча бьет по зубам.

Больше я ничего не вижу, Мишка уносит меня в машину, заводится и уезжает с места событий.

Я сижу в пассажирском, пристегнутая ремнем безопасности, и только он не позволяет мне сползти вниз с сиденья от шока и усталости.

Глаза закрываются, и думать вообще ни о чем не хочется.

Надо же, совсем недавно я переживала о том, что моего парня не примет мой отец, что нам придется, как Ромео и Джульетте, прятаться… А вот сейчас, побывав в реальной опасности, я понимаю, что все это настолько смешное. И детское.

Главное ведь что? Захар меня любит. Это очевидно.

Я его тоже люблю.

Это тоже очевидно.

А остальное… Такая ерунда, боже мой…

И да, хорошо, что папа ни о чем не знает…

Глава 37

— Захар, боже, ты с ума сошел… — я торопливо втягиваю своего парня в комнату, закрываю окно, зашториваю, предварительно осмотрев местность, — у нас же камеры… Ты что? Сейчас прибегут…

— Тогда надо по-быстрому… — хрипит разбойно Захар и толкает меня на кровать.

Боже… С ума сошел… Папа его растерзает… Хотя, папы дома нет, они с мамой как раз уехали на какое-то пафосное мероприятие, в этот их дурацкий клуб.

Так что я дома одна, но камеры-то работают! И уже засекли присутствие в доме чужака! И Захар прекрасно это знает!

И зачем провоцирует?

Я хочу сопротивляться, хочу высказать ему это все, но не получается.

Он не дает мне подняться с кровати, жадно оглядывает мою фигуру, грудь, в распахнувшемся халате, и глаза его горят решительным дурным огнем.

Мы не виделись вживую с того дня, когда его забрали в полицию за драку с Олегом, и я чувствую в груди сладкое, безумное предвкушение.

Я не ждала его в ближайшую неделю, прекрасно понимая, насколько это глупо и опасно, и что папе надо успокоиться, прийти в себя от мысли, с кем связалась его принцесса, и сама Захара уговаривала потерпеть…

Уговаривала, уговаривала, а сейчас так рада, что он не уговорился!

Так рада, что он, этот невыносимый совершенно нахал, засранец, бешеный драчун, так хорошо меня понимает. Понимает мою суть, мою внутреннюю потребность. В нем.

Я хочу подняться, от его взгляда жарко, невольно появляется желание прикрыться, но Захар коротко командует:

— Лежать.

И я подчиняюсь.

И смотрю, как он, усмехаясь довольно и лениво, медленно стягивает через голову футболку. В этом простом движении столько секса, что мне еще жарче, еще острее. И еще больше хочется его. Его рук, губ, тяжести мощного тела на себе.

Он похудел чуть-чуть, и сейчас все мышцы, до этого залитые, подсушены, выделяются рельефно и невозможно вкусно. Постоянная щетина на лице делает его старше. А голодный взгляд — опасней.

Опасный, сильный, бессовестный парень… И весь мой! Боже, что я такого хорошего сделала в этой жизни?

Хочется его подразнить, вывести.

Раз уж он все равно здесь, то почему бы и не да?

Запрокидываю руки за голову, выгибаюсь, позволяя шелку халатика соскользнуть с груди еще больше, прикусываю губу, смотрю, как стремительно темнеет и без того темный взгляд.

— Алька… — хрипит Немой, и его разговорчивость — прямой признак дикого возбуждения, — сучка… Кошка ты… Хочу тебя… Все время хочу. Думал, сдохну там. Без тебя.

Я тяну руки, и больше он ничего не говорит.

Падает на меня, сжимает, впивается губами в шею, словно маньяк-вампир, рычит, кусает, мнет везде совсем не нежно, грубо, жестко, но мое тело с удовольствием отзывается на эту грубость.

Он не может сейчас по-другому. А я и не хочу по-другому. Так хочу. Грубо и быстро.

Я, вообще-то, тоже скучала. И тоже чуть не умерла.

Особенно, когда папа запретил мне даже думать про Немого.

Это было настолько диким, что я сначала не поняла, что происходит. Думала, ослышалась.

Но нет.

Папа впервые на меня накричал, не захотел выслушать, пригрозил, что Захар так и останется за решеткой, и посадил под домашний арест.

Я настолько была зла, что объявила голодовку даже. И сама заперлась в комнате.

Не хотят меня пускать никуда? Прекрасно! Я сама не выйду! Посмотрим, насколько вас хватит!

Гада Мишку, который все рассказал отцу, предав нашу клятву на пальчиках, я на порог не пустила.

С Вовкой начала разговаривать только после того, как добилась обещания решить вопрос с Захаром.

Мама приносила мне еду, разговаривала. Убеждала потерпеть, объясняла, что папа просто вышел из себя.

Очень не вовремя я со своим новым парнем полезла.

Он еще со старым не разобрался до конца… Как и с его отцом.

От мамы я узнала, что все это время у взрослых шла какая-то большая игра, в которой были замешаны мой папа, отец Олега, еще парочка очень серьезных людей города. Я так понимаю, шла переделка сфер влияния с применением запрещенных методов.

Методы отца Олега папе категорически не нравились, а еще больше не нравилось, что, ввязавшись в авантюру, он неминуемо бы подставился, и его партнер и, как он считал, будущий родственник, получил бы на него компромат… Не очень серьезный, но для папиной должности существенный. На такое можно было пойти, только если доверяешь… Или, как в нашем случае, если планируешь породниться. В подробности меня никто не посвятил, естественно, но сам факт, что папа рассматривал варианты работы с отцом Олега только потому, что мы с Олегом вроде как собирались пожениться, потряс.

Когда выяснилось, что я передумала замуж, механизм сделки уже был запущен, и для того, чтоб его развернуть вспять безболезненно для нашей семьи, нужно было время. Потому меня и просили немного потерпеть и придержать Олега. Про эту ситуацию знал предатель Мишка, и не знал Вовка, потому что не положено ему еще по возрасту. И мама знала, конечно же. Папа без нее ни одного решения, касающегося семьи, не принимает.

Финт ушами от Захара с укладыванием Олега на больничную койку практически ни на что не повлиял. Все документы были отозваны уже, все процессы остановлены.

Но он запустил целую череду событий, заставивших понервничать папу.

Вилок, оказывается, тоже ко мне все это время неровно дышавший, поняв, что у нас с Немым что-то есть, с горя наелся дури и решил восстановить справедливость.

Я, наивная овечка, села к нему в машину. Вот он, наверно, от счастья обалдел в этот момент… Риска, разругавшись с братом и Сомиком, упала мне на хвост.

А обдолбанный Вилок не стал возражать.

Потом глупая гонка по трассе, итогом которой могла стать наша гибель.

И спасение, благодаря предусмотрительному Игорю, судя по всему, задолбавшемуся постоянно искать свою неугомонную сестру и тупо повесившему на ее телефон следилку, замаскированную под тревожную кнопку. Или это два в одном было? Не важно. Важно, что, получив тревожный сигнал, Игорь не стал геройствовать и первым делом вызвонил полицию. А уж потом рванул вместе с прилепившимся к нему Сомиком в погоню за нами.

Так что физически мы не пострадали, а вот эмоционально…

Так как была полиция, папе меня вложии почти сразу же.

И дома нас с Мишкой ждало веселье.

Правда, в самом начале меня жалели и любили, но потом стали выяснять события по минутам… Возник светлый образ Немого… И его родственного древа.

Собственно, на этом вся жалость и кончилась. Папа впервые в жизни орал на меня. И мама не заступилась!

А когда я некстати выступила с демонстрацией своих чувств, заявив, что я его люблю и хочу с ним жить, папа потерял дар речи.

Правда, руки у него работать не перестали, и этими руками он очень четко указал мне направление движения.

И я не нашла ничего лучше, чем проявить подростковую глупость и неуступчивость.

Куда только делась та хладнокровная девушка, сумевшая убедить сошедшего с ума наркомана остановить машину?

Не знаю, откат, наверно, какой-то случился.

Вела я себя неадекватно, конечно.

Ну а потом, когда пришла в себя и подумиала… Решила ничего не менять. Просто потому что!

Может, шок сказался, все же события-то были из ряда вон, может, просто устала… Да еще и за Захара переживала. Да еще и в трансе была от неслыханного поведения родителей. Они мне все всегда разрешали! Не кричали! Ничего такого не было! Я же их принцесса! А тут…

Ну, короче говоря, мир у меня в очередной раз перевернулся, и требовалась передышка. На подумать.

Потому я ответно заперлась в комнате и сидела там, постепенно приходя в себя.

Захара выпустили через два дня. Заявления на него никто не подал, дела не завели, хотя Олег лежал с сотрясом. Я не стала выяснять, кто этому поспособствовал, кивнула по-королевски принесшему хорошую весть Вовке, милостиво позволила угостить себя шоколадкой и закрыла дверь.

Ужасно хотелось сбежать и увидеть Немого, но я терпела.

У меня была наказательно-показательная миссия. Папа на меня наорал, обидел свою принцессу… Он должен раскаяться! И прийти мириться! Первым! Пока он этого не сделает, я с места не двинусь, как бы ни хотелось!

С Захаром я связалась по видео, и мы долго смотрели друг на друга через экраны ноутов.

— Алька… Я тебя заберу, прямо сейчас, — пообещал он, жадно сканируя меня глазами.

— Нет! Я должна помириться с папой! — я откуда-то знала, что для этого необходимо делать, да и вообще… Ругаться и воевать с родителямии не хотелось. Я же их люблю все-таки. А значит, сначала надо было помириться, устаканить все, и только потом радовать своими не изменившимися планами на жизнь… Может, папа, осознав и прочувствовав мою обиду, будет более покладистым?

И вот теперь все мои планы летят к чертям, потому что Захару надоело ждать, и он тупо приперся ко мне под покровом ночи, словно разбойник, запрыгнув на балкон второго этажа.

Он рычит, прикусывает меня, тискает, словно большой кошак попавшую ему в лапы самочку, играет, судя по всему, никуда не торопясь… Хотя, если сигнализация на камерах уже сработала, то сюда мчатся братья, это как минимум, и папа с охраной, а то и с полицией наперевес. Тут скоро пол города будет! О чем он думает? Надо скорее… Заняться сексом!

И еще ему успеть отсюда сбежать!

Я торопливо обнимаю его, дурея от напора, ловлю губы, проявляя инициативу и сладко целуя.

Немой замирает на мгновение, затем срывается в глубокий, жадный поцелуй, от которого я начинаю задыхаться и постанывать от наслаждения.

Скорее, скорее, скорее!!!

Он садится на колени, рывком раздвигает ноги, оттягивает вниз резинку спортивок, и в следующую минуту я выгибаюсь и кричу от долгожданного удовольствия. Кайфа, настолько острого, что, кажется, оргазм настигает в то же мгновение. А потом — еще один! Когда Захар начинает двигаться. И еще. И еще. И еще! Меня трясет, выносит за грань раз за разом, удовольствие выламывает суставы, до боли. Сладкой, безумной, долгой-долгой…

Я так скучала, его так долго не было… И он такой… Вкусный! Горячий! Он так двигается! Он так пахнет! Он такое говорит! Боже! За что мне столько кайфа? Выдержу ли я?

Захар рычит, переворачивает меня, ставит на колени, жестко пригибает голову к покрывалу, падает следом, перехватывая ладони у головы и двигается, двигается, двигается! Медленно, плавно, быстро, резко, длинно, томно, коротко, жестко… Боже… Я ощущаю себя маслом, текучим и мягким. Покорной глиной в его руках. Бери меня и делай, что хочешь, я на все согласна.

— Согласна? — рычит он мне на ухо, ускоряясь и сводя с ума этим бешеным ритмом, — согласна?

Я не знаю, что он у меня спрашивает, я половину слов его не понимаю, когда такое происходит между нами, но я согласна! На все!

— Да! Да! Да!

Меня опять трясет в оргазме, на этот раз быстром и невероятно яростном.

Словно вспышка перед глазами. Раз! И все, отключает электичество. Только в счастливом своем полуобмороке ощущаю, как Захар тоже трясется от кайфа, кончая.

А в следующее мгновение он вскакивает, быстро приводит себя в порядок, укутывает меня покрывалом до ушей, только руку оставляет, за которую цепляется изо всех сил.

Я, все еще в отходняке после серии самых ярких оргазмов в своей жизни, удивленно таращу глаза, не понимая, что происходит.

И только когда дверь комнаты слетает с петель, осознаю, что дом снаружи залит светом фар, отблески лежат на окнах, и Захар, должно быть, их услышал сразу, когда только еще к дому подъезжали.

И успел хотя бы немного привести нас в порядок. Хотя ворвавшимся в комнату отцу и братьям, конечно же, понятно без слов, что тут только что происходило. Атмосфера нашего горячего секса плотной пеленой висит в воздухе, и надо быть совсем уж наивными, чтоб не просечь все сразу.

В дверях появляется мама, смотрит на меня, встревоженно и расстроенно.

А папа и братья, в шоке от наглости и творящегося беспредела, переводят взгляды с меня на Захара и обратно.

Атмосфера, и без того неблагоприятная, густеет еще сильнее, и я пытаюсь подняться, чтоб грудью защитить своего парня от отцовского гнева, но тут Захар выступает вперед и, твердо глядя в глаза отцу, говорит:

— Виктор Михайлович, я хочу взять вашу дочь в жены.

Я открываю рот, у двери едва слышно ахает мама, отец замирает, он явно в шоке. Мишка с Вовкой тоже. Немая пауза длится долго, постепенно трасформируясь в предгрозовую. Блин… Они же разорвут его сейчас! О чем он думает?

— А… — неожиданно первой подает голос мама, и Немой ей с достоинством отвечает:

— Аля согласна. Только что сказала.

После этого он, под изумленными взглядами моей родни, да и, чего скрывать, моим тоже, достает из кармана спортивок кольцо и, взяв меня за безвольную руку, надевает его на палец.

Я в оторопи смотрю на кольцо. Красивое, белого металла, с большим желтым камнем, сверкающим под электическим светом ламп.

Затем перевожу взгляд на Немого.

Он, словно не понимая, что его сейчас растопчут, смотрит только на меня. В его глазах волнение и вопрос. Он очень уверенно говорил, но он совсем не уверен…

И меня неожиданно затапливает нежностью.

Он шел сюда не просто так. Он шел… Шел, чтоб все это разрешить так, как он посчитал нужным. В своем стиле. Без прыганий и растанцовок. Он рисковал… И в первую очередь даже не быть побитым моими родными, а получить мой отказ. Рисковал и боялся. Но все равно все сделал так, как посчитал нужным. Довел дело до конца.

— Я больше никогда не буду столько ждать, принцесса, — словно в ответ на мои мысли, сказал он, подтверждая все.

— Тебе и не придется, — шепчу я, ощущая, как слезы по щекам бегут.

Боже, такой сумасшедший, такой дикий… Такой дурак.

Такой мой…

— Так… — приходит в себя папа, — я не понял сейчас…

— А что тут непонятного, Вить? — мама идет вперед, спокойно обходя стоящих, словно статуи, братьев и отца, — наша девочка замуж выходит. Поздравь.

Я смотрю на папу, упрямо и с надеждой. Ну же! Ну!

— Черт… — он бессильно выдыхает, улыбается и тянет ко мне руки. Я с готовностью вскакиваю и, как была, в покрывале, лезу обниматься.

Папа подхватывает меня на руки, качает, словно маленькую, шепчет:

— Принцесса моя. Совсем взрослая…

За моей спиной отмирают братья и по очереди за руку здороваются с Захаром. Не сказать, что сильно дружелюбно, но и без вражды. И это уже хорошо.

Сзади подходит мама, целует, обнимает, у нее слезы на лице.

Это так странно… Никто не плакал, не проявлял таких эмоций, когда я с Олегом была. Хотя, Олег не делал предложения.

А Захар все делает по-максимуму…

— Ты же знаешь, что, если обидит, я его в землю вколочу? — шепчет мне папа.

— Не обидит, — уверенно отвечаю я, поворачиваюсь и смотрю на Захара, стоящего в кругу моих братьев и смотрящего на меня.

Только на меня.

И повторяю, лишь губами, только для нас двоих:

— Не обидит.

И вижу, как он кивает, как всегда, понимая меня без слов.

Бонус 1

Сомик

— Знаешь, — говорит Радужка, делая умилительно серьезную моську, глядя на которую сразу испытываю дикое желание потянуть ее на себя и зацеловать, затискать до полуобморочного податливого состояния, — я думаю, что желый цвет — говно. Еще и полоса эта…

Это она так про субарик мой, если что. Виэрэкс эстиай, чтоб было понятней. С разгоном до сотки за три секунды и максималкой больше четырехсот. Да на у нее обвес дороже, чем она сама! Моя желтая шикарная девочка…

Говно, говорит мне этот радужный клопик. Говно…

Ярость закипает душной волной, и мелкая возмущенно пищит, прижатая к кровати, обездвиженная и беспомощная.

Пререхватываю оба тонких запястья над головой, освобождая себе одну руку для решительных действий.

— Пусти, дурак! — пыхтит Радужка, дует нежные зацелованные губки, закатывает светлые яркие глаза, извивается.

Кайф какой… Наклоняюсь и ловлю зубами пирсинг на нижней губе, сжимаю, предупредительно рыча, заставляя замереть. Она застывает подо мной, дышит только, быстро и часто. Прямо перед моими глазами на виске бьется под прозрачной кожей тонкая синяя жилка, выдавая ее волнение. И возбуждение.

Толкаюсь бедрами, недвусмысленно давая понять, что кое-кто перешел грань и сейчас будет наказан, и ответом мне — прерывистый теплый выдох в губы.

Голова кружится, близкий вкус ее поцелуя пьянит, и я с удовольствием погружаюсь в это ощущение скорого кайфа.

Целую ее, податливую и неуступчивую, мягкую и колючую, нежную и резкую. Целую, сходя с ума от того, что не могу предугадать, не знаю, какой она будет в следующую секунду.

Это нереально будоражит.

Никогда в моей жизни такого не было. Не было такой девчонки.

Столько через постель прошло, чего тут только не было… Но вот такого…

Закрываю глаза, хочется больше осязательных ощущений. Хочется погрузиться в нее, не только языком, всем телом. Забрать ее себе полностью, окончательно, познать до конца. Слишком уж прозрачная она, ускользающая постоянно, это бесит, нервирует. Хочется поймать.

И я ловлю.

Поцелуй отдает металлом пирсинга, это вносит такую странную нотку, словно в теплом бархатном коктейле из тропических фруктов неожиданно встречаешь морозную свежесть мяты…

Да, я стал блядским гурманом.

А она — моим бесконечным и самым разнообразным блюдом. Которым невозможно насытиться.

— Хочу тебя, — отрываюсь от морозно-вкусных губ, торопливо целую вытянутую шейку, хрупкое плечо, едва сдерживая себя, что не укусить, не сжать зубами тонкую косточку, — хочу, хочу, хочу… А ты? Ты?

Она не отвечает почему-то.

Отрываюсь, тону в ярких глазах, залипаю на рассыпанных по покрывалу радужных волосах… Она смотрит так странно. Обиженно. Обвиняюще.

Это кажется неправильным сейчас. Ненужным. Ну зачем? Зачем? Ну все же хорошо… Мы же вместе… Ну зачем вспоминать опять?

Я хочу все это сказать, но не успеваю.

Радужка хлопает длиннющими ресницами, я вижу, как из уголков глаз льются прозрачные слезы.

— Не надо… Ну не надо же… — хочу сказать я, но губы онемевают! Не могу ни слова! И наклониться к ней не могу, собрать губами эту влагу, утешить!

Это причиняет боль. Физическую. Начинает болеть голова, ломать тело.

А затем… Затем Радужка пропадает. Словно туманом выскальзывает прямо из моих рук, и я бессмысленно сжимаю пустые пальцы, пытаясь удержать, заставить остаться…

Горечь во рту вместо сладкой мятности ее поцелуя, боль во всем теле, в голове, в сбитых костяшках рук, в сердце. Там сильнее всего.

Боль от потери. От чего-то такого, что только что было твоим. А на самом деле не было.

Я моргаю, рычу от злобы и боли, бью кулаком пустое место, где только что была Радужка, и… Просыпаюсь.

Рывком сажусь на кровати, тут же валюсь обратно на смятую, мокрую от пота подушку, скриплю зубами, чтоб не застонать в голос.

Это сон. Это все гребанный сон. А реальность… Реальность, она, сука, другая.

И в ней нет нашего с Радужкой разговора-прелюдии, да и не было никогда. И нет нашего сладкого поцелуя. И ощущения ее тонких запястий в моей лапе.

Этого тоже никогда не было.

Я закрываю глаза, пытаясь отрешиться от этой реальности, которая мне вообще не нравится теперь.

Раньше нравилась.

А теперь нет.

Что, блять, произошло? За что мне все это дерьмо?

— Виталь… — мягкий, воркующий голосок хзаставляет распахнуть ресницы и, сквозь резь в глазах, уставиться на знакомое лицо. Эта… Как ее… Вика? Вита? Не помню… Какого хера она тут, в моей постели?

— Ты какого?.. — голос лажает, по крупному прям, потому фразу не договариваю.

Но девчонка понимает, улыбается:

— Ты же сам позвал… Ну, вчера, после гонки… И после того, как мы в машине…

Тут она опускает глазки, типа, стыдливо, и меня эти ужимки в хорошую девочку бесят.

Не помню вообще ничего.

После гонки, так и не словив привычного адреналинового кайфа, я опять нажрался. И, наверно, она была самой настойчивой из всех девок, что крутились рядом.

Вот и словила бессознательное и от того беспомощное против всякого рода диверсий тело.

Ну да, Немого же, периодически меня, ужратого, таскавшего со всех этих афтепати, не было. Он, предатель, теперь вообще там не появляется. Как связался с принцессой Федотовой, так и все. Был пацан и нет пацана…

А про других моих приятелей и вспоминать нет смысла. Во-первых, они никогда и не помогали, не подставляли плечо, вытаскивая из дерьма, а во-вторых, их бы кто вытащил сначала.

Лексус еще в больнице после сотряса, который ему обеспечил Немой две недели назад, да и потом ему еще долго будет не до гонок, потому что что-то там у его папаши случилось, говорят, у банка лицензию отозвали, филиалы закрываются…

Не факт, что вообще в универ вернется.

А Вилок в дурке после передоза и феерического выступления. Это каким же надо быть дебилом, чтоб прихватить принцессу Федотову, про которую только дурак не знает, кто у нее папа и братишки. Я лично знаю, а потому все это время позволял себе только невинные подколки. Я же не самоубийца, типа Немого? Это он у нас полностью отмороженный…

Так что спасать меня было некому, вот эта Вика (Вита?) и прихватила, похоже…

А я и не помню.

Я вообще в последнее время дурак редкий, беспамятный.

Потому что память — это больно.

Лежу с закрытыми глазами, изо всех сил надеясь, что она как-нибудь поймет, что надо сваливать, и уйдет. Все тело простреливает болью разной степени интенсивности, хочется просто взять и сдохнуть. И, желательно, в одиночестве. А еще лучше заснуть и увидеть во сне Радужку. И хоть чуть-чуть побыть счастливым.

Но Вика не обладает телекинезом, и мысли читать нихера не умеет.

Ощущаю, как холодные пальцы скользят по груди, потом ниже… И обхватывают еще не угомонившийся после радужного сна стояк.

— Ого… — восхищается она, наверно, думая, что это по ее поводу. Я хочу ее оттолкнуть, почему-то мерзко, хотя раньше посчитал бы это неплохим утренним бонусом.

Но тело ломает, я вчера, похоже, не только трахался и гонял, но еще и дрался. Опять.

Теплые губы обхватывают стояк, и я расслабляюсь.

Закрываю глаза и представляю на месте этой девчонки Радужку. Это она раскрывает губки и аккуратно касается меня, стыдливо, без наигранности. Но с интересом, таким невинным и порочным. И с желанием. Ее радужные волосы, на которые я очень серьезно залипаю все время, собраны в пучок, а нежная кожа члена ощущает холод сережки пирсинга. Вверх и вниз… Да, девочка… Да…

Главное, глаза не открывать. И не обращать внимания на дикую боль в сердце. И не думать, какой же я мудак, своими руками все разрушивший. Без возможности восстановления.

Она ходит теперь мимо и в упор меня не видит…

И ни одного шанса на другое.

Ни одного.

Только сны остаются, издевательские, слакдие, радужные.

Как наказание мне за слабость и мудачизм.

Никогда не думал, что так будет со мной.

Но так есть.

И ничего не изменить, потому и больно.

Бонус 2

Горелый

Новые родственники — это всегда стресс.

Учитывая, сколько в его жизни уже было стрессов, то еще один — фигня делов, как сказал бы сын Захар.

Сам Горелый, отличающийся еще меньшей разговорчивостью, чем его сын, никак не комментирует новую для себя ситуацию.

Очень новую и неожиданную.

То, что его парнишка решил жениться, он, конечно, знает. Еще сидел когда, получил информацию.

Захар сам написал, коротко, в одно предложение.

Горелый прочитал, задумчиво кивнул, отправил такой же лаконичный ответ. Знак вопроса.

Получил в смс дату. Прикинул.

Еще не скоро. Он успеет выйти и даже дела кое-какие поделать. Серьезные.

У него там, на воле, бизнес. Сейчас этот бизнес на плечах партнера, который регулярно перечисляет долю Горелого на оффшорный счет, оставляя малую часть на жизнь Захару.

Но дело долго не может стоять, наступает стагнация. Так что, после выхода, будет море работы.

Горелый понимал это и изо всех сил настраивался на правильное распределение сил и эмоций.

Сначала — к сыну.

Посмотреть на него, вырос, наверно. Он фотки присылал, конечно, а вот приезжал последний раз еще год назад.

Горелый заценил разворот плеч и тяжелый дедовский взгляд. Вырос волчонок. Стал полноценным волчарой. Серьезным, еще не матерым, но таким, что сразу понятно: шутить тут никто не будет.

Горелый с легкой ноткой ностальгии вспомнил себя такого.

Он тогда взял первое место по России в своем весе и возрастной группе. Отец радовался. Не показывал, конечно, Гореловы вообще на эмоции скупы, но взгляд выдавал.

После он на него никогда так не смотрел. Повода не было.

Горелый не особенно любил вспоминать то, что было дальше… Потому что ощущение правильности, испытанное тогда, на России, больше не повторилось. Несмотря на все успехи в бизнесе, сначала нелегальном, но очень прибыльном. Были девяностые, новые возможности для умных людей. Горелый считал себя умным и возможности использовал. И даже с успехом.

Все было.

Первые бабки, шальные, проебанные за сутки в мареве бухла и шлюх. Первые покупки, серьезные такие, чтоб пацаны одобрили. Он привел в свою новую квартиру жену и сына. Отец не пошел. Он вообще не касался ничего из того, что зарабатывал Горелый.

Хорошо, что хоть потом поддержал, когда Лелька подставила, свалив с партнером…

Забрал Захара, позволив сыну самостоятельно выбираться из жопы.

И Горелый выбрался. И даже с прибытком. Вот только… Перешел кое-кому дорогу в процессе, не рассчитал свои силы. Думал, вытянет. Не вытянул.

Пять лет прошли. Проползли. Медленно, сука, так медленно…

Ну ничего. Больше такого не повторится. Никогда не повторится.

У Горелого впереди счастливое, мать его, будущее.

Жаль, отец не увидит…

Горелый смотрит на новых родственников, приходя к выводу, что Захар весь в него. Если уж впираться в дерьмо, то по самую макушку, сразу, с головой ухнув на глубину.

И хорошо, что сейчас не девяностые.

Пацаны не поняли бы прокурорскую родню.

Предъявили.

А сейчас… Сейчас просто неудобно, учитывая, что именно планирует сделать Горелый в первую очередь.

— Вы так похожи, — пищит мелкая невеста сына, миленькая блондиночка с голубыми глазами.

Горелый кивает. Хороший вкус у Захара. Тоже в него. Хотя, мелковата, конечно, девка, едва из подмышки у него выглядывает. Но тут уж ничего не поделаешь… Остается только надеяться, что внук будет в его породу. Хотя… Сам прокурор и его сыновья-менты не мелкие совсем. Конечно, ни до Захара, и тем более до самого Горелого не дотягивают ростом, но все равно вполне серьезные звери. Младший, Захар обмолвился, пару раз его ронял даже, а это показатель.

— Беременная уже? — спрашивает Горелый у будущей невестки, она краснеет всем лицом и шеей сразу, как умеют только натуральные блондинки, и отрицательно мотает пушистой головой.

— Пап… — укоризненно басит Захар, машинально становясь так, чтоб закрыть собой чуть-чуть свое мелкое сокровище. Ему не нравится ее смущение.

Горелый заценивает это собственническое движение, уважительно кивает.

Вырос сын. Вырос. Давно ли на плечах его таскал?

Сажал на шею и бежал вокруг парка на утренней ежедневной разминке… Сердце чуть-чуть колет.

Счастливое время. Он тогда не был богат, и даже не планировал. Они жили в съемной хате, перебивались на его зарплату и призовые. Но он был молод, рядом была любимая, как тогда казалось, женщина и маленький сын. И гордость в отцовском взгляде.

Горелый досадливо поморщился, поймал взгляд будущего кума, кивнул.

Да, поговорить надо.

В этом богатом доме куча народу. Помолвку празднуют.

И как раз Горелый к этому сроку удачно вышел.

Честно говоря, узнав о новой родне, думал, что не пригласят. Он и не стремился, зачем?

Сын выбор сделал самостоятельно, с ним не советуясь. Значит, его одобрение не требуется.

Да и прокурор… Вряд ли захочет его видеть в своем доме. Все же, в свое время имя Горелого гремело…

Но прокурор пригласил настойчиво.

И Горелый пришел. Почему нет?

Он идет через толпу, успокоительно кивнув на вопросительно-встревоженный взгляд сына, останавливается возле будущего родственника.

— Думаю, нам есть что обсудить, — говорит прокурор.

Его жена, красивая невысокая блондинка, глядя на которую, сразу становится понятно, в кого пошла будущая невестка, стоит рядом и немного обеспокоенно смотрит на мужа.

Словно предупреждает его взглядом.

Но прокурор гладит ее по плечу, кивает, типа, не волнуйся.

И первым идет к выходу из зала.

Горелый, кивком попрощавшись с будущей кумой, движется в том же направлении.

В кабинете, классическом таком, с массивной темной мебелью, они садятся в глубокие кресла, прикуривают, прокурор разливает по стаканам коньяк…

Выпив, какое-то время смотрят друг на друга.

Изучают.

У прокурора спокойное лицо, видно, что мужик не злоупотребляет, занимается спортом, поддерживает форму. До Горелого ему, конечно, как до звезды, тем более, что в зоне заниматься особо нечем было в свободное время, и Горелый активно тренировался, не позволяя себе распускаться. И теперь явно в лучшей своей форме.

Но и прокурор — серьезный мужик. Горелый с ним не пересекался, повезло. Говорят, с ним не договориться насчет бабла.

Горелого пасла Москва, дела были там, суд был там… И все было бы на мази, если б не та сучка… Ну, ничего, ничего… Разберемся…

Насильно изгнав из головы образ гладкой дряни, из-за которой поломалась практически стопроцентная схема, когда его должны были освободить прямо в зале суда, Горелый отпивает еще коньяка для успокоения.

— Я думаю, что имею право узнать твои дальнейшие планы, Владимир Петрович, — без прелюдии начинает прокурор, сверля Горелого острым взглядом настоящего чекиста.

— Имеешь, — кивает Горелый, — у меня бизнес. Надо работать.

— Ты же понимаешь, что я буду вынужден… Присматривать? — спокойно предупреждает прокурор, — Алла — моя единственная дочь. Самый младший ребенок. Я не позволю даже малейшего дискомфорта для нее. Твой сын, насколько я сумел убедиться, похож на тебя только внешне. И слава богу.

«Не только, — хочется сказать Горелому, — ты даже не представляешь, насколько похож. Насколько он — Горелов»…

Но Горелый молчит. Кивает.

— И я тебя сразу предупреждаю, — продолжает прокурор, — если увижу, что ты… То приму меры. Пока ты сидел, было спокойно. Твой сын работает, вполне способен обеспечивать мою дочь. И я их без помощи не оставлю, конечно же… Но никакого даже упоминания криминала не позволю.

Горелый кивает.

Нормальная схема.

Он, собственно, и не планировал возврата. Он вообще в последние пять лет, перед тем, как влететь, был самым законопослушным чуваком, какого только можно было представить. И сидел не за свежие подвиги, а за давние. Те, что раскопала эта… Эта…

Горелый привычно стискивает зубы, перебарывая злобу.

Не сейчас. Не сейчас.

— Я хочу, чтоб между нами не было недопонимания, — завершает прокурор, — и обид. Я буду защищать свою семью всеми доступными способами. А твой сын теперь — это тоже моя семья.

«Мой сын — это МОЯ семья!», — хочется рявкнуть Горелому, но он привычно молчит. И смотрит.

Прекрасно зная, что взгляд его прошибает и самых крепких мужиков, заставляя нервничать. Но или прокурор вообще безбашенный придурок, или нереально крепкий мужик, но в лице у него никаких изменений не происходит. И в фигуре тоже. Он не напрягается, не настораживается. Отвечает спокойным, уверенным взглядом.

И Горелый отступает, неожиданно для себя. Не то, чтоб сдался, но… Но он всегда уважал силу духа. У отца такая была.

Если что решил, хер сдвинешь.

Он ведь при смерти был, но сына видеть не захотел…

— Я рад, что мы достигли взаимопонимания, — спокойно комментирует ситуацию прокурор, — а теперь давай вернемся к гостям. Кстати, ты в городе остаешься? Или в столицу?

— Я пока отдохнуть хочу… — неопределенно отвечает Горелый, — в деревню поеду… Рыбалка, там, охота…

Прокурор смотрит на него испутующе, пытаясь понять, что тот задумал.

Но Горелый не палится, смотрит равнодушно.

И прокурор, момедлив, кивает.

В самом деле, логично же… После отсидки отдохнуть на природе…

В зале Горелый ловит внимательный взгляд сына, неопределенно дергает углом губ. Тоже мне, переживатель какой…

Совсем не доверяет, что ли? Или думает, что он, Горелый, вообще без башки и устроит тут разборки, сломав сыну отношения в будущей семье?

Горелый выходит на крыльцо, с удовольствием затягивается сигаретой, вдыхает летний вечер.

Завтра он уже будет на пути в деревню.

Потому что не соврал прокурору, всю правду сказал. Практически всю.

Он поедет отдыхать.

И еще кое за чем.

Например, глянуть на одну гладкую сучку, стоившую ему пяти лет жизни. Она думала, что, свалив из столицы в глухомань, спряталась.

А вот нихера…

Плохо спряталась. Горелый идет искать.

И найдет.

Бонус 3

Вовка

— Слышь, начальник, отпусти, а?

Мелкая засранка смотрит глазами котика из Шрека, выпячивает пухлую нижнюю губу, по-блатному тянет гласные. И где только научилась, мерзавка?

Я прикуриваю, не обращая внимания на представление, разворачивающееся перед моим носом, тыкаю пальцами в кнопки клавы, набивая текст нового протокола.

Аська сопит, ерзает, привстает, пытясь заглянуть в экран, садится обратно, вздыхает, ерошит волосы, короче, все делает, чтоб отвлечь от работы. Качественно.

Но я не отвлекаюсь.

Ее ужимки выучил уже давным давно, не первый раз она тут, у меня перед столом, представление устраивает.

Поняв, что меня не проймешь, Аська опять затягивает на одной сиротской ноте:

— Ну нача-а-альник…

— Ася, — отрываюсь я от протокола, — может, хватит, а? Ты откуда это слово отрыла? У вас там что, рен тв подключили, что ли?

— Куда? — хлопает она ресницами. Длиннющими, кстати, придающими худому лицу кукольное выражение. Очень оно ей, это выражение, на улице помогает… Если вдруг попадается она, или кто-то из их веселой гоп-компании, то чаще всего сердобольные люди, глянув вот в такие несчастные глазки на пол лица, смягчаются и отпускают. Как такую милоту можно обидеть?

Ага, еще как можно. Главное, чтоб она вас не обидела, милота эта.

Плавали, знаем.

— Что, «куда»? — пиздец, диалог у нас, конечно, увлекательный. — На телевизор.

— Какой телевизор, о чем ты, начальник? — усмехается Аська, и эта усмешка на детском лице смотрится очень даже по-взрослому, — у нас отродясь такой радости не водилось. Мы ж не центральные.

Центральными они называют ребят, живущих в Центральном детском доме, который, как понятно из названия, находится в центре. И является образцовым детским домом. Само собой разумеется, что там есть все, и телевизоры, и телефоны у детей, и новые хорошие игрушки, и постоянная спонсорская помощь. Это не считая дотаций от государства.

А Аська живет в «Западе». То есть, в детском доме номер три, расположенном в другом районе города, западном, как можно понять опять же из названия.

Из достопримечательностей там промзона с кирпичным заводом и военная часть с вечно голодными срочниками.

Дотации, конечно, есть, и спонсорская помощь тоже, но до детей это все дело не доходит. Я, когда работал в отделе по делам несовершеннолетних, еще лет пять назад, сразу после армии, пару раз наведывался туда. Впечатлений получил массу…

Тогда же и с этой засранкой познакомился… Если б знал, какой крест себе на спину взваливаю, бежал бы куда глаза глядят, ей-богу…

— Ладно, замнем, — решаю я не развивать тему телевизора. Смысла нет. Расследовать исчезновение бытовой техники, которую в последний раз дарили спонсоры и в числе которой, я точно знаю, были три телевизора, я не собираюсь. И без того завален по самые уши, моральных сил никаких не хватит.

И нет, мне не стыдно.

Мне никак.

Атрофировалось все уже давным давно. Мне бы теперь тупо разгрести все, что есть, чтоб на премию заработать в конце месяца. Но это, похоже, к категории мечт относится.

— Ты мне лучше скажи, какого хера ты полезла опять на склад? И, самое главное, как умудрилась спалиться. А если б я не узнал? А? У нас полно новичков, не все в курсе, что надо с тобой делать при поимке. Завели б дело опять, и что? Тебе скоро восемнадцать, по полной ведь пойдешь.

— Мне вчера восемнадцать исполнилось, — обидчиво говорит Аська, — забыл, начальник?

— А с какого хера мне помнить? — удивляюсь я наглости засранки. — У меня дел, кроме тебя, хватает. Поздравляю, кстати.

— Спасибо, — дует она губы, а я поражаюсь в очередной раз преображению.

Ну надо же, только что сидела такая печально приблатненная коза, чуть ли не по фене со мной разговаривала, а сейчас вся из себя нежная обиженка. Очередная маска, не иначе…

— Если есть восемнадцать, значит, должна понимать, покрывать я тебя больше не смогу, даже по старой памяти… И переводят меня, к тому же.

— Куда? — она таращится с неподдельным удивлением, и это уже не игра.

— На повышение, в другой отдел. Теперь не тут буду сидеть, а на Мичурина.

Мичурина — это тоже центр, но там другое совсем. И Аська, если будет как обычно залетать со своими придурками, туда никак не попадет.

— То есть… — тихо говорит она, — я тебя больше и не увижу?

— Вполне вероятно, — киваю я, — так что сейчас я тебя отпущу, уже договорился с ребятами, но больше не смогу… Сама понимаешь, каждый раз они меня не до…

Тут меня вынужденно прерывают.

Поцелуем.

Я, охренев от смены действий и вообще творящейся фигни, выпадаю из реальности на пару мгновений, машинально кладу руки на талию прижавшейся ко мне Аськи, словно в трансе отмечая ее тонкость под многослойной пацанской одеждой, раскрываю рот, позволяя юркому остренькому язычку нагло скользнуть внутрь.

Не то, чтоб отвечаю, но и не прерываю.

Сначала реально от шока, потому что уж в таком ракурсе я эту мелкую шмакодявку никогда не рассматривал. Она же… Она же не девка. Она пацан. Или нечто бесполое, вечно замурзанное, нахальное и безбашенное.

Оно не может так целовать…

Может.

И целует.

Отчаянно, дерзко, с болью какой-то затаенной и нежностью. Неопытно, но с большим энтузиазмом. Подкупающе искренне.

Меня так никогда не целовали…

Аська ощущает мои руки на талии и отчаянно жмется сильнее, стонет тихо мне в губы, зарывает пальцы в волосы на затылке…

И этот тихий, сладкий стон одновременно заводит еще сильнее и заставляет протрезветь и прийти в себя.

Я с трудом отдираю от себя девчонку, отталкиваю ее, откидывая на жесткий кожаный диванчик, специально поставленный для того, чтоб кемарить на нем во время ночных дежурств.

Аська шокированно хлопает ресницами, облизывает губы, и я с досадой отмечаю, что вот в таком ракурсе, развалившись на диване, без кепки, с растрепанными волосами и красными, зацелованными губами, она выглядит… соблазнительно. Даже хочется подхватить ее и продолжить начатое.

Но этот бред появляется в голове на доли секунды и пропадает, смытый волной стыда.

Это же Аська! Я же ее с тринадцати ее лет знаю! Дикая, безбашенная дурочка! Ребенок по сути!

О чем я вообще?…

А она? Она-то какого хера?

— Какого хера ты творишь? — голос у меня хрипит, провожу по лицу ладонью, пытаясь хоть немного привести себя в чувство.

Случившееся выбивает из колеи, шокирует даже.

С ума она, что ли, сошла?

— Ничего… — отвечает она, садится более ровно, смотрит на меня пристально, а затем выдает, — просто… Слушай, начальник, я тебе нравлюсь? Я красивая?

— Ну… — да хер ее знает… Никогда о ней не думал в таком ключе, я же не педофил гребанный…

— Трахни меня, а?

Ничего себе, просьбочки!

— Ты еб… То есть, с ума сошла? Ты чего тут устраиваешь, дура?

— Ничего… — она опирается локтями на колени, подается ко мне, внимательно глядя в глаза, серьезно так, жадно, — просто подумала… Лучше пускай ты… Я тебя давно люблю.

— Так… — все, этот бред надо прекращать, — хватит. Ты себе придумываешь херню, у тебя возраст такой, я все понимаю. Давай сделаем вид, что ничего не было, я тебе пропуск выписал, вали.

— Вов… — она обращается ко мне по имени, а это значит, что сейчас все без шуток, серьезно очень, — Вов… Я тебя правда люблю… Понимаешь, сразу, как увидела, еще тогда, пять лет назад…

— Ты ебнулась. — Знаю, так с детьми нельзя говорить, но у меня как-то словарный запас подрастерялся в связи с последними событиями, — ты ребенком была тогда…

— Нет, не ребенком, — качает она головой, — я все помню… И я все думала, что ты заметишь. И тоже меня полюбишь. Дура, да, знаю. Но думала. А ты… Не замечал. А теперь тебя переводят, и я даже так тебя увидеть не смогу больше…

— Так ты… — осеняет меня внезапно, — ты это все… Специально? Все эти годы?

Ее улыбка подтверждает мои опасения. Все. И насчет мотивов ее поведения, и насчет «ебнулась» тоже. Одно без другого не идет, похоже.

— Так… — я решительно встаю, подхожу к ней, продолжающей сидеть на диване. Теперь она смотрит на меня снизу вверх, и глаза, с этими длиннющими пушистыми ресницами, наивно порочные, заставляют сердце неожиданно дико застучать. Я хмурюсь, не радуясь такой реакции организма, но списываю это все на стресс, подхватываю мелкую засранку под локти, поднимаю и тащу к двери.

Она не сопротивляется, словно разом шарик сдули, ноги переставляет и глаза не поднимает.

— Все, Захарова, вали. И больше такой херни не пори. Поняла?

— Я тебя больше не увижу? — спрашивает она, глядя из коридора печально и слезливо.

— Нет, и это к лучшему, — наставительно говорю я, стараясь не замечать ни глаз ее огромных, ни тоски в них.

— А что нужно сделать, чтоб тебя увидеть? — не уходит она никак.

— Или убить кого-то, или в полиции работать, одно из двух. И оба мимо тебя, так что вали скорее отсюда. И больше так не шути, а то не все шутки понимают.

— Я и не шучу…

Тут я не выдерживаю и закрываю дверь.

И даже ключ в замке проворачиваю, на всякий случай.

Потом иду к столу, достаю бутылку воды, наливаю, пью. Мелкими глотками, с задержкой дыхания, пока хватает сил.

И только так чуть-чуть успокаиваюсь, могу нормально мыслить.

Мелкая засранка, с ее подростковой любовью, выбила из колеи.

Любит она меня, блять… С тринадцати лет… Да смешно же, глупость.

А целуется хорошо… Кто научил?

Думать об этом — вступать на опасный путь, и потому я спешно заставляю себя переключиться.

И уже к концу рабочего дня забываю о мелком утреннем инциденте.

В принципе, я все сделал правильно, отшил ее грубо. Зато не будет больше херней страдать и лезть во всякие тупые замуты, чтоб попасть в отделение и меня увидеть.

Надеюсь, я был достаточно груб, чтоб у нее отбилось все желание и вся ее, так называемая, любовь… И больше я ее не увижу.

Тогда я еще не знал, как сильно ошибался.

Фатально просто…

Content

Мария Зайцева
Не смей меня… хотеть

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Бонус 1

Бонус 2

Бонус 3