Дэвид Болл

Империи песка

David Ball

EMPIRES OF SAND

Copyright © 1999 by David W. Ball

© И. Б. Иванов, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Оформление обложки Ильи Кучмы

Перевод с английского Игоря Иванова

* * *

Посвящается Мелинде, Бену и Ли,

без которых не было бы света,

а также Кэрол и Джеку,

без которых не было бы никакого начала

Главные действующие лица

Граф Анри де Врис, богатый исследователь

Серена, знатная туарегская женщина, жена графа Анри де Вриса, сестра Эль-Хаджа Ахмеда

Жюль де Врис, полковник Императорской гвардии, брат графа Анри де Вриса

Элизабет де Врис, жена Жюля де Вриса

Мусса Мишель Келла де Врис, сын графа Анри де Вриса и Серены

Поль де Врис, двоюродный брат Муссы де Вриса

Махди, сын Эль-Хаджа Ахмеда, племянник Серены, двоюродный брат Муссы

Даия, молодая женщина из племени туарегов

Прочие действующие лица

Во Франции

Делеклюз, офицер франтирёров

Гаскон Вилье, слуга графа Анри де Вриса

Сестра Годрик, учительница Муссы и Поля де Вриса в школе при соборе Сен-Поль

Мариус Мюрат, епископ Булонь-Бийанкура

В Сахаре

Абдулахи, пленник Джубар-паши, друг Муссы де Вриса

Ахитагель, аменокаль туарегов во времена экспедиции Флеттерса

Аттиси, знатный туарег, претендент на титул аменокаля

Подполковник Поль Флаттерс, руководитель французской экспедиции, проводящей изыскания на предмет строительства транссахарской железной дороги

Эль-Хадж Ахмед (абба), аменокаль туарегов

Эль-Хусейн, посол при дворе султана Марокко, муж сестры Джубар-паши

Хаким, помощник Поля де Вриса

Джубар-паша, правитель Тимимуна

Люфти, раб Муссы де Вриса, муж Шади

Мелика, медсестра в миссии «Белых отцов»

Тамрит, поклонник Серены, фанатичный приверженец секты сенусситов

Часть первая

Франция 1866 год

Глава 1

– Там дети! Не стреляйте!

Но было поздно. Раздался выстрел, и охотник почувствовал отдачу в плечо. Он стрелял на большое расстояние, до цели было метров сто пятьдесят, если не больше. Он практически не видел кабана, скрытого игрой солнечного света и теней на листьях отдаленных кустов. Глаза охотника были устремлены в небо и сосредоточены на графском соколе, но боковым зрением он заметил в кустах движение, и вот – громадный кабан, давящий копытами желуди. Поистине королевский трофей. Не кабан, а настоящий дьявол, олицетворение зла. Кабаны в здешнем лесу – редкость. Охотник немедленно решил стрелять.

Другой на его месте позаботился бы о более благоприятных условиях выстрела, чтобы не промахнуться или, хуже того, просто не ранить зверя. Внушительное расстояние обусловливало разницу между хорошим и впечатляющим выстрелом; выстрелом, неопределенность которого будоражила еще сильнее; выстрелом, которым потом можно месяцами хвастаться в питейных заведениях. Охотник был уверен, что у него получится, поскольку знал свое оружие. То была новая армейская винтовка с поворотным затвором. Длинный ствол обеспечивал невиданную доселе степень точности. Тысяча тренировочных выстрелов позволила охотнику в совершенстве овладеть прицеливанием.

Он поднял винтовку и навел на цель. Крик графа задержал его, но лишь на мгновение. Охотник взял цель на мушку и выстрелил. Пуля не успела вылететь из ствола, а охотник уже знал: получилось. Ему не требовалось слышать или видеть результат выстрела; он просто знал. Секундой позже его уверенность подкрепилась хлопком и пронзительным ревом боли. Последовал вихрь движения, и зверь скрылся в кустах.

Охотник взволнованно крикнул. К черту этого графа! Ей-богу, он подстрелил кабана! Кабана! Скоро он увидит свою добычу, и это будет не какой-нибудь жалкий рябчик. Не поворачиваясь к другим и в особенности не желая встречаться взглядом с графом, охотник помчался по вырубке.

Граф Анри де Врис принимал гостей из Географического общества, которые пожелали увидеть древнее искусство соколиной охоты. Многие поколения семьи графа владели этим искусством. Они охотились на землях, прилегающих к поместью.

Анри увидел кабана раньше охотника. Не веря своим глазам, он смотрел, как его гость вскинул винтовку. Неужели этому глупцу невдомек, что поблизости играют дети? Когда же он услышал крик раненого кабана и увидел, что зверь кинулся в кусты, худшие опасения графа подтвердились.

Кабан превратился в бегущую смерть.

Не обращая внимания на гостей и своего сокола, парящего в небе, Анри побежал к лошади. Кабан всегда опасен, но, раненый, он становился непредсказуемым и смертельно опасным. Противостоять ему не сможет никто, даже вооруженный всадник. Пока кабан жив и способен двигаться, он будет нести смерть.

Граф вскочил на лошадь, которая знала хозяина и тоже почувствовала опасность, а потому рванулась с места раньше, чем Анри оказался в седле. Граф прямиком двинулся туда, где скрылся кабан, взяв курс на дальнюю вырубку. Всадник и лошадь стремительно понеслись под золотистыми дубами и вязами обширного Булонского леса, некогда бывшего охотничьими угодьями королей Валуа.

Серена, жена Анри, сидела в тени раскидистого дерева и, поглощенная своим занятием, не обращала внимания на происходящее вокруг. Раньше она бы примкнула к охоте, устроенной Анри. Но сейчас у этой женщины, родившейся в пустыне и принадлежавшей к племени туарегов, было другое занятие. Втайне от мужа она училась читать на французском, его родном языке. Анри пока об этом не знал. Она самостоятельно нашла себе преподавателя из лицея Людовика Великого в Париже и долгими часами тайком занималась с ним, а затем продолжала самостоятельные занятия. Постепенно в ней проснулась любовь к чтению. Каждое произведение усиливало ее увлеченность этим процессом. Темы значения не имели. В библиотеке Анри была собрана богатейшая коллекция научных журналов. Серена постоянно натыкалась на незнакомые слова, смысл которых был ей непонятен, но в библиотеке мужа хватало романов, статей и очерков. Их слова звучали для нее как музыка, и открытие новых миров доставляло ей почти мистическое наслаждение.

У Серены появилась вдохновляющая идея. Близился день рождения Анри. Когда этот день наступит, они оставят Муссу дома, а сами поедут в лес, к уединенному водопаду на границе владений. Она возьмет корзинку с угощением, выберет солнечное местечко, постелет одеяло… нет, много одеял, если будет холодно, и нальет мужу бокал вина. Он положит голову ей на колени, а она станет ему читать, наслаждаясь удивлением и радостью, которые обязательно появятся в его глазах. Потом они займутся любовью. Серена продумала тот день до мельчайших подробностей, и это доставило ей огромное удовольствие. Она с еще бо́льшим усердием стала упражняться в чтении, чем и занималась сейчас, поглощенная романом Виктора Гюго.

Внезапное появление графа выбило ее из идиллического времяпрепровождения.

– Мальчики! – крикнул он, приближаясь к жене. – Где мальчики?

Серена ничего не знала о произошедшем, но взволнованность мужа передалась и ей. Она торопливо огляделась по сторонам. Она видела ребят играющими поблизости… Когда? Четверть часа назад? Раньше? Она толком не знала. Стоял тихий осенний день. Совсем недавно ребята находились рядом, играя возле ствола поваленного дерева. У взрослых не было причин тревожиться за их безопасность. Мальчики постоянно играли в лесу. Но сейчас, когда Сереной овладели страх и чувство вины, она поняла, что не знает, когда видела ребят в последний раз и куда они могли убежать.

Обезумевший громадный кабан несся через заросли дубняка.

Пуля сломала ему ребро и пробила легкое. Каким-то чудом она не задела главные кровеносные артерии, однако легкое наполнилось кровью. Дыхание зверя было жарким и натужным, а усилия, растрачиваемые на быстрый бег, только приближали его конец. Но конец так и не наступал, хотя прошло уже достаточно времени. Собрав силы, кабан побежал дальше, вперед, только вперед. Он двигался зигзагами, норовя уйти подальше от своего преследователя.

Затем кабан ненадолго остановился. Его грудь тяжело вздымалась, а сердце лихорадочно стучало. Это был огромный, устрашающего вида зверь. Даже сейчас, в предсмертной агонии, его чувства оставались острыми. Он прислушивался, принюхивался, присматривался, являясь олицетворением угрозы. Его уши были прижаты к голове, морда почти касалась земли. Инстинкт и давняя привычка заставляли его ударять верхними клыками о нижние, заостряя те и другие. Никто не сумел бы сказать, как поведет себя в подобных обстоятельствах кабан. Может, заляжет и будет дожидаться преследователя, с которым вступит в смертельный поединок. Если его не окружат собаки и всадники, попробует убежать. Или же от смертельной раны и невыносимой боли сделается непредсказуемым и накинется на другого кабана или любую живность, попавшуюся на дороге.

Добыча вслушивалась и слышала охотника. Человек двигался напролом, тяжело ступая по ковру листьев, устилающему землю в осеннюю пору. Возбужденный, с винтовкой наготове, охотник бежал по кровавому следу, и густые заросли не были ему преградой. Неожиданно охотник зацепился сапогом за ветку и споткнулся. Ценой неимоверных усилий он устоял на ногах и в этот критический момент, борясь за сохранение равновесия, увидел кабана. Охотник знал, что зверь где-то поблизости, где-то совсем близко. И тут мозг обожгло мыслью: «Пропал!» Винтовка утратила нужное положение. Предотвращая падение, он взмахнул ею, и теперь ее ствол был повернут в сторону и глядел вниз.

Кабан бросился ему навстречу. Охотник вскинул винтовку и, не целясь, выстрелил, поспешив на какую-то долю секунды. Пуля застряла у кабана в плече, но зверь не остановился. Одним могучим ударом он пропорол охотника от пупка до шеи. Смерть настигла беспечного стрелка раньше, чем его тело рухнуло на землю.

Кабан остановился. Он тяжело дышал. Новая рана отдавалась пульсирующей болью и кровоточила. Шкура покрылась потом. Зверь поднимал и опускал голову, словно это могло потушить внутренний огонь. Затем побежал дальше. Стальной ствол винтовки, на который он наступил, согнулся под тяжестью его тела. Из-за второй раны кабан бежал с заминками, но у него оставалось еще достаточно сил.

Достигнув вырубки, он снова остановился, услышав будоражащий звук. Красными безумными глазами зверь посмотрел в ту сторону, откуда донесся звук. В отличие от слуха и обоняния, зрение у кабана не отличалось остротой, но сквозь дымку, сквозь боль и терзания умирающего тела он разглядел фигуры двоих мальчишек, играющих у подножия дерева. Зверь опустил голову и двинулся на них.

К немалому изумлению Поля, его двоюродный брат Мусса мочился на муравейник. Масса черных муравьев стремилась укрыться от внезапно хлынувшей струи. Они ныряли в отверстия муравейника, прятались под листьями и старались как можно быстрее покинуть опасное место. Поль тут же присоединился, и вдвоем они рассеяли целую армию, с наслаждением глядя, как упорядоченное, целенаправленное движение муравьев превращается в хаотичное. Злорадно улыбаясь, Поль видел, что далеко не всем муравьям удается спастись.

– Тупица! – крикнул он, стараясь утопить очередного муравья. – Надо было учиться плавать!

– Или запастись зонтиком! – со смехом добавил Мусса.

– Или лодкой!

Ребята смеялись, продолжая поливать муравейник, пока струи мочи не иссякли.

Обоим мальчикам было по шесть лет. Несколько минут назад им удалось выскользнуть из-под наблюдения матери Муссы. Они хорошо знали здешний лес и сейчас направлялись в свое личное королевство. Никто из взрослых не знал о его существовании, за исключением Гаскона, слуги графа. На огромном раскидистом дубе у них был построен секретный дом. Даже не дом, а красивый замок со смотровыми башнями, окнами и парапетами, с которых можно было следить за каретами, проезжавшими по дороге вдоль берега озера. Порой мальчикам удавалось лицезреть самого императора – могущественного Наполеона III. Дорога проходила так близко от замка на дереве, что ребятам были видны тонкие напомаженные кончики его усов. Карету окружал внушительный эскорт сангардов, конных стражей императора в голубых мундирах, шлемах с плюмажем и сапогах, начищенных до умопомрачительного блеска. По этой дороге ездили в красивых каретах или верхом на великолепных лошадях. Иногда проезжала процессия императрицы Евгении, сопровождаемой конюшими и придворными обоего пола. Тогда мелькали камзолы с обилием украшений, шляпы с перьями, бархат, кружева.

Это было завораживающее зрелище, и мальчики, находясь на своей законной земле, поглядывали свысока на императора и правили своим, только им известным миром.

Гаскон построил замок из досок и дощечек, похищенных из поместья. Внутри ребята украсили замок бархатными портьерами, стащив их из спальни Элизабет, матери Поля. Она не знала, куда исчезли портьеры, а Гаскон хранил молчание. Это и к лучшему. После ребячьих затей и визитов белок портьеры уже не годились для использования по назначению. Поль с Муссой позаботились и о мебели для замка. Сначала там появился стул, затем еще два, потом столик и медная лампа из библиотеки графа. Правда, зажигать лампу Гаскон им не разрешал. С большим трудом они приволокли наверх целый ящик книг из библиотеки. И тогда Гаскон положил конец дальнейшим хищениям. Он знал пределы терпения графа.

Лестницы, ведущей в замок, не было. Только потайные опоры для рук и ног, и местонахождение этих опор требовалось знать. Естественно, Мусса и Поль это знали, равно как и Гаскон. Все трое являлись полноправными членами Клуба Великой армии. Они проводили тайные встречи, у них имелись секретные коды, и их крепость обладала внушительным арсеналом. Гаскон пятнадцать лет прослужил в Алжире, в Первом уланском полку. Он знал все виды оружия и умел ими пользоваться. Арсенал замка на дереве тоже был делом его рук. Гаскон изготовил превосходную коллекцию деревянных мечей и щитов, покрытых корой, а также кинжалов, вырезанных из дуба. Он научил ребят обматывать эфесы мечей бечевкой, чтобы не скользили в руке; показал, как накладывать слои коры на щиты, чтобы удары самого тяжелого меча приходились на одну сторону и не вредили защищающемуся. Свои кинжалы мальчики хранили в оружейных сумках. Были у них и шлемы, сделанные из жестяных молочных бидонов.

Мусса и Поль обустраивали замок под рассказы Гаскона о древних временах, о рыцарях, драконах, далеких краях и сражениях королей, императоров и римских пап. Притихшие, с широко открытыми глазами, они слушали рассказы старшего друга о Сахаре, дервишах, дьяволах и джиннах. А еще Гаскон умел показывать фокусы. Ребята смеялись, видя, как у них из-за ушей появляются сверкающие монеты, а из пупков выпрыгивают кузнечики.

Гаскон учил их лазать по деревьям и плавать. Он часами копал ров вокруг их замка. Мальчики помогали. Ров имел форму круга, опоясывая дерево с замком и довольно большой прилегающий участок. К концу лета сооружение рва было завершено. Через него проложили мостики из веток, где у прибывших требовали пароль. На дне рва находились искусно выложенные фигуры из камней. Если смотреть на них под правильным углом, они превращались в крокодилов, пожиравших непрошеных гостей, сборщиков податей и рыцарей злобного королевства. Иногда ребята покрывали ров ветками и листьями, добавляя земли, и тогда он превращался в настоящий лабиринт. Появлялись туннели с потайными люками и проходами, ведущими в разные стороны от их замка. С поверхности все это было почти незаметно. На прошлой неделе Гаскон подарил мальчишкам новую забаву – длинную крепкую веревку, привязанную к надежной ветке. Веревка заканчивалась подобием стремени, что позволяло зависнуть над озером и высматривать пиратов. По словам Гаскона, вскоре они смогут, раскачавшись на веревке, отпускать ее над озером и лететь в воду.

Все эти затеи отнюдь не были спонтанными, как могло показаться. Игры и импровизации подчинялись определенному методу, а устройство подземелий и сражения с захватчиками имели в основе своей некий план. Граф считал, что воспитание и образование мальчиков на данном отрезке их жизненного пути должны преследовать ряд четких целей, которые он изложил Гаскону. Тот был только рад исполнить повеление своего господина, поскольку любил ребят и сам с наслаждением участвовал в их играх. В повествования о лесе Гаскон искусно вплетал магию, а во время нескончаемых «походов в разведку», когда ребята высматривали чудовищ или двуногое ворье, развивал у них проворство, быстроту реакции и чувство ответственности. Возможно, больше всех это доставляло удовольствие самому Гаскону, пробуждая воспоминания о собственном детстве, которое он провел на юго-западе Франции. Но у него не было отца, подобного графу, и поместья с просторными угодьями.

Члены Клуба Великой армии единодушно считали мир совершенным, а свое королевство – еще прекраснее.

Закончив поливать несчастных муравьев, Мусса и Поль уже собирались пересечь ров и забраться в замок.

Поль первым услышал отдаленный грохот, похожий на гром. Повернувшись, он увидел источник грохота со щетиной, копытами и клыками. Этот живой источник урчал, шуршал листьями и двигался прямо на Муссу. Поль подумал, что это дракон. Воображение сделало зверя летящим, с огнем в глазах и мыслями об убийстве. Зверь ревел, словно настоящий дракон.

Мусса, в этот момент находившийся между Полем и кабаном, увидел, как брат с глазами, полными ужаса, на что-то указывает. Посмотрев туда, Мусса застыл.

Взрослые мужчины могут годами учиться охоте на кабана, причем за некоторые уроки им приходится платить непомерную цену. Они готовятся, вооружаются, подбирают себе надежных друзей и таких же надежных лошадей, предусматривая все мыслимые способы защиты от опасного зверя. И вот наступает долгожданный момент проверки их знаний, навыков и приготовлений. Не раз случалось, что даже у самых смелых и опытных поджилки тряслись, стоило им увидеть кабана, готового биться за свою жизнь. Страх безжалостно проверял их подготовленность и способность действовать. Немало охотников погибло, не пройдя проверку.

Было бы излишне ожидать от двоих малолетних мальчиков каких-то осмысленных действий. Застыв, оба в ужасе смотрели на несущегося зверя и ждали конца. Они и вообразить не могли, что подобные существа водятся в реальном мире. Только в самых невероятных и захватывающих историях Гаскона, но даже он никогда не рассказывал им о столь ужасных тварях.

И все-таки Поль не растерялся, проявив удивительное присутствие духа.

– Беги! – крикнул он брату.

Мусса продолжал стоять как вкопанный.

– Беги! – вновь крикнул Поль, и снова его крик не возымел действия.

Кабан был совсем рядом с Муссой. И тогда Поль бросился вперед и изо всех сил толкнул брата в ров, а затем прыгнул туда сам.

Этот толчок спас Муссе жизнь, иначе кабан вспорол бы ему живот, а так вместо лобового удара последовал боковой. Сил, остававшихся у кабана, хватило, чтобы подбросить Муссу в воздух. Мальчик перелетел через ров и, словно мешок, упал на землю, потеряв сознание. Из раны текла кровь.

Достигнув края рва, кабан резко остановился. На дне лежал Поль. Взглянув вверх, мальчик увидел жуткую морду с зубами и клыками. Он израсходовал весь свой запас смелости. Его хватило лишь на то, чтобы свернуться комочком и шумно всхлипнуть.

Раны кабана все сильнее давали о себе знать, но могучий зверь держался за счет глубинных резервов, подхлестываемых адреналином. Он пока еще был жив. Ров не позволял ему продолжить атаку. Кабан лихорадочно бегал взад-вперед, сердито щуря глазки и высматривая способ добраться до Поля или до Муссы.

У дальнего конца дерева кабан увидел твердую почву, тропку, ведущую прямо к окровавленному Муссе.

Кабан опустил голову и побежал туда.

В тот самый момент по дороге, которая тянулась вдоль противоположного берега озера, проезжал монсеньор Мюрат, епископ Булонь-Бийанкура. Он возвращался в свой дворец после аудиенции у императрицы Евгении. Настроение у епископа было приподнятое. Аудиенция прошла на редкость великолепно. Из всех беспокойных душ Тюильри, требовавших его пастырской заботы, императрица была самой податливой, самой католической и богобоязненной. К тому же наиболее восприимчивой к его увещеваниям. Нынче влияние епископа на императрицу достигло нового, небывало высокого уровня. Евгения доверила ему учреждение международного фонда по сбору средств на реконструкцию храма Гроба Господня. Монсеньор Мюрат едва сдерживал ликование. Императрица сделала это при большом скоплении придворных и посетителей, что только повысит его статус в глазах гостей и хозяев великосветских парижских салонов. Доверие Евгении еще больше облегчит ему продажу влияния и дарование милостей, хотя епископ и так успел стать мастером подобных дел. Дворец Тюильри он покидал с ощущением, что за время аудиенции прибавил в росте.

День выдался погожим: солнечным, в меру прохладным и радующим глаз красками осени. Чтобы отпраздновать свой успех, епископ велел кучеру ехать по новой дороге через Булонский лес, любимому детищу императора, который лично часами планировал расположение аллей и дорожек, вникая в мельчайшие подробности осуществления собственного замысла. Задуманный облик Булонский лес обретет лишь через несколько лет, но весь Париж уже полюбил это место, в особенности епископ, чья епархия граничила с Булонским лесом.

Мюрат ехал в великолепной карете, равных которой во Франции раз-два и обчелся. Эта карета предназначалась для хорошей погоды. Для плохой у него имелась другая, похожая на эту, но защищавшая от природных стихий. Помимо упомянутых, в каретных сараях епископа было еще шесть экипажей. Карета имела позолоченные колеса, спицы которых напоминали крылья ангелов. Ее тянула четверка лошадей, с плюмажами из страусиных перьев и шелковыми попонами. Карета была изготовлена из латуни и палисандра и инкрустирована перламутром. На задней стенке красовался золотой епископский герб. Над каждым колесом, надежно защищенные восемью слоями полированного лака, располагались миниатюрные картины маслом, изображающие сцены на библейские сюжеты: Тайная вечеря, Нагорная проповедь, Святой Антоний, терзаемый демонами, и Святой Петр, получающий ключи от Царства Небесного. Над постройкой и росписью кареты более года трудились четырнадцать лучших мастеровых и художников из близлежащих мест. Ее стоимость обошлась епархии в сто тысяч франков. Чтобы на нужды епископа Булонь-Бийанкура пожалели средств – такое случалось редко. И не важно, касалось это его карет, одеяний, личных покоев или развлечений, которые он с поразительной щедростью изливал на себя и наиболее достойных своих гостей.

Карета была лишь малым отражением аппетитов прелата, столь же внушительных, как и он сам. Мюрат отличался изрядной полнотой и носил просторные одежды фиолетового цвета, складки которых почти не скрывали его тучности. На шее у него висел золотой епископский крест. Пухлые пальцы украшали сказочно красивые перстни с опалами, бриллиантами и рубинами.

Сегодня епископ ехал один на заднем сиденье, глубоко утопая в роскошных малиново-красных подушках, сшитых специально под его телеса. Из плетеной корзинки он извлек кусок жареного цыпленка и налил вина из бутылки, стоявшей в специально изготовленном футляре. Епископ шумно облизывал пальцы и не обращал внимания на путников, ловящих его взгляд или незначительный жест благословения.

Неожиданно кучер епископа резко остановил лошадей. Он увидел кабана, затем ребят. Вся жуткая сцена на противоположном берегу озера происходила у него на глазах. Поначалу кучер не поверил, посчитав, что это ему привиделось. Но вскоре убедился: нет, не привиделось.

– Что там такое? – раздраженно спросил епископ, поскольку из-за внезапной остановки вино пролилось на его облачение.

– Там… кабан, ваше преосвященство. Дикий кабан! – ответил взволнованный кучер и указал на другой берег.

Мюрат равнодушно взглянул и увидел зверя, до которого было метров пятьдесят.

– Однако, – пробурчал епископ, – и в самом деле кабан. Поезжай дальше.

Из углубления в полу кареты кучер достал винтовку. Он всегда ездил вооруженным, так как всерьез заботился о безопасности епископа. Епархия состояла из сорока двух церковных округов и пятидесяти семи приходов в холмистом захолустье, где разное отребье не питало уважения ни к высоким должностям, ни к тем, кто эти должности занимал.

– Ты что делаешь? – спросил епископ, видя, как кучер нагнулся за винтовкой. – Я велел тебе ехать дальше.

– Но, ваше преосвященство! Там дети!

Кучер бросил поводья и торопливо приставил к плечу винтовку. Времени на один-два выстрела ему хватит. Надо попытаться.

Епископ посмотрел на другой берег, увидел Поля и Муссу и сразу узнал ребят, потому что одежда Муссы отличалась от одежды других детей. И вообще, этот Мусса был не похож на других детей, а его семья отличалась от прочих семей. Епископа злило все, что касалось де Врисов. Особенно мать Муссы – эта безбожница, при одной мысли о которой у епископа вскипала кровь. Дьяволица, молящаяся ложным богам и не пожелавшая обратиться в христианство. Пока она придерживается языческих верований, ее брак с графом не может быть освящен Церковью. Сука – вот кто она. Сука, посмевшая насмехаться над ним в его же епархии. Она насмехалась над ним перед священниками, кюре и даже викариями. Она насмехалась над ним перед Богом, глядя своими иноземными глазами и кривя рот в ухмылке. И ее отказ смириться, покаяться, оставить грешные привычки и принять Господа Иисуса Христа был не чем иным, как насмешкой над епископом. Она относилась к нему с безразличием, а порой и со злорадством, что тоже являлось насмешкой. Всякий раз, когда епископ видел эту язычницу или кого-нибудь из де Врисов, у него тряслись руки и багровело лицо.

«Да, – подумал епископ. – Этого мальчишку я знаю очень хорошо».

Кучер плотнее прижал винтовку к плечу и стал прицеливаться.

– Опусти винтовку!

– Как же можно, ваше преосвященство?

Наверное, он ослышался. Кучер выпрямился на сиденье, прищурился и поймал кабана в прорезь прицела. Выстрел будет не из легких, но вполне осуществимым.

– Я сказал, опусти винтовку! Не стреляй! Лошадей напугаешь.

Внутри кучера нарастала паника. Наверное, ему померещилось. Как не стрелять, если кабан того и гляди налетит на мальчишек?

– Лошадей? – ошеломленно повторил кучер. – Ваше преосвященство, так он же их растерзает! Времени совсем не остается!

– Да исполнится Божья воля, – ответил епископ.

– Но они же дети! – умоляюще воскликнул кучер.

Винтовка по-прежнему упиралась ему в плечо, и он еще мог выстрелить, однако палец сполз со спускового крючка. Кучер хорошо знал эту интонацию в голосе епископа. Дальнейших препирательств хозяин не потерпит.

– Да, они дети. Господь самым пристальным образом наблюдает за своими чадами. – Епископ бесстрастно смотрел на трагедию, разворачивающуюся в полусотне метров от его кареты. Понизив голос до шепота, он продолжил: – Но не заблуждайся, ибо перед тобой только одно чадо Божье. Только одно. И Бог его спасет. Второй – ублюдок, полукровка, сын греха. И сейчас за ним явился дьявол.

Кабан ударил Муссу в бок, и мальчик взлетел в воздух, словно подушка епископской кареты. С другого берега не донеслось ни звука. Все это разворачивалось в тишине. Кучер застонал и перекрестился. Ствол его винтовки опустился.

Епископ полез в корзинку за новым куском цыпленка.

То был знак. Явился кабан. Здоровенный, с клыками и раздвоенными копытами.

Граф находился в дальнем конце озера, когда услышал крик. Окликая ребят по имени, он мчался во весь опор. Крик заставил его изменить направление. Анри выхватил пистолет, ругая себя за то, что не взял винтовку. Он хорошо знал свои владения. Годами никто не видел, чтобы кабан так близко подходил к Парижу. И тем не менее граф продолжал ругать себя за беспечность и неподготовленность. Не важно, на каком расстоянии отсюда находится Париж. Здесь лес, а в лесу хватает сюрпризов, в том числе и смертельно опасных, если окажешься застигнутым врасплох. Он столько лет учился сохранять бдительность в любой обстановке и хоронил тех, кто забывал об этом правиле. И вот теперь за его глупость Мусса может поплатиться жизнью.

Боже, только не мой сын!

Из-за деревьев Анри были видны вырубка, кабан и раскидистый дуб. Где же дети? Кабан начал бегать вокруг дуба. Подъехав ближе, Анри увидел неподвижную фигурку Муссы, распростертую на земле. Ужас сдавил ему горло. Он пришпорил лошадь и сымитировал громкое лошадиное ржание, чтобы отвлечь кабана, вновь направлявшегося к Муссе.

Времени прицеливаться и стрелять из пистолета не было. Ни секунды. Лошадь и всадник перемахнули через ров. Кабан отвернулся от Муссы и поднял голову, приготовившись к встрече с лошадью. А дальше в огромном калейдоскопе замелькали ноги, клыки, руки, поднятая пыль. Все это сопровождалось шумом. Лошадь, всадник и кабан сплелись в один клубок.

Потом стало тихо. Участники сражения лежали на земле и не двигались. Кабан бивнем распорол лошади грудь, и животное умирало. Самого кабана в результате столкновения откинуло назад. Он упал на спину и сейчас тяжело дышал, щурясь от пелены перед глазами. Падая, лошадь едва не погребла под собой графа. У него что-то хрустнуло в правой ноге. Падение выдавило ему из легких весь воздух. Только неимоверная сила воли заставляла его пальцы сжимать рукоятку пистолета. Теперь, когда пыль улеглась, та же сила воли помогала ему соперничать с кабаном за равновесие и преимущество. Граф попытался встать, но не смог вытащить ногу из-под лошади. Тяжело дыша и морщась от боли, он все-таки сел. Окрестные предметы утратили ясность очертаний, боль не давала сосредоточиться, но Анри прислушивался к движениям кабана, поскольку видеть его не мог – мешал лошадиный бок. Судя по звукам, кабан елозил всем телом и норовил встать. Метрах в трех от графа лежал по-прежнему бездыханный Мусса. Анри предпринял еще одну отчаянную попытку высвободиться. Голова закружилась, поднялась волна тошноты. Рука обмякла. Он закрыл глаза, сполз на землю и потерял сознание.

Кабан не без труда, но сумел встать и отряхнулся. Он больше не был добычей. Он стал охотником. В нем не ощущалось злобы, только желание выжить, желание уничтожить то, что до́лжно уничтожить ради собственного выживания. Услышав шум, кабан повернул голову в сторону новой угрозы.

Серена выстрелила в упор.

Она тоже слышала крик, мчась сюда на лошади и наблюдая за развертыванием ужасной сцены. Впервые ей довелось увидеть такую свирепость и такую решимость. И теперь она стояла над ним – зверем, не желавшим умирать. Прицелившись, она выстрелила кабану в голову. У него подогнулись ноги, и он опустился на колени. Какое-то время было непонятно, упадет он или снова попытается встать. Он все-таки встал. Копыта чертили борозды в земле. Дыхание было хриплым и натужным и по звуку напоминало кузнечные мехи. Голова качалась из стороны в сторону. Его клыки еще пронзали воздух. Кабан не был готов прекратить сопротивление.

Серена выстрелила снова, затем еще раз. Ее рука была твердой. Страха она не испытывала.

Зверь почти с изумлением посмотрел на нее, будто говоря: «Ты не можешь меня одолеть. Я тебе не позволю меня одолеть».

Но силы оставили могучего зверя. Он застонал, закрыл глаза, повалился на живот и умер.

Под вечер кто-то из гостей попросил повозку и отправился на поле, чтобы увезти тело охотника и тушу кабана, которую грузили вшестером. Мертвого зверя сбросили возле конюшни. Гаскон накрыл кабана брезентом, чтобы не погрызли собаки. К трофею устремились гости графа. Они приподнимали брезент и с немым восторгом взирали на тушу. Они измеряли длину клыков и пересчитывали раны. Затем гости отправились на кухню, где спросили о состоянии графа и его сына. Повариха мадам Леавр приготовила гостям перекусить, после чего выпроводила с кухни.

Несколькими часами позже приехал доктор Фосс. Это был старик, чей возраст не поддавался определению. Никто не помнил, сколько лет он заботился о семье де Врис. Сегодня у него был долгий, тяжелый день, начавшийся с хлопотного утра, когда он лечил кашель, насморк, шишки и порезы. Затем он узнал о происшествии с кабаном. Гаскон приехал к нему, взяв графский экипаж. В имение де Врис доктор прибыл уже в сумерках.

Возраст главной части шато насчитывал двести лет. Здание было двухэтажным, построенным из кирпича и камня. К нему примыкала постройка поменьше, возведенная в 1272 году графом Огюстом де Врисом на земле, дарованной ему Людовиком IX. Толстые стены были густо увиты плющом. Шато являло собой уютное загородное поместье. Здесь выросли Анри и его брат Жюль, а теперь жили их семьи. После смерти их отца имение, земли и графский титул перешли к Анри, старшему брату.

Дом этот был удивительным. Казалось, его специально строили для удовольствия и развлечения детей. Внутри хватало коридоров, лестниц и мест, где можно прятаться. Между стенами и внешним скатом крыши имелся потайной проход. Он огибал весь дом по периметру и соединялся с комнатами люками, замаскированными внутри задних стенок массивных платяных шкафов. Когда-то отец графа показал ему этот проход, а граф показал Муссе. С тех пор Анри испытывал несказанное удовольствие, слыша возбужденный шепот и приглушенное хихиканье, когда кто-то из мальчиков пробирался из одного конца прохода в другой.

Комнаты были большими и довольно просто обставленными. Центром дома являлась кухня, где всегда было уютно и тепло, поскольку в железной плите никогда не гас огонь. Каждая комната имела камин. Если граф не находился в очередном путешествии, то часами просиживал в библиотеке, содержащей одну из лучших коллекций книг во Франции. В мрачные годы, последовавшие за революцией 1789 года, библиотека оказалась на грани уничтожения. Разъяренные толпы врывались в поместья, жгли книги и рубили головы тем, кто их читал. Большинство книг библиотеки де Врисов постигла та же участь, но семья, к счастью, уцелела. В последующие годы коллекция начала расширяться и заботами Анри значительно превзошла былую славу. Помимо фолиантов в кожаных переплетах и редких документов, библиотека пополнялась путевыми заметками графа, бывавшего в таких местах, о которых большинство людей даже не слышали. Из путешествий Анри привозил резные изделия, маски, амулеты и фигурки из слоновой кости. Посреди библиотеки находилась единственная графская причуда – громадный глобус, изготовленный лучшими лондонскими мастерами, сведущими по части картографии. Его диаметр достигал почти метра. Океаны, континенты и полюса были ярко раскрашены в соответствующие цвета. Анри с большим удовольствием указывал на глобусе места в Африке и Азии, которые были слабо прорисованы или вообще оставлены белыми, и подробно рассказывал, что там находится. Серена тоже обладала географическими познаниями, причем о Сахаре она знала даже больше мужа, поскольку сама была родом из Сахары.

Тихо закрыв за собой дверь, доктор Фосс вышел из хозяйской спальни. Пора возвращаться домой.

Однако, перед тем как уехать, он постучался в комнату мальчиков.

– Входите, – ответил спокойный женский голос.

В комнате было две кровати. Возле одной на стуле сидела Серена, держа в руке худенькую ручку Муссы. На другой кровати лежал Поль. Оба мальчика спали.

– Прекрасно, госпожа графиня. Вот я вас и нашел.

Серена слабо улыбнулась и напряглась, готовясь услышать о состоянии Анри.

– Ваш муж не только силен, но и удачлив. Я соединил кость и наложил шину. Ему придется месяц провести в неподвижности, пока кость не срастется. Думаю, это волнует его больше, нежели сам перелом. Я оставлю ему лекарство. Если будет жаловаться на боль, давайте ему бренди.

– А Мусса? – кивнув, спросила Серена.

Врач взял другой стул, пододвинул к кровати, но, прежде чем сесть, потрогал лоб мальчика.

– Графиня, должен признаться, я изумлен. – Он откинул одеяло; на хрупком мальчишеском теле не было живого места, на длинную рану прямо под грудной клеткой были наложены грубые черные швы. – Казалось бы, столкновение с кабаном должно закончиться смертью. Клык ударил вот сюда. Просто чудо, что не глубже. – Врач указал на рану, тянувшуюся от плеча до паха. – Завтра состояние раны ухудшится, и она сильно распухнет. Ее требуется постоянно охлаждать. – Врач прикрыл Муссу одеялом, а сам тяжело опустился на стул, утомленный делами дня. – У мальчика сломана ключица, три ребра и палец. Вдобавок пострадала голова. Контузия.

– Как вы сказали? – спросила Серена, услышав незнакомое слово.

Доктор постучал пальцем по своему виску:

– Голова у вашего сына тоже проломлена. – Он ободряюще улыбнулся. – Не беспокойтесь, графиня. У Муссы крепкая голова. И упрямая, как у отца.

В этот момент в комнату влетела Элизабет, мать Поля. Как всегда, ее появление было мелодраматичным, захватывающей дух вспышкой локонов, цвета и духов. Элизабет только что вернулась из города. Узнав о случившемся, она пришла в неистовство.

– Поль! – воскликнула Элизабет. – Что случилось с моим маленьким Полем?

– Успокойтесь, мадам, – сказал врач, привыкший к ее всплескам. – Вы разбудите мальчиков. Поль не пострадал. Он совершенно здоров. Герой.

Элизабет бросилась к кровати сына, суетясь, воркуя и осыпая его поцелуями. Поль проснулся и попытался увернуться от материнских нежностей, сохраняя достоинство шестилетнего мальчишки. Когда она поумерила свой пыл, он улыбнулся.

– Маман! – Поль сел на кровати. – Ты знаешь, что сегодня было?

– Oui, mon petit[1]. Я слышала про кабана. Ты действовал великолепно!

Поль поморщился. Матери ничего не знали. Какое уж там великолепно?

– Нет! Я не об этом. Мы с Муссой помочились на муравейник!

Элизабет выпучила глаза.

Серена сидела у кровати Муссы. В комнате горела единственная свеча. Дом затих. Гости давно разъехались. Обитатели спали. Серена проведала Анри и вернулась к сыну. Она водила пальцем по его лбу, касаясь так, как может касаться только мать. То было прикосновение радости, что он остался жив, прикосновение удивления перед тем, насколько ему повезло. Однако к радости примешивался страх, ибо тельце Муссы было сильно изранено, не говоря уже о переломах. Серена ужасно устала, однако сон не шел. На протяжении долгой ночи, проводимой в раздумьях, ее захлестывали противоречивые чувства. Она то ощущала себя виноватой, то радовалась благополучному исходу, а через несколько секунд сжималась от ужаса, представляя, что могло бы случиться.

Это мой сын. Ее плоть и кровь. Ее малыш. Сегодня смерть приходила за ним и получила отказ. А ведь все могло бы закончиться трагедией. Она могла потерять сына или мужа. Даже сознавая, что сын жив и ему ничего не угрожает, она не могла избавиться от ужаса. Ужас застревал комком у нее в горле, вызывая желание кричать. Ужас колотил ей в грудь и наполнял глаза слезами. Ее эмоции были неуправляемыми и чисто плотскими. Серену разрывало между тошнотой и эйфорией. До чего же хрупка жизнь! Как неискушен и наивен ее мальчик! И как же ей повезло!

Это мой сын. Такой маленький, такой беспомощный и зависимый. В пустыне Серена часто видела смерть. Хрупкость человеческой жизни там ощущается острее. Кто-то лишается отца, ставшего жертвой вероломства, кто-то теряет мать, не справившуюся с болезнью. Чьи-то братья и сестры гибнут от несчастных случаев и войн. Жизнь в пустыне не назовешь ни легкой, ни доброй. Смерть не являлась желанной гостьей, но и чужой не была. Она приходила, когда ей вздумается. Но чувство, испытываемое Сереной сейчас, было для нее новым, незнакомым и пугающим.

Это мой сын. Она носила его в своем чреве. Нянчила и смотрела, как он растет. В его синих глазах она видела Анри, в высоких скулах и улыбке – себя. Мусса часто смеялся, даруя радость ее сердцу. Она часами качала сына на качелях, освобождала карманы от камешков и помогала ловить насекомых для его коллекции. Она лечила ему разбитые коленки и содранные локти, следила, как он учится ходить и есть самостоятельно. Она учила его говорить на тамашеке, своем родном языке. Она пела ему колыбельные и утешала, когда другие дети осыпали его насмешками. Когда это случилось впервые, ему было всего пять. Серена и подумать не могла, что все начнется столь рано.

– Маман, а что такое полукровка?

Глаза сына были широко распахнуты от изумления и душевной боли. Естественно, никто из детей и понятия не имел о значении слова «полукровка»; они лишь повторяли услышанное от родителей. Но дети способны жестоко бить словами и переменчивы в своем отношении к сверстнику. То они весело играют с ним, а через несколько минут перестают замечать, и он чувствует себя брошенным и одиноким. Муссу оскорбили вдвойне, поскольку сверстник назвал его demi-sang[2] – словом, применимым к лошадям, но никак не к людям. Другой мальчик срифмовал это слово и превратил в дразнилку, которую подхватили все дети, кроме Поля.

Мусса в слезах убежал.

Потом он сидел у Серены на коленях. Она гладила его по голове, подыскивая слова утешения и не находя таких слов. Она знала: детской дразнилкой это не кончится. Мусса еще не раз испытает уколы недовольства со стороны окружающих и боль за то, что он иной. С того самого дня, как Анри привез ее во Францию, Серена ежедневно ощущала это на себе. Люди глазели на нее, смеялись, перешептывались и показывали пальцем. Они насмехались над ее акцентом, трогали пряди ее длинных волос, словно она диковинное существо, выползшее из-под скалы. Серена была сильной, сильнее их. Эта сила позволяла ей не сгибать спину и смотреть в глаза обидчикам. Сыну она могла сказать лишь то, что знала сама:

– Не обращай внимания на чужие слова. Тебя они не должны задевать. Ты должен быть сильным.

Но перед ней был пятилетний ребенок, еще многого не понимавший в жизни и потому безутешный в своем детском горе.

– Маман, я не хочу быть сильным! – горько всхлипывал он. – Я хочу быть таким, как они.

Это мой сын. Ее первенец, единственный ребенок. Рожденный в знатной семье, но жестоко униженный. И в самом деле, благородный полукровка. В Сахаре он бы считался принцем, поскольку у туарегов титулы передаются по материнской линии. Ее брат был аменокалем – вождем туарегов. В один прекрасный день и Мусса смог бы стать аменокалем, невзирая на французскую кровь, текущую в его жилах. И во Франции он когда-нибудь станет графом и унаследует отцовский титул, невзирая на туарегскую кровь, текущую в его жилах. Серена закрыла глаза, попытавшись представить, какой будет жизнь ее сына. Она увидела тьму, хаос и боль. Там, где дело касалось крови, эмоции обладали особой глубиной.

Это мой сын. У него на шее висел амулет. Подарок аменокаля, кожаный мешочек, содержимое которого сохранялось в секрете. Там мог лежать стих из Корана, кусочек кости или бумажка с начертанными магическими квадратами. Узнав о сегодняшнем происшествии, аменокаль бы кивнул и сказал, что амулет ослабил атаку кабана. Серена не знала. Возможно, так оно и есть. Возможно, в амулете была заключена удача поколений ее предков, сила продвигать по жизни, исцелять и защищать. Благодаря амулету Мусса пережил детскую лихорадку, унесшую десятки детей его возраста. Сегодня этот мешочек сохранил ему жизнь при столкновении с кабаном. Врач хотел было снять амулет, чтобы не мешал накладывать на сломанную ключицу тугую повязку, охватывающую плечи и подмышки.

– Не надо трогать амулет, – положив руку поверх его руки, сказала она доктору Фоссу.

Серена не была ни религиозной, ни суеверной, а потому ее удивило, с каким напором она возразила врачу. Возможно, она поступила так, поскольку амулет был подарком аменокаля и напоминал ей о родине. А может, Мусса просто носил его с рождения, и мешочек стал неотделим от маленькой груди сына. Там он был на своем месте. Амулет успокаивал, вселял уверенность и ощущался ею чем-то привычным. Быть может, сегодня он изменил ход событий. Серена вполне допускала такую мысль. И потому амулет никак нельзя снимать с шеи Муссы.

Это мой сын. В колеблющемся пламени свечи было видно, как он шевельнулся и застонал от боли. Серена прошептала ласковые слова, откинув ему волосы со лба… Шел час за часом. Свеча догорела, ночь сменилась рассветом. Наконец Серену сморил сон. Ей снилась пустыня.

Глава 2

Он упал к ней с неба.

Анри находился в арабской деревне Бу-Саада и готовился к полету на воздушном шаре. Он намеревался воспользоваться ветрами, что дули на высоком плато, окаймленном цепью Атласских гор, которые тянулись вдоль побережья Северной Африки. Так он попадет в Марокко. Во всяком случае, Анри на это надеялся. Они с Гасконом неделями дожидались подходящих погодных условий, каждый день наблюдая за небом и не испытывая ничего, кроме разочарования. Ветра не было. Они терпеливо ждали, а пока следили, чтобы никто не растащил их припасы, проверяли инструменты – словом, делали все, чтобы оставаться в состоянии полной готовности. И хотя Анри рассчитывал, что полет продлится несколько дней, запасов провианта и воды в корзине воздушного шара хватило бы на две недели. Граф обладал авантюрным складом характера, но беспечным и легкомысленным не был.

И вот однажды утром, выйдя наружу, он ощутил дуновение сильного ветра, взъерошившего ему волосы. Пора! Они с Гасконом поспешили к площадке, где в ожидании томился их воздушный корабль, и принялись надувать шар, к немалому восторгу толп изумленных и любопытных до всего арабов, которые приходили сюда ежедневно. Вот и сегодня арабы сидели на корточках, пили чай и шумно переговаривались, глядя, как шар обретает объем и все туже натягивает веревки, крепящие его к земле. Наконец большое воздушное судно было готово к полету. Анри с Гасконом забрались в корзину, вызвав немалую оторопь у французского префекта этого округа. За минувшие недели префект неоднократно напоминал Анри, что тот отъявленный глупец. Разумеется, в вежливой форме, поскольку господин граф как-никак был человеком знатного происхождения и подданным метрополии. Префект не находил себе места от беспокойства, боясь, что граф пропадет в Алжире без вести. Более всего блюстителя закона беспокоило, что вылет произойдет с территории его префектуры. Безумие – вот как это называется! Еще ни один европеец не пытался летать здесь на воздушном шаре. Из Парижа посыплются нескончаемые запросы. Префект умолял Анри не вылетать отсюда, предлагая разные варианты. Ну почему бы графу не начать свое путешествие из столицы Алжира? Или из города Айн-Сефра? Неужели его не устраивает вояж в Марокко на верблюде? Но граф и слушать не желал, а префект в отчаянии налегал на абсент, представляя, что его служебная карьера улетит вместе с шаром. Глядя, как Анри перерезает стропы, префект в последний раз с мольбой посмотрел на графа.

– Вы оба погибнете! – с угрюмой уверенностью предрек префект, провожая глазами быстро поднимающийся шар.

– Не сегодня! – весело крикнул Анри и помахал ему на прощание.

Шар быстро набрал высоту, удаляясь от толп арабов внизу. Этот волшебный подъем в небесную высь сопровождался громким восторженным ревом оставшихся на земле. Шар бесшумно двигался на запад. Анри и Гаскон смотрели, как фигуры работающих на полях крестьян и их осликов становились все меньше, а дома стали похожими на коробочки. Проплывая, шар отбрасывал тень, и везде, где она накрывала людей, это вызывало оживление. Следовали крики, то испуганные, то восторженные, однако шар находился уже слишком высоко, и Анри с Гасконом ничего не слышали и только смотрели на жестикулирующих человечков. Те ездили кругами на осликах и указывали на небо. Одни проклинали неожиданное видение, другие плясали от радости, а третьи падали на колени и молились.

В первые часы полета все обстояло идеально. Воздухоплаватели пролетели мимо Джельфы, затем мимо Афлу и Айн-Мадхи, проверяя местоположение каждого городка на карте. Они вошли в спокойный ритм полета и с детским изумлением смотрели на открывавшиеся их глазам пейзажи, отмечая все озера и речки на карте, определяя животных, птиц и деревья и постоянно проверяя канаты, такелаж и другое оборудование воздушного шара. Граф педантично записывал погодные условия: скорость и направление ветра, а также перепады температуры и давления. Над головой простиралось синее, совершенно безоблачное небо. Однако ближе к вечеру ветер изменил направление и теперь дул с севера. Поначалу эта перемена почти не ощущалась, но чем дальше, тем становилась все заметнее. Ветер нес шар к горам, и вскоре они приблизились к отрогам.

– Гаскон, нам нужно принять решение, – сказал Анри. – Можно и дальше лететь в этом направлении, – он указал на юг, в неизвестность, – или же опуститься и ждать нужного нам ветра.

Гаскон оглядел пространство, начинавшееся за горами. Он не первый год находился в услужении у Анри и наперед знал, чего хочет граф. Ему нравилось, что хозяин спрашивает его мнение и относится к нему как к равному, а не как к слуге. Все это разительно отличало графа от других знатных господ. Те лишь приказывали или требовали. Граф всегда спрашивал у него, хотя и не был обязан это делать.

Сейчас, когда их шар плыл над Атласскими горами, решение не вызывало трудности. Гаскон разделял любовь графа к приключениям. Они хорошо подготовились к путешествию. Семьи у Гаскона не было, а потому ничто его не удерживало.

– Сир, если мы опустимся, то так ничего и не узнаем, – ответил Гаскон.

– Я надеялся, что ты это скажешь, – улыбнулся Анри.

– Да, сир. Знаю.

– Alors[3], нам нужно набрать высоту.

Гаскон сбросил балласт. Шар поднялся выше, где скорость ветра увеличилась, и понесся над Атласскими горами, через хребет Джебель-Амур, в неведомое. Контраст был впечатляющим, словно кто-то провел жирную черту между зелеными, плодородными северными склонами гор и красновато-коричневыми скалами и голыми холмами южной стороны. Горы быстро таяли и наконец превратились в плато, а оно – во внезапно появившееся пространство золотистых сверкающих дюн. Путешественники плыли между небом и землей, ветер дул им спину, а вокруг расстилалась безбрежная Сахара. Анри и Гаскон жевали вяленое мясо, запивая водой из фляжек, и смотрели на это безмолвие. Имевшиеся у них карты были вполне точными, но только до северных склонов гор, поскольку те места были хорошо исследованы тысячами французов. Немногие европейцы отваживались пересекать Атласские горы, но тех, кто вернулся, было еще меньше. О громадных пустынях ходили тысячи легенд, а достоверные сведения исчислялись крупицами. Арабы, живущие на плодородном севере, называли те места страной «жажды и страха». Если верить легендам, места, куда направлялся шар, населяла таинственная раса великанов. Арабы именовали их туарегами, «покинутыми Богом», «людьми покрывала» и говорили о них со смешанным чувством страха, отвращения и уважения. Туареги считались превосходными воинами и хозяевами пустыни, надзиравшими за оживленными караванными путями, по которым двигались неиссякаемые потоки соли, рабов и золота.

Анри и Гаскон летели навстречу легендам. Когда солнце начало клониться к горизонту, их взору открылось завораживающее зрелище – одновременный заход солнца и восход луны. У них перехватило дыхание. В восточной части неба величественно поднималась золотистая полная луна, а на западе в песчаной дымке садилось раскаленное докрасна солнце. Путешественники зачарованно глядели то на восток, то на запад, боясь пропустить хотя бы мгновение этого божественного спектакля.

У Анри имелся лондонский медный секстант, хранящийся в потертом кожаном футляре. Этим инструментом граф определил их нынешнее местоположение, внимательно наблюдая за звездами, после коротких сумерек появившимися на темном небе. Свои вычисления он делал на специальной бумаге, которую захватил для вычерчивания карт. Луна была настолько яркой, что ему почти не требовался свет небольшого газового фонаря на полу корзины. Пустыня внизу просматривалась столь же отчетливо, как и днем.

– Мы находимся здесь, – сказал он Гаскону, пометив координаты крестиком. – Но я понятия не имею, где это «здесь».

Закончив вычисления, Анри достал из кармана маленькую деревянную флейту, купленную на каком-то базаре. Его не обучали музыке, но он обладал хорошим слухом и мог воспроизвести услышанное. Иногда он импровизировал, сочиняя мелодию по своему настроению. В этот вечер воздух вокруг шара наполняли бархатные звуки, передававшие свободу и спокойствие полета. Они неслись вниз, к спящей пустыне. Гаскон поудобнее устроился на полу корзины и, закрыв глаза, слушал игру хозяина.

Ночью они спали по очереди: один спал, а другой следил за полетом. Ночь была полна покоя и благоговейной тишины. Внизу неспешно проплывала залитая луной пустыня. Воздух стал холодным и бодрящим. Путешественники закутались в теплые накидки. Утреннее солнце было таким же золотистым, как вчерашняя луна. Склоны дюн, на которые не попадал солнечный свет, покрывал серебристый налет инея, отчего они казались сугробами, блестящими в мягком сиянии зари.

Анри пристально всматривался в карту.

– Мы летим над Большим Западным Эргом, – объявил он.

Эрг был одним из песчаных океанов тысячеликой пустыни. Анри знал о его существовании и местоположении, но не о протяженности. Карта оказалась бесполезной. Торговец-араб в Бу-Сааде рассказывал ему, что за Эргом пролегает оживленный торговый путь. Опускаться раньше, чем они пересекут Эрг, нельзя, ибо пешком по дюнам не пройдешь. Разумнее лететь дальше и надеяться, что ветер вновь поменяет направление и понесет их на запад. Цепь Атласских гор дугой изгибалась к югу. При благоприятном ветре можно будет вторично пересечь горы и лететь в Марокко. Однако у ветра были свои планы, и он весь день и всю ночь упрямо дул с севера на юг.

Волны дюн казались бесконечными и уходили во все стороны, теряясь вдали. Они располагались большими рядами, один за другим, словно их методично, гигантской лопатой насыпали боги. Дюны были ровными и имели по-женски плавные округлости. С высоты их песок выглядел мягким и чистым. Иногда порыв ветра поднимал с вершин песчаные струйки, словно снег с горных пиков. Один ряд дюн был золотистым, другой – красновато-коричневым, третий – желтым. Игра света и тени постоянно меняла цвет песка. Дюны не были однообразными; сверху различались понижения, песчаные завитки и изящные длинные линии. Местность между дюнами была плоской и почти бесплодной. То там, то здесь виднелись островки колючей травы и кустов, цеплявшихся за жизнь.

Иногда среди дюн мелькали небольшие стада антилоп, пасущихся на редких пятачках травы. Одинокий шакал рыскал у подножия в поисках мышей. Во второй половине дня Гаскон заметил двух страусов, чьи долговязые ноги казались еще длиннее из-за теней, отбрасываемых солнцем, отчего эти птицы выглядели двадцатифутовыми великанами, расхаживающими по песку. Скорее всего, здешний животный мир даже не замечал, что у них над головой проплывает воздушный шар.

Анри постоянно делал записи, отмечая особенности ландшафта. Шар несло все дальше от Атласа, пока очертания гор не превратились в едва заметную нить на горизонте, видимую только в бинокль. Где-то в глубине живота у Анри возникло хорошо знакомое покалывание. Привычный ему мир остался позади, и он испытывал страх вперемешку с предвкушением новых впечатлений.

Он любил это ощущение. Оно всегда сопровождало его в путешествиях.

Он был рожден для привилегированной жизни. От него ждали, что он станет военным, как поступали многие поколения мужчин из рода де Врис со времен Людовика IX. Но Анри разочаровал близких, в том числе и отца. Карьеру военного он оставил младшему брату Жюлю, чей характер куда больше соответствовал этому роду занятий, нежели его собственный. Отверг он и праздную жизнь аристократа, которую вполне мог себе позволить, пользуясь богатством и положением. Вместо этого Анри путешествовал. Он посещал места, куда другие не могли или не отваживались отправиться, и совершал поступки, немыслимые или недопустимые с точки зрения других. В Центральной Турции он исследовал удивительные пещеры Каппадокии. Он побывал в пустынях Аравийского полуострова и горах Гиндукуш в Афганистане. Он бродил по базарам Макао и улочкам Ташкента. В Целебесском море[4], близ Борнео[5], корабль, на котором он плыл, потерпел крушение. В Судане Анри наблюдал танцы кружащихся дервишей. Чтобы попасть в Марракеш, закрытый для христиан, он замаскировался под еврея из Дамаска, надев красную ермолку и тюрбан. Анри наслаждался такой жизнью и ценил свою свободу. Он писал путевые заметки для Парижского географического общества, которых с нетерпением ждали читатели Парижа, Лондона и даже Нью-Йорка.

И потому нынешнее проникновение в неизведанные пределы Сахары не наполняло ужасом сердце Анри. Наоборот, он чувствовал знакомый прилив адреналина, вгрызавшийся ему в живот и оживлявший чувства. Краски становились ярче, запахи – острее. Анри хотелось громко смеяться от удовольствия. Он нуждался в этом ощущении; оно питало его во всех путешествиях. Это была разновидность экстатического страха, обитавшего и прорывавшегося наружу тугой, жаркой волной. Он испытывал почти мистическую одержимость, страсть путешественников, торопящихся проникнуть в тайны мира, увидеть доселе неизвестные места и совершить доселе немыслимые поступки. Его снедала неутолимая жажда странствий. Едва одна цель была достигнута, на горизонте тут же появлялась другая, и он снова отправлялся в путь. Много лет назад на базаре в Дели предсказательница прочла по ладоням Анри, что он умрет в старости. Он рассмеялся со всей самоуверенностью скептика, обладающего аналитическим складом ума. Но он поверил ей и с тех пор жил в каком-то промежуточном состоянии между сумасбродством и вдохновением.

На рассвете третьего дня их полета ветер стих. Внизу простирались все те же дюны. Чтобы видеть дальше дюн, требовалось подняться выше. Гастон сбросил балласт. Шар взмыл вверх и достиг высоты, с которой за дюнами просматривалось большое плато. Анри припал к окулярам бинокля. Между дюнами и плато лежала обширная низина, заполненная вади и глубокими ущельями. Дальше снова начинались дюны; их золотистое песчаное море уходило на юго-запад. К северо-западу, у верхнего конца впадины, просматривалась озерная котловина. Озеро выглядело пересохшим, однако расстояние не позволяло говорить об этом с уверенностью. Если это себха, соленое сезонное озеро, в том месте могут быть колодцы и люди.

– Мы уже достаточно забрались на юг, – сказал Анри, не желая чрезмерно искушать судьбу. – Думаю, нам лучше опуститься и подождать благоприятного ветра.

– Согласен, – кивнул Гастон, – но наше ожидание может растянуться на несколько дней. – (По обеим сторонам пологих склонов вади росли кусты и лежали крупные валуны.) – Камни возле того вади дадут нам временное пристанище. Если ветер так и не подует в нужном нам направлении, можно будет оставить шар и пешком двинуться на северо-запад.

Анри потянул за веревку, которая открывала клапан в верхней части шара, и они начали спускаться в долину.

Шар плыл над каменным гребнем, окаймлявшим долину с одной стороны. Вокруг не было ни животных, ни каких-либо признаков жизни, однако по плотному песку тянулись тропы. Значит, люди иногда появлялись в этих местах. Но подобные тропы обманчивы, ибо в пустыне они сохраняются годами и невозможно определить, когда по ним проходили в последний раз.

Путешественники приближались к земле и сейчас пролетали над стеной ущелья, рассчитывая мягко посадить шар на вади. Неожиданно шар попал в стремительный восходящий воздушный поток, быстро вытолкнувший его вверх. Раньше, чем Анри и Гаскон успели принять меры, нисходящий поток резко швырнул их к скалам.

– Балласт! – закричал Анри.

Гаскон уже обрезал веревки, которые крепили мешки с песком на внешних стенках корзины, но было слишком поздно. Плетеная корзина ударилась о торчащие острые камни, и те пропороли ей бок. Началось светопреставление: путешественники и все их имущество оказались в воздухе. Анри схватился за тюк, исчезающий в проломе, но стоило ему протянуть руку, как его бросило на дно корзины. Налетевший ветер потащил шар за собой. Корзина вторично ударилась о скалы, и оболочка шара превратилась в парус, низко накренившийся под углом. Под напором свирепого ветра веревки, скреплявшие шар с корзиной, натянулись до предела. Острым куском скалы перерезало одну веревку, затем другую, и шар вырвался на свободу, но из-за опасного наклона утратил маневренность и быстро рухнул вниз. Лишившись поддержки шара, корзина пролетела последние несколько футов и ударилась о дно вади. Вместе с ней ударились и путешественники. Они лежали, оглушенные ударом, и тяжело дышали.

В последние минуты полета шара из-за изгиба вади показались семеро всадников на верблюдах. Остановившись, они в оцепенении следили за шаром, появившимся над гребнем, за корзиной, царапающей скалы, и за людьми в корзине, которые отчаянно пытались устоять на ногах. Шар слегка трепетал на ветру, затем воспарил выше, словно громадный небесный призрак. Беззвучный летающий шар из великолепной белой ткани на фоне синего неба.

– Хамдуллила! Это же дженум! – сердито прошептал один из всадников, имея в виду джиннов, обитающих между скалами и в темных местах, и вытащил большой обоюдоострый меч, приготовившись пустить оружие в ход.

– Аллах грядет! – произнес другой всадник.

– Это луна, упавшая с небес!

– Летающие облачные люди!

Изумленные зрелищем, но без страха, всадники подъехали ближе, наблюдая, как таинственный предмет взмыл в воздух, затем упал, подпрыгивая и дергаясь, а потом бесцеремонно швырнул летающих облачных людей на землю.

Анри лежал не шевелясь. Шок от удара быстро прошел. Он слышал голоса, однако распознать язык не мог. Поскольку говорили не по-арабски, он решил, что это, скорее всего, язык туарегов.

Он поднялся на колени и помог встать Гаскону, который все еще ловил ртом воздух. Всадники выстроились вокруг двоих мужчин полукругом. Чтобы рассмотреть туарегов, Анри пришлось задрать голову. Учитывая, что туземцы сидели на верблюдах, от земли до них было не менее двенадцати футов. Их силуэты на фоне неба выглядели устрашающе и в то же время очень красиво. Анри был заворожен всадниками на верблюдах ничуть не меньше, чем они – его полетом и падением. Какое-то время французский граф и семеро всадников молча и настороженно всматривались друг в друга. Туареги были с ног до головы закутаны в темно-синие и ослепительно-белые одеяния. Свои лица они тоже закрывали, оставляя лишь прорези для глаз, а глаза у них были темными и непроницаемыми. Ткань своих тюрбанов они многократно оборачивали вокруг головы и плотно завязывали, что придавало им сходство со шлемами, а самих всадников делало еще выше и внушительнее. Туареги были вооружены копьями. Тяжелый меч в мастерски выделанных красных кожаных ножнах висел на плече. Их щиты из шкуры антилопы имели небольшие надрезы, которые образовывали подобие латинского креста. Всадники восседали в седлах с высокой спинкой. Луки седел тоже чем-то были похожи на крест. Анри они напоминали средневековых крестоносцев, которые были и в его роду. Их портреты, среди прочих, висели в шато де Врис. Туареги выглядели королями.

Предводитель отряда был высоким импозантным мужчиной, державшимся надменно. На воздухоплавателей он смотрел так, словно являлся венцом творения и властелином всех людей. Позади предводителя Анри с изумлением увидел женщину. Она была единственной в отряде, чье лицо оставалось открытым. Подъехав ближе, женщина остановилась, молча глядя на графа. Всякий раз, когда Анри смотрел на женщину, первыми он замечал ее глаза. Одежда, волосы, лицо, фигура – все это попадало в поле его зрения потом, ибо ничто не могло столько рассказать о женщине, сколько глаза. Глаза этой женщины сразу захватили его. Они были темно-карие, в них улавливались ум и чувство юмора. Они казались ему волшебными озерами, полными жизни и говорящими, что эта женщина обладает характером. На какой-то момент – удивительный момент – ее глаза полностью завладели его взглядом. Одеяние женщины не отличалось от одежд ее спутников, однако Анри впервые видел североафриканскую женщину, голова и лицо которой оставались открытыми. Она была красивая; черты ее лица были столь же незнакомы Анри, как и ее язык. Ее облик отличался от арабских, африканских и европейских женщин. У нее были высокие скулы и светлая, гладкая, блестящая кожа. «Наверное, берберка», – подумал Анри. Не сразу, но отметил, что у нее изящная шея, а улыбка обнажает безупречные белые зубы. Длинные темно-каштановые волосы были заплетены в тугие косы. Держалась она с большим достоинством и, подобно своим спутникам, в седле сидела прямо и властно. Она с интересом смотрела на воздушный шар и с легким изумлением – на Анри, который к этому времени уже поднялся и отряхивался от пыли. Помогая встать Гаскону, Анри не сводил глаз с прекрасной всадницы. Эта женщина была для него непроницаемой тайной.

Когда она говорила, в ее голосе ему слышались уверенность и властность. Анри внимательно вслушивался, и ему казалось, будто он понимает ее слова, хотя она изъяснялась на совершенно незнакомом языке.

– Это называется воздушный шар, – объясняла она своим спутникам, продолжавшим спорить между собой о том, какое именно колдовское ухищрение они сейчас лицезреют. – Я такой видела в столице Алжира.

– Что значит «воздушный шар»? – спросил один из закутанных мужчин.

– Летающая машина, – обернувшись через плечо, ответила Серена. – Только эта, похоже, летает так себе.

– Если они не дженумы, их надо убить, а их вещи забрать себе, – сказал другой туарег.

Повреждение корзины и последующее падение расшвыряло по песку все ее содержимое, включая секстант Анри и барометр, чей бронзовый корпус поблескивал на солнце. Неподалеку валялись несколько кожаных мешков, саквояж, добротные накидки и фляги с водой. Туареги смекнули, что видят богатых чужеземцев, имевших при себе весьма дорогие вещи, а также непонятные штучки, посредством которых те наверняка общаются со злыми духами ради достижения своих целей.

– Их надо убить, а всю их поклажу сжечь, – заявил третий. – От них только зло, поскольку они икуфары.

Это слово обозначало «язычник» и употреблялось в отношении первобытных людей Европы. Несколько туарегов согласились с его предложением.

Гаскон с подозрением посматривал на туземцев. Их язык был для него сплошной тарабарщиной, зато он хорошо чувствовал угрозу в интонациях даже незнакомой речи. Сейчас он изучал всадников и инстинктивно оценивал свои шансы в сражении, пытаясь отыскать слабые места противников. Увы, таких мест почти не находилось. Туареги были вооружены, восседали на верблюдах и окружали его и графа полукольцом. Глаза Гаскона перемещались от всадника к всаднику, подмечая копья, мечи и истертые серебряные рукоятки ножей. Помимо видимого оружия, у них наверняка имелось и другое, спрятанное под складками одежд. Эти люди были воинами, в чем он не сомневался, и без основательного вооружения ему с графом против них не выстоять. У Гаскона при себе был только нож, а граф – тот вообще безоружен. Гаскон оглядел разбросанное имущество, силясь отыскать взглядом хотя бы одну винтовку. В полете держать оружие наготове не имело смысла, а где оно теперь, вообще непонятно.

Хуже всего, что Гаскон не видел выражения лиц туарегов. Умом он понимал: перед ним обычные смертные, а вся эта загадочность вызвана несколькими слоями ткани, которая закрывала их лица. И все же он ощущал себя перед ними совершенно голым.

– Сир, мне не нравится, как они выглядят, – тихо сказал он графу.

– Человеку, который ест песок, не нравится, как мы выглядим? – резким тоном по-французски спросила женщина, настолько ошеломив Гаскона, что тот едва не подпрыгнул.

Потом она засмеялась. Смех ее был искренним и беззлобным. Веселым эхом он отразился от окрестных валунов и помог разрядить напряжение. И невольно Анри тоже засмеялся. Гаскон не разделял их веселья по поводу собственного облика, но вытер лицо, перепачканное песком со дна вади. Остальные туареги ничего не поняли; из всего отряда по-французски говорила только Серена. Анри незамедлительно ей ответил:

– Мадемуазель, меня зовут Анри де Врис, а моего спутника, который ест песок, – Гаскон. Мы оба из Франции. – Он слегка поклонился. – Удивлен встретить вас здесь и очень рад, что вы говорите по-французски.

– С крушением вас, Анри де Врис.

– Это не было крушением, – торопливо и с оттенком самооправдания возразил он. – Это было жесткое приземление.

Серена снова засмеялась:

– Упади вы с верблюда, я бы сказала, что вы шмякнулись. Верблюд потом еще и укусил бы вас.

– Какое счастье, что я не ехал на верблюде, – сказал улыбающийся Анри.

Эта женщина нравилась ему все больше.

– Серена! Что он там говорит? – спросил Тамрит аг Амеллаль, предводитель отряда.

Его раздражал ее смех и язык, в котором он не понимал ни слова. Он привык командовать. Серена оставила его вопрос без внимания.

– И откуда же вы прилетели на своем шаре?

– Из Бу-Саады.

– Из Бу-Саады! Так это же за Большим Эргом!

– Да. Мы провели в воздухе двое суток.

– А куда направлялись?

– В Марокко, – пожав плечами, ответил Анри.

Серена с изумлением посмотрела на графа:

– Марокко! Месье, вы потерпели крушение в трех неделях пути от Марокко.

– Знаю. Ветер был неправильный.

– Как ветер может быть неправильным?

– Он дул не в том направлении, на которое я надеялся.

– Вы летели на своей машине, уповая на надежду?

– Нет… да. Полагаю, что так.

Эта женщина из пустыни сбивала его с толку.

– Тогда вам было бы лучше отправиться на верблюде. – Она взглянула на небо. – Даже верблюду известно, что этот ветер унесет вас в Танезруфт[6]. – Она махнула на юго-запад. – Если бы не крушение, вы со своей надеждой долетели бы туда и там нашли бы свой конец. Танезруфт – гиблое место, – добавила она, констатируя очевидное. – Там вообще никто не живет.

– Со мной все было бы в порядке.

– Поначалу да, а когда у вас закончились бы запасы воды, вы бы оба погибли. Вам повезло, что мы встретились вам на пути.

– И куда вы направляетесь?

– В Арак, – ответила Серена, указав на юго-восток, – к подножию Атакора.

Она повернулась к Тамриту и на родном языке быстро пересказала услышанное. Туареги встретили ее слова недоверчивыми восклицаниями. Бу-Саада! Никто из них там не бывал, но все знали о селении, лежащем по другую сторону больших гор. Великий песчаный Эрг – это поле смерти – был непроходим. Обходной путь занимал недели нелегкого перемещения на верблюде. Все они видели, как шар летел, однако сама мысль, что он мог пересечь Эрг, была невообразимой и нелепой!

– Врут они! – заявил один из спутников Серены. – Тут налицо проделки дженумов! Мы должны убить их без промедления!

– Может, и не дженумов, а убить их надо!

– Эуалла, вот и я так говорю!

– Решено!

– Нет! – резко возразила Серена. – Мы отвезем их и летающую машину к аменокалю. Ему будет любопытно на нее взглянуть. А потом он решит, как с ними поступить!

– Ба! Летающую машину! Падать она умеет, а не летать! Распалась на куски и валяется среди скал! Ни один разумный человек не полетел бы на ней!

– Но они полетели!

– Какие они разумные? Они же французы!

– А куда приходят французы, по пятам следует ужас. Они воры и убийцы. Арабы на севере пострадали от их рук. Этих двоих надо убить!

– Арабы на севере заслуживают правление французов!

Спор становился все жарче.

– Ты знаешь, куда упали винтовки? – тихо спросил у Гаскона Анри.

– Я их не вижу, сир. Надо поискать повнимательнее. Куда ни глянь – сплошные обломки.

– Тогда ищи, и побыстрее, пока туареги спорят. Если найдешь, одну брось мне, но на них пока не наводи. Если не найдешь, у меня в саквояже пистолет. Будь начеку и смотри в оба. Думаю, сейчас они обсуждают, чем нас приканчивать – мечами или копьями. В случае чего беги туда.

Анри указал на два крупных валуна, располагавшихся почти впритык. Позади была стена из песчаника. Не ахти какое прикрытие, но лучше, чем ничего.

– Oui, mon comte[7].

Гаскон направился к обломкам корзины. Заметив это, Тамрит закричал:

– Глядите! Он пошел искать оружие! У них есть винтовки! Остановите его!

Тамрит поднял копье. Остальные выхватили мечи и достали из складок одежды ножи. Рука Гаскона потянулась к ножу на поясе. Безоружный Анри мог лишь отступить.

– Стойте! – раздался голос Серены, которая видела, что ситуация становится неуправляемой, и понимала, что должна вмешаться; слова, прозвучавшие затем, были удивительны для нее самой, поскольку являлись ложью. – Оставь их, Тамрит. Слишком поздно. Я уже взяла их под свою защиту. Я дала им аман[8] на безопасный проезд.

– По какому праву ты это сделала?! – взорвался Тамрит.

– По праву, которое у меня есть, и ты, Тамрит, прекрасно это знаешь. Французы погрузят свою летающую машину и вместе с нами отправятся в Арак.

– Серена, в этом путешествии я главный.

– Что сделано, то сделано! – хмыкнула она.

Разъяренный Тамрит вонзил копье в землю:

– Я не подчинюсь!

– В таком случае ты оскорбишь всех нас и будешь отвечать перед аменокалем.

Тамрит выругался. Эта женщина слишком независимая, слишком властная, а он безнадежно влюблен в нее. Он ухаживал за ней два года, дарил верблюжье мясо и прекрасные ткани, писал стихи и вообще делал все, на что способен влюбленный мужчина. Но она оставалась равнодушной и недосягаемой. А сегодня она посмела с ним спорить и унизила перед другими. Проклятая женщина! Конечно же, она была права. Если она даровала безопасный проезд, ему не оставалось ничего иного, как согласиться с ее решением. «Хотя бы до тех пор, пока не представится благоприятная возможность», – подумал он.

Серена заметила его нерешительность и поняла: удача на ее стороне. Теперь нужно побыстрее закончить начатое. Она подъехала к Анри и заговорила быстро и властно:

– Мои спутники подумали, что вы разыскиваете оружие. Я заверила их, что это не так, но если оружие у вас действительно есть и вы попытаетесь применить его против нас, ваша смерть, Анри де Врис, наступит очень скоро. Я собственноручно вас убью. Но если хотите, я предлагаю вам безопасный проезд. Можете отправиться с нами в Арак, где покажете свою летающую машину нашему правителю. А там примкнете к какому-нибудь торговому каравану и вернетесь на север.

Анри мешкал, просчитывая имеющиеся возможности, которые в данный момент были ограниченны. Он не знал, можно ли доверять словам этой женщины. Она завораживала его и, похоже, пользовалась влиянием среди соплеменников. Чувствовалось, ее слова обладают большим весом. Невероятно, но она управляла мужчинами. Какая африканская или, если уж на то пошло, европейская женщина вела себя подобным образом? Он повидал достаточно базаров, городов и деревень на севере Африки, где женщины выглядели робкими и бесправными существами, закутанными в паранджу ничтожествами. Отцы и мужья держали их под замком, требовали от них беспрекословного подчинения и били, как мулов. Эта женщина не являлась робкой и бесправной; не она, а мужчины прятали свои лица. Что же это за народ такой – туареги? На севере он вдоволь наслушался рассказов о вероломстве туарегов и сообщений о десятках путников, убитых ими. Однако сейчас ему и Гаскону предлагали безопасный проезд. Анри знал: если ткань оболочки шара сильно повреждена, починить его в здешних условиях не удастся. А если слова женщины о ветре – правда, нужного ветра можно так и не дождаться. Идти одним – сущее безумие. Даже если они с Гасконом и решатся на такое, есть опасность столкнуться с другим караваном и быть убитыми на месте.

Серена слышала недовольные голоса соплеменников и знала, насколько опасно сейчас медлить. В любой момент она могла потерять контроль над ситуацией.

– Решайте как можно быстрее, – поторопила она Анри. – От этого зависит ваша жизнь.

Анри взглянул на Гаскона. Тот, оценив их шансы, посчитал благоразумным согласиться, о чем и сообщил кивком.

– Ваше предложение с благодарностью принимается, – сказал Анри. – Сочтем за честь ехать вместе с вами.

– Тогда собирайтесь.

Воздухоплаватели свернули шар, собрали и сложили в кучу уцелевшие остатки багажа. Анри разыскал винтовки, упавшие в песок и придавленные обломком корзины. Он вел себя предельно осторожно, стараясь, чтобы туареги видели каждое его действие и не могли превратно истолковать. Винтовки он завернул в покрывало и опустил в корзину, которую предстояло погрузить на вьючного верблюда. Анри и Гаскон хотели помочь с погрузкой, но туарег по имени Бузу, одетый во все белое, бесцеремонно их отогнал. Он занялся этим сам, шипя, ругаясь и уговаривая животных без лишних капризов сделать то, что от них требуется. Бузу один возился с верблюдами. Остальные туареги молча сидели в тени. В них не ощущалось чрезмерной враждебности, но держались они замкнуто и недружелюбно.

Когда караван наконец-то был готов тронуться, Анри обнаружил, что выделенный ему ездовой верблюд имеет скверный нрав. Верблюд – животное, чье поведение отличается контрастами. В зависимости от настроения он может быть либо совершенно несносным, либо благородным и великодушным. К тому же он обладает способностью выглядеть совершенно естественно в любом обличье. Всадник забирается на верблюда, когда тот стоит на коленях, затем верблюд встает, и всадника резко отбрасывает назад, потом вперед и снова назад. Верблюд Анри дергался в разные стороны, отчего едва не сбросил его, вынудив схватиться за шею и сползти вбок, где Анри повис в опасной позе. Серена, уже находившаяся в седле, вовремя подоспела графу на помощь.

– А вы, месье, в корзине шара выглядели лучше, – весело сказала она, изо всех сил крепясь, чтобы не засмеяться.

Анри застенчиво взглянул на нее и покраснел. Кое-как он переполз по верблюжьей шее обратно в неудобное кожаное седло, попутно выронив сумку. Он тупо смотрел на упавшую сумку, раздумывая, как спуститься за ней и при этом окончательно не потерять достоинства. Гаскон уже сидел в седле, как и все туареги. И вновь графу помогла Серена.

– Сейчас подниму, – сказала она.

Она легко спрыгнула с верблюда, подхватила сумку, протянула Анри и снова забралась в седло. Ее верблюду даже не пришлось становиться на колени.

– Merci, – благодарно закивав, произнес Анри. – Сколько дней займет путь до Арака?

– Восемь.

– Через восемь дней я стану превосходным наездником.

– Или вы с верблюдом поменяетесь местами, и он поедет на вас, – засмеялась Серена.

Они ехали быстро, двигаясь гуськом по узкому вади, змеившемуся вдоль подножия плато. Караван покрывал милю за милей, не останавливаясь и не сбавляя скорости. Ехали молча. Верблюды были превосходными животными, полными сил, шли быстро, ударяя копытами по мягкому песку и выдерживая темп. Подражая манере езды туарегов, Анри обвил ногами верблюжью шею, но его верблюд не реагировал на движения ног. Упрямое животное так и норовило выбиться из цепи, чтобы полакомиться колючками или листьями редких кустов, однако Анри пресекал все поползновения, туго натягивая поводья. Несколько раз он дергал за носовое кольцо, ловя на себе злобный взгляд верблюда, а однажды тот попытался его укусить. Графу оставалось лишь надеяться, что за время пути между ними установится пусть и напряженное, но взаимопонимание.

Достав записную книжку, Анри попытался вести путевые заметки и делать зарисовки, однако качка делала это невозможным. Спрятав книжку, он довольствовался тем, что просто наблюдал, любуясь видами с высоты верблюжьей спины. Через какое-то время вади стало шире, и вскоре граф поехал рядом с Сереной.

– Вы меня радуете, месье де Врис. Вам удалось весь путь продержаться в седле!

– Он дожидается вечера, чтобы сбросить меня, – с грустью признал Анри. – Думаю, верблюду было бы предпочтительнее видеть меня в корзине воздушного шара. Главное – не забыть, что к нему нельзя поворачиваться спиной.

Серена показала Анри, как туареги сидят в седле, держат поводья и заставляют верблюда отвечать на движения ног. Для последнего графу понадобилось снять сапоги. Но верблюд не желал откликаться. Он громко возмущался и недовольно плевался, потешая Серену.

– Должно быть, ему не по нраву ваши французские ступни.

– А где вы так хорошо научились говорить по-французски? – спросил Анри.

– Мне шел десятый год, когда весной мы небольшим отрядом отправились в Эль-Гасси, – начала она. – Я оторвалась от своих спутников, забрела в сторону, споткнулась и упала со скалы. При падении я сломала ногу, да так сильно, что кость пропорола кожу и торчала наружу. Никто из нас не знал, что делать. Обычно лечением ведал марабут, но его с нами не было. На этом мое путешествие прервалось. В городке, куда меня принесли, жил французский миссионер из Алжира. Один из «Белых отцов»[9]. Он умел врачевать переломы, вернул кость на место и закрепил ногу. В довершение к сломанной ноге я подхватила лихорадку и чуть не умерла. Я долго пролежала, не в состоянии подняться с постели. Тогда-то он и стал учить меня французскому языку.

– И прекрасно научил.

– Он был добрым человеком. Выращивал овощи и раздавал жителям, хотя самому не оставалось. Он пытался обратить меня в свою веру. До этого он пытался обратить других, но безуспешно. Так никого и не обратил… А потом кто-то перерезал священнику горло, и мои уроки прекратились.

Анри поразило, с какой будничностью Серена поведала о гибели священника, словно подобное было совершенно естественным явлением.

– Кто это сделал?

– Не знаю. Думаю, что шамба. – В устах Серены слово прозвучало как ругательство.

Так называли арабов, обитавших в центральных оазисах севера, тогда как туареги относились к берберским народам. Между теми и другими веками велась кровавая вражда с нападением на караваны и разграблением лагерей, что омрачало жизнь многим поколениям.

– Они строго придерживаются ислама и терпеть не могут «Белых отцов». Рано или поздно того священника все равно убили бы.

– Тогда почему шамба не тронули вас?

– Они, конечно, бен халуф. Но даже эти сыновья свиней не посмеют причинить зло маленькой девочке. И потом, священник надежно меня спрятал. Он тревожился о моей безопасности. Боялся, что расправятся со мной, а оказалось – расправились с ним. Найди меня шамба в его доме, они бы взяли меня в плен, а потом продали бы моим соплеменникам. Шамба ненавидят нас сильнее, чем… вас, и любым способом хотят нам навредить. Им никогда не удавалось подчинить нас или заставить жить так, как они. Когда мы сражаемся с ними, им здорово достается. Для них это хуже смерти. Они зовут нас «покинутыми Богом», но Бог, как видите, нас не покидал. Он вокруг нас. – Широким жестом Серена обвела впечатляющую местность, по которой они ехали.

На западе тянулась цепь невысоких дюн. На солнце их склоны из твердого песка отливали медью. К востоку простиралась равнина, усеянная камешками всех мыслимых цветов: от оранжево-розового до темно-пурпурного. Впереди поднималось плато, испещренное зазубренными расселинами, по краям которых росли упрямые колючие деревья с яркими цветами. В ландшафте не было никакой монотонности, ничего тусклого и пустого. Для Анри это был многоликий мир, где сюрпризы подстерегали на каждом шагу.

Ветер прибивал волосы к лицу Серены, и она их откинула. Анри поймал себя на том, что во все глаза смотрит на нее. Его поражала сложность характера этой женщины из пустыни, искренней в словах, свободной духом, непринужденно смеющейся и умеющей довольствоваться малым, но готовой в любой момент заглянуть в лицо смерти. Сахара была суровым местом, рождавшим крепких людей. Граф не сомневался: если понадобится, Серена с одинаковой легкостью способна поцеловать человека и убить его. Она была чистой и немного дерзкой. Ему это понравилось, особенно дерзость, ибо ее поведение сильно отличалось от того, что он всегда видел у женщин. Анри привык к женщинам, лебезящим перед ним из-за его богатства и положения. На Серену ни то ни другое не произвело бы ни малейшего впечатления. Казалось, все, что ей нужно, находится внутри поклажи ее верблюда.

Эти мысли отвлекли его от того, о чем рассказывала Серена. Она поймала его взгляд. Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга, затем она опустила глаза и продолжила рассказ:

– …Северные оазисы. Там у меня была возможность поупражняться в вашем языке с французскими поселенцами. Пару лет назад я сопровождала моего дядю в Алжир. Он великий марабут и многому меня научил. – Серена пояснила, что марабутами называют святых людей, обучающих туарегов религии; они же исполняли роль врачей, а еще учили соплеменников астрономии, географии, ботанике, чтению и письму. – Дядя совершал паломничество в Мекку. Я осталась в городе и ждала его. Там-то я и увидела воздушный шар. Летающий, – добавила она.

Весна в пустыне была теплой, но не жаркой. Караван беспрепятственно двигался дальше. Время перевалило за полдень, а послеполуденные часы незаметно перешли в ранний вечер. Анри и Серена ехали рядом и говорили без умолку, забыв об остальных. Караван растянулся в длинную цепь. Верблюды шли уже не так резво, как утром. Местность постепенно становилась все более равнинной. Жесткий песок вади стал мельче и мягче. Среди песка поблескивали разноцветные камешки. Анри и Серена непринужденно разговаривали обо всем на свете. О птицах, которые им встречались, о съедобных и ядовитых растениях, о султане Стамбула – Серену интересовало, правда ли, что он купается в золотой ванне, – о кораблях, бороздящих Средиземное море, о рогатых ящерицах и змеях. И конечно же, они говорили о пустыне: ее погоде, ночах, ливнях, заливающих все вокруг, о ее характере и красоте. Казалось, Серена знала о пустыне все и на все смотрела внимательными и восторженными глазами. Заметив что-то вдали, она молча пришпорила верблюда и устремилась вперед. Вернулась она с изящной песчаной розой – пустынным каменным цветком, отшлифованным эонами ветров. Серена протянула розу графу. Чтобы принять подарок, Анри пришлось наклониться. Он едва не потерял равновесия, но Серена другой рукой подхватила его, одновременно передав розу. Их руки соприкоснулись. Прикосновение было мимолетным, но оба ощутили волшебство этого мгновения. Анри негромко пробормотал слова благодарности и взглянул на розу. Ее кристаллы сверкали на солнце. Граф бережно убрал розу во внутренний карман плаща.

Они с Сереной обменивались рассказами о местах, где успели побывать. Затаив дыхание, она слушала о реке Сене, которая лениво текла мимо его дома, образуя дугу, о заснеженных вершинах Французских Альп и скандинавских ледниках, которые ему доводилось пересекать. Она рассказывала графу о больших караванных путях и пещерах с древней наскальной живописью, свидетельствующей о том, что когда-то на месте пустыни были джунгли с плодородной почвой и обилием животных. Граф с интересом узнал об охоте на страусов, длившейся два, а то и три дня. Указывая на внешне неприметные места, Серена говорила, что там можно найти воду. Анри слушал и удивлялся. Еще более удивили его слова Серены о том, какой гром стоит над дюнами, когда восходит солнце. Было столько всего, о чем хотелось рассказать друг другу, столько впечатлений, которыми они жаждали поделиться. Оба захлебывались словами, не замечая хода времени.

Тамрит дважды подъезжал к ней, требуя прекратить глупую болтовню с французом и вести себя достойнее. Дважды она прогоняла его, и в ее голосе полыхал огонь. Тамрит хмуро удалялся. Ему было тошно. Его приводила в отчаяние пропасть, отделявшая его от предмета желаний и того, что он мог бы получить в случае благосклонности Серены. Год за годом она отвергала предложения потенциальных женихов. Тамрит знал, что значительно опередил других на пути к завоеванию ее сердца. Но сегодня он вдруг с предельной ясностью увидел контраст между тем, как она отвечала ему, и ее поведением с французом. Да, Тамрит любил слушать ее смех, однако его терзало, что даже смех у нее изменился в общении с этим проклятым икуфаром. С Тамритом она никогда так себя не вела и не смеялась так легко и заливисто. С ним она всегда держалась очень отстраненно и была слишком недосягаемой. А разговор! Тамриту едва удавалось вытянуть из нее два десятка слов, а с этим дьяволом, свалившимся с неба, она трещала без умолку. Поначалу Тамрит испытывал скорее душевную боль, нежели гнев, но с каждым часом пытки, которую он был вынужден терпеть, равновесие сдвигалось, пока внутри не осталось ничего, кроме гнева. Жестко пришпорив верблюда, он оторвался от каравана и какое-то время ехал впереди, однако быстро вернулся, поняв глупость своего всплеска и чувствуя себя еще более отдаленным от Серены. Нет, лучше держаться к ней поближе и зорко следить за происходящим. Он выбрал такое место в караване, откуда видел обоих, хотя ему и было ненавистно смотреть на них. Этот день слишком долго испытывал его терпение. Постепенно фокус внимания Тамрита переместился с безразличия Серены к нему на дьявола с небес. Теперь его бурлящий гнев был направлен на француза.

Гаскон ехал почти в самом конце каравана. Он был озадачен поведением графа, который, как ему казалось, окончательно потерял голову от этой женщины. Туареги по-прежнему внушали Гаскону опасение. Увы, винтовки находились на вьючном верблюде и были недосягаемы. Хорошо еще, ему удалось оставить при себе хозяйский саквояж, в котором лежал пистолет.

Когда караван наконец остановился на ночлег, Анри обнаружил, что после дневной езды у него ломит поясницу. Он довольно ловко слез с верблюда, не дав туарегам повода посмеяться над ним, отчего почувствовал изрядное облегчение. А главное, он не выставил себя неуклюжим увальнем в глазах этой грациозной женщины пустыни. Эта мысль заставила графа покраснеть и тряхнуть головой. «Почему это должно меня волновать?» – подумал он.

Бузу быстро устроил лагерь. И вновь он все делал один. Никто из туарегов ему не помогал. Когда Анри и Гаскон попытались ему помочь, он сердито их прогнал.

– Он иравеллан, – пояснила Серена. – Раб. Позаботиться об устройстве лагеря – его обязанность.

От нее Анри узнал о кастовой системе туарегов. Оказалось, что Бузу – это не имя, а туарегское слово, обозначающее раба. За исключением Бузу, все мужчины в караване были знатными туарегами и военачальниками. Они служили проводниками и охранниками, а также патрулировали свои земли, защищая от набегов. Марабуты, о которых Анри уже знал, жили не во всех туарегских лагерях. В их иерархии были также имрады – вассалы. Эти трудились на земле, пасли стада и платили дань за защиту, а иногда сопровождали знатных туарегов в качестве оруженосцев. В самом конце цепи находились рабы, которые возделывали сады, ухаживали за скотом, а в путешествиях обслуживали караван. Общественное устройство туарегов поразило Анри. Оно, как и облик спутников Серены, отдавало Средневековьем.

Бузу разгрузил и стреножил каждого верблюда, связав им передние ноги, после чего отпустил бродить по окрестностям в поисках скудной растительности. Анри увидел, что раб развел огонь без кремня и кресала. Взяв зеленый прутик, заточенный наподобие карандаша, Бузу принялся водить им по сухой палочке. Там появилась бороздка, в одном конце которой собирались сухие кусочки древесных волокон. Эта кучка росла, затем начала дымиться и под конец вспыхнула. Над огнем слуга подвесил помятый жестяной котел с водой для чая. Далее Бузу стал разогревать густую пшенную кашу, по виду напоминавшую пасту. Взяв бурдюк из козьей шкуры, он добавил в кашу немного воды, имевшей почти черный цвет.

Туареги и Анри с Гасконом устроились вокруг огня. Миску с кашей передавали по кругу. Каждый зачерпывал себе деревянной ложкой, и миска переходила к соседу. Лиц туарегов французы так и не увидели. Те не снимали покрывало, а лишь приподнимали, чтобы поднести ложку ко рту. Но и это они делали, отвернувшись. Каша была сытной, невкусной, сухой и полной песка. Анри этого не замечал. Как и прежде, его внимание поглощала Серена. На десерт ели финики и пили чай. Финики туареги держали в особых сумках, позволявших сохранять их свежесть. Анри пришлось отвечать на бесчисленные вопросы. Серена переводила. Ее соплеменники, за исключением Тамрита, преодолели первоначальную враждебность и приняли французов. Вскоре все они смеялись.

Тамрит держался особняком. Втянув голову в плечи, он тихо сидел у костра, не принимая участия в разговоре. Тамрит больше не злился на чужеземцев. Гнев уступил место замыслу. Тамрит знал, как ему поступить. Их путь в Арак пролегал вблизи владений шамба. Как-то во время налета Тамрит убил араба, забрав у убитого нож. Под покровом ночи ему не составит труда неслышно подкрасться к спящим французским дьяволам и перерезать им глотки. Нож он оставит на всеобщее обозрение; пусть соплеменники видят, что вероломные шамба снова взялись за свое. Из всех лишь Серена усомнится. Возможно, даже огорчится, но с ней он сладит.

Гаскон оглядывался по сторонам, выбирая наиболее удобное место для сна. Ночевать рядом с туарегами ему не хотелось. Он интуитивно не доверял тем, чьи лица постоянно спрятаны за странными платками. Гаскон поделился своими тревогами с графом, но тот лишь пожал плечами. Нет, граф не утратил бдительности. Просто его это совсем не волновало. Что ж, тогда Гаскон сам позаботится о безопасности их обоих. Он выбрал место по другую сторону костра, где лежал шар и остальное их имущество. Конечно, до винтовок ему оттуда не добраться, но не хотелось, чтобы до них добрался кто-нибудь другой. Гаскон удовлетворился тем, что выбрал наилучшее место для ночлега. Подушкой ему послужит саквояж, а спать он будет, держа руку на пистолете.

Стемнело, однако луна еще не всходила. Взяв секстант, Анри с Сереной направился к границе каменистой равнины и дюны. Камешки сделались неразличимы среди песка, а сам песок стал глубже, и ступать по нему было тяжелее. Дюна оказалась значительно выше, и путь до нее занял больше времени. Поднявшись на гребень, Анри сел, скрестив ноги, и занялся наблюдениями. Он объяснил Серене принцип действия секстанта и рассказал, как, зная время и положение звезд, можно определить местонахождение. Для лучшего понимания он сделал несколько рисунков на песке. Серена быстро все поняла и возбужденно кивала, после чего сама приступила к наблюдениям. Анри показывал ей звезды, которые иногда брал в качестве ориентиров.

– Это Вега, – сказал он. – Вот там Цефей, а дальше…

– Ригель в созвездии Ориона, – перебила Серена.

Она стала указывать другие звезды и созвездия: Пегас, Кассиопея, Дельфин. К изумлению графа, названия были схожими или близкими к известным ему. Пусть Серена и не могла объяснить происхождение названий, но она знала их все и, похоже, обладала более обширными познаниями в астрономии, чем он. С некоторыми звездами были связаны истории, которые ей рассказывал марабут.

Анри зажег свечку и нанес на карту координаты места, где они сейчас находились. Следом он схематично обозначил путь, пройденный караваном за день, показав Серене местонахождение Бу-Саады и Большого Эрга. Она взяла у него карандаш и быстрыми, уверенными движениями значительно дополнила его схему, добавив на карту Тимимун, Арак, а далее Тассили-Ахаггар – высокое вулканическое плато в сердце пустыни. Там был ее дом. Серена наносила на карту русла рек, горы и другие детали ландшафта, достойные внимания, ненадолго останавливаясь и прикидывая расстояния до каждого. Ее движения отличались быстротой и уверенностью. Даже не прибегая к секстанту, Анри не сомневался в точности ее пометок. Географию пустыни Серена знала хорошо.

Его удивила протяженность изображенных ею гор.

– Я думал, там окажется больше… пустоты, – признался он. – Больше песка.

– Песка там хватает, – засмеялась она, – но в тех краях, помимо дюн, есть еще много чего. Это удивительное место, изобилующее жизнью и смертью. Если у вас найдется лист побольше, я нарисую более подробную карту, – пообещала она.

Над долиной поднялась большая полная луна. Оба поочередно смотрели на нее в бинокль, захваченные величественным зрелищем. Вдали мерцал костер лагеря. Холод заставил их поежиться. Анри укутал плечи Серены одеялом и достал фляжку с вином. Глотнув вина, она закашлялась, но вино ее согрело. Они просидели на гребне дюны несколько часов, смеясь и разговаривая обо всем. Час был совсем поздний, когда они неохотно спустились с гребня, вернулись в лагерь и пожелали друг другу спокойной ночи.

Тамрит следил за их возвращением, и внутри у него все пылало. Он безотрывно наблюдал за ними. Когда Серена проходила мимо, он притворился спящим.

Серене не спалось. Она лежала на спине и смотрела на ослепительно-белый диск луны. Ее разум бурлил от мыслей о французе. Она чувствовала что-то сладостное, зарождавшееся в ней, и наслаждалась этим ощущением. Это сулило что-то необычное. Однако проходила минута, и Серена начинала бороться со своими чувствами, испытывая смущение и неловкость. Ну какие могут быть отношения между людьми из разных миров? Еще через минуту такой вопрос совсем переставал ее волновать. Она лишь знала, что ей очень хорошо в обществе Анри. Ни один мужчина, находясь рядом с ней, не дарил ей столько тепла и счастья. «Все это глупые мысли глупой девчонки, – мысленно сказала она себе. – Откуда у меня такие мысли? Я знакома с ним менее суток. Но какой замечательный день мы провели!» Пусть события развиваются сами собой.

И вдруг ночную тишину над лагерем нарушили негромкие звуки флейты, и в тысячный раз с момента падения воздушного шара на лице Серены появилась улыбка. Она не видела, кто играет, но безошибочно знала: это Анри, а не Гаскон. В мелодии было что-то от самого француза, что-то нежное, сладостное и теплое. У туарегов был обычай, когда мужчина слагал стихи для любимой женщины на церемонии ахала, чтобы продемонстрировать ей свои чувства. Анри, конечно же, не знал об этом обычае, но Серена решила сделать его музыку ахалом, адресованным ей. Она представила, что он играет только для нее и, кроме них, под луной и звездами нет никого. Она закрыла глаза и погрузилась в магию музыки. Уму непостижимо, откуда этот европеец знал, какой именно музыкой покорить здешние края. Он играл песню пустыни, песню, заставлявшую вспомнить вдохновенный призыв муэдзина, созывающего с вершины минарета верующих на молитву; песню тайн, сокрытых в движении песка, в течении времени и прекрасном неспешном ритме жизни.

Потом музыка смолкла, и Серена уснула.

Незадолго до рассвета Тамрит отбросил покрывало и бесшумно встал. Он замер, удостоверяясь, что в лагере все спят. Шелестел ветер. Хорошо. Поможет заглушить его шаги. Зажав в руке шамбский нож, Тамрит крадучись двинулся к спящим французам. Убийцы здесь не оставляли следов, ибо земля под ногами была твердой и каменистой. Невозможно определить, откуда они явились и куда скрылись. С луной ему было не совладать, но луна не помеха. Французы спали в стороне от туарегов. Если эти летающие дьяволы что и увидят, не страшно, так как это будет последним, что они увидят. Сначала он убьет де Вриса, потом слугу, бросит нож и вернется на свою циновку. Когда рассветет, кто-нибудь обнаружит французов убитыми и поднимет тревогу. Вина падет на шамба. Тамрит будет негодовать наравне с другими, и делу конец.

Он двигался быстро, огибая спящих и тюки. Никто из соплеменников не шевельнулся. Верблюды вели себя тихо. Пригибаясь, Тамрит подошел к французам. Он неоднократно убивал на караванных тропах и в лагерях, расправляясь с шамба и другими врагами. Убивать в предрассветную пору, когда человеческий сон особенно крепок, легче легкого. Нож был острым. Чиркнет по глотке – и не услышишь как.

Он подобрался к спящему Анри. Француз спал, прикрывшись плащом. Собравшись с духом, Тамрит нагнулся и откинул край плаща.

Голос, раздавшийся у него за спиной, оглушил его, словно удар.

– Если ты, Тамрит, так легко нарушаешь данное слово, я своему верна, – тихо, но непреклонно прошипела Серена, силуэт которой темнел на фоне светлеющего неба; в руке она держала копье, готовая пустить оружие в ход. – Клянусь всем, что тебе свято: если тронешь его, я проткну тебя насквозь!

Острый стальной наконечник копья прорвал ткань на голове Тамрита и уперся ему в затылок. Пока Серена произносила эти слова, Гаскон пошевелился и выпростал из-под одеяла руку, в которой держал пистолет со взведенным курком, нацеленный Тамриту в лоб. Гаскон видел, как они оба подошли к его хозяину. Слов женщины он не понимал и торопливо стал решать, не придется ли застрелить и ее, но, когда увидел, куда направлено копье, все понял.

И тут Анри удивил всех. Оказалось, он не лежал под плащом, а сидел, прислонившись к корзине воздушного шара. Граф проснулся более часа назад и понял, что уже не заснет. Тогда он бесшумно перебрался к их с Гасконом имуществу, сел и стал глядеть в небо. К моменту несостоявшегося нападения Анри давно уже бодрствовал. В руках у него был нож.

Крушение замысла пронзило Тамрита до глубины души. Он был посрамлен и унижен обоими икуфарами и женщиной, которую любил. Он не делал попыток выставить себя невиновным. Опозоренный, он в одиночку покинул лагерь еще до рассвета. Взяв лишь одного верблюда и свои нехитрые пожитки, Тамрит двинулся по равнине. Он ехал куда глаза глядят. Его ум находился в смятении. Когда взошло солнце, он спешился и приготовился к молитвенному ритуалу, расстелив коврик в направлении Мекки и заменив воду для омовений песком. Тамрит произносил слова молитв, и его сильный голос звенел в безмолвии пустыни. Закончив молиться, он молча принес священную клятву мести неверному Анри де Врису. Клятва касалась жизни самого француза, его потомков и имущества. Тамрит клялся именем Аллаха и своими еще не рожденными сыновьями. Потом он вырыл в песке ямку, с помощью сухих прутиков развел огонь, заварил чай и съел горсть фиников. После этого Тамрит вновь сел на верблюда и поехал дальше… Пройдет более двадцати лет, прежде чем семья де Врис вновь услышит о нем.

Вечером Серена взяла Анри за руку и увела из лагеря. Оба шли молча, ибо слова были им не нужны. Они снова забрались на гребень уже другой дюны, но так, чтобы никто их не видел. Анри расстелил плащ и устроил мягкое ложе на песке. Серена отдалась ему, и они слились под звездами, не замечая холода, обнимая и познавая друг друга, смеясь и плача тихими слезами радости. Там они провели всю ночь, шепча друг другу обещания и делясь надеждами. Там же они встретили восход солнца.

Оставшиеся дни пути в Арак проходили словно во сне, где все грани были размыты и где все воспринималось реальным и нереальным, хрупким и невыразимо удивительным. Они утратили ощущение времени, кроме его быстротечности. Один день перетекал в другой. Спали мало, сражаясь со сном, поскольку боялись пропустить хотя бы секунду бодрствования. Когда сон все же наступал, они засыпали, крепко обнимая друг друга. У каждого это было впервые, и их целиком поглотил огонь и экстаз открывшейся им любви. Они отгородились от туарегов и Гаскона и ехали вдвоем, чтобы не расставаться ни на мгновение. Ели они тоже вдвоем. Это было медленное страстное путешествие, в котором они познавали ум и тело друг друга. Они играли в игры на песке, кувырком скатываясь по склонам дюн. Анри учил Серену французским танцам, она его – танцам туарегов, после чего они затеяли свой, смешав все движения. Они весело танцевали, пока не свалились от усталости, и вновь предались любви.

Приближение к Араку ознаменовалось внезапным буйством красок и дикой геологической турбулентностью. Серена показывала ему приметные места ландшафта, который выглядел ожившими строками «Божественной комедии» Данте. Это были врата в Ахаггар – массивное базальтовое плато в сердце пустыни. В это время года, изобилующее дождями и кормом для скота, оно служило туарегам крепостью. Плато имело отвесные стены. Среди окрестных песков торчали крупные валуны. Анри заворожила красота и необычность этих мест. Скалы были похожи на величественные соборы и грандиозные фиолетовые и розовато-лиловые монументы со шпилями и парапетами. Анри ехал мимо них почти в благоговейном молчании, словно проходил по церкви. Путь по долинам и плато продолжался еще два дня. Наконец они подъехали к лагерю туарегов Ахаггара.

Эль-Хадж Ахмед, аменокаль ахаггарских туарегов, вождь туарегских племен и властитель Центральной Сахары, сидел на корточках в своем шатре под красной крышей и гневно разговаривал с сестрой. Он привык поступать так, как считал нужным. Его повеления определяли жизнь целых селений и племен. Его прихоти меняли направление караванов и влияли на состояние торговли в обширных областях пустыни. Однако сейчас он чувствовал себя почти бессильным, потому что сестра не желала его слушать. Он уже собирался свернуть лагерь и отправиться с караваном соли на юг, в Бильму, когда неожиданно появилась Серена и объявила о намерении выйти замуж за чужестранца, свалившегося с неба в воздушном шаре. Она была готова бросить все: родных, соплеменников, привычный образ жизни – и уехать с ним во Францию.

Вот так.

Она даже не спросила позволения, а просто объявила о своем решении.

Рядом с аменокалем сидел марабут Мулай Хассан, мудрый, почитаемый человек, приходящийся ему и Серене дядей. Серена устроилась напротив, рядом с источником бед, свалившихся на аменокаля, – графом Анри де Врисом.

Граф сидел тихо, ибо не знал языка и принимать участие в разговоре не мог. Но он понимал, что ведется жаркий спор. Догадывался Анри и о содержании, достаточно было взглянуть на лицо Серены. «Какая же она стойкая!» – думал он. Серена противостояла двоим, выдерживая отчаянную словесную битву, но не собираясь уступать. Она то крепко сжимала зубы и подавалась вперед, то стискивала кулаки и пожимала плечами, взмахивала рукой, встряхивала головой. Анри с восхищением смотрел на нее. Удивительная женщина!

Спор продолжался несколько часов кряду, и явно не в пользу аменокаля. Он перепробовал все: увещевания, посулы, приказы, угрозы. Ничего не помогло. Он начал с логического довода, попросту запретив сестре брак с французом.

– Ты не посмеешь! – резко ответила она.

– Посмею и сделаю! Я прикажу убить его, а тебя пленить!

– Только подними на него руку – и я отсеку ее! Если посадишь меня под замок, тебе придется держать меня взаперти до самой смерти, поскольку ни на какого другого мужчину я не взгляну. – Она посмотрела на Анри и с яростной убежденностью добавила: – Прими мое слово, брат, ибо я дала его.

Аменокаль вздохнул. Если бы Серена могла видеть сквозь синюю ткань, закрывавшую его лицо, то увидела бы усталость и разочарование, отражавшиеся там. Он нередко убеждался, что арабы умеют лучше управляться со своими женщинами, Аллах тому свидетель. Там мужчина решал, выходить его дочери или сестре замуж и за кого, и его слово являлось законом. Обсуждения сводились к минимуму и касались в основном практических сторон. Такой образ жизни привлекал аменокаля своей управляемостью, предсказуемостью и спокойствием. А вот туарегская женщина бывала упрямее верблюда. Что же касалось Серены, ее упрямство превышало упрямство десяти верблюдов.

Аменокаль посматривал на Анри. Выглядит сильным. Лицо говорит о характере. Но он икуфар. Неподходящая партия для Серены. От него только беды. Если они поженятся, я разбогатею, однако у меня не появится наследника. Аменокаль не помнил, чтобы кто-нибудь предложил за невесту такой выкуп, как этот француз за Серену. Он пообещал шестьсот верблюдов. Шестьсот! Огромное состояние! Анри начал с четырехсот, что вызвало удивленный возглас аменокаля. Граф истолковал возглас по-своему, решив, будто предлагает мало. Тогда он незамедлительно добавил еще двести. Он преподнес аменокалю мешочек с золотыми и серебряными монетами и винтовку с запасом патронов. Польщенный аменокаль на редкость неумело выстрелил из нее по валуну, находящемуся в ста шагах, и промахнулся. Окружение улыбалось и делало вид, что выстрел был метким.

Но больше, чем выкуп, больше любых богатств, предлагаемых французом, аменокаль хотел наследника, которому после его смерти перейдет тобол туарегов. Тогда род аменокаля сохранит свое положение властителей пустыни. Сохранятся и туарегские традиции. Это было главной причиной, заставлявшей аменокаля возражать против союза Серены с чужестранцем.

– Ты прекрасно могла бы выйти замуж! Женихи из сотен семей отдали бы все, только бы стать твоим мужем!

– Ха-ха! На меня им наплевать. Они бы женились на мне, чтобы произвести на свет будущего аменокаля, только и всего.

– Ты ошибаешься, сестра, и ведешь себя слишком неуступчиво. Такая женщина, как ты, – желанное сокровище. Однако дело не в этом. Человек, что сидит рядом с тобой, – из другого мира. Пусть он выглядит вполне основательным. Но меня заботит не он и не твои сердечные привязанности. Твой нерожденный сын – вот кто меня волнует.

– Нет у меня никакого сына!

– Но он появится.

– Когда появится, тогда и поговорим.

– Тогда будет слишком поздно, и содеянного уже не изменишь. Думать о его жизни нужно сейчас. Серена, у тебя обязательно родится сын. И он будет одним из нас, а не полуфранцузом.

– Он будет моим сыном. И сыном своего отца.

– Этого недостаточно. Человеку нужно племя. Человеку нужно место, где он свой. Родив сына в чужом для него мире, ты обречешь его на жизнь между двумя мирами. Никакая мать в здравом уме не выберет такую жизнь своему сыну. И никакому ребенку не пожелаешь такой жизни. Серена, это жестоко с твоей стороны. Ты думаешь только о себе.

Услышав слова брата, Серена опустила голову, чтобы он не видел ее глаз. Он нашел самое уязвимое место, воззвав к чувству долга перед еще не рожденными детьми. Неужели она не вправе думать о себе? Что важнее: слушаться зова сердца или ублажить аменокаля желанным наследником? Не было никакой гарантии, что ее сын вообще окажется наследником. Поскольку наследование власти у туарегов передавалось по женской линии, существовали и другие претенденты, которые могли бы занять место Эль-Хаджа Ахмеда раньше ее сына, в том числе и ее двоюродный брат Ахитагель, сын ее тети по матери. Но судьба, возможно, когда-нибудь сделает правителем и ее сына. Чтобы стать аменокалем, каждому мальчику или мужчине требуется пройти невероятно трудный путь, тем более если в его жилах будет течь смешанная кровь от ее союза с Анри. Серена все это знала, однако не находила в себе достаточно сильного довода, который бы превосходил ее чувства к сидящему рядом мужчине. Она знала, как ей надлежит поступить.

– Если ребенку суждено стать аменокалем, если такова его участь, кровь не окажется помехой. А если нет, не поможет и чистота крови.

– Вразуми ее! – с мольбой подняв руки, обратился к марабуту аменокаль.

Мулай Хассан был учителем Серены. У него на глазах она превратилась из младенца в девочку, а затем в женщину. С тех пор как ее отец умер, марабут заменил ей отца. Своей близостью к ней и влиянием, оказываемым на нее, он не превосходил остальных туарегов племени. Серена являлась одной из лучших его учениц, схватывала знания на лету, а ее вопросы вскоре стали настолько серьезными, что он не всегда мог на них ответить. Она лучше марабута знала туарегские сказания и превосходила его в науках. Прекрасно зная характер Серены, он понимал всю бесполезность своих вразумлений. Она приняла решение, и ее не собьешь с выбранного пути. Это он знал по собственному опыту. Но, желая потрафить аменокалю, Мулай Хассан предпринял усердную попытку и с треском провалился. Серена была хозяйкой своей судьбы.

– Я буду скучать по тебе, дитя, – оставив дальнейшие попытки ее переубедить, сказал марабут, и его глаза влажно блеснули. – Но обещай, что однажды привезешь сына сюда и познакомишь со своим народом. И с его двоюродным дедом тоже.

Глава 3

Марабут из Сахары отнесся к союзу Анри и Серены с куда бо́льшим спокойствием, нежели святой отец из Франции, монсеньор Мюрат, епископ Булонь-Бийанкура.

Когда не стало его отца, Мариус Мюрат был слишком мал и не понимал событий, приведших к этому. Его отец был небогатым торговцем. Достатком семья похвастаться не могла, да и просторным жилищем тоже. Однажды к ним явился посетитель – надменный человек в цилиндре, шелковом плаще и черных сверкающих сапогах. Он приехал в закрытой коляске с кучером, запряженной двумя гнедыми лошадьми. Подобные экипажи нечасто заезжали в их quartier[10]. Мюрат с восхищением взирал на красивых лошадей и богатую коляску. Вскоре он услышал истеричный плач матери.

Незнакомец привез ужасное известие. Мюрат живо помнил, как вместе с матерью и сестрой забился в угол комнаты, а между посетителем и отцом возник спор. Подробности были туманными и касались вложенных денег, собственности и неудачного стечения обстоятельств. Его отец ввязался в рискованную сделку с землей и не только потерял вложенные деньги, но и лишился дома и всего имущества семьи. Это означало, что сюда явятся люди и заберут всю скудную меблировку: платяные шкафы, комоды, дубовый кухонный стол и резной кленовый умывальный столик, некогда принадлежавший бабушке Мюрата. Покраснев от стыда, мальчик смотрел, как отец рухнул на колени, умоляя пощадить, а незнакомец презрительно смеялся. Отец сжимал кулаки и кричал об обмане и мошенниках. Незнакомец резко оттолкнул рыдающего отца Мюрата, и тот упал на пол. Выражение на лице незнакомца Мариус запомнил на всю жизнь. То не был взгляд жалости или гнева. Незнакомец взирал на отца с самодовольным превосходством.

Вечером отец Мюрата ушел и долго отсутствовал. Домой он вернулся изрядно пьяным и с пистолетом за поясом. Отцовские глаза были налитыми кровью и неистовыми. Отец что-то говорил, выкрикивал ругательства, сменявшиеся хныканьем. Брызги отцовской слюны летели во все стороны, попадая и на Мюрата. Отцовский гнев нарастал, пока Мюрат, сестра и мать снова не забились в тот же угол. Все трое в ужасе смотрели, как отец размахивает пистолетом, и слушали пугающие слова. Отец говорил, что ему не остается ничего иного, как убить незнакомца, себя и их всех. Потом он разрыдался и глотнул рома из бутылки, после чего вытер свои глаза банкрота и поплелся на кухню. Дом сотрясся от громкого звука. Запахло порохом и кровью. Потянулись долгие минуты, тишину которых нарушало лишь испуганное сопение матери. Мальчик оказался первым, кому хватило смелости пойти на кухню и увидеть последнее деяние отца.

Незнакомец вернулся еще до отцовских похорон, сопровождаемый префектом полиции. Вместе с префектом пришли угрюмые усатые люди с винтовками и бумагами, на которых стояли восковые печати. Семье разрешили взять только одежду и больше ничего, приказав покинуть дом.

Тогда Мюрат ничего не понимал в происходящем. Но с годами, превратившись из ребенка в подростка, он начал извлекать уроки из событий прошлого и настоящего. Он извлекал их из воспоминаний об отце. Из шатаний по парижским трущобам, где крысы жили лучше кошек, а кошки – лучше детей, где он жался к стенам домов, пропуская кареты знати и уворачиваясь от уличной грязи, летевшей из-под колес. Эти уроки он извлекал, таская тяжелые рулоны тканей и подметая полы на шляпной фабричонке, где работал по двадцать часов в день за тридцать су. Он извлекал их из своего циничного отрочества.

Лучше быть изгнанным, нежели побежденным.

Лучше носить черные сапоги власти, чем подыхать под ними.

Только глупцы не имеют денег и живут как собаки.

Мюрат не скорбел по отцу, ибо с детства не испытывал чувств, присущих другим. В нем всегда существовала некая пустота. Он удивлялся истошным крикам сверстников, когда у тех что-то ломалось или терялось либо когда одноклассники их обзывали. Мюрат и сам умел обзываться. Его тоже обзывали, но Мюрата это не задевало. Он был безразличен к смерти домашних животных. Не торопился заводить друзей. Вид у него был отталкивающим, а серые холодные глаза напоминали волчьи. Держался он отстраненно. Иногда у него появлялись друзья, но вскоре уходили, устав от его задумчивого, угрюмого характера и властности. Мюрат не сожалел. Он не нуждался ни в друзьях, ни в их одобрении и откровенности. Дружеская близость была для него банальностью и ничего не значила. Его устраивало общество самого себя, и он держался особняком.

Время усилило в нем решимость сделать так, чтобы никто и никогда не явился и не забрал его собственность. Он не будет жить так, как отец, безуспешно гоняясь за жалкими суммами и целиком подчиняясь правилам, установленным другими. «Я не повторю жизнь отца, – твердил он себе. – Я стану влиятельным и богатым». Он повторял эти слова, садясь за стол, когда живот урчал от голода, а на тарелке лежала скудная еда. Он твердил их, ложась спать и просыпаясь по утрам, а также когда мать заставляла его садиться рядом и слушать ее плач. Мюрат ненавидел ее за эти сопливые хныканья и слабость. Ему было ненавистно сидеть с ней и делать вид, будто он утешает ее. Он смотрел в пространство, пока мать не выплакивала все слезы и не засыпала.

Я не повторю жизнь отца. Я стану отцовским хозяином.

Мюрат отличался холодным практицизмом и склонностью к тщательному планированию всего, что делал. Он искал способы осуществления своих замыслов. Возможности были ничтожно малы. В большинстве сфер французской жизни заслуги значили меньше, нежели происхождение, а поскольку он не родился аристократом, все его достижения должны быть обусловлены собственными усилиями. Коммерция представлялась ему занятием непрактичным. Он был вполне умен для такого рода деятельности, но не имел капитала и презирал постоянную борьбу за крохи в жалкой преисподней этого мира, находящейся между нищетой и успехом. Так жил его отец. Карьера военного, возможно, даст ему власть, но не богатство, да и власть будет ограниченной, ибо с его происхождением ему не пробиться в высшие чины. И потом, он не желал рисковать жизнью для достижения своих целей. Ремесла? И здесь его ждала жизнь впроголодь. Профессии были немногим лучше, да и обучение им стоило ощутимых денег. Он не имел таланта к искусствам – стезе, на которой опять-таки не приобретешь ни денег, ни власти. В убогой комнатенке, где они теперь жили, и на фабрике, водя метлой, Мюрат продолжал ломать голову над своим будущем. Он не делал поспешных шагов и выжидал.

И однажды, когда ему было семнадцать, на него снизошло.

Это было сродни озарению.

Это называлось Церковью.

К ним заглянул в гости дядя. Он был человеком верующим, и мать Мюрата настояла, чтобы они вместе с дядей отправились к рождественской мессе. В церкви Мюрат не бывал с тех самых пор, как его крестили. Холодным, ветреным утром они пошли в собор Нотр-Дам. Парижские улицы были заполнены народом, но еще больше народа собралось возле церкви, где в воздухе ощущались энергия и возбуждение. В храме яблоку негде было упасть. Мюрата и его родных грубо толкали и пихали. Пришлось удовлетвориться местом за колонной, близ заднего ограждения нефа. Мюрат ничего не видел. Тогда, держась за колонну, он забрался на перила ограждения и оттуда увидел такое, отчего его дух воспарил к великолепному сводчатому потолку.

Службу вел сам архиепископ Парижа. Он стоял в алтаре, перед главным престолом. Собор был настолько большим, что Мюрату казалось, будто алтарь находится на расстоянии мили. Туда были благоговейно повернуты головы всех прихожан. Даже издали Мюрат мог видеть пышные облачения с блестящими поясами и ощущать величие этого человека. Архиепископа с обеих сторон окружали священники и служители. Его голос звенел над толпой молящихся, которые пели гимны, склоняли головы и взирали на человека, стоящего выше всех, на человека, чьи распростертые объятия обещали славу каждому, кто примет его истину. Служба проходила на латыни, и Мюрат, непривычный к этому языку, не понимал слов. Но в этих словах, летящих над головами притихших прихожан, чувствовалось всемогущество, присущее Слову Божьему. Голос прелата ударял в роскошные колонны собора и эхом разносился по нишам. Солнце, светившее сквозь великолепные витражи, озаряло золотую митру на голове архиепископа и его бело-пурпурные одеяния.

Мюрат смотрел на роскошные красные ковры у алтаря и драгоценные камни, сверкающие на стенках чаши, которую один из священников поднес к губам архиепископа. Мюрат смотрел на прихожан и видел, что даже бедняки в заплатанных лохмотьях опускали монеты на тарелки для пожертвований и эти тарелки были серебряными. Стоило архиепископу взмахнуть рукой, и толпа верующих послушно вставала. Люди пели, когда он пел, и молились, когда он молился. Все здесь было совершенным и божественным: архитектура собора, свет и пространство. Вся энергия, жизнь и поклонение устремлялись к архиепископу и алтарю позади него. Казалось, что каменные арки парят в вышине, а массивная, богато украшенная люстра свешивается прямо с небес. Пел хор, золотые колокола возвещали славу Божью и, по крайней мере для Мюрата, еще бо́льшую славу Его церкви и Его служителей.

В то рождественское утро Мюрат, быть может, впервые в жизни испытал что-то близкое к глубокому чувству. От этого состояния на его лице появилась улыбка. Мать не видела лица сына, а то бы ужаснулась, ибо его улыбка была такой же, как у незнакомца, много лет назад явившегося к ним в дом, улыбка самодовольного превосходства и холодной уверенности. Мюрат нашел свой жизненный путь, дорогу к власти, доступную даже людям незнатного происхождения. Нашел широко открытую дверь. Со времен революции 1789 года Церковь страдала от жестокой нехватки священников. Сказывались те страшные дни, когда одних священников высылали, а оставшихся казнили. Спустя несколько десятков лет Церковь все еще не могла оправиться от нанесенного удара. Вакансии открывали возможности, а низкий уровень соперничества сулил больше преимуществ. Мюрат наконец понял, куда направит свои стопы, и его решение не имело ничего общего с желанием служить Богу.

На восемнадцатом году жизни он поступил в семинарию Сен-Мишель. Семинарская жизнь его не тяготила, он быстро приспособился к ее требованиям и стал усердно изучать ее условия и правила. Он прекрасно понимал, что нужно, чтобы стать священником. Он хладнокровно просчитал все ожидания церковной иерархии и самих прихожан и всячески старался каждым своим словом и действием производить надлежащее впечатление. Религиозные мысли редко посещали его ум, а когда такое случалось, в них было лишь механическое заучивание и ни капли убежденности. В Бога он вообще не верил, а когда молился, то просто заполнял пустоту такими же пустыми словами. Мюрат не ждал, что Бог ответит на его молитвы. Бог и не отвечал. Он никогда не искал Бога в том, что его окружало, не вопрошал, есть ли тут Бог. Мюрату это не было важно. Сан священника являлся для него разновидностью торговли, но не товарами, а человеческими душами. Веры в основополагающий принцип Бога ему требовалось не больше, чем биржевому торговцу – веры в основополагающий принцип фондовой биржи. Главное – убедиться, работает ли это. Если другие верили, он даровал им их веру. Если сам он не верил, но соблюдал все внешние условия, кто посмеет строго его судить? Он был умным хамелеоном, не испытывавшим неудобств морального свойства.

Исповедальня – вот где его талант приспосабливаться достиг наибольшей высоты. Там он симулировал душевные муки и призывал к самым жестоким проявлениям раскаяния. Там он признавался в проступках, зная, что о них необходимо услышать его исповеднику по другую сторону ширмы. Мюрат признавал за собой некоторые грехи, а в тех случаях, когда грехи казались ему незначительными, он намеренно их преувеличивал и приукрашивал. Он стремился к реалистичному балансу. Признавался в жадности, но утаивал амбициозность. Говорил о пустоте внутри, умалчивая об отсутствии веры. Каялся, что гневается на человека, ставшего причиной самоубийства его отца, однако молчал о зависти, испытываемой к тому человеку. Он говорил все, что ожидали услышать от кающегося грешника его возраста, и знал, где остановиться. Одно дело – определенная доля откровенности в служении своим целям, и совсем другое – откровенность в служении правде без прикрас. Тут он не хотел заходить далеко. Он не рассказывал о женщинах, утехами которых продолжал пользоваться за пределами семинарии. И уж тем более он молчал об одном мужчине. Каждый понедельник после вечерней молитвы, когда семинария затихала и укладывалась спать, в комнатенку Мюрата тихо проскальзывал священник и оставался там до рассвета. Подобные признания были бы чрезмерными для исповедника за ширмой, и Мюрат держал их при себе.

Поведение Мюрата отличалось убедительностью. Преклоняя колени, он олицетворял собой чистое смирение. Во время молитвы в его голосе звенела убежденность. Требования своего ученичества он принимал всерьез, усердно изучая Священное Писание, историю Церкви и церковные обряды. Латынь давалась ему легко, как и проведение служб. Находился Мюрат перед обычным прихожанином, аристократом, епископом или королем, он всегда произносил нужные слова. Благодаря постоянным повторениям его блистательное искусство обмана стало восприниматься реальностью. Часы упражнений наполнили его голос Святым Духом, а жесты – гневом Господним. В его жилах текла праведность. Мюрат играл этот спектакль настолько убедительно, что сам начал верить в него. Аудитория принимала все это за чистую монету, и отклик слушающих добавлял ему сил. Наконец он достиг такого успеха, что, если бы рядом с ним поставить человека, чья душа чиста и чья жизнь искренне направлена на благочестивые мысли и добрые дела, невозможно было бы сказать, кто из них истинно верующий, а кто притворщик.

После окончания семинарии Мюрата направили служить в епархию Булонь-Бийанкур, где были еще два священника. С ними он заключил выгодное, хотя и негласное соглашение. Те священники окормляли души прихожан, а Мюрата больше заботило содержимое кошельков паствы. Он куда успешнее собирал пожертвования за закрытыми дверями, нежели в церкви, одной рукой раздавая благословения, а другой принимая благодарности. Но и в церкви ему сопутствовал успех. Там, где другие священники проповедовали надежду и спасение, Мюрат убедился, что страх перед Божьим гневом и вечным проклятием, надлежащим образом поселенный в душах прихожан, является более надежным способом облегчить их кошельки. Он стучал кулаком по кафедре и неистово выпучивал глаза. Его голос, громкий, сладкозвучный, полный ярости Господней, ударял по неспокойной совести прихожан, словно золотой молот Бога. И франки текли в его сундуки.

Однако его главная сила заключалась не в проповедовании страха. Он быстро продемонстрировал своему начальству, что является одаренным администратором и организатором и обладает талантами, в которых Церковь остро нуждалась. Во Франции Церковь и ее епископы были достаточно независимыми. Рим им не помогал, а государство помогало совсем незначительно. Мюрат нашел способы привлечь в епархию деньги и способы сохранить деньги епархии. Он привел в порядок хромающую отчетность и установил свои правила ведения бухгалтерских книг. Он стал напрямую общаться с банкирами, биржевыми маклерами и торговцами. Вскоре в конторы епархии хлынул неиссякаемый поток посетителей. Постепенно Мюрат получил непосредственный доступ к церковным счетам. Поначалу за его действиями зорко наблюдал епископ, но со временем степень его свободы возросла. Тогда-то Мюрат и начал проявлять то, что было его величайшим даром и наиболее высоко ценилось церковным начальством. Он был финансовым гением. Он спекулировал на бирже, непостижимым образом зная, когда надо покупать, а когда продавать. Сначала совсем немного, ибо тогдашний епископ имел весьма расшатанные нервы и к тому же умел хорошо управлять своим аппетитом к азартным играм. Однако каждый успех Мюрата приносил больше свободы, пока наконец он вообще не перестал спрашивать позволения у епископа. Такую же гениальность Мюрат продемонстрировал в покупке и продаже имущества. Как и с акциями, он всегда знал, как поступить с имуществом и когда это лучше сделать. Одной сделкой по купле-продаже земли он мог принести Церкви больше денег, чем за двадцать лет стояния за кафедрой.

Если отец Мюрат и проявлял в делах резкость и даже беспощадность, то жалобы на него не достигали ушей епископа. Да, ходили слухи о каких-то его темных делишках и финансовых операциях на грани дозволенного, но, пока доходы епархии росли, епископа не тянуло проверять гроссбухи. Если другие священники не любили Мюрата, для него это почти не имело последствий. Если самому епископу не нравился отец Мюрат за холодный, пустой взгляд и отсутствие Божьей искры внутри, если он чувствовал некий холодок, когда слушал его разговоры, то все это отметал и сосредоточивался на более важных делах епархии, поскольку был человеком, понимающим толк в практических результатах и способным оценивать амбиции. И прежде всего он был человеком, умеющим считать. Его епархия всегда имела избыток долгов, а не наличных денег. С момента появления отца Мюрата прошло всего два года, а в епархии уже нашлись деньги для ремонта собора – впервые за двести лет. За этим последовали улучшения и ремонт в других местах, включая и дворец епископа. Теперь денег хватало даже для пожертвований на фонд ремесленников и сиротский приют. Епископ был очень доволен.

Деньги поступали и на счета, о которых не знал даже епископ. То были частные счета, открытые Мюратом и известные только ему. Поначалу там лежали скромные суммы, но каждый успех делал его смелее, и количество денег росло. Мюрату требовались деньги, чтобы действовать таким способом, который порой вызывал брезгливость у людей чувствительных. Были непростые сделки, требующие завершения, и чиновники, которых нужно было подкупить. Подобные действия его менее практичные начальники вряд ли одобрили бы. Но по мнению Мюрата, все это было вполне оправданно. В любом случае без него Церковь вообще не имела бы денег, а поскольку все это делалось во имя Церкви, его действия были совершенно приемлемы. Со временем граница между интересами Церкви и интересами Мюрата стала размываться. Он начал пользоваться деньгами для своих личных потребностей, число которых постоянно возрастало и которые свидетельствовали о его ненасытности.

Год за годом отец Мюрат действовал в избранном направлении, заводя знакомства с правительственными и муниципальными чиновниками, а также с аристократами, живущими на территории епархии. Он давал и получал взятки. Оказывал услуги и просил об их оказании, накапливая чужие обязательства на будущее. Он узнавал чужие тайны и одни запоминал, а другие разглашал. И все это время он гневно обличал моральные изъяны своей паствы, призывал людей к святости и проклинал грехи плоти, процветающие на ночных парижских улицах. Он делал это, продолжая спать со шлюхами и занимаясь плотскими утехами с мужчинами. Он грозил адом и продавал карты рая. В его приходе не было отбоя от желающих купить такие карты. Французы были нацией реалистов и скептиков, но Мюрата это не смущало. Он знал особенности человеческой природы и потому даже на поле скептиков собирал богатый урожай душ.

Он заключал сделки и проклинал грешников. И еще ел. При поступлении в семинарию он был тощим – сказывались долгие годы жизни впроголодь. В семинарии кормили обильно, но не то чтобы вкусно, и он немного набрал вес. Заняв должность приходского священника, он уделил еде самое пристальное внимание, и вскоре еда и вина стали изысканными и изобильными. Мюрат располнел и заказал себе новое облачение, затем располнел еще сильнее. За несколько лет он стал дородным и обзавелся двойным подбородком. Корпулентность добавила бархатистости его голосу, а голос – денег в сундуки.

Священник Мюрат далеко ушел от кухни, где оборвалась жизнь его отца. Люди почитали его, просили благословения и оказывали знаки уважения. Жизнь стала изобильной. Ему хорошо жилось. Но он не был удовлетворен и не считал, что достиг всего. Он только начал. Первым шагом на избранном пути были одежды архиепископа, на которые он когда-то смотрел во все глаза. Он не остановится, пока не наденет их, а затем и красную кардинальскую мантию.

Мюрат продвигался по избранному пути, заводя связи с министрами и правительственными чиновниками. Эти люди нуждались в деньгах, которые он мог им дать, а взамен получить от них сведения, необходимые для умножения денег. Президентом Франции был Луи-Наполеон, племянник Бонапарта. Мюрат с первых дней поддержал Луи-Наполеона. Каждый раз, когда этот человек нуждался в расширении своей власти, Мюрат был готов оказать ему помощь. А затем произошел государственный переворот, и Луи-Наполеона провозгласили императором. Такое развитие событий очень устраивало Мюрата, поскольку во Франции епископов назначал император, а не папа римский. Мюрат уже был знаком с большинством императорского окружения. Кое-кого из этих людей он сделал богатым. Помимо этого, Мюрат привел свои политические взгляды относительно Церкви и государства в соответствие с нуждами императора. То, что император требовал от епископов большей преданности Франции, нежели Риму, для Мюрата было совершенно логичным. Рим ничего не сделал для него.

Смена черной сутаны на фиолетовую представлялась ему лишь вопросом времени. Но требовалось проявить терпение, поскольку вакансии епископов имелись разве что в провинции. Такие места вызывали у Мюрата отвращение своей безнадежной бедностью и поглощенностью духовной рутиной. Он предпочитал возможности, которые давала близость к Парижу, и выжидал. Между тем в епархии появился новый епископ. Это был добрый человек, избегавший политики. Его обходительность и бесхитростная преданность учению Христа снискали ему любовь и уважение прихожан. Епископ был здоров и сравнительно молод – всего пятьдесят четыре года. Мюрат сознавал: новый епископ пробудет на своем посту еще много лет. Он задыхался под кроткой рукой этого пастыря, не позволявшего ему проявлять финансовые таланты, как раньше. Епископ отвлек Мюрата от денежных дел и заставил выполнять такие обязанности священника, как посещение больных и душеспасение прихожан.

– Да, сын мой, наши мирские нужды сейчас велики, – согласился епископ, выслушав возражения Мюрата. – Но добрый Господь позаботится о них. Ваша задача – осуществлять дело Господне в людских душах.

Никакие доводы не изменили решения епископа. Мюрат был вынужден подчиниться, по крайней мере внешне, но его нетерпение возрастало.

И представившаяся возможность была совершенно неожиданной, похожей на Божий промысел.

Ужасные весенние ливни привели к разливам Марны и Сены, отчего пострадали стоявшие по берегам дома прихожан. Епископ захотел своими глазами увидеть беды, постигшие его паству, и оказать помощь там, где это возможно. Он попросил отца Мюрата отправиться вместе с ним. Лично Мюрат не был склонен к экстравагантным благодеяниям. Ему претила мысль часами мокнуть под сильным дождем в бесплодных усилиях по спасению чьих-то жилищ и душевному утешению жертв наводнения. Он бы предпочел отправить деньги и других священников, более подходящих для такого рода помощи. Но епископ обратился с просьбой к нему, и он согласился.

Яростная буря не унималась, когда Мюрат с епископом поднялись на небольшой паром, чтобы совершить короткую переправу на другой берег. Ураганный ветер трепал их сутаны и норовил сорвать шляпы с голов. Вся поверхность воды вскипала злобными белыми барашками. Смеркалось. Мрачные тучи над головой лишь ускоряли наступление темноты. Паром по размерам был немногим больше плота и имел низкую осадку. Его сколотили накануне Революции, и с тех пор он десятки лет верой и правдой служил людям. Теперь он сопротивлялся наводнению. Паромщик хватался за канаты, перекинутые над водой, двигая паром к противоположному берегу. Ему удалось добраться почти до середины реки, когда плывущее дерево ударилось о край и частично развернуло паром. Дерево оттолкнулось и поплыло дальше, однако паром не смог сразу вернуться в прежнее положение. Накатившая волна ударила в край правого борта и слегка накренила паром. Этого хватило, чтобы вызвать беду. Крен сдвинул перевозимые ящики. Потеряв равновесие, мул соскользнул вбок, что еще опаснее накренило край. На борту начался ад кромешный. Кричал паромщик, ревел испуганный мул, шумел ветер. И вдруг край парома полностью ушел под воду, потянув туда же и пассажиров. Сам паром удерживался на плаву за счет натянутого каната, но теперь весь кренился к воде под немыслимым углом. Один пассажир скрылся в бурлящих волнах, цепляясь за спину истерично орущего мула.

Мюрат пошел ко дну и, пока разыскивал край парома, вдоволь наглотался черной ледяной воды. Он нащупал перила под водой, схватился за них и вынырнул на поверхность, ища опору понадежнее. Фыркая, он свободной рукой сражался с бушующими волнами, пытаясь сохранять вертикальное положение. Из-за воды, попавшей в нос и рот, он отчаянно кашлял. Нижняя часть его туловища по-прежнему находилась под водой. В этот момент он заметил руку епископа, высунувшуюся из воды, а затем и его голову. Храбрый святой отец яростно боролся с волнами, однако тяжелые одежды стесняли движение.

– Я не умею плавать! – увидев Мюрата, выкрикнул он, сопровождая слова фонтаном брызг изо рта. – Помогите мне!

Мелькнула ослепительная молния, на мгновение ярко осветив беснующуюся реку. Мюрат увидел, что епископ лишился шляпы, а из раненой головы течет кровь.

В то мгновение Мюрат понял: вот оно, решение. Он мог протянуть руку и спасти епископа. Или просто смотреть, веря, что Господь спасет своего верного слугу.

– Помогите мне! – вновь крикнул епископ.

Дождь припустил еще сильнее. Вторая молния осветила испуганное лицо епископа, по которому ручьем текла кровь. Мюрату это зрелище показалось уродливым: старый дурак, не умеющий плавать. Епископ давился водой, а когда открыл рот, туда попало еще. Мюрат огляделся, но не увидел ни паромщика, ни кого-либо из пассажиров. Все исчезли. Сердце Мюрата лихорадочно заколотилось в одном ритме с его мыслями. Затем мозг взял верх. Мюрат успокоился.

Он знал, как поступить.

– «Славься, Царица, Матерь милосердия, жизнь, отрада и надежда наша, славься. К Тебе взываем в изгнании, чада Евы…»

Голова епископа скрылась под водой. Его протянутая рука находилась в нескольких дюймах от Мюрата, который легко мог бы дотянуться до нее. Потом епископ вынырнул вновь. На его лице читалось отчаяние вперемешку с мольбой. Мюрат схватил обломок дерева, тяжелый, насквозь пропитанный водой. Он взмахнул обломком над головой епископа. В глазах утопающего мелькнуло понимание. Епископ догадался, что сейчас последует. Мюрат со всей силы ударил импровизированной дубиной. Послышался глухой хлюпающий звук. Он нанес второй удар. Епископ обмяк и ушел под воду.

– «…к Тебе воздыхаем, стеная и плача в этой долине слез…»

Мюрат почувствовал, как что-то ударилось о его ноги под водой. Испугавшись, он яростно замолотил ногами, отталкивая от себя этот кошмар. Предмет его страхов был мягким и податливым и вскоре исчез. Какое-то время Мюрат с ужасом ждал, как бы тот не появился снова. Этого не случилось. Течение поглотило и унесло пугающий груз.

Буря продолжалась. Дождь отчаянно хлестал в лицо отца Мюрата, цеплявшегося за край парома. На берегу он видел людей. Они размахивали фонарями и требовали спустить лодки. Значит, помощь вот-вот подоспеет. Пока Мюрат ждал, в нем сама собой зазвучала литания. Он повторял эти слова, пока они не стали правдой: «Паром накренила десница Божья. И по воле Божьей епископ при падении ударился головой.

Да исполнится Божья воля. Да упокоит Бог его душу».

Тело утонувшего епископа так и не нашли. А через неделю из дворца Тюильри поступило известие: по милости императора Наполеона III в епархию Булонь-Бийанкур назначен новый епископ. Мариус Мюрат, сын бедного торговца, смиренный слуга Божий и верный друг империи, наконец-то переступил порог своей мечты. Когда кто-то в первый раз поцеловал его перстень, по спине епископа пробежала дрожь наслаждения, и он смаковал это ощущение, чем-то похожее на наслаждение от плотского соития. Позднее, в уединении своего дворца – своего дворца, от размеров и великолепия которого кружилась голова! – он позволил себе по-настоящему улыбнуться. Теперь его власть распространялась на тридцать округов, сорок один приход и двести восемьдесят пять викариатов. Нынешняя должность принесла ему неслыханную роскошь. У него были личные покои и комнаты для приемов, где висели хрустальные люстры. У него был просторный двор с садом и фонтаном в центре. В оранжерее из кованого чугуна цвели и благоухали экзотические растения со всего мира. Мюрат наслаждался мягкостью бархатных подушек, теплом стеганых плащей и великолепием фиолетовых епископских одеяний. Кучера были готовы отвезти его в одной из восьми карет, куда пожелает. Повара готовили фазанов, подстреленных его собственными охотниками. Мюрата окружали легионы кюре и викариев, торопящихся выполнить его распоряжения. Ему более не требовалось скрывать сделки, проводимые от имени епархии, ибо епископ и был епархией, а епархия – епископом. Такое положение вещей великолепно отвечало замыслам Мариуса Мюрата.

Он пребывал в новой должности почти год, когда до его дворца дошли сведения о возвращении графа Анри де Вриса, который привез с собой из Африки языческую женщину. Епископ упрочил свою власть над многими сторонами жизни епархии, испытывая особый интерес к местной знати и их делам. Мюрат стремился распространить свое влияние и свой контроль на всех уровнях. Граф де Врис был человеком видным, хотя и не слишком религиозным и вдобавок ведущим себя независимо. Он владел обширными земельными угодьями, а его поместье являлось одним из крупнейших во Франции. Отец и дед графа были глубоко верующими и делали Церкви щедрые пожертвования. Они дарили землю и давали деньги на возведение школ и храмов. От Анри ждали того же. И вот теперь у него неожиданно появилась жена. Вполне естественно, что епископ заехал проведать графа, и столь же естественно и даже неизбежно, что сильная воля и независимое поведение туземной женщины по имени Серена вызвали епископский гнев.

В первый раз его рассердило ее отношение к вопросам совести и формальностям. Для епископа все это значило меньше, нежели ежедневное меню, но должность обязывала проявить внимание. В данном случае дело касалось крещения и перехода в католическую веру – необходимым требованиям, чтобы брак был освящен Церковью. Анри оказался здесь плохим помощником.

– Граф, она должна обратиться в христианство. А вы, разумеется, должны на этом настоять.

– Монсеньор, я и не подумаю настаивать. Это не тот случай, когда я стану принуждать. Серена – свободная женщина, принадлежащая к другой культуре.

– Это, граф, не мое личное желание. Это повеление Господа Бога, дабы таинство брака было освящено. Она язычница. Без крещения не может быть перехода в христианство. А без перехода она пропащая душа, и ваш брак не имеет благословения Церкви. В глазах Бога вы с ней окажетесь сожительствующими в грехе. На этот счет у вас не должно быть сомнений. Она обязана подчиниться.

– При любом ее выборе она будет моей женой. И принимать решение ей самой.

– А что станет с детьми? Вы готовы пожертвовать их душами ради женского выбора? Вы позволите ей обречь на проклятие души еще не рожденных?

– Монсеньор, ни о каких жертвах речь не идет. Когда появятся дети, это поможет ей принять решение.

– Граф де Врис, я нахожу ваш подход легкомысленным и неподобающим человеку вашего положения.

– Мое положение здесь ни при чем. Таково мое убеждение.

– Церковь этого не одобрит!

Анри вздохнул и пожал плечами:

– Разрешаю вам поговорить с Сереной. Никакого принуждения с моей стороны не будет. Если она не пожелает принять христианство, так тому и быть, монсеньор. В этом случае мы оформим наши отношения гражданским образом.

Судя по тону, решение графа было окончательным и недвусмысленным.

Епископ не желал отталкивать графа и принял его требования. Во Франции было время великой духовной независимости и такого же великого лицемерия. Многие отличались антирелигиозными воззрениями, но при этом не забывали обрядовую сторону. Они крестили детей, венчались в церкви и жаждали получить от священника соборование. Им требовалось нечто вроде духовного страхового полиса, дававшего традиционное утешение, но не накладывающего ограничения на их поведение. Этот вид сделок епископ отлично понимал и широко пользовался для собственного обогащения. Если граф желает сожительствовать с языческой женщиной, но при этом остается в лоне Церкви и жертвует деньги на церковные нужды, епископ не станет ему препятствовать. Но побеседовать с язычницей и попытаться убедить ее обратиться в христианство – пастырская обязанность епископа. Формальности должны быть соблюдены.

Первая встреча прошла неудачно. Едва увидев Мюрата, Серена сразу же невзлюбила епископа.

– Бог послал меня по вашу душу, – властным тоном заявил он и протянул руку, но Серена не стала целовать епископский перстень.

Она ясно понимала: его рот говорит одно, а глаза – совсем другое. Он произносил учтивые слова, однако смотрел на нее с пренебрежением. «Язычница!» – кричал его взгляд. Благочестивые речи не мешали епископу открыто пялиться на грудь Серены и ее фигуру.

Епископ произвел на нее отталкивающее впечатление, но она вытерпела его присутствие. Она ехала сюда, зная, что ей придется жить в обществе, в котором вращается Анри. Он сказал, что они могут отгородиться от мира стенами шато и прожить так год или даже два, пока она не почувствует себя увереннее. Тогда все общение с посторонними будет сведено к минимуму. Но затворничество противоречило ее натуре.

– Если я приехала сюда, то должна жить вместе с твоими соплеменниками, а не прятаться от них, – сказала она.

Она решила узнать традиции и обычаи Франции, что включало и общение со здешними марабутами. Серена нервничала, испытывала неуверенность, однако держала свои чувства при себе, исполненная решимости быть сильной. Улицы Парижа, его краски и звуки ошеломляли ее. Быстрота парижской жизни, бешеный ритм здешнего мира были так не похожи на неспешные ритмы пустыни. Париж поразил ее обилием света и блеском. Вот что значит настоящий город, хотя до сих пор она ничего не видела, кроме столицы Алжира. Теперь тот казался ей бледной тенью по сравнению с шумным Парижем, где сияли фонари, где танцевали канкан, а по улицам проносились кареты. Серене отчаянно хотелось порадовать Анри и поскорее войти в здешнюю жизнь, и первой настоящей проверкой для нее стал этот толстый напыщенный человек, от которого разило вином и который велел ей подчиниться, иначе она пожнет гнев Божий.

Она не испугалась ни епископа, ни его Бога и твердо решила: неприязнь к нему не должна мешать ей выслушивать его воззрения. И потому она терпела его присутствие и слушала. Подобно многим туарегам, Серена не была мусульманкой, и ее вера в Бога отличалась простотой. Если бы обратить ее в христианство попытался кто-нибудь другой, а не этот епископ, возможно, попытка увенчалась бы успехом, поскольку ей хотелось, чтобы все обстояло как можно проще на трудном пути, избранном ею. Но издеваться над собой она не позволит. Серена никогда не была склонна к соглашательству и уступчивости и не собиралась менять свои принципы ради Мариуса Мюрата.

Беседы епископа с Сереной длились несколько дней. Он часами говорил о религии, однако в его словах слышались лишь тьма и страх. Он рисовал ей ужасные, пугающие картины, которые не давали никакого утешения, а наоборот, наполняли душу страхом. Ни одно его слово не вызывало в ней отклика.

В мрачные, тягостные минуты сомнений она спрашивала себя, не делает ли ошибку. Возможно, ее дядя был прав и пропасть между жизнью европейцев и туарегов слишком велика. Возможно, им с Анри вообще не стоит иметь детей. Но в конце каждой встречи, когда епископ замолкал, голова Серены оставалась высоко поднятой. Ведь у нее есть Анри, нежный, заботливый. Он целовал ей руку. Серена любила его до самозабвения и знала: все у них будет хорошо.

Епископ пытался взять ее измором, чтобы усталость сделала ее сговорчивой и обеспечила ему победу, которой он не мог добиться угрозами. Но Серена оставалась упрямой. Он еще никогда не сталкивался с такой сильной женщиной. Она была дерзкой и непочтительной. Епископ втолковывал ей, что ее душа поражена смертельной болезнью греха и что единственным лекарством является обращение в христианство.

– Вы должны это сделать ради спасения вашей души.

– Моя душа – не рабыня вашей Церкви.

– Тогда вы должны это сделать ради сохранения святости таинства брака.

– Мое замужество не требует ваших таинств.

– Зато женитьба графа требует. Вы должны это сделать ради него.

– Граф не ставил мне никаких условий. Я сама принимаю решение.

– Тогда вы должны это сделать ради ваших детей.

– С какой стати? Они сами это сделают, когда будут готовы.

– Вы должны это сделать, иначе будете гореть в аду, а дети последуют за вами.

– Но я ничего такого не совершила, чтобы попасть в ваш ад, и детей у меня пока нет. – Серена покачала головой. – В пустыне я была знакома с человеком вашей веры. С одним из «Белых отцов». Он никогда ничем не грозил. Он говорил о красоте, а вы – о сплошных ужасах, хотя у вас с ним одна религия. Как такое может быть?

– Бог многолик.

– Думаю, его священники тоже.

– Оскорбления в мой адрес ничего не изменят. Вы должны это сделать, ибо таков закон Бога.

– Это вы так говорите. А я говорю: это ваш закон, и я ему не подчинюсь. Бог, которого я знаю, живет внутри меня. И мне не нужны ваши благословения, чтобы он оставался во мне.

– Это ложный Бог!

– Это мой Бог.

День за днем епископ водил ее кругами, выдвигая все мыслимые аргументы. Серена не поддавалась. Их взаимная неприязнь крепла. А их последний разговор был полон язвительности.

– Знаете, священник, разница между вами и скорпионом в том, что у скорпиона нет уловок. Увидели хвост – вот и скорпион. Я вижу крест у вас на шее, однако вас так и не увидела. Ваш хвост глубоко спрятан.

Находись в комнате еще кто-нибудь, слышавший это оскорбление, епископ повел бы себя по-иному. А сейчас он просто опустил руки. Он понимал, что ссориться с графом нельзя.

– Все, женщина, я умываю руки, – мрачно изрек он. – Вы отвернулись от Христа и прямиком идете в ад. Да явит Господь милосердие вашей душе!

Анри и Серена сочетались гражданским браком.

Епископ сказал себе, что Серена – не более чем комар на его толстой коже, докучливый, слегка попивший его крови. Но никто еще не вызывал в нем такого раздражения, как она, и внутри у него бурлило негодование. Эта сука насмехалась над ним и оскорбляла его. Отказавшись подчиниться существующим правилам, она совершила грех против его власти. Если она комар, однажды он ее прихлопнет.

Второй грех Серены по отношению к епископу вызвал у него неутихающий гнев, но причина была не духовного свойства. Причина касалась имущества.

В правление императора Луи-Наполеона Париж претерпевал грандиозную метаморфозу. Император поручил барону Эжену Осману преобразить облик города, и барон сразу же приступил к делу. Подобно искусному портному, он сорвал с города ветхий, пропыленный средневековый плащ и нарядил в величественную мантию изысканной красоты и блеска. Масштабные проекты общественных работ перевернули город вверх тормашками.

Осман начал с трущоб. Со времен Средневековья эти гнойники расползались по всему Парижу. Подобно отвратительным раковым опухолям, они разрастались повсюду – от Отеля-де-Виль до сумрачного Монмартра, – унижая достоинство города. Существование трущоб огорчало императора и позорило империю. И потому Осман снес их и сровнял с землей, пока от старых не остались лишь воспоминания, а новые не были скрыты от глаз. На их месте воцарилась великая геометрия кругов, квадратов и треугольников. Были проложены новые бульвары, построены мосты, разбиты парки, устроены общественные места. Освободившееся пространство застраивалось общественными зданиями и частными особняками с воротами из кованого железа. Появлялись впечатляющие кварталы, настоящие архитектурные самоцветы, способные затмить своим блеском Вену, Берлин и Прагу. Создавались настоящие украшения Парижа, на которые мог с гордостью указать император.

Если все это было лишь фасадом, то чертовски великолепным фасадом, ибо убожество уже не кололо глаза. Четыре пятых парижан, живущих в нищете, теперь были обречены влачить свое жалкое существование вдали от центра города. Париж не мог выглядеть по-настоящему великим, пока на его главных улицах дети дрались с собаками из-за пищевых отбросов.

Ничто не стояло на пути прогресса. Если реконструкция приносила бедноте одни страдания, если людей лишали собственности, не выплачивая компенсаций, если сносили их грязные лачуги, город мог себе позволить платить такую цену за свое преображение. Ведь это был Париж, а метла барона Османа олицетворяла прогресс.

Париж нуждался во всем и, теша свой эгоизм, всем обзаводился. Новыми церквями для живых. Новыми кладбищами для мертвых. Новыми рынками для голодных. Скучающим предлагались новые театры, опера и ипподром в Лоншане. Для путешественников строились новые железнодорожные вокзалы и дороги, связывающие Париж со всей Францией, а Францию – с остальной Европой. Перемены были поистине монументальными. Проложенные акведуки доставляли из провинции чистую воду, канализационные сети уносили нечистоты. Обновился Нотр-Дам, а Лувр после семисот лет строительства наконец-то достроили. Были высажены тысячи деревьев и устроены сотни фонтанов. Пяти улиц, ведущих к Триумфальной арке, оказалось недостаточно, а потому под снос опять пошли десятки домов, и теперь к площади Звезды сходилось уже двенадцать улиц. Тысячи новых газовых фонарей освещали новые парки и улицы, отчего по вечерам город сиял, словно россыпь бриллиантов.

Епископ принимал самое деятельное участие в преображении города. Сведения о том, какие кварталы подвергнутся сносу, чтобы на их месте появились новые дома, передавались тайно, со всеми мерами предосторожности. Такие сведения делали людей богачами. Епископ и барон Осман хорошо знали друг друга. Там, где появлялся барон, появлялся епископ, и наоборот. Разумеется, все происходило не на виду и делалось так, чтобы в дальнейшем избежать компрометации. Но благодаря знакомству с бароном епископ был теснейшим образом вовлечен в вакханалию купли, продажи и спекуляций.

По своим обычным каналам, ведущим в окружение барона, Мюрат однажды узнал о потрясающей возможности, открывающейся перед ним, – о создании внешнего бульвара на юго-востоке, который предстояло соединить с другими бульварами, опоясывающими город. Это грандиозное начинание подкреплялось выпуском специальных облигаций. Епископ встретился с бароном, и тот подтвердил место и время начала работ. По словам Османа, таков был замысел императора, который теперь предстояло осуществить. Новый бульвар будет широким и красивым. Рядом с ним возникнут парки, появятся магазины и жилые дома. Епископ немедленно подключил своих кюре к приобретению земельных участков: кусочек здесь, кусочек там. Он скупал землю под ветхими домишками, фермой и фабрикой. От масштабности проекта кружилась голова. Дел такого уровня епархия Мюрата еще не проворачивала. Это требовало вложения огромных средств, отчего сначала опустели счета епархии, а затем начали пустеть личные резервы епископа. И все равно денег не хватало. Епископ занял деньги у своих друзей в «Креди фонсье»[11], выдававшем ссуды лишь департаментам и коммунам. Но и в этом банке влияние Мюрата было велико. Он убеждал вкладчиков присоединиться к нему в качестве долевых партнеров. Он выкачивал деньги из приходов епархии и требовал еще. Мюрат был одержим новым проектом. Едва только о бульваре объявят публично, это принесет ему целое состояние.

А затем случилось непредвиденное. Епископа вызвал к себе месье Портье, его посредник из окружения барона, настоятельно прося приехать без промедления. Месье Портье был невысоким невзрачным человеком с пенсне на носу. Войдя к нему в кабинет, епископ застал Портье в крайнем возбуждении.

– Ваше преосвященство, проект изменился! Бульвар передвинули!

– Передвинули? – прогремел епископ. – Как такое может быть? Барон лично меня заверял!

– Да, он так и намеревался, ваше преосвященство! Так оно и было еще три дня назад. Но затем император собственноручно изменил местонахождение бульвара. Он ехал в карете, и ему не понравились линии бульвара! Они оказались недостаточно прямыми! Когда барон узнал об этом, то немедленно попросил о встрече с императором и получил аудиенцию. Барон даже спорил с ним. Спорил! Но все оказалось бесполезно. Император принял решение.

Портье неистовствовал. Он вложил в проект собственные средства. Он видел, как из-за императорского каприза теперь все рушится. Один взмах руки, один поворот больших усов – и вуаля! Новый бульвар проляжет не здесь, а там, и огромные деньги превратятся в прах. Внезапно, невероятным образом. Линии, черт бы их побрал!

– Вы глупец! – изрек епископ.

– Увы, ваше преосвященство, я не умею читать мысли императора!

– Merde[12], – забывшись, пробормотал епископ.

– Что вы сказали, ваше преосвященство?

Этого чиновника даже в паническом состоянии покоробило словцо, сорвавшееся с уст епископа. Прежде чем вызвать Мюрата, Портье не знал, плакать ему или броситься с моста. Он боялся епископа, боялся его грузной фигуры, характера, власти и мести. Портье не сомневался, что тот разорен. Однако епископ больше не произнес ни слова. Он расхаживал по кабинету, погруженный в раздумья.

Портье повернулся к большому шкафу с выдвижными ящиками, в которых хранились подробные карты каждого округа Парижа. Достав нужную карту, чиновник разложил ее на столе. Пока епископ был поглощен мыслями, Портье всматривался в карту. И вдруг вскинул брови. Он усмотрел пусть и ничтожную, но возможность, о чем не преминул сообщить епископу.

– Ваше преосвященство, взгляните! Возможно, еще не все потеряно. Новый бульвар проляжет вот здесь. – Он пальцем прочертил невидимую линию. – Если вашему преосвященству удастся каким-то образом приобрести землю здесь, – он указал на крупную полосу земли, – а также здесь и здесь, ваши прежние приобретения сохранят свою ценность.

Епископ внимательно посмотрел на карту: так оно и есть. Участки земли, указанные Портье, соединят купленные ранее с новым маршрутом.

– Кому принадлежит земля?

Заново воспылав энтузиазмом, Портье поспешил в ту часть кабинета, где хранились поземельные книги. Взобравшись на стремянку, он снял с полки объемистую книгу. Чиновник торопливо листал страницы, щурясь там, где старые записи выцвели, кивая и бубня себе под нос. Так продолжалось, пока он не нашел нужное место.

– Вуаля! – торжествующе крикнул Портье, энергично тыча пальцем в страницу. – C’est ça![13]

У всех участков земли был один владелец: граф Анри де Врис. Де Врис! Епископ мысленно выругался, сознавая шаткость своего положения.

– Мы должны реквизировать эту землю, – сказал Мюрат.

Портье покачал головой:

– Увы, ваше преосвященство, это невозможно.

– Почему? Барон регулярно реквизирует землю для проведения общественных работ!

– Bien sûr[14], ваше преосвященство. Вы правильно говорите, но… за исключением земли, принадлежащей знати. Император не желает настраивать против себя аристократов. Его распоряжения были недвусмысленными с самого начала: если землю нельзя выкупить, она не будет реквизироваться. И потом, реквизиция не дала бы результатов. Земля графа не играет никакой существенной роли для нового местоположения бульвара. Она существенно важна лишь для сохранения ваших… позволю себе сказать… наших вложений.

Епископу не оставалось иного, как отправиться к графу. «По крайней мере, одно обстоятельство говорит в мою пользу», – думал он, хваля себя за то, что не потерял самообладания, пытаясь вразумить сожительницу графа. Анри де Врис, как и любой человек, конечно же, ценил свою бессмертную душу. Дарование земли Церкви или даже ее продажа ослабит угрызения совести, которые, должно быть, испытывал граф, заключив брак без церковного благословения.

Мюрат нанес визит в дом Анри.

– Этот проект очень важен для жизни обновленного города, – говорил епископ. – Ваша семья всегда была более чем щедра по отношению к Церкви и поколениями доблестно служила Франции. Важно, чтобы эта традиция сохранялась и сейчас, когда наша жизнь стремительно меняется. Епархия считает этот проект благотворным для города и для себя самой. Как видите, здесь появится парк. – Епископ ткнул пальцем в карту. – А здесь школа. Император стремится, чтобы этот широкий бульвар…

– А кому принадлежит эта земля? – перебил его Анри, указав на участок, недавно приобретенный епископом.

Мюрат замялся, подумав было солгать, но потом решил, что правда ему не повредит:

– Она принадлежит Церкви.

– Наверное, вашей епархии?

– Да, граф.

– И когда епархия приобрела этот участок?

– Не понимаю, почему это должно вас заботить.

– Мне надо знать ваши намерения, монсеньор. Хочу понять, чем вызван ваш визит.

– Я вам отвечу. Епархия владеет упомянутым участком, но непродолжительное время.

Анри натянуто улыбнулся:

– Тогда я понимаю, монсеньор. Для вас это вложение. Без моего участка земли ваш теряет ценность.

– Граф де Врис, вопрос стоит не о материальной ценности. Епархия осуществляет дело Господне. Вопрос стоит о наиболее разумном использовании земли. Император преобразил Париж. И Церковь, когда может, поддерживает его замыслы. Если вам невыгодно передать землю в дар городу, Церковь рассмотрит возможность ее покупки у вас с последующей передачей городским властям.

– Так, значит, вы подарите городу и тот участок или прибережете его для продажи?

Мозг епископа лихорадочно работал. Черт бы побрал этого графа! Так быстро улавливает суть и настолько прямолинеен. Если сказать правду, он раскроет деловые интересы Церкви. Но ведь Церковь и раньше участвовала в коммерческих сделках. Пожалуй, будет разумно признать некоторые коммерческие аспекты сделки и одновременно отдать городу часть земли. Однако раньше, чем епископу удалось ответить на вопрос графа, в гостиной появилась Серена. Увидев, кто у них в гостях, она недовольно поморщилась, но тут же придала лицу прежнее выражение. Епископ встал, однако не сделал попытки протянуть ей руку для поцелуя. Серена тепло поздоровалась с Анри и увидела на столе карту.

– Мы тут обсуждали передачу нашего участка земли на Монпарнасе под новый внешний бульвар, – пояснил граф.

– Это вблизи улицы Вожирар? – спросила Серена.

– Да, – улыбаясь, ответил Анри.

Серена не знала еще многих районов громадного Парижа, но уверенно знакомилась с городом. А в картах она всегда хорошо разбиралась.

– Я была в магазине Рамизы, – сообщила она.

Рамиза Хамад, уроженка Алжира, открыла на Монпарнасе магазин тканей. Серена познакомилась с ней вскоре после приезда во Францию, отправившись как-то в город за тканями. Рамизе был знаком оазис Эль-Гасси, где Серена в детстве сломала ногу. Эта женщина и члены ее семьи были постоянными гостями в шато де Врис.

– Там ужас что творится! – продолжала Серена. – Рамиза лишается всего имущества. Ее семья внесла арендную плату за три года вперед. Теперь эти деньги потеряны. Рамиза сказала, что их землю отдают Церкви! Анри, я как раз хотела спросить, можно ли им чем-то помочь. – Она бесхитростно посмотрела на Мюрата. – Но может, священник окажет им помощь.

– Монсеньор, это правда? – спросил Анри.

На сей раз Мюрат был вынужден солгать:

– Нет. Церковь никогда не имела и не будет иметь ничего общего с подобными делами.

– Вы хотите сказать, что мои друзья ошибаются? А ведь они там живут! Им ли не знать?

– Я лишь скажу, что они совершили ошибку, и только. Уверен, они руководствовались лучшими намерениями, – ледяным тоном ответил епископ. – И если позволите высказать свое мнение, возможно, графине следует заниматься домашними делами, а вопросы собственности оставить графу.

– Возможно, священнику тоже следует заниматься делами своей религии, а не скупкой земли, – парировала Серена.

Анри встал. Враждебность Серены к епископу была очевидна с тех самых пор, когда прелат безуспешно пытался обратить ее в христианство. Анри не питал надежд на дружеское примирение сторон. Лучшее, на что он мог рассчитывать, – это напряженный мир между ними.

– Ваше преосвященство, благодарю вас за визит. Я рассмотрю возможность непосредственной передачи моих владений городу.

– Это все, о чем я смел просить, – ответил епископ.

– Ты собираешься отдать ему землю? – спросила Серена, когда Мюрат уехал.

– Возможно. Прокладка бульвара – хороший замысел. Но сначала я узнаю, что там стряслось у Рамизы.

На следующий день Анри поехал на улицу Вожирар. Он поговорил с семейством Хамад и с другими владельцами окрестных магазинов. Все они вносили арендную плату вперед, причем внушительные для них суммы. И вдруг им объявили, что землю под их домами и магазинами реквизируют для прокладки новой улицы или устройства парка. Вернуть деньги за аренду у них не получилось. Эти люди никогда не имели дела с владельцем земли, только с агентами. Они даже не знали, как он выглядит. Одни говорили, будто землей владеет Церковь, другие это отрицали. Агенты ничего не сказали им и лишь посоветовали обратиться к городским властям. Те помочь отказались и не разрешили заглянуть в поземельные книги, назвав такие сведения конфиденциальными. Люди потеряли деньги и имущество, даже не зная, кому все это досталось.

Если бесправные арендаторы не могли получить доступ к поземельным книгам, то для графа Анри де Вриса подобных трудностей не существовало. Вскоре он уже листал записи в книгах, из которых узнал, что землевладелец, собрав с арендаторов деньги, затем получил деньги от города все за те же участки. Получалось, ему заплатили дважды: сначала арендаторы, а потом город. Эта была хитроумная схема, применяемая к бесправным людям и повторяемая сотни раз.

Анри наведался в другое место и просмотрел документы там, желая убедиться в отсутствии ошибки. И везде у десятков участков и клочков земли был один владелец. Листая тяжелую книгу, Анри встречал его имя на каждом документе.

Msgr. M. Murat, évêque de Boulogne-Billancourt[15].

Ошибки быть не могло.

Анри был в ярости. Он поехал во дворец епископа и прошел прямо в личные покои, игнорируя резкие возражения дворецкого. Епископ был занят с рабочим, который обивал кордовской кожей стены столовой. В императорском дворце в Фонтенбло стены были обиты искусственной кожей. Не желая уступать императору, епископ заказал натуральную кожу. Появление Анри немало его удивило.

– Граф! Какое неожиданное удовольствие.

Лицо Анри было хмурым, а голос звучал, как удар хлыстом:

– Никакого удовольствия для вас, епископ. Вы мне солгали.

– Оставь нас, – велел епископ рабочему.

Тот быстро собрал инструменты и поспешно вышел из комнаты. Епископ повернулся к Анри и тихо произнес:

– Не забывайтесь, граф! Со мной никто не разговаривает таким тоном!

– Серена сказала правду. Ваша епархия украла деньги владельцев магазинов и их семей. Это мошенничество!

– Граф, вы говорите с Божьим служителем здешней епархии. Я не лгу.

– Я побывал в городских канцеляриях и просмотрел договоры на аренду. И документы на покупку участков земли тоже. На них стоит ваша подпись.

Епископ кивнул и наградил графа самой снисходительной из своих улыбок.

– Моя подпись стоит на многих бумагах. Каждый день мне их приносят не менее сотни. – Он взял с письменного стола папку, перевязанную голубой лентой и распухшую от бумаг. – Епархия владеет весьма обширной собственностью. Многое оставляется на усмотрение священников, занимающихся этими делами во имя Церкви. Я доверяю им, когда они мне что-то приносят. Признаюсь, я не читаю все бумаги. Если то, о чем вы сказали, – правда, возможно, в этом повинен кто-то из кюре. Уверяю вас: если я обнаружу ошибку, то доберусь до самых ее корней.

Анри бросил на него насмешливый взгляд:

– Вы хотите сказать, будто вам неизвестно, что происходит в вашей епархии? В один или два случая я еще мог бы поверить. А когда их сотни? Когда это продолжается более двух лет? И вы возлагаете вину на какого-то кюре? – Анри покачал головой и пристально посмотрел епископу в глаза. – Как я уже сказал, я вам не верю. Вы – лжец!

Епископ отреагировал единственным знакомым ему способом. Он перешел в наступление. Тысячу раз он проделывал это с теми, кто посмел бросить ему вызов, и тысячу раз они отступали. Он выпрямился во весь рост. Его лицо побагровело, серые глаза приобрели свирепое выражение. Его рука дрожала от гнева, когда он махал кулаком перед лицом Анри.

– Говоря так, Анри де Врис, вы подвергаете опасности свою бессмертную душу! До сих пор я относился к вам снисходительно, уважая ваше положение. Я проявлял благоразумие в отношении вашей женитьбы…

– Вы смеете угрожать мне моей женитьбой? – спросил Анри, не веря своим ушам. – При чем тут моя женитьба?

– Я лишь напоминаю вам о страданиях, которые влечет за собой отлучение от Церкви! Напоминаю о вашем шатком положении! Напоминаю, что я проявлял к этому больше терпимости, чем от меня требует Святая церковь! Сделанное можно и отменить! Ваши титул, деньги и самоуверенность не защитят вас от гнева всемогущего Бога!

Анри смотрел на епископа, стыдясь своей прежней наивности. Каким же глупцом он был! Он не видел, какой человек скрывается за епископским облачением. Впрочем, ему и не требовалось присматриваться к епископу. Он лишь поддакивал Серене, когда та критиковала Мюрата. То, что Анри видел сейчас, наполнило его отвращением. Гнев покинул его, и он заговорил спокойно:

– Я не стану участвовать в вашем проекте. Что касается моей женитьбы, поступайте, как вам угодно… святой отец. Это на вашей совести.

Повернувшись, Анри вышел. Эхо доносило из коридора стук его сапог. Епископ вслушивался, пока оно не стихло совсем.

В тот вечер Мюрат сидел у себя в тускло освещенной спальне, скрючившись на стуле. Во дворце было тихо. Страсти, бушевавшие у него внутри, улеглись. У ног валялись две пустые винные бутылки. Глаза епископа были налиты кровью, язык распух. В голове пульсировала боль, и вино ее не сняло. Его ярость, словно гроза, бушевала целый день. По дворцу быстро разнеслась весть о настроении хозяина, насторожив лиц духовного звания и челядь. Кюре покидали дворец, вспомнив о делах в других приходах. Слуги неслышно передвигались по задворкам дворца, стараясь оставаться невидимыми. Всех страшил вызов к епископу. Его месть могла быть скорой и страшной.

Кто-то не проявил должной прыти. Епископ потребовал, чтобы месье Портье был уволен в тот же день, отправив записку барону Осману и подкрепив свое требование достаточным количеством угроз. Он вызвал писаря, робкого, но умелого священника, безропотно и образцово выполнявшего каждый приказ епископа. Ничего не объясняя, Мюрат перевел писаря в Ванв, беднейший приход епархии. Он уволил дворецкого, впустившего Анри в личные покои. Однако гнев в нем продолжал бушевать, яростный, желчный гнев, наполнявший его злобой и ненавистью, и в этой лихорадке ему вдруг стало ясно, кто повинен в случившейся беде.

– Серена сказала… – снова и снова слышался епископу графский упрек. – Серена сказала…

Эта дьяволица Серена де Врис. Эта языческая шлюха.

Она во всем виновата.

Когда он понял, что это правда, то рухнул без сил, впав в ступор. Окружающее пространство заволокло туманом. А потом, как бывало всегда, он услышал голос, твердый и успокаивающий.

Бог покарает ее за сопротивление Его деяниям. И я стану Его орудием.

Епископ встал на нетвердые ноги. Из-под шелкового одеяла на грузную фигуру Мюрата поглядывал мальчик лет одиннадцати. Мальчишке было страшно. Находясь в таком состоянии, епископ мог его покалечить. Ребенок лежал здесь больше часа, боясь произнести хотя бы слово и боясь даже шевельнуться. Неужели епископ столько выпил, что забыл о нем? Мальчик видел, как Мюрат качает головой, и слышал его разговор с самим собой. Не сбежать ли? Но затем епископ его увидел. Духовный пастырь забыл, что сегодня пятница. Каждую пятницу у него в постели появлялся мальчик. Этот был его любимцем. Такое юное, нежное тело. Но сейчас гнев мешал епископу сосредоточиться на ребенке. Он хотел, чтобы его оставили в покое.

– Убирайся! – рявкнул епископ. – Прочь с моих глаз!

Вслед мальчишке, успевшему шмыгнуть за дверь, полетела бутылка и разбилась, едва не задев его босых ног.

Глава 4

Берлин, 1870 год

– Все кончено.

Граф Отто фон Бисмарк, министр-президент Пруссии, выпил рюмку шнапса и тяжело привалился к спинке стула. Он находился в тускло освещенной комнате на втором этаже берлинского дворца Шарлоттенбург. Его поздний обед состоял из кровяной колбасы и хлеба. Компанию ему составляли начальник генерального штаба генерал Гельмут фон Мольтке, человек скверного характера, но блистательного ума, а также военный министр граф Альбрехт фон Роон.

В тот вечер трудно было бы отыскать на континенте более коварных, могущественных и умных людей, чем эта троица. За шесть лет они изменили баланс сил в Европе и границы государств на картах. Как марионеток за ниточки, они дергали королевских особ, бросали сотни тысяч солдат в сражения, которые определят будущее двух континентов.

Однако настроение в комнате было мрачным, ибо существовала весьма реальная угроза упрочения мира с Францией. Мир только нарушил бы планы Бисмарка. Мир означал бы конец грандиозного замысла, который он тщательно вынашивал столько лет. Бисмарк был одержим мечтой о единой Германии – рейхе, где Пруссия играла бы доминирующую роль, рейхе, в котором он стал бы канцлером. Ради осуществления этой мечты требовалось объединить десятки независимых курфюршеств и герцогств, где во многих имелись крошечные армии под командованием единственного генерала. Процесс объединения начался с войны против Дании, в которой Германская конфедерация легко одержала победу. Самыми сильными членами конфедерации были Пруссия и Австрия.

План Бисмарка пышным цветом расцвел в сражении при Садове, массовой кровавой битве на Богемской равнине. Там Пруссия сражалась против своего бывшего союзника Австрии за главенствование над немецкоязычными народами. Управляемая Габсбургами, Австрия считалась вторым по силе европейским государством, уступая лишь Франции. Гарантий, что Пруссия победит, а Бисмарк не окажется на виселице, не было. Но Бисмарк и не стремился к безопасным путям. Он пошел ва-банк и за несколько коротких недель одержал победу. В результате этой победы возникла Северогерманская конфедерация. Баланс сил вновь сместился. Европа вздрогнула.

Теперь требовалось распространить власть союза на провинции Южной Германии. Эту цель Бисмарк намеревался достичь, втянув их в войну против общего врага – Франции. Такая возможность представилась, когда кучка испанских генералов свергла испанскую королеву Изабеллу. Бисмарк сговорился с генералами, заручившись их согласием на предложение испанского трона принцу Леопольду, племяннику прусского короля Вильгельма. Франция уже соседствовала с пруссаками на северо-востоке. Если Леопольд согласится, их соседство появится и на ее юго-западных границах, а германское влияние распространится на Европу.

Бисмарк знал: такой маневр приведет к одному из двух вероятных исходов. В первом случае Луи-Наполеон проглотит новое унижение, и позиции Франции на европейской арене еще более ослабнут. Во втором – Франция откажется поддаться на провокацию и объявит войну. Бисмарк делал ставку на второй вариант.

– Французское самолюбие ни за что не потерпит bratwurst[16] на двух своих границах, – заверял он генералов. – Они надуют щеки, выхватят мечи и вновь проверят ваши армии на прочность.

– Французская армия крупнее нашей, – напомнил ему фон Мольтке. – Они не падут столь легко, как австрийцы.

Услышав это, министр-президент пренебрежительно рассмеялся. Когда-то и он разделял господствующее мнение о Наполеоне III как о человеке, вызывающем страх и уважение. Теперь Бисмарк был иного мнения. Он видел, сколь нерешителен французский император в международных делах, как отчаянно спотыкается в принятии решений. Французский двор погряз в коррупции. Повсюду ходили слухи о болезни Луи-Наполеона и его склонности к легкомысленным развлечениям. Это был человек, предпочитавший плыть в потоке событий, а не творить их, как его дядя Бонапарт. Слабак, возглавляющий разваливающуюся империю.

– Я заглянул французскому императору в глаза, – продолжал Бисмарк. – Они пусты. Он сфинкс без загадки. Его страна не лучше. Издали Франция завораживает, а вблизи обнаруживаешь мишуру. Когда французы поймут, что мы задели их драгоценное самолюбие, то поступят так, как поступали всегда. Они будут воевать. Только сейчас они явятся на войну в доспехах чести и с мечом гордости, забыв про более существенное оружие. А мы поднимем против них всю Германию.

Генералов Бисмарка не требовалось долго убеждать в их превосходстве. Они были уверены в силе своих войск. Уже четыре года, с самой битвы при Садове, они перевооружали армию, готовились, планировали. Как всегда, генералам хотелось больше времени на то, другое, десятое. Но когда оказывалось, что времени нет, они были готовы действовать.

И на тебе! Ход событий и правитель страны угрожали грандиозным планам прусских генералов. Французы и в самом деле надували щеки и потрясали мечами. Французы негодовали. Им нанесли оскорбление. Их военный министр угрожал войной.

Прусский король Вильгельм не разделял энтузиазма Бисмарка относительно войны с французами; во всяком случае, не по этому поводу. Сам принц Леопольд прохладно относился к воцарению на испанском престоле, и ситуация была весьма неопределенной.

– Все кончено, – повторил Бисмарк, и в его голосе ощущалась тяжкая покорность судьбе. – Король пошел на попятную. Леопольд отказался от притязаний на трон.

– Я думал, вы заручились поддержкой его отца, – сказал фон Роон.

– Так оно и было. Я убедил отца принца, воззвав к его чувству долга пруссака. А отец убедил Леопольда. Казалось бы, цель достигнута. Леопольд попросил короля Вильгельма позволить ему занять испанский трон и получил разрешение. Но затем Вильгельм передумал. – Бисмарк сердито тряхнул головой. – Gott im Himmel![17] Вильгельм бесхребетен. Его одолевает страх перед французами. У него не хватает смелости шагнуть в неведомое. Если король и дальше пойдет французам на уступки, мне не останется ничего иного, как подать в отставку.

В этот момент массивная дубовая филенчатая дверь открылась. Вошел адъютант. Приблизившись к столу, он отсалютовал:

– Герр министр, срочная телеграмма, – и протянул Бисмарку поднос с конвертом.

– Это от короля, – вскрыв конверт, сказал Бисмарк. – Передано через Министерство иностранных дел. – Прусский король сейчас находился на водах в Эмсе; Бисмарк молча прочел несколько фраз. – Как явствует, у него сегодня была встреча с французским послом. – Бисмарк стал читать дальше, удивленно качая головой. – Mein Gott[18], до чего же они наглы! Им явно мало того, что король отказывается от поддержки Леопольда. Им от Вильгельма требуются гарантии, что Леопольд никогда более не заикнется об испанском троне. И еще они потребовали от Вильгельма извинений.

– Извинений? – недоверчиво переспросил фон Роон. – За что это он должен извиняться? Наш король безропотно выполнил требования французов!

Бисмарк продолжал читать, не обращая внимания на слова фон Роона.

– Его величество отверг их требования и решил впредь не принимать французского посла. Он хочет знать мое мнение насчет того, нужно ли публиковать в газетах последние требования французов и его отказ.

Бисмарк передал телеграмму генералам, а сам задумался.

– Даже для французов это неслыханная наглость! – возмутился фон Мольтке. – Ваше превосходительство, все это должно быть немедленно напечатано в газетах. Пусть наш народ узнает, насколько отвратительны их требования.

– Это ничего не даст, – сказал фон Роон. – Теперь это всего лишь позерство. Шанс упущен.

Однако на лице Бисмарка появилась улыбка, в глазах вновь вспыхнул огонь.

– Господа, эта телеграмма не должна попасть в газеты.

– Думаю, вы не правы, ваше… – начал было фон Мольтке, но Бисмарк взмахом руки прервал его:

– Я сказал, эта телеграмма не должна попасть в газеты.

Встав, Бисмарк прошел к письменному столу у стены и взял авторучку. Затем он вернулся за обеденный стол, отодвинул тарелки, положил на освободившееся место телеграмму и начал внимательно править ее текст. Какое-то время в комнате слышалось лишь поскрипывание его пера. Бисмарк вычеркивал одни слова и добавлял другие. Закончив, он выпрямился и с бесстрастным выражением лица протянул генералам исправленную телеграмму:

– Господа, а вот об этом должен узнать весь мир.

Фон Роон и фон Мольтке вчитывались в измененный текст, и до них медленно доходил смысл его изменений, а когда они поняли, то их глаза сияли от восторга. Бисмарк был виртуоз. Простой отказ короля встречаться с послом он превратил в открытое оскорбление в адрес французов. Такое они вряд ли стерпят. Оба с восхищением смотрели на Бисмарка. Один он и осмелился.

У остальных кишка была тонка.

– Блестяще! – только и мог произнести фон Мольтке.

– Красная тряпка для галльского быка, – скромно улыбнувшись, согласился Бисмарк, наполнил рюмки шнапсом и поднял свою. – За объединенную Германию! – провозгласил он тост. – Господа, мы все-таки получим нашу войну.

Генерал Бернар Делакруа вышел во внутренний двор Тюильри, резиденции Наполеона III, и сел в свою карету. Генерал состоял в элитной Императорской гвардии. Это был крупный мужчина с круглым лицом, красным от избытка свободного времени днем и ночных излишеств.

– В шато де Врис, – приказал он кучеру, а сам откинулся на спинку мягкого сиденья, приготовившись насладиться поездкой.

Был чудесный летний вечер. В темно-синем небе ни облачка. От заходящего солнца по двору ползли тени, становясь все длиннее.

Генерал предельно устал. Неделями он почти не отлучался из Тюильри. Сегодня он позволит себе немного отдохнуть от этого сумасшедшего темпа, отправившись в гости. Возвращаясь из России, граф Анри де Врис проезжал через Берлин. Генералу хотелось узнать его мнение о степени готовности пруссаков. Однако была и другая, куда более возбуждающая причина его поездки в шато: Элизабет, соблазнительная Элизабет, жена полковника Жюля де Вриса, младшего брата графа. Элизабет, прекрасная блондинка, полная желания. Элизабет, неистовая, амбициозная и откровенная в своих желаниях. Генерал ерзал на сиденье и чувствовал, как начинает возбуждаться от одной только мысли о ней. Он улыбался ее настойчивости. Если бы его офицеры обладали таким же честолюбием, как она! Из-за стремительно ухудшающихся отношений с Пруссией генерал отклонял все приглашения на светские вечера и приемы, но Элизабет потратила немало усилий, чтобы добиться его согласия посетить сегодняшнее торжество. Сначала она прислала записку, а затем и сама заехала в Тюильри. Размахивая зонтиком, словно мечом, и превратив свою решимость в невидимую дубину, она запугала адъютанта, и тот от имени генерала принял ее приглашение. Генерал ничуть не возражал. Он был готов к встрече с Элизабет, и не только к встрече. Сегодня он овладеет ею. Сегодня, в доме графа, вблизи от ее мужа. Эта мысль вызвала у него улыбку и приятную дрожь в чреслах.

За воротами дворца его карета повернула на восток. Путь к шато де Врис пролегал через лучшие районы Парижа: Пале-Рояль и сад Тюильри, где духовой оркестр его родной Императорской гвардии развлекал мужчин и женщин, которые наслаждались свежим воздухом, прогуливаясь по дорожкам среди цветов, деревьев и фонтанов.

Генерал проехал под раскидистыми каштанами, росшими вдоль улицы Риволи, и оказался на площади Согласия. Там его карета влилась в неиссякаемый поток экипажей, катящихся по улицам. То был своеобразный парад стремительности и великолепия. Кучера хлестали холеных чистокровных английских лошадей, везя элиту общества к местам дружеских и деловых встреч и обратно. Бесконечная процессия цилиндров, роскошных платьев, плащей, драгоценностей, направлявшихся на нескончаемые светские приемы, балы-маскарады, обеды, оперы, оперетты и спектакли. Все громадные финансовые, интеллектуальные и культурные ресурсы направлялись на предотвращение самого ужасного французского недуга – скуки. Повсюду рефреном звучали слова из популярного музыкального ревю «Париж в игре»: «Без блеска, роскоши и наслаждений была бы наша жизнь нелепа и пуста».

Погоня за наслаждениями была ненасытной, пронизывала каждую сторону жизни французов и поглощала каждую свободную минуту. Богатые коротали вечера в опере, средний класс отправлялся поглазеть на канкан в Бал-Мабиль, а бедноте предлагались питейные заведения низкого пошиба и двенадцатилетние проститутки, но чаще – вообще ничего.

Генерал проезжал по улицам, кишащим жонглерами и фокусниками, продавцами разных снадобий и шлюхами. На тротуарах – сплошь и рядом – столики кафе. В кафе «Гербуа» можно было встретить Ренуара или Золя, тогда как в «Нувель-Атен» предатели вроде Клемансо и Гамбетта́ открыто поносили Наполеона III. Мысли генерала омрачились. Эти люди становились все более дерзкими, балансируя на грани предательства. Их нужно выслать, как писателя Гюго. Генерал Делакруа считал, что император слишком попустительствует смутьянам. Он слишком быстро перестал заботиться о чистоте Французского дома. Императору следовало бы поступить с ними так, как Осман с беднотой, но только вместо переселения в пригороды показать им гильотину. Даже высылка была бы для них слишком легким наказанием, неуверенным решением, которое можно отменить. Клинки и пули – вот что решило бы проблему раз и навсегда. Во имя блага империи Делакруа с большой охотой разобрался бы с писателями и художниками; с художниками вроде этого щеголя Мане, чьи холсты пестрели едва замаскированными экскрементами оскорблений в адрес императора; с композиторами вроде Оффенбаха, наполовину пруссака, который сочинял оперетты, высмеивая империи, армии и… да, генералов. Это было унизительно. Вольности зашли слишком далеко. Невозможно появиться в театре, не рискуя столкнуться с очередным наскоком на твою честность и род занятий или с оскорблениями в адрес того, кому ты служишь.

Но генерал знал: перемен не будет, ибо император болен, слаб и вдобавок находится под каблуком императрицы – испанки Евгении – и ее интриг. Власть над империей ускользает из его рук, его престиж среди других правителей находится на низком уровне, а это чревато для Франции войной, ибо там, где суверен некрепок, где нет уважения к его суждениям и решимости, возникает опасность войны. Даже в лучшие времена Наполеон III не был внушительной фигурой. А теперь его плачевное состояние видит каждый. Из-за камней в почках император едва мог ходить. Его глаза утратили блеск. Перешептывания во дворце становились все громче. Император словно устранился от дел, поддался своим недугам и потерял хватку. Весной Париж захлестнула волна забастовок и ожесточенных уличных стычек, развернулась борьба между властью и свободой, бедными и богатыми. Нападки на императора ширились и становились обычным явлением. Ими пестрели газеты, полные яростного недовольства и лжи, потакающие вседозволенности недовольных. От возмущения генерал даже тряхнул головой.

Карета проехала сквозь тень, отбрасываемую Триумфальной аркой на площади Звезды. Из всех уголков мира этот был самым любимым местом генерала, мемориалом великим войнам империи, подтверждением могущества Франции. Фризы арки запечатлели процессию победителей, везущих в отечество трофеи войны; воинов, овеянных славой прошлого, настоящего и будущего. Как всегда, на площади царило оживление и атмосфера приподнятости. Здесь в нынешние тревожные времена человек обретал уверенность. По мнению генерала, на площади можно было не только увидеть, но и соприкоснуться с теми, кто всегда спасет и сохранит Францию. Речь шла о военных, сильных, производящих впечатление, в шлемах, украшенных перьями, в золотых нагрудниках, с саблями на поясе и с винтовками в руках… Сангарды в небесно-голубых мундирах и высоких сапогах; уланы на белых лошадях; офицеры конного эскорта – эти аристократы в зеленых, расшитых золотом мундирах и с саблями, сверкающими на солнце; гусары; легкая кавалерия в лице африканских стрелков и зуавов на арабских скакунах; сахарские спаги. Повсюду глаз натыкался на могущественные атрибуты нации, способной поставить под ружье полмиллиона человек – доблестных бойцов, вызывающих зависть мира. От Северной Африки до Таити, от Китая до Сомали, от Мадагаскара до Вест-Индии войска Франции соперничали с Англией, стремясь расширить французские владения и нести цивилизацию в мир. «Да, – думал генерал, – короли и императоры приходят и уходят, но Франция всегда будет уповать на своих военных, которые верно служат ее интересам и защищают ее Богом данную роль цивилизатора мира. Франция преодолеет нынешние трудности, как преодолевала всегда».

А преодолеть их она просто обязана, ибо сегодня в вечернем парижском воздухе ощущалось нечто новое: какая-то особая энергия, возбуждение и ощущение опасности. В воздухе Парижа всегда можно было что-то найти: любовь или похоть, революцию или интриги. Сейчас в воздухе веяло перспективой войны с пруссаками, чей король оскорбил Францию. Это оскорбление выплеснуло на тротуары дерзкие, чванливые толпы, полные легкомысленной самоуверенности, какую всегда испытывают те, кому не придется воевать. Парламент раскалился от негодования, газеты исторгали огонь. Люди собирались на перекрестках и в парках, слушая зажигательные речи. Каждая стена была обклеена объявлениями. Слухи питали сплетни, сплетни становились новостями, а новости заставляли всю Францию негодовать.

Как здорово быть военным сейчас и наслаждаться уважением и почтением людских толп, салютующих каждому человеку в форме! Особенно в генеральской. На пути его кареты мужчины приподнимали шляпы, женщины восторженно махали, отовсюду доносились возбужденные крики «Vive la France!», «À Berlin!» и «Vive la guerre!»[19]. После четырех войн, повысивших его в чине, Делакруа находился дальше от поля битвы, но ближе к славе.

Элизабет испытывала экстатическое возбуждение. Это был ее светский прием, торжество, над которым она столько трудилась и на которое возлагала надежды. Конечно, не прием года или даже месяца, ведь здесь как-никак Париж. Возможно, прием недели, а для жены полковника список гостей сверкал обещаниями продвижения по службе для нее и Жюля. Список был плодом ее неустанного труда. Обратившись к одной влиятельной особе и убедив ту приехать на прием, Элизабет упомянула ее имя, чтобы пригласить другую, а затем – оба имени для приглашения третьей… и так, пока все новые и новые гости не убеждались, что прием действительно стоит посетить.

Анри находился в очередном путешествии, отправившись куда-то вглубь России. Куда именно и зачем – этого Элизабет не знала, зато прекрасно знала другое: отсутствие графа позволяло ей занимать главенствующее положение в доме, распоряжаться бюджетом и менять убранство по собственному вкусу. А она должна была изменить убранство. Целых две недели ей усердно помогали дворецкий, повара, слуги и горничные. Все беспрекословно подчинялись ее распоряжениям и репетировали накрытие столов, следили за тем, чтобы каждый предмет был очищен от пыли и поставлен на свое место, чтобы в подсвечниках стояли свечи, медные части газовых фонарей сверкали, ковры были выколочены, а полы вымыты и натерты. Слишком многое предстояло переделать на ее вкус.

Элизабет терпеть не могла, как она говорила, разорение шато, учиненное Анри. Графу претила парижская роскошь. После смерти отца он убрал с глаз долой все, что считал нарочитым и глупым, то есть бо́льшую часть прежнего убранства дома. Камень и дерево заменили вычурные украшения и атлас. Вместо изысканных ковров появились грубые африканские ковры. Исчезли мягкие стулья, золоченые рамы картин, консоли в стиле барокко и столики, покрытые эмалью.

Она могла лишь с негодованием наблюдать, как, вопреки ее протестам, деверь уродовал душу дома. Элизабет спасала то, что могла, и украшала свои личные покои в шато, достигая в их убранстве того уровня богатства, какой позволяли эти остатки прежней роскоши и полковничье жалованье мужа. На украшения и наряды она тратила все до последнего су. Будучи полковником, Жюль получал хорошие деньги, но, чтобы считаться в глазах жены богатым, должен был бы иметь доход императора. Если бы не поддержка графа, они бы голодали, поскольку на запросы Элизабет и на еду жалованья Жюля не хватало.

Теперь, когда Анри находился далеко, а до светского приема оставались считаные дни, никто не мешал Элизабет менять убранство дома. Она действовала умно и решительно. Она тщательно обследовала кладовые и четыре чердака, где в пыльных сундуках нашла все необходимое. Когда-то это принадлежало старому графу, гораздо больше, чем Анри, ценившему впечатление, которое производят красивые вещи. На чердаках Элизабет обнаружила сокровища, о существовании которых даже не подозревала: бокалы из синего стекла с миниатюрными портретами придворных Людовика XIV, выполненными эмалью; блюда из твердого фарфора с экзотическими изображениями херувимов, карет и лесных пейзажей; расписной сосновый столик с инкрустацией бельгийским мрамором и имитацией эбенового дерева; мягкие кушетки и стулья с резными ножками, а также шелковые и шерстяные гобелены. Все ее находки были вымыты, вычищены и расставлены по местам, пока дом не начал в большей степени отвечать ее вкусам и понятиям о приличии.

На протяжении всех этих приготовлений Серена держалась в стороне, равнодушная к грядущему приему и не интересующаяся расходами Элизабет. Трудно было бы найти еще двух женщин, так разительно непохожих друг на друга. Серена родилась и выросла кочевницей. Она находила комфорт, обращаясь внутрь себя, тогда как для Элизабет он определялся исключительно внешними условиями. Если Серену устраивал сон на полу, Элизабет требовалась кровать эпохи Людовика XIV под балдахином. Серена была превосходной наездницей. Элизабет морщила нос от конского пота. Серена одевалась просто и обходилась без румян, белил и прочего. Элизабет меняла наряды по шесть раз на дню. Каждое время года требовало нового гардероба. Раз в месяц она посещала парижские салоны мод: во-первых, чтобы ее там видели, а во-вторых, чтобы купить самые модные, только появившиеся вещи, будь то кашемировые шали, средства для ухода за лицом или ярко-красные туфли. У нее имелось семь зонтиков, двадцать три подвязки и тридцать одна пара обуви. Бесчисленные шляпы заполнили бесчисленные коробки, стоявшие рядами на глубоких полках в ее шкафу.

Серена вызывала у Элизабет замешательство. Жена Анри воспринималась ею мучительно… чужой. Элизабет было трудно познакомить ее со своими подругами, поскольку Серена не обладала даром говорить о разных пустяках – даром, столь необходимым для гостиных и салонов. Что касается одежды, эта кочевница вообще ничего не смыслила в нарядах. Хорошо еще, что она отказалась от своих пустынных тряпок и приняла французскую манеру одеваться, но предпочитала простые платья без украшений. Элизабет была вынуждена признать, что в красоте Серене не откажешь. Ее угнетала способность этой туземки выглядеть свежей и красивой без всяких парикмахеров и многочасовых сидений перед зеркалом. Элизабет замечала, как мужчины поглядывают на жену Анри. Такое было просто невозможно не заметить. И пусть военные и их жены за глаза осуждали Серену, критикуя ее непохожесть, языческие привычки и все такое, тем не менее мужчины пялились на нее. Эти свиньи пялились на Серену. Элизабет взбесило, когда однажды она перехватила взгляд мужа, брошенный на жену его брата. Целый месяц Элизабет отказывалась спать с Жюлем, словно это могло погасить огонь страсти, которую он питал к Серене, в чем Элизабет не сомневалась. Если логика не была ее сильной стороной, то секс являлся оружием, которым она мудро и умело пользовалась. Военная служба подолгу разлучала Жюля с домом, а когда он возвращался, его обуревало вполне естественное желание вновь разжечь огонь брачных уз. Если Элизабет хотела что-то решить с помощью мужа – очередную схему, программу или план, требовавшие его вмешательства, помощи или попустительства, – это было самым подходящим временем. В пылу страсти Жюль становился животным и был склонен обещать что угодно.

Еще несколько лет назад Элизабет отказалась от попыток преобразить Серену в светскую даму, привить ей светские манеры, одеть надлежащим образом и научить вести себя, как положено графине. Ранний порыв помочь жене деверя сменился пониманием того, что в родовом гнезде де Врис должна быть настоящая светская дама. И эта дама – она. Всякое отсутствие у Серены светского лоска лишь добавляло такового ей самой. Между тем Элизабет порой чувствовала, что Серена ее обманывает. Правильнее сказать, Анри с Сереной обманывали ее и Жюля. Ведь это Жюль, а не Анри имел осанку графа, и Элизабет, а не Серена выглядела настоящей графиней. Только потому, что Жюль родился младшим сыном, он не имел ни титула, ни денег, тогда как Анри досталось и то и другое. Досталось напрасно, ибо ничего для него не значило. Эх, стань Жюль графом – как страстно она мечтала об этом! – шато де Врис вернуло бы себе былое величие и началась бы сказочная жизнь.

А вместо этого Элизабет была вынуждена занимать второстепенное положение, что вызывало у нее вспышки негодования. Жена не аристократа, а военного, она вращалась в менее блистательных кругах, чем те, куда она стремилась. В этом коренилась еще одна несправедливость, вызванная горестным фактом ее постоянного нахождения на вторых ролях. Будучи женой полковника, она могла доминировать над женами младших офицеров, влияя на их мнение и склоняя к определенному поведению и действиям. Но как жена полковника, она всегда будет находиться в подчинении у жены любого генерала, пусть даже второсортного и не заслуживающего генеральского звания. Эта мысль была для Элизабет просто невыносимой. И потому одной из главных жизненных целей она считала продвижение Жюля по службе и направление его мыслей в соответствующее русло. Она делала все, что в ее силах, дабы у мужа на карьерной лестнице не появлялись соперники. Она неумолимо толкала его вперед и убеждала стать таким, каким он ей требовался. В тридцать один год он стал подполковником, а спустя всего несколько лет – полковником. Элизабет хотела большего, гораздо большего. И как можно быстрее. Маршал Франции к сорока годам – вот что полностью устроило бы ее.

Но сегодня гости, собравшиеся в громадном доме, подтверждали ее значимость. Прием, устраиваемый ею, говорил о впечатляющем успехе. Подъездная дорога к шато была забита великолепными экипажами и красивыми лошадьми. В залах и гостиных фланировали роскошно одетые люди: офицеры в элегантных мундирах, дамы в глубоко декольтированных платьях, с изысканными прическами и драгоценностями, аристократического вида мужчины в брюках, шелковых жилетах и фраках. Весь дом искрился красками и весельем. Если где-то и ощущался страх войны, то только не в шато де Врис. Здесь царили оптимизм и возвышенное сияние уверенности в себе.

В начале вечера Элизабет охватила паника. Анри пока не появлялся, а ведь некоторые гости согласились приехать только из-за него. Она сильно рисковала, зная, какое расстояние нужно преодолеть Анри. По правде говоря, у нее вообще не было уверенности, что он сегодня приедет. Элизабет стояла вместе с Жюлем, приветствуя гостей и поминутно с тревогой поглядывая на дверь. Спрашивающих о графе она успокаивала, выдумывая причины. Но наконец он появился. Из холла донесся шум. Это Мусса влетел в объятия отца. Серена приветствовала мужа гораздо тише и спокойнее. Увидев жену, граф тепло улыбнулся ей и стал пробираться между гостями. Серена шла рядом. Граф и графиня де Врис легко прошли сквозь толпу. Анри был худощавым обаятельным мужчиной с сильными руками, густыми черными волосами и синими глазами, в которых светились ум, любознательность и мудрость. Он явился в запыленных сапогах, на согнутой руке покачивался плащ, но даже дорожная одежда не могла скрыть силы его личности, сразу же распространившейся на помещение. Наконец он оказался перед Элизабет и криво улыбнулся. Жест его руки охватывал все: этот светский прием, гостей, мебель, возвращенную с чердака, и дерзость своей родственницы, решившей в его отсутствие поменять порядки.

– А ты, Элизабет, не сидела без дела, пока меня здесь не было.

– Анри! – Она одарила деверя ослепительной улыбкой и поцеловала в щеку. – Я так рада твоему возвращению! Я очень надеюсь, что путешествие не слишком тебя утомило. Здесь так много гостей, которые просто жаждут тебя видеть!

Выражение лица Анри показывало, что он совсем не сердится на нее. Сегодня он вытерпит ее гостей и все это великолепие, а завтра быстро вернет дому средневековый облик, столь милый его сердцу. Но сегодняшний вечер принадлежал ей.

– Удивляюсь твоему умению сделать так, чтобы я почувствовал себя столь желанным гостем в собственном доме, – засмеялся Анри.

– Но ты действительно желанный гость, дорогой брат! – воскликнула Элизабет, протягивая ему руку. – Тебе не помешает подкрепиться и освежиться вином, а затем встретиться с теми, с кем ты просто обязан поговорить.

– Минутку, Элизабет. – Он повернулся к брату. – Здравствуй, Жюль.

– Здравствуй, Анри.

Жюль сухо пожал брату руку. Его голос зазвенел под сводами зала, а рукопожатие отличалось железной твердостью. Жюль был крепко сбитым, мускулистым мужчиной с квадратной челюстью, пышными усами и тяжелыми бровями над темными, внушающими страх глазами. Он никогда не расслаблялся, никогда не горбился, словно к его спине был приделан стальной прут, и ходил как на параде. В его манерах ощущались напряженность, официальность и определенная помпезность, отчего младшие офицеры шутили меж собой, что полковник даже испражняется, стоя навытяжку.

Военная служба была для него всем. Он жил ею, дышал ею и мечтал о ней. Он всегда был предельно серьезным и каждое свое действие подчинял исполнению командирских обязанностей. Взгляды Жюля не отличались широтой. Он абсолютно верил в превосходство всего французского. Он родился без чувства юмора и улыбался очень редко. Братья часто расходились во мнениях, поскольку Анри, поездивший по миру, критичнее относился к французским реалиям, а чувство юмора проявлялось у него с детства.

– Как тебе Берлин? – спросил Жюль.

– В самом деле, граф, нам всем любопытно!

Эту фразу произнес генерал Делакруа, протолкнувшийся к Анри вместе с генералом Распаем. Оба были высшими офицерами, но разительно отличались друг от друга во всем: Делакруа рослый, крупный и экстраверт по натуре; Распай невысокого роста, щуплый и замкнутый. Делакруа был общительным и держался непринужденно, Распай находился в постоянном напряжении, похожий на туго сжатую пружину. Делакруа носил моржовые усы, а усы Распая были тоненькими, сильно напомаженными и загнутыми на концах. Жюль сначала отсалютовал своему непосредственному командиру, затем Распаю. Делакруа небрежно ответил и подал Жюлю плащ. Распай сделал то же самое, добавив шляпу. Полковник нахмурился, но едва заметно. Он пережил краткий миг унижения, ибо с ним обошлись как с адъютантом, однако ничего не поделаешь. Отыскав первого попавшегося лейтенанта, он передал тому генеральские плащи и направил дворецкого, несшего шампанское, в сторону генералов.

Генералы поздоровались с хозяевами шато. Делакруа низко поклонился Серене и поцеловал ей руку:

– Мадам графиня, как всегда, имею честь оказаться в присутствии самоцвета из Сахары.

– Здравствуйте, генерал, – сдержанно ответила Серена.

Делакруа повернулся к Элизабет. Их взгляды встретились, и она покраснела. Надеясь, что этого никто не заметил, она протянула ему руку:

– Я так рада, что вы смогли приехать, mon général[20].

– Я едва бы смог отказаться, мадам, – с улыбкой ответил генерал. – Мой адъютант доложил о вашем устном приглашении. Оно было излишним. Я бы ни за что не пропустил ваш прием.

Распай пожал руку Анри и сдержанно улыбнулся. Генерал недолюбливал графа, считал фривольным бродягой без надлежащего понимания обязанностей, налагаемых аристократическим происхождением, человеком, долженствующим при своем графском титуле олицетворять власть и порядок, но не питающим уважения к таким понятиям. В Крымскую кампанию Распай служил с отцом Анри и находил мало сходства между обоими.

Однако сейчас ум Распая был занят Бисмарком.

– Вы намеревались рассказать нам о Пруссии.

Лицо Анри помрачнело. Его путь из Москвы на родину занял полтора месяца. Прежде чем оказаться во Франции, граф проехал через Пруссию. Было ясно: обе страны готовились к войне, однако Анри глубоко встревожил контраст в приготовлениях у пруссаков и французов.

– Да, генерал, но прошу учесть, что мои наблюдения были ограниченны. В Берлине я пробыл всего два дня. Навестил старых друзей, однако прусское гостеприимство относительно французских путешественников имеет свои пределы. Я старался проявлять максимум наблюдательности. Скажу одно: Пруссия лихорадочно готовится к войне. Повсюду только и видишь войска и военное снаряжение.

– Во Франции тоже повсюду войска и военное снаряжение, – сказал Жюль.

– Разумеется. Я в этом убедился собственными глазами. Но есть разница.

– Какая же?

– Пруссаки показались мне вполне подготовленными. Они серьезны, предельно серьезны, тогда как Париж по-прежнему веселится на балах и устраивает приемы. – Анри махнул рукой в сторону гостей Элизабет. – Вроде этого.

Распай нахмурился и отмахнулся от слов графа, поднявших в нем волну презрения.

– Возможно, мы более склонны к развлечениям, чем немцы, и можем себе это позволить. А к войне мы готовы всегда. Не далее как сегодня утром военный министр лично заверил императора, что мы готовы до последней пуговицы на солдатском мундире.

– Возможно, министру стоило еще раз проверить, как это выглядит на самом деле. Мы уступаем пруссакам по части вооружений. Мы уступаем им по части подготовленности войск. В Берлине я повсюду видел упражняющихся солдат. Их пушки начищены до блеска. Стены казарм сверкают свежей краской. Наши казармы обветшали, а наши солдаты пьянствуют.

– Их казармы? – Генеральский голос был пронизан сарказмом. – Вы судите о готовности пруссаков по их казармам? Их казармы не выдержат натиска Франции! Из их казарм не раздастся ни выстрела, а свежевыкрашенные стены не защитят их от нашей пехоты. Их казармы не выработают стратегии и не защитят пруссаков от лучшей армии мира.

– Генерал, одной гордостью в войне не победить, – возразил Анри. – Особенно пруссаков. Или вы забыли битву при Садове?

Битва при Садове была неприятным напоминанием для любого офицера. В этой битве полегло полмиллиона человек и было уничтожено более тысячи артиллерийских орудий. Та война длилась всего восемнадцать дней. Восемнадцати дней хватило, чтобы иллюзия австрийской военной мощи вдребезги разбилась об острие шлема Бисмарка. Франция, единственная на тот момент сила, способная вмешаться, не сделала ничего. И теперь Пруссия стучалась в дверь Франции.

Французский характер попросту не признавал подобных неприятных обстоятельств. Настоящий француз не испытывал ничего, кроме презрения, слыша, что ему надо бояться каких-то пруссаков.

– Вы допускаете серьезную ошибку, сравнивая австрийские вооруженные силы с французскими, – сказал Распай.

– Зато я не ошибаюсь относительно германских войск и их вооружений, – ответил Анри. – В Эссене фабрики Круппа работают круглосуточно. И они, генерал, выпускают отнюдь не штрудели. Они делают казнозарядные пушки[21], причем тысячами. По железным дорогам безостановочно идут составы с вооружением.

– Видел я их пушки! – презрительно отмахнулся Распай. – Пруссакам хватило бахвальства показать их на Парижской выставке.

– В таком случае вы знаете, что их пушки тяжелее всех имеющихся у нас и по разрушительной мощи не уступают остальной артиллерии Европы.

– Они такие же тяжеловесные, как прусский юмор? – спросила Элизабет, изо всех сил стараясь разрядить обстановку.

– Нет, мадам, как их еда, – ответил генерал Делакруа, и все засмеялись.

– Тогда, боюсь, стол у Бисмарка накрыт основательно, – сказал Анри.

– Если так, брат, наша армия славно попирует, – заявил Жюль. – Мы изголодались по славе на полях сражений. Мы готовы пролить кровь во имя чести Франции.

Анри напрягся. То был давний спор между братьями.

– Жюль, ты ищешь чести для себя и за это готов заплатить жизнями солдат. Но война, если она разразится, не принесет никакой чести. Сама причина войны бессмысленна. Нам не нужна война с Пруссией из-за испанского трона. И даже если бы война послужила какой-то цели, Франция к ней не готова.

Генерал Распай ответил со всей насмешливостью, на какую был способен его голос:

– Чрезвычайно интересно слышать подобную военную мудрость из уст человека, никогда не надевавшего форму своей страны.

Анри слегка улыбнулся:

– Генерал, мне незачем надевать французскую военную форму, чтобы видеть то, что сделано из золота и набито соломой.

Распай побагровел от гнева. Кончики его усов вздрогнули. Сделав над собой заметное усилие, он притушил гнев.

– Вы меня оскорбляете, граф, – прошипел он. – Вы оскорбляете честь Франции. Ваши слова отдают предательством. Если бы не ваш отец…

Намереваясь его успокоить, генерал Делакруа положил руку на плечо низкорослого Распая.

– Генерал, я уверен, граф не имеет в виду ничего подобного, – улыбнулся Делакруа. – Ясно, что он не знает об истинной расстановке сил. Давайте не будем сражаться друг с другом. Побережем наш пыл для прусских варваров.

– Генерал, вы просили поделиться моими наблюдениями, – сказал Анри, спокойно восприняв вспышку Распая. – Вот я и поделился. Жаль, если они не совпадают с вашими.

– Поле сражения докажет, что ты ошибаешься, – упрямо заявил Жюль. – Многие веками сомневались в решимости и готовности Франции. И веками Франция доказывала ошибочность подобных сомнений. Франция веками показывала миру, что хорошо владеет искусством войны.

– И в этом твоя ошибка, Жюль. Ты упражняешься в искусстве войны. Пруссаки превращают войну в науку.

– Тогда наше военное искусство усмирит их науку, – весело произнесла Элизабет. – А теперь, поскольку мы уже казнили Бисмарка и выиграли войну, давайте оставим эту тему и поговорим о чем-нибудь другом.

А сверху за торжеством наблюдали два малолетних вуайериста, испытывая при этом несказанное удовольствие. Они ползли из одного конца дома в другой, перемещаясь по грязным половицам, проложенным под балками, и тайком подглядывали за взрослыми внизу. Год за годом скрытые проходы, соединяющие верхние комнаты шато де Врис, раскрывали этим изобретательным и вечно любопытным мальчишкам все новые и более волнующие тайны. Среди удивительных открытий были смотровые отверстия над некоторыми комнатами первого этажа. Даже граф, который в своем детстве вдоволь наползался по проходам, не знал о существовании этих отверстий. Они были искусно встроены в гипсовые карнизы, проложенные по периметру каждого потолка в шато, и из комнат казались элементом потолочных украшений. К тому же потолки отличались достаточной высотой, и потому снизу отверстия все равно нельзя было разглядеть. Маляры, красившие потолки, посчитали их вентиляционными. Однако те не являлись элементами украшений и не служили целям вентиляции, поскольку для открытия каждого требовалось приподнять половицу тайного прохода. Для этого на ней имелись маленькие выемки для пальцев, облегчающие подъем. Смотровые отверстия были проделаны каким-то забытым предком с какой-то неизвестной целью.

Сейчас они служили для развлечения ребят, находящихся прямо над головами нескольких гостей, которые окружили один из фуршетных столов в столовой. Оба жадно всматривались в нечто, надолго приковавшее их внимание. Этим нечто были пышные белоснежные груди баронессы Селестины де Шабрийян, чье низкое декольте казалось другим женщинам вызывающе смелым. Для мальчишек, глазеющих сверху, баронесса выглядела полуголой. Тугой лиф ее платья заставлял груди выпирать, делая похожими на две сочные дыни, разделенные глубоким каньоном, куда уходила река жемчуга. Баронесса была поглощена разговором с второстепенным дипломатом из австрийского посольства, который перебрал шампанского и не мог оторвать глаз от ее бюста.

– Как ты думаешь, зачем они нужны? – шепотом спросил Мусса.

– Жак говорит, их можно тискать.

Жак был соучеником и сверстником двоюродных братьев и, как им казалось, знал о мире гораздо больше, чем они.

– Ага. – Мусса скорчил рожу. – А тискать зачем?

– Не знаю. – Поль задумался. – По-моему, если их сжать покрепче, они лопнут.

– Merde, – ответил Мусса.

– Жак еще говорит, что их можно целовать.

– Жак готов целовать что угодно.

– Я однажды видел, как он ел саранчу. Так вот, прежде чем отправить ее в рот, он посмотрел ей в глаза и поцеловал.

– Merde, – повторил Мусса, так и не решив для себя, что менее противно: та тетка или саранча.

Он выпрямился и глотнул шампанского из бутылки, которую они стащили на кухне. Вкус заставил его поморщиться и вытереть рот рукавом. Голова кружилась. Мусса передал бутылку Полю, продолжавшему глазеть на гостей матери:

– Держи. Глотни еще.

Поль ощупью потянулся к бутылке, взял за горлышко, отчего бутылка наклонилась. Он выпрямился с такой поспешностью, что ударился головой о балку. В глаза хлынул мусор. Мальчишки лихорадочно схватились за бутылку и сумели ее поймать, но уже после того, как она покатилась по полу, исторгнув большую лужу пены и содержимого. Ручеек шампанского потек прямо к смотровым отверстиям. Мусса округлившимися глазами следил, как вино быстро уходит вниз.

– Быстрее! Перекрой путь!

Поль наступил на ручеек и захихикал. Из-под его башмака полетели брызги шампанского.

– Тсс!

Муссу тоже разбирал смех, но он сорвал с себя рубашку и бросил на ручеек, возводя преграду.

– Готово!

Ребята молча прильнули к смотровому отверстию. Им не терпелось увидеть, как себя поведет ускользнувшее шампанское. Вино заполнило неглубокую выемку в гипсовом карнизе и вытекло сначала через одну дырочку, затем через другую, образовав два маленьких водопадика, которые тут же иссякли, а шампанское полилось вниз. Одна струйка попала на туфлю дипломата, который не обратил на нее никакого внимания, а вторая – на грудь баронессы. Та не только обратила внимание, но и ужаснулась. Тихо вскрикнув, дама взглянула наверх, однако поток прекратился так же внезапно, как и начался.

– Отвратительно! – пробормотала баронесса и поспешила удалиться, вытирая грудь носовым платком.

Недоумевающий дипломат остался наедине со своим бокалом.

Генерал Делакруа наконец-то сумел уединиться с Элизабет в уголке зала. На это понадобилось время и терпение, поскольку все гости жаждали расспросить его о пруссаках, а Элизабет вела себя, как и надлежит радушной и обаятельной хозяйке. И вот они остались наедине.

– Элизабет, вы сегодня бесподобно выглядите, – сказал он.

– Благодарю, – улыбнулась она, осторожно поглядывая ему за спину, дабы убедиться, что их никто не видит.

– Я вас хочу, – заявил генерал.

– Бернар, ну не сегодня же, – ответила покрасневшая Элизабет.

– Именно сегодня. Мне не дождаться. Давайте найдем подходящее место.

– Пожалуйста, будьте благоразумны! Это же светский прием! Я должна заботиться о гостях!

– Элизабет, я тоже ваш гость.

– Вы знаете, о чем я. Здесь мой муж! Мы можем встретиться завтра.

– Завтра меня может не быть в Париже. Император вот-вот объявит войну. Элизабет, у нас нет времени.

Делакруа был на голову выше Элизабет и сейчас, глядя на нее сверху вниз, ощущал непреодолимое плотское вожделение. Рядом с ним стояла красивая женщина. Ноздри генерала улавливали аромат духов в ее длинных светлых волосах, уложенных затейливыми локонами в высокую прическу. Ее покрасневшие щеки были нежными, глаза – зовущими, а полные алые губы – еще более зовущими. Для сегодняшнего торжества она надела облегающее шелковое платье. Элизабет всецело окутывала генерала собой.

Сегодня он овладеет ею.

– Элизабет, возможно, завтра мы все отправимся на войну, – напирал Делакруа. – В том числе и Жюль. Вы знаете, я могу ему помочь. Я и дальше хочу ему помогать. – Делакруа обернулся, взглянув в сторону столовой, где по-прежнему толпились гости. – К тому же он не обращает на нас никакого внимания.

Делакруа говорил правду. Жюль был поглощен разговором с другим полковником. В руках он сжимал большой бокал шампанского, далеко не первый за сегодняшний вечер. При таком скоплении гостей он ничего не заметит.

Это было слишком опасно, на редкость возмутительно и в то же время очень соблазнительно. Элизабет не испытывала плотского влечения к Делакруа. Ее влечение к генералу было иного рода, более всеохватным, нежели удовлетворение похоти. То было обещание власти, продвижения ее замыслов, возможность всего, что так много значило для нее в этом мире. Делакруа был могущественным; близость власти возбуждала ее, что, в свою очередь, возбуждало в ней плотское желание. Она посмотрела на генерала, ее сердце забилось быстрее, и она начала решать не когда, а где.

Естественно, она делала это ради Жюля. Все всегда делалось ради Жюля и его карьеры, ради семьи и да, ради Франции. Каждый сыграет свою роль: он на поле сражения, она – дома, и вместе они достигнут главной цели, к которой она стремилась, – жезла маршала Французской армии.

Она спала с генералом еще со времен Итальянской кампании, когда Жюль получил повышение и из подполковника стал полковником. Его направили в итальянский гарнизон, который столкнулся с противником возле Ментаны. Жюль командовал отрядом, чья численность составляла почти бригаду, и случайно наткнулся на гораздо меньшую и плохо вооруженную роту итальянцев, которые во время бури оторвались от основных сил их предводителя Гарибальди. Инцидент оказался одним из тех поворотных моментов войны, что происходят не благодаря стратегии и учету всех обстоятельств, а являются результатом полной случайности, становящейся настоящей удачей. Инцидент ничего не говорил о полководческих качествах Жюля или об отсутствии таковых, поскольку обе стороны испытали лишь крайнее удивление. Без единого выстрела, взмаха сабли или отдания приказа Жюль попросту появился на фоне крупного французского подразделения, состоявшего из пехотинцев и всадников, которое быстро окружило скромный отряд итальянских солдат. Все закончилось, не успев начаться.

Однако в Итальянской кампании, краткой и скучной, где ощущался серьезный недостаток боевых действий, эта стычка с каждым пересказом обретала все более героический облик. Подробности становились все ярче, а исход «битвы» выглядел все неопределеннее. К моменту прибытия в штаб уже повсюду знали о том, что Жюль де Врис – находчивый герой, командующий доблестными воинами. Это был триумф иллюзии. Жюль, остававшийся в составе основных сил, понятия не имел, почему банальная встреча с итальянцами получила такой отклик. Генерал, позднее сообщивший ему о производстве в полковники, не расспрашивал о подробностях. Жюль тоже счел за благо помалкивать.

Элизабет не знала, что сыграло решающую роль: ее связь с генералом, переспать с которым она решила еще до отъезда мужа в Италию, или удача самого Жюля на поле битвы. Вообще-то, ее это не занимало; главное – желаемый результат достигнут. Генерал Делакруа быстро похлопотал о поощрении Жюля и с энтузиазмом поддержал его повышение в звании, дав понять Элизабет, что теперь станет присматривать за новоиспеченным полковником, беречь от превратностей воинской жизни и делать так, чтобы подворачивающиеся возможности доставались именно ему. Повышение в чине сопровождалось новым назначением на более сидячую работу в штабе Императорской гвардии. Это означало, что отныне Жюль будет служить в Париже и реже отлучаться из столицы. Элизабет это нравилось. Теперь муж сможет больше времени проводить с ней и Полем.

Элизабет ни на мгновение не считала свою связь с Делакруа адюльтером. Она не была неверной женой, а лишь проявляла житейский практицизм. Их первая встреча произошла в Отель-де-Виле, в генеральских покоях с шелковыми занавесками, мягкими персидскими коврами и великолепной кроватью под балдахином, оставшейся от эпохи Людовика XIV. Поначалу Элизабет охватил трепет, ибо она знала, что делает, вступая на неведомую тропу, полную опасностей. Бабочки в ее животе стремительно запорхали еще до генеральских прикосновений. И когда он впервые вошел в нее, она закрыла глаза и прочувствовала, с кем спит – с могущественным человеком, сидящим рядом с императором и командующим французскими легионами. От этого ее охватил жар; она пришла в неистовое возбуждение и совокуплялась как безумная. Длинные ногти Элизабет оставляли глубокие царапины на спине генерала, чьи постельные утехи никогда не знали такого вихря и ненасытности плоти.

Она продолжала любить Жюля, и ее любовь к нему не стала меньше. По сути, произошло нечто противоположное. Сейчас она ощущала близость к нему сильнее, чем прежде, сознавая, что играет ключевую роль в их совместных усилиях, направленных на его продвижение по карьерной лестнице. Она хорошо знала Жюля и подозревала, что он не обладает выдающимися воинскими навыками и что последние повышения по службе в большей степени обусловлены его способностью беспрекословно выполнять приказы, нежели его качествами стратега и полководца. В этом не было ничего плохого; вся армия держалась на выполнении приказов. Это лишь означало, что он может использовать каждую подвернувшуюся возможность для своего продвижения. Ее не смущало, что во всех местах, где решались вопросы, связанные с властью: от Тюильри до парламента и от императора и ниже, – плоть в данный момент была средством оплаты. Другие женщины, причем многие, делали то же самое, и потому ей приходилось втираться в доверие и подлизываться. Ее не утешало, что в подобных занятиях она далеко не одинока. Она не нуждалась в одобрении своих действий. Поступки других ее не волновали.

Элизабет стояла в зале с Делакруа, наслаждаясь опасностью и возбуждением, которое испытывала от обилия генералов, дипломатов и аристократов, собравшихся под крышей шато. Она глянула поверх генеральского плеча, и ее пульс участился. Она приняла решение.

– Идите за мной, – шепнула она, слегка коснувшись его руки.

Стремительно повернувшись, она прошла в дальний конец зала, завернула за угол и направилась на кухню. Там была дверь в кладовую, которой пользовались редко. Идя туда, Элизабет надеялась, что выглядит вполне собранной. Только бы не столкнуться с мадам Леавр, ненавистной ей поварихой. Мысль об этом пугала Элизабет. Но повариха находилась в другом конце кухни и зычным голосом отдавала распоряжения слугам. Открыв дверь кладовой, Элизабет прошмыгнула внутрь. Через мгновение туда же вошел генерал, бесшумно прикрыв за собою дверь. Засова с внутренней стороны не было, зато была деревянная лесенка, по которой забирались на верхние полки. Генерал пододвинул ее к двери и втиснул поперечную скобу под дверную ручку так, чтобы дверь не смогли открыть.

Элизабет заключила генерала в объятия. Звуки дома стали тише. На кухне прислуга гремела тарелками и бокалами. Голоса слились в негромкий гул. Изредка доносился взрыв смеха. Они целовались долго и страстно. Элизабет расстегивала пуговицы на генеральском мундире, а генерал возился с застежками ее платья. Снимать платье он не стал, а лишь приспустил с плеч.

Оба застыли, услышав, как снаружи кто-то дергает ручку. Убедившись, что дверь заперта, неизвестный удалился.

– Ce n’est rien[22], – прошептала Элизабет. – Кто-то ошибся дверью. Но нам надо поторапливаться!

Генерал окинул взглядом кладовую. Вдоль двух стен, от пола до потолка, тянулись бурые деревянные полки, уставленные сотнями жестяных и стеклянных банок, а также бутылок. Возле одной стены, в углу, находился стол, используемый для консервирования. Сильные руки генерала подняли Элизабет в воздух и перенесли на стол. Попутно он захватил с полки несколько фартуков, соорудив из них импровизированную подушку. Делакруа лихорадочно расстегнул брюки и спустил их, преодолевая сопротивление собственного вздыбленного члена. Генерал тяжело дышал. Завернув подол платья Элизабет, он разложил ее на столе с распростертыми руками.

– Бернар, входите в меня побыстрее, – тихо произнесла она.

И в то же мгновение он вошел в нее. Его рука сжимала одну грудь, губы сомкнулись вокруг соска другой. Он полустоял, полулежал на Элизабет. Их тела начали двигаться в едином ритме страсти.

Мусса и Поль сидели в сумраке потайного прохода, сравнивали впечатления от слежки за гостями и допивали остатки шампанского. Пьяными они не были. После падения бутылки вина в ней оставалось совсем немного, но оба испытывали приятное тепло во всем теле и легкое головокружение.

– Une soirée magnifique![23] – заявил Поль с уверенностью настоящего знатока, хотя до этого никогда не видел приемов ни в шато, ни в других местах.

– Merveilleux![24] – согласился Мусса. – Особенно гусь.

Они славно повеселились. Бо́льшую часть времени мальчишки провели в тайном проходе, разглядывая сверху лысины, шляпы с перьями и телеса баронессы. А еще они сумели спрятаться под фуршетным столом и насмотреться на туфли, сапоги, нижние юбки и панталоны. Поль хотел было связать шнурки на туфлях у одного банкира, но тот отошел, не дав закончить. Затем мальчишки добавили уксуса в несколько открытых бутылок шампанского и натолкали редиски в торт. Набив карманы разными вкусностями, они ушли за дом, где уселись под деревом, наблюдая за приезжающими и отъезжающими гостями. Шнурки вдохновили Муссу проделать то же самое с конскими хвостами. Ребята прокрались за спинами ливрейных лакеев, стоящих у карет. Пригибаясь к земле, они привязали несколько конских хвостов к каретам, после чего связали поводья у разных карет. Изрядно нашкодив, мальчики беспрепятственно сумели вернуться под дерево.

А затем произошла история с гусем. Когда это случилось, ребята были на кухне. Какая-то дворняжка, пробравшись сквозь лес ног гостей, юркнула под фуршетный стол, откуда выбежала в коридор и очутилась на кухне, где нагло схватила целого жареного гуся, которого мадам Леавр собралась нарезать. Повариха была женщиной дородной, всегда носившей простое черное платье и белый накрахмаленный фартук. Если повариху охватывало соответствующее настроение, ее действия отличались предельной серьезностью. При виде четвероногого воришки глаза поварихи вспыхнули свирепым огнем. Она схватила мясницкий нож и погналась за тщедушным псом, весившим почти столько же, сколько гусь, болтающийся в его пасти. Оба выскочили из задней двери, настежь открытой для прохлады, и помчались по лужайке. Мадам Леавр была отнюдь не молодой. Мальчишек удивило, что она способна так быстро бегать, однако пес бежал быстрее. Кражу гуся повариха расценила как личное оскорбление. Поймай она дворняжку – располосовала бы вдоль и поперек. Однако псу повезло, и он улизнул вместе с трофеем. Для ребят это было главным событием вечера, чего не скажешь о мадам Леавр. Вспоминая о нем, оба выли от смеха.

– Вспомнил про гуся и снова проголодался, – признался Поль. – Схожу-ка я на кухню и раздобуду нам еды.

– С такой-то чумазой физиономией? Уж лучше я пойду, или ты сначала умойся.

Даже в сумраке было видно, какое грязное лицо у Поля. На щеках белели борозды, оставленные шампанским. Это была особая чердачная грязь, которая при попытке ее смыть только размазывается по лицу. Если он появится внизу, подумают, будто его изваляли в луже, а идти сейчас умываться претило его душе.

У Муссы вид был не лучше. Верхнюю часть туловища покрывал слой все той же грязи, делавшей заметнее длинный шрам под грудной клеткой, оставшийся после столкновения с кабаном четыре года назад. Его рубашка, которой он преграждал путь шампанскому, валялась где-то в проходе. Но лицо оставалось сравнительно чистым.

– Ладно, – согласился Поль. – Иди ты. Надень мою рубашку. Пока ходишь, я слазаю за твоей.

Поль снял рубашку и протянул Муссе, который надел ее через голову и открыл потайной люк, ведущий в их комнату.

Поль двинулся по проходу. Миновав стену, окружавшую черную лестницу, он пополз дальше. По пути он останавливался и заглядывал в каждое смотровое отверстие. Заглянул в кабинет графа, где было темно. Заглянул в пространство кухни и увидел Муссу, разговаривающего с мадам Леавр. Потом заметил половицу с выемкой, которую они, кажется, еще не поднимали. Подняв ее сейчас, Поль опустился на колени и приник к смотровому отверстию. Он увидел часть стола и две руки – мужскую и женскую. Похоже, внизу находилась кладовая. Поль чуть сдвинулся, чтобы видеть получше. Сначала Поль не понимал, что видит. Но когда его мозг уразумел виденное, глаза мальчика округлились.

На столе он увидел свою мать, лежащую на спине. Рядом был мужчина в военной форме. Генеральской. Поль заметил пояс Императорской гвардии. Генерал нагнулся над матерью; его брюки были спущены ниже колен. Оба качались взад-вперед, издавая странные звуки. Остальное Поль видел как в тумане. Его взору открылись материнские груди, которые прежде он не видел или видел очень давно и не запомнил; такие же, как у баронессы, груди, но это были груди его матери, совершенно голые. Ее платье было спущено с плеч. Мужчина мял ее груди и целовал их – он их целовал! Мать лежала с закрытыми глазами. Поль догадывался, что мужчина не делает ей больно, но не знал, как называется то, чем они занимались. Он не понимал выражения материнского лица и не знал, что вообще происходит, кроме того, что мать была с другим мужчиной и оба как-то странно себя вели. Потом она поцеловала мужчину. Про поцелуи Поль знал. Однажды он видел, как отец целовал мать. Оба думали, будто Поль не смотрит на них. Но поцелуй матери с этим мужчиной отличался от поцелуя с отцом и еще больше отличался от поцелуев, которыми она награждала Поля… Он увидел, как глаза матери широко раскрылись. Она застонала, выгнула спину и произнесла:

– Oui! Mon Dieu! Oui![25]

Мать глядела в потолок, туда, откуда на нее смотрел Поль. Он испугался и подумал, что она смотрит на него, но потом вспомнил: мать никак не может его увидеть, особенно сквозь эти маленькие дырочки. Такое просто невозможно. И все равно он отпрянул от смотрового отверстия и сел.

Поль тяжело дышал, его лицо пылало, сердце колотилось, и эти удары отдавались в ушах. Так с ним было однажды, когда он выпал из замка на дереве и ему отшибло дыхание. Потом дыхание вернулось, но какое-то время оставалось судорожным. Сейчас Поль ощущал нечто похожее, только он находился не в замке на дереве и ниоткуда не падал. Он лишь увидел свою мать и того мужчину. Полю было страшно, страшно до зуда во всем теле. Он понятия не имел, как называется увиденное им, и только чувствовал: это что-то очень личное, что-то такое, чего его матери нельзя делать с чужим мужчиной.

Поль закрыл глаза, чесавшиеся от грязи, потер их и попытался разобраться во всем этом. Ему было стыдно подглядывать за матерью. Поль сознавал: он сделал что-то недопустимое, что-то ужасно неправильное, чего нельзя было делать. Ему нельзя было смотреть, но произошедшего не вернешь. Что сделано, уже не изменить. Лучше бы они с Муссой не забирались сюда, лучше бы он вообще не знал о дурацких смотровых отверстиях и проходах, а сидел бы сейчас в замке на дереве.

Из темноты послышался голос Муссы, звавший его:

– Поль! – (И снова тишина.) – Поль, ты где? Я принес еду. И стянул еще одну бутылку. Поль!

Поль не отвечал. Он молча сидел, подтянув колени к груди, спрятав лицо в грязных ладонях и изо всех сил стараясь не заплакать.

Спустя четыре дня Луи-Наполеон объявил войну.

Жюль готовился к отъезду на фронт. Его дни превратились в безостановочный поток действий. Он уезжал в Тюильри рано утром и возвращался поздно вечером, едва выкраивая время на еду. Но даже дома, когда все спали, кроме Жюля и ребят, к нему приезжали офицеры и солдаты. Мальчишки следили за ними из окна своей комнаты, выходящей на дорогу к шато. Все делалось в спешке. Курьеры быстро подъезжали к дверям, соскакивали с лошадей и входили в дом, неся депеши. Они громко топали по полу холла. Затем наступала тишина, пока курьеры ждали, а потом топот возобновлялся. Курьеры уезжали, увозя ответные депеши.

Иногда по ночам мальчики слышали, как Анри и Жюль спорят. О чем – этого они не понимали, улавливая лишь то, что споры касались войны. Мусса хотел выбраться в тайный проход и подслушать, но Поля это не занимало. Он сказал, что ему надоело ползать по грязи.

Поль благоговел перед отцом. Теперь, когда началась война, отец казался ему самым важным человеком в Париже, уступающим по значимости разве что императору. Жюль был самым большим, самым храбрым и наиболее могущественным из всех известных Полю мужчин. Мальчик раздувался от гордости, видя, как солдаты салютуют отцу, замирают в присутствии полковника де Вриса или спешат выполнить его приказ. Полю нравилось смотреть, как отец надевает форму. Отец делал это с отменной тщательностью; каждое движение было точным и упорядоченным, каждый сантиметр ткани отглажен, каждая пуговица начищена, каждая мелочь учтена. Когда полковника не было дома, Поль дотрагивался до его парадной формы, сабли, пистолетов и малиново-красного пояса и пытался себе представить, каково это – быть солдатом. Мальчик мечтал о форме, которую однажды наденет сам.

Два года назад, когда Полю исполнилось восемь, Жюль стал позволять сыну полировать свою саблю. Поль брал отцовскую саблю, словно святыню. Она была больше метра длиной, с эфесом из слоновой кости, заканчивающимся головой орла. Сабля принадлежала его прапрадеду и сослужила тому хорошую службу во время революции 1789 года. Поль проводил пальцем по клинку, делая это осторожно, ибо тот был острым как бритва и он легко мог порезаться. С помощью полировочного средства и мягкой тряпки Поль начищал клинок до тех пор, пока на том не появлялось его отражение. Закончив работу и считая, что справился на отлично, он показывал саблю отцу. Полковник критически осматривал оружие, всегда находил изъян и выговаривал сыну, как новобранцу:

– Сабля – твой спутник, твой друг. Она продолжение твоей чести. Так покажи свою гордость, сын. Заставь ее выглядеть соответствующим образом.

Порой, как бы Поль ни старался, он не видел изъяна, однако безропотно начинал все заново. Нередко ему приходилось трижды полировать отцовскую саблю, прежде чем полковник принимал работу.

Сейчас, когда Жюль у себя в комнате собирал чемоданы, укладывая туда все: от форменной одежды до туалетных принадлежностей и бумаг, Поль снова полировал отцовскую саблю. Мусса стоял рядом. Ребята все делали вместе, кроме полировки сабли. Мусса помогал тем, что подавал тряпку и держал баночку с полировочным средством, но прикасаться к сабле Поль ему не разрешал.

– А где наши солдаты начнут войну? – спросил Мусса, наблюдая за работой Поля.

– Не знаю, – пожал плечами Поль. – Где-нибудь, где встретят пруссаков и станут их убивать. Наверное, в Пруссии.

– Бьюсь об заклад, твой отец убьет их видимо-невидимо.

– Может, целую тысячу.

Мусса присвистнул. Это казалось слишком много даже для дяди Жюля.

– А как он может убить столько пруссаков?

– Не знаю. Сначала пронзит их саблей. Вот так. – Поль взял саблю обеими руками и пронзил воображаемого пруссака. – Думаю, он и стрелять в них будет, чтобы наверняка.

– А если они в ответ тоже начнут стрелять?

Поль нахмурился:

– Все знают, что пруссаки не умеют целиться. Пруссаки – они слабаки.

– Не они ли разгромили австрийцев?

– Австрийцы тоже слабаки.

Мусса знал, что это правда. Все так говорили.

Наконец Поль закончил полировать саблю. Мальчик был уверен, что та еще никогда не выглядела так великолепно. Он попросил Муссу проверить, и, хотя тот не касался сабли, Поль снова прошелся по клинку тряпкой, затем с величайшим трепетом передал отцу. Отец поднял саблю и стал всматриваться. Поль затаил дыхание, ожидая неминуемого приказа полировать заново. Жюль оглядел клинок с обеих сторон. Посмотрел на дневной свет. Клинок сверкал. Поль хорошо справился с работой. Сын достиг совершенства. Но Жюль не был склонен проявлять нежности и рассыпаться в похвалах. Он даже не мог себе позволить улыбки признательности. К Полю он обращался так, словно говорил с рядовым.

– Хорошо поработал, – сказал Жюль, сопровождая слова коротким кивком. – Принято.

Он положил саблю на стол и продолжил сборы.

Поль был в экстазе.

На следующее утро Жюль покинул дом еще до восхода солнца. Элизабет и мальчики поехали вместе с ним на Северный вокзал. Поль с отцом сидели на переднем сиденье кареты, Мусса и Элизабет – на заднем. После того вечера Поль сторонился матери, не зная, как смотреть на нее и что говорить. Ему было неловко находиться рядом с ней, и потому он старался держаться подальше. Элизабет, поглощенная своими мыслями, этого даже не замечала.

Невзирая на раннее утро, улицы бурлили военной лихорадкой. Карета едва протискивалась среди других карет и повозок. Разносчики продавали газеты, полные галльской страсти. Даже в лае собак и крике петухов ощущалась дерзкая самоуверенность непокорного Парижа. Куда-то спешили толпы солдат, двигаясь в разных направлениях. Из-за обилия фургонов с амуницией и тыловым обеспечением на дорогах постоянно возникали заторы.

Вся лихорадка улиц просачивалась и на железнодорожный вокзал. Движение пассажирских поездов было прекращено. К перронам – один за другим – подавались составы, куда – один за другим – грузились полки солдат. На боковых путях шла погрузка товарных вагонов. Составы отходили чуть ли не каждые пять минут. На вокзал безостановочно прибывали вооруженные люди. Порядок отсутствовал, везде царила неразбериха. Солдаты понятия не имели, куда направляются и где остальные их сослуживцы. Им лишь приказали явиться на вокзал, ничего больше не объяснив. Одни пришли раньше времени, другие опоздали, а некоторые вообще перепутали вокзалы. Многие были пьяны. Кто-то падал и засыпал прямо на платформах, и проходящие грубо пинали их. Женщины порывисто обнимали мужчин и прощались со слезами на глазах.

Жюль сердито проталкивался по платформе, возмущенный хаосом. Элизабет и ребята спешили следом, дожидаясь, когда он останавливался и отчитывал пьяного или приказывал сдвинуть тележки и ящики, загораживавшие проход. Это было безнадежным занятием, но Жюль не был бы Жюлем, если бы не попытался навести порядок.

– Эй, вы! Передвиньте эти ящики! Капрал! Пусть этого пьянчугу отнесут в здание вокзала! Проследите, чтобы его фамилия была отмечена в рапорте… Где ваш командир?.. Где ваша винтовка?.. Кто здесь главный?

Его усилия почти не давали результатов. Кто-то из солдат ухмылялся и показывал неприличные жесты за спиной полковника. Поль, видя это, удивлялся и тревожился, что отцовские приказы не выполняются. Мусса просто глазел по сторонам. Элизабет шла со страдальческим выражением лица. Она боязливо обходила пьяных, горы мусора и ящиков и всячески старалась ничего не задеть, сожалея, что ей не хватило ума проститься с Жюлем дома. Наконец они добрались до нужной платформы. Состав еще только подавали, и им пришлось ждать. Поль стоял рядом с отцом и смотрел, как паровоз выплевывает дым в потолок. Пронзительный свисток разнесся по всему громадному пространству вокзала. Из-под вагонов выплывали клубы пара, окутывая платформу белым туманным покрывалом.

Поль инстинктивно потянулся к отцовской руке, но полковник отдернул руку.

– Ты слишком большой, чтобы держаться за руку, – даже не взглянув на сына, бросил Жюль.

Мальчик опустил руку и почувствовал, как покраснело его лицо. Возбуждение утра сменилось ощущением, что отец действительно уезжает на войну. И это только начало другой жизни, в которую ему предстоит погрузиться. Отец уезжает. Поль не увидит его, возможно, долгое время. Поль не знал, сколько длятся войны. Он спросил Муссу, но тот тоже не знал и предложил спросить Гаскона, который обычно знал все. Но Гаскон лишь пожал плечами:

– Столько, сколько понадобится.

Поль чувствовал комок в горле. Жаль, что нельзя поехать вместе с отцом.

Элизабет стояла рядом с Жюлем. Ее лицо было спокойным, без тени напряжения. Она давно перестала волноваться о том, что муж может погибнуть в сражении. Она настолько уверилась в его маршальском будущем, что смерти придется отойти в сторону, пропустив вперед судьбу. Нынешняя война виделась Элизабет благословением. Именно это ей и требовалось… им обоим. Война потрясающе ускоряла продвижение по службе. Она говорила au revoir[26] полковнику, а встречать будет генерала. Она улыбнулась мужу, готовому подняться в вагон:

– Жюль, я уверена, что ты привезешь нам доблестную победу.

Жюль сдержанно поцеловал ее в щеки. Проявление чувств на публике вызывало у него неловкость.

– Я напишу, когда обстоятельства позволят, – сказал он.

– Дядя Жюль, убей как можно больше пруссаков! – воскликнул Мусса.

Жюль махнул племяннику и уже собирался поставить ногу на ступеньку вагона, когда к нему подбежал Поль:

– Отец, подожди! Я забыл! Я сделал тебе подарок!

Улыбаясь во весь рот, Поль протянул отцу фигурку, вырезанную из дубовой дощечки, грубую, но узнаваемую. Игрушечного солдатика. Одна рука у него отломалась, поэтому Поль разыскал прутик и превратил в винтовку со штыком, приклеив на место отсутствующей руки. Он нарисовал солдатику лицо и пуговицы на мундире, а из скорлупы грецкого ореха сделал шапку. Деревянный воин слегка улыбался.

Жюль повертел солдатика в руках. Подарок сына глубоко тронул его; он догадывался, сколько времени ушло у Поля на эту поделку. Однако лицо Жюля осталось бесстрастным. С таким же лицом он обычно проверял состояние сабли, отполированной сыном.

– Твой солдатик покалечен, – сказал Жюль. – И наши солдаты не носят таких шапок. Тебе надо быть внимательнее. – Он опустил солдатика в карман мундира. – Ладно. Сделай другого, поаккуратнее.

Повернувшись, Жюль скрылся в вагоне.

Глава 5

– Через неделю мы переправимся на другой берег Рейна, а через две будем в Берлине, – с уверенностью предсказывал Жюль, когда еще находился в Париже.

Такова была скорость продвижения французской армии во всех войнах, которые вела Франция последние двести лет. Но не в этот раз и не в войне с Пруссией. Известия с фронта вызывали отчаяние. Число поражений нарастало с ошеломляющей быстротой. Ожидавшегося вторжения в Пруссию так и не произошло. Задержки и нерешительность парализовали французскую армию, а в это время прусские войска и артиллерия хлынули во французские области Эльзас и Лотарингию. За скромной победой французов под Саарбрюккеном последовала стремительная череда унизительных поражений в Форбаке, Вёрте и Висамбуре. Страдая от телесных недугов, Наполеон III передал всю полноту командования маршалу Базену, армия которого оказалась запертой в городе-крепости Меце близ прусской границы. Пруссаки окружили город, взяв в железные тиски, перерезали телеграфные провода и стали сооружать временную железную дорогу, чтобы облегчить переброску войск для осады. А она, по всем расчетам, ожидалась длительной.

Французские войска оставляли одну линию обороны за другой: сначала позиции на реке Саар, затем на Мозеле и далее на Маасе. Нанси они сдали без боя четверым прусским солдатам. Оборона перевалов в Вогезах тоже пала. Страсбург был изрешечен вражеской артиллерией, Туль находился под осадой. В Живоне французские войска охватила паника от одного только вида надвигающегося противника, и они разбежались, попрятавшись по лесам. Части, находившееся в Гравелоте, оказались храбрее. Они подали сигнал к бою, стояли до конца и погибли. Над Францией разверзлись небеса, и в этой буре все громы и молнии принадлежали пруссакам, а дождь целиком состоял из французской крови.

Так было везде. За поражением следовала катастрофа. Кончилось тем, что Третья армия под командованием прусского крон-принца погнала войска генерала Мак-Магона вглубь французской территории, угрожая ударить по Парижу. Измученная, голодная и ошеломленная случившимся, армия Мак-Магона отступила к Шалону.

Жюлю не было свойственно погружаться в донесения о неудачах и отступлениях. В невзгодах он всегда черпал силу, а поражение придавало ему решимости. Он находился в составе четырех корпусов новой армии, насчитывающих сто сорок тысяч солдат, и двигался на соединение с силами маршала Базена, успевшего передать по телеграфу свое намерение прорвать осаду Меца.

Ей-богу, Франция еще покажет этим пруссакам.

Покажет всему миру.

И хотя у Жюля был повод для оптимизма, его настроение оставалось мрачным. Происходили крупные сражения, тысячи солдат отдавали свои жизни, а его сабля дремала в ножнах, пистолет сверкал чистотой, и он ни разу не вынул из чехла винтовку. Он пока не видел ни одного пруссака, даже пленного. Вместо этого его полк переместили в тыл новой армии, где его солдаты ловили мародеров и поджигали французские склады, чтобы те не достались врагу. То и другое лишь отупляло солдат, понижая их боевой дух.

Там, где проходила армия, не оставалось ни прутика, ни кустика, ни травинки. Нижние ветви деревьев – и те срезались. Посевы целиком были втоптаны в землю. Все, что не успели вывезти, давилось колесами, копытами и сапогами до состояния неузнаваемого месива. Казалось, по здешним местам пронеслась огромная стая саранчи, пожирая все на своем пути. И вот по этой жуткой рукотворной пустыне Жюль вел свой полк, высматривая отставших солдат и бдительно следя, не появятся ли пруссаки. Однако те не появлялись. Расчет на соединение с Базеном зависел от скорости, но погода и местность словно сговорились, чтобы замедлить продвижение. Над головами солдат разразилась сильнейшая гроза, сопровождаемая ливнями. Фургоны вязли на раскисших дорогах; их приходилось опрокидывать и оттаскивать в сторону. Пушки пришлось бросить. Без сухих дров невозможно было развести костры. Солдаты довольствовались сухим пайком, пили горькое вино и жались друг к другу в насквозь промокших палатках.

Жюлю с каждым часом прибавлялось хлопот в тылу армии. Число дезертиров постоянно росло; тех, кого ловили, арестовывали и отправляли обратно в Шалон. Повсюду встречались солдаты, отставшие от своих полков. Сначала их были десятки, затем уже сотни. Многие были пьяны до бесчувствия и падали в придорожные канавы. Армия прошла через Реймс, где не сумела достать провиант в нужном количестве. В результате солдаты стали грабить местных крестьян. Армия отбирала у них все: от скота и зерна в амбарах до запасов продуктов в кладовых. У крестьян остался лишь гнев, яростно выплескивавшийся на Жюля и его людей.

Негоже было гордому полковнику Императорской гвардии убирать за деморализованной армией. Где же враг, на битву с которым он рвался?

Жюль знал только один способ избавиться от дрянного настроения.

Нужно отыскать хотя бы нескольких пруссаков и уничтожить их.

– Здравия желаю, господин полковник, – отсалютовав, произнес майор Дюпре, эскадрон которого подъехал навстречу Жюлю. – Все спокойно. Ночные патрули доложили обстановку. Они углублялись на десять километров во все стороны. – Майор махнул рукой на юго-восток, где поднимались невысокие горы, затем на юг, где едва виднелась цепь деревьев. – Если пруссаки появятся, их надо ждать оттуда.

– Они непременно появятся, причем скоро, – кивнул Жюль, глядя в сторону стада коров, исчезающего в лесу позади армии. – Мы же не мчимся через всю Францию. – Он обернулся через плечо. – Дожди хотя бы прибили пыль. По крайней мере, теперь видно, что к чему.

Жюль вынул из рюкзака полевой бинокль и стал медленно, методично осматривать горизонт на юго-востоке. Там были пруссаки, в этом он не сомневался. Вчера целый день слышалась отдаленная канонада и эпизодические перестрелки. Однако и в бинокль он ничего не увидел. Дело дрянь.

С северо-востока примчался вестовой. Чувствовалось, он несся сюда во весь опор.

– Господин полковник! Генерал Мак-Магон поворачивает свою армию на север для пополнения запасов продовольствия в Ретеле. Вам приказано сосредоточить ваши патрули на юго-востоке. По мнению генерала, именно там произойдет столкновение с пруссаками.

– Генерал направляется в Ретель? – переспросил Жюль, желая удостовериться, что не ослышался.

– Да, господин полковник. У Седьмой армии до сих пор нет патронов. С едой туго. Раздобыть провиант у местных крестьян не представляется возможным. Генерал хочет растянуть имеющиеся запасы еще на четыре дня, пока наша армия совершает обход.

Отсалютовав, вестовой вновь умчался.

– Боже мой, господин полковник! Поворачивать на север – это безумие, – сказал майор Дюпре. – Мы и так еле тащимся. А теперь нам приказывают изменить направление и идти опасным путем. Пруссаки поймают нас в ловушку. Мы не успеем вовремя соединиться с войсками генерала.

Жюль сам не верил в такую возможность.

– Полагаю, вы правы, майор. Но раз Ретель, значит Ретель. Будем выполнять приказ.

На холмах Аргонны в окружении каменистых картофельных полей и островков берез и ясеней стоял небольшой крестьянский дом. Позади находился сарай. Оба строения были старыми, ветхими и разваливающимися, с протекающими крышами, треснутыми стеклами в окнах и дверями, которые не закрывались. Все говорило о бедности этого места, способного еле-еле прокормить живущих здесь. За сараем виднелось русло речки, которая весной и в начале лета несла воды с холмов в Маас. Сейчас русло пересохло. Основная часть армии прошла западнее, поэтому у здешних жителей уцелели лошади, вол, свинья и куры.

Сарай полыхал. Испуганные животные кружили по двору, кричали, визжали и пытались перепрыгнуть через забор. У двери дома виднелась коновязь с шестью оседланными лошадьми, но людей вокруг не было.

Майор Дюпре, находившийся в нескольких километрах от дома, видел густой столб дыма над горящим сараем.

– Пруссаки? – спросил он, указывая на дым.

Жюль прильнул к биноклю:

– Возможно. Давайте разведаем.

Они быстро поскакали к дому, внимательно следя за окрестным лесом. Там было тихо. Лес казался пустым, даже птицы не порхали. Осторожно приблизившись к дому, они увидели все тех же лошадей, привязанных возле входной двери.

– Это не прусские лошади, – сказал майор. – И не французской армии. – Он задумался. – Может, нерегулярные части?

– Если да, они не должны… – начал было Жюль, но осекся, услышав мужской смех, сменившийся ужасающим стоном, который становился все громче.

Из задней двери выскочила молодая женщина, прижимая к груди маленького ребенка. Свисавшие со лба волосы почти закрывали испачканное лицо. И тем не менее Жюль разглядел миловидные черты ее лица. Платье было разорвано на шее и свисало с плеча. Она бежала, вздымая пыль и волоча одну ногу. Судя по всему, у нее была деформирована стопа. Женщина бежала к фасаду дома и вдруг увидела Жюля и его солдат. Испугавшись, она резко выпрямилась. Стон превратился в пронзительный крик. Женщина в отчаянии оглянулась по сторонам и побежала к горящему сараю.

Жюль торопливо спешился и устремился к женщине. Майор Дюпре отправил двоих солдат проверить усадьбу по периметру. В этот момент из задней двери появился мужчина. На нем была форма капитана франтирёров. Он громко хохотал и хлопал в ладоши, словно в такт танцу.

– Ma chérie![27] – крикнул он женщине вслед. – Ты так рано нас покидаешь! А мы только начали!

Женщина не переставала стонать. Она скрылась за стеной горящего сарая, волоча увечную ногу и держа путь к воротам. Капитан франтирёров устремился за ней. Следом за капитаном из дома вышли его люди. Все они были в серой форме, хлопали в ладоши, смеялись и пили бренди, передавая бутылку по кругу.

– Капитан! – Голос Жюля прогремел, как раскат грома.

Изумленный капитан обернулся. Увидев полковника, он застыл, перестав улыбаться во весь рот. Жюль не сводил с него глаз. Полковника замутило. Он уже догадывался, что́ здесь происходит. Жюль был наслышан о франтирёрах. Так называли нерегулярные войска, фактически являвшиеся партизанскими отрядами. Франтирёров мобилизовали после первых поражений французских войск. На них возлагалась обязанность чинить препятствия пруссакам, устраивать засады, перерезать линии снабжения и сеять смятение во вражеских рядах. Они же должны были сражаться с прусскими уланами, которых отправляли мелкими группами, чтобы наводить ужас на местных жителей. Франтирёры отрицали привычную армейскую дисциплину, предпочитая свободно перемещаться и использовать тактику различных уловок и ухищрений. Сражались они свирепо, однако получали немало обвинений в свой адрес за чрезмерную жестокость не только к врагам, но и к гражданскому населению. Говорили, что франтирёры с необычайным рвением резали глотки пойманным пруссакам, брали части вражеских тел в качестве трофеев, а придуманные ими пытки были затяжными и отвратительными. Жюль не знал, где тут правда и где домыслы. Он собственными глазами видел франтирёров в Шалоне, найдя их грубыми и неуправляемыми. «Половину из них следует отдать под трибунал, – подумалось ему, – а вторую выгнать взашей». Те, что находились сейчас перед ним, продолжали смеяться, хотя и тише, и все так же передавали бутылку по кругу. На Жюля и его солдат они смотрели с нескрываемым презрением.

– Майор Дюпре, отправьте нескольких солдат на тушение пожара. Пусть позаботятся о животных и выведут их за забор.

Отдав распоряжение, Жюль снова повернулся к капитану франтирёров. Вид у того был неопрятный, и от него разило алкоголем. Это был рослый, сильный мужчина с окладистой черной бородой, особенно выделявшейся на фоне гривы седеющих волос. Густые брови бросали тень на глаза, покрасневшие от обильной выпивки, но смотревшие дерзко и угрожающе. Всем своим видом капитан производил впечатление человека, которого насильно оторвали от важного дела.

– Капитан! Какого черта вы тут торчите?!

– Да вот, проезжали мимо и увидели нескольких…

– Капитан, обращаясь ко мне, извольте называть меня полковником! Или вы забыли, как приветствовать старшего по званию? Ваше имя! Как называется ваша часть?

Капитан нахмурился и с нескрываемым презрением кое-как отсалютовал:

– Имею честь представиться, полковник: капитан Викто́р Делеклюз, Третий вузьеский полк нерегулярных войск, – медленно произнес он, нарочито растянув предпоследнее слово; кто-то из его солдат захихикал. – Как я говорил, полковник, проезжали мимо и увидели нескольких пруссаков.

– Здесь? Вы видели пруссаков в этих местах?

– Я ведь ясно сказал, правда?

– Господин полковник! Подойдите сюда! – послышался напряженный голос майора Дюпре.

Оставив капитана, Жюль поспешил за горящий сарай, где увидел увечную женщину с ребенком. Она сидела на земле, прислонясь к ограде, рядом с телом мужчины, явно ее мужа. Он лежал на спине, раскинув руки и ноги. Карие глаза смотрели в небо, но уже ничего не видели. Его убили выстрелом в лоб.

Пока Жюль шел, крестьянка плотно сжала колени и начала раскачиваться. Ее стоны превратились в непрерывное утробное мычание, чем-то напоминающее коровье. Она крепко, до белизны костяшек, прижимала к себе дочурку. Той было около трех лет. Девочка смотрела большими выразительными глазами и хлопала длинными ресницами. Глаза малышки распухли от слез. При виде Жюля и майора Дюпре она спрятала личико на материнской груди, и они обе стали раскачиваться взад-вперед, взад-вперед.

На них упала тень. Женщина взглянула за спину Жюля, сжалась и начала раскачиваться еще быстрее. Жюль обернулся и увидел Делеклюза.

– Ждите возле дома, капитан! – приказал Жюль.

– Чего ждать? – поинтересовался Делеклюз.

Глаза Жюля негодующе вспыхнули.

– Майор Дюпре! Проводите этого…

Делеклюз нахмурился и пошел назад, не дослушав приказа. Жюль снова опустился на колени перед женщиной.

– Мадам… – осторожно взяв ее за руку, произнес он.

Женщина отпрянула. Он убрал руку. Крестьянка испуганно смотрела на него.

– Мадам, я должен знать. Этот капитан, – он указал на удалявшегося Делеклюза, – этот капитан говорит, что здесь побывали пруссаки. Я должен знать, мадам. Это правда? Они издевались над вашей семьей? Пруссаки убили вашего мужа?

Женщина вздрогнула. Ее тело задрожало, как лист на ветру. Она не произнесла ни слова. Глаза по-прежнему были полны ужаса.

– Мадам, s’il vous plaît[28]. Сейчас вы в безопасности. Расскажите о том, что здесь произошло. Если это пруссаки, мы должны быстро их найти.

Молчание.

Жюль сделал еще несколько попыток, но и они не дали результата.

– Майор, попробуйте вы ее разговорить, – сказал он Дюпре и вернулся к Делеклюзу.

– Поди наплела вам с три короба, полковник? – спросил Делеклюз.

– С чего ей врать? – резко спросил Жюль.

– Так она же истеричка. Может наговорить чего угодно.

– Что именно в ее словах так вас волнует, капитан? – спросил Жюль, окинув его холодным, оценивающим взглядом.

– Она же калека, полковник. Увечная крестьянка. От нее нет никакого толку.

– Капитан, вы вызываете у меня отвращение. Она француженка. А вам бы следовало вплотную заняться пруссаками.

– Мы и занимались.

– Только их не видно. Никаких признаков, что они здесь были.

– А они были здесь, полковник. Говорю вам, были. Четверо. Уланы. Я их видел и мои люди тоже. Мы их спугнули. Что скажете насчет убитого крестьянина, полковник? Думаете, он застрелился?

– Удивляюсь вам, капитан. Почему вы не отправились в погоню за уланами?

– Мы как раз собирались, а тут вы появились.

– Когда я здесь появился, вы собирались в погоню за этой женщиной.

– Бросьте, полковник. Я просто решил немного позабавиться.

В этот момент вернулся один из лейтенантов, отправленных на разведку вокруг дома.

– Уланов видели? – спросил Жюль.

– Нет, господин полковник. Никаких признаков. Мы сделали два круга. Rien du tout, Colonel[29].

Жюль пристально смотрел в глаза капитана. Он был уверен, что Делеклюз врет. Жюль не сомневался: перед ним убийца и вор, но, пока женщина не заговорит, он был бессилен что-либо сделать. Майор Дюпре тоже не смог вызвать ее на разговор. К тому же им нельзя было здесь застревать. Надо двигаться дальше.

– Похоже, ваши пруссаки, капитан, растворились в воздухе, – сказал Жюль.

– Этим мерзавцам, полковник, в сообразительности не откажешь, – усмехнулся Делеклюз.

Жюль подошел к нему вплотную:

– Я думаю, капитан, что вы лгун. Думаю, что вы убийца и трус.

Делеклюз оцепенел, его лицо стремительно краснело, рука потянулась к эфесу сабли, но он опомнился.

– Убирайте ваших свиней прочь отсюда, Делеклюз! Чтобы и духу вашей вонючей орды здесь не было! Если я снова вас увижу, то арестую, даже если мне придется выдумать причину. С удовольствием бы посмотрел, как вы станете ухмыляться под ножом гильотины.

Капитан Делеклюз отсалютовал с веселой наглостью:

– Да, господин. Je t’emmerde[30]. Имел я вас, господин полковник.

Лейтенант, остававшийся в седле, услышал оскорбление и взялся за винтовку. Жюль почувствовал, как в нем бурлит кровь. За все время военной службы он не слышал подобных оскорблений в свой адрес. В Париже он бы сам приказал арестовать наглеца и отдать под трибунал. Даже в Шалоне, в условиях полевого лагеря, он бы сделал то же самое. А находись Делеклюз в составе регулярных французских войск, Жюль устроил бы ему трибунал здесь и сейчас.

Но в данный момент Жюль готовился совершить величайшую в своей жизни ошибку.

Он презирал этого человека и не считал капитана частью военной элиты. Для него Делеклюз был вором, командующим шайкой бандитов и негодяев, а потому не стоил его плевка. Жюль не мог выделить солдат, чтобы арестовать капитана и препроводить в Шалон или Париж для суда. Он не сомневался, что разношерстная свора убийц уничтожит достаточно пруссаков, и это ошибочное предположение перевесило его потребность в справедливости.

Итак, Жюль не принял никаких мер, охладил пыл своего младшего офицера и позволил франтирёрам уйти.

– Laissez[31], лейтенант. Это пустяки. Эти… эти люди сейчас уедут.

Делеклюз улыбнулся во весь рот:

– Так точно, полковник. Удаляемся. – Он повернулся к своим. – On y’va, messieurs[32], – сказал он, слегка поклонившись полковнику и махнув своим людям.

Те, посмеиваясь и отпуская шуточки, покинули двор, быстро забрались в седла и уехали.

– Отребье, – поморщился лейтенант.

– Ублюдки, – сказал полковник.

Один из солдат вырыл неглубокую могилу и похоронил крестьянина. Женщина с безучастным лицом наблюдала за происходящим, продолжая сидеть на том же месте. Дочка выглядывала из-под материнской руки. Когда настало время уезжать, майор Дюпре помог женщине встать и отвел в дом.

Огонь быстро погас сам. Сарай и все, что в нем находилось, сгорели дотла. Над пепелищем поднимались ленивые струйки дыма. Распорядившись готовиться к отъезду, Жюль зашел в дом. Женщина сидела в сумраке бедно обставленной комнаты, прижимая к себе дочь. Жюль остановился перед ними. От всего, что произошло, на душе у него было паршиво, однако нужные слова не находились.

Он осторожно протянул руку и коснулся волос малышки. Они были мягкими и напомнили ему волосы Поля в младенчестве. Постояв еще немного, он повернулся и вышел.

Спустя полчаса Жюль уже находился на вершине утеса, откуда они с майором Дюпре вели наблюдение за местностью. На севере виднелась черно-серая масса армии, продолжавшей медленно двигаться в сторону Ретеля. Пруссаки если и появятся, то где-то на востоке, хотя пока он не видел никаких признаков неприятеля. Жюль отправил два эскадрона на северо-восток и один на юго-восток, приказав встретиться к концу дня в деревушке Маршо.

После тщательного осмотра горизонта Жюль направил бинокль к подножию утеса и в долину, расстилавшуюся под ними. В поле зрения попал крестьянский дом. Жюля и сейчас преследовали глаза увечной крестьянки и испуганные глазенки ее дочери. При мысли о франтирёрах его горло наполнилось желчью. Ему было недостаточно сражения с пруссаками. Нужно разобраться и с этими скотами.

Как бы я хотел сейчас оказаться в авангарде этой армии, а не в ее тылу!

– Господин полковник! – вдруг тронул его за рукав майор.

Жюль посмотрел туда, куда указывал Дюпре. Солнце находилось у них за спиной, что позволяло видеть на многие километры. Жюль смотрел, и на его лице появлялась улыбка. Солнце ярко освещало всю процессию: копье в руках первого всадника, золотистые эмблемы на шлемах, белые пояса поперек груди, малиново-красные полосы по вороту и на манжетах, голубые с красной окантовкой попоны лошадей. Даже издали было отчетливо видно, кто это. Шестеро прусских уланов осторожно пробирались среди деревьев, росших внизу. С дороги их было бы не увидеть, но с места, где сейчас находился Жюль, уланы представали как на ладони.

– Позади них есть еще пруссаки?

– Non, Colonel, c’est une partie seulement[33], – ответил майор.

Прусский патруль был один, что соответствовало их практике действовать небольшими разведывательными группами. У Жюля сразу же повысилось настроение. Кровь понеслась по жилам. Пруссаки, наконец-то пруссаки! Чувствуя возбуждение хозяина, лошадь нетерпеливо перебирала ногами.

– Давайте угостим их, майор!

Жюль продолжил наблюдение и вдруг замер, когда в поле бинокля снова попал крестьянский дом.

– Merde! – выругался он.

– В чем дело, господин полковник?

– Франтирёры. Они вернулись.

Делеклюз и пятеро его головорезов все это время отсиживались в кустах, а когда убедились, что путь свободен, вернулись в дом. В бинокль Жюлю было видно, как они спешиваются. Делеклюз повел их в дом. Жюль знал, чего они хотят, знал, что сделают. При мысли о беде, которая вот-вот случится в доме, у него снова закипела кровь.

Раздумывал он недолго. Как бы ему ни хотелось сразиться с пруссаками, тех всего кучка. Дюпре легко их уничтожит.

А он разберется с капитаном Делеклюзом.

– Майор, я возьму с собой шестерых и вернусь в дом. Вы берете остальных и отправляетесь охотиться на уланов. Вы разделаетесь с ними без лишнего шума, если будете поджидать их вон в той рощице, где дорога сворачивает на Аттиньи. После того как вы разберетесь с ними, ждите нас там.

Улыбаясь во весь рот, Жюль указал место встречи. Дюпре кивнул и тоже улыбнулся. Ему было все равно. Пруссаки или Делеклюз – после недель томительного бездействия у них наконец-то появился противник.

Отряды покинули утес, спустившись по противоположным склонам. Жюль думал о женщине и понимал: нельзя терять ни минуты. Он пришпорил лошадь. Ей и самой надоело стоять на одном месте, и она легко одолевала спуск по каменистому склону. Они спустились в ущелье, миновали лесок и понеслись по каменистым полям. Когда достигли картофельных полей, принадлежавших крестьянской семье, гвардейцы Жюля выехали вперед, образовав цепь. Они мчались по полю под негромкий стук копыт своих лошадей.

А в доме Делеклюз поднялся с тела женщины и застегнул ширинку. Он был в бешенстве. Эта сука помешала ему получить удовольствие. Она не отпускала от себя девчонку, и ему пришлось вырвать орущую маленькую паскудницу и швырнуть одному из солдат, словно мешок с провиантом. С этого момента женщина дралась, как дьяволица. Такого он не видел даже у дерущихся мужчин. Она билась умело и злобно. Кулаком она ударила Делеклюза в висок, отчего у капитана зазвенело в ушах. Когда он схватил ее за руку, она другой попыталась выцарапать ему глаза, полоснув ногтем по глазному яблоку. Он взвыл от боли и сильно ударил ее по зубам. Он бил ее снова и снова, слыша, как в ее щеке что-то треснуло. Но даже перелом не заставил женщину прекратить сопротивление. Она не собиралась уступать. И тогда Делеклюз полез за пистолетом, чтобы вразумить строптивицу рукояткой. В этот момент она ухитрилась ударить его в пах своей увечной ногой. Вот тогда-то его возбужденный член, до этого остававшийся твердым как камень – ярость женщины и напор ее ударов лишь добавляли возбуждения, – вот тогда-то его член обмяк и съежился. И когда она это сделала, когда вместо всплеска похоти его пронзила острая боль и заставила скрючиться, когда он услышал смех солдат, которые потешались над бессилием, вдруг постигшим капитана в его сражении с калекой, Делеклюз перестал управлять собой. Его разум наполнился холодной яростью, глаза от гнева вылезли из орбит. Он швырнул женщину на пол, припечатал своим телом, впился пальцами в шею и стал давить. Он давил, слушая, как она кашляет и задыхается, давил до тех пор, пока большие пальцы не ощутили ее позвоночник. Она смотрела на него жуткими, полными ненависти глазами, выпученными, но непокоренными. Ее губы посинели, и наконец – ему это время показалось вечностью – ее руки стали обмякать, а ноги слабеть. Настал момент, когда она прекратила сопротивляться. Жизнь покинула ее, и она умерла.

– Проклятая шлюха! – проревел Делеклюз, выпрямляясь. – Сука!

Один из его людей засмеялся. Делеклюз обернулся и ударил насмешника, опрокинув того на пол. Что-то заставило капитана посмотреть в разбитое переднее окно, где он увидел Жюля с гвардейцами, несущимися по полю. Делеклюз понимал: ему и его людям не уйти. Ситуация не оставляла ему выбора.

Он знал, как им поступить.

В отряде Жюля никто не ждал сражения. Они ожидали небольшой потасовки с пьяными и недисциплинированными франтирёрами, а затем арест всех шестерых. Они даже предвкушали эту потасовку. Излишне самоуверенные, они ехали цепью: гордые воины Императорской гвардии в белых мундирах с эполетами, красных брюках и черных сапогах. Гвардейцы, вызывавшие трепет. Перья на их золотистых шлемах развевались на ветру. Они быстро разберутся с этим сбродом и вернутся к майору, туда, где происходит настоящее сражение.

Когда они подъезжали к дому, изнутри грянул первый залп, убив четверых наповал. Лошадь полковника получила пулю в грудь и рухнула, сбросив всадника. Жюль сильно ударился о землю и потерял сознание. Ошеломленные случившимся, двое уцелевших гвардейцев туго натянули поводья, заставив своих испуганных лошадей встать на дыбы. Схватиться за винтовки они не успели. Из дома раздался второй залп. Оба гвардейца упали с лошадей. Один был серьезно ранен в лицо, другой убит. Между залпами прошло менее тридцати секунд. Раненый корчился в агонии. Его крики были единственными звуками вокруг.

Дверь дома приоткрылась. Кто-то из франтирёров осторожно выглянул наружу. Довольный тем, что больше противников нет, он подошел к раненому, взял винтовку гвардейца и выстрелил.

На картофельном поле перед домом вновь воцарилась тишина.

Очнувшись, Жюль обнаружил, что лежит ничком на грязном полу крестьянского дома. В ноздри ударил запах. Запах был знакомым, резким и раздражающим. Все еще оглушенный падением с лошади, Жюль, словно во сне, видел движущихся по комнате франтирёров. Они втаскивали тела его убитых гвардейцев. Дымка перед глазами мешала смотреть, но Жюль все же пересчитал тела. Все шестеро были мертвы; всех сложили в кровавую бело-красную груду. Их бросали друг на друга, словно кукол, отчего руки и ноги убитых хаотично переплелись, а на пол стекали ручейки крови. Слышался смех и разговоры, потом двое франтирёров подошли туда, где возле стены лежал Жюль. Один из них пнул его сапогом в рот. Жюль почувствовал вкус кожи, грязи и крови. Затем солдаты подхватили его под мышки и поставили на ноги. Его оцепенелое состояние сохранялось, равно как и дымка перед глазами. Он увидел тело женщины; ее платье было сорвано с плеч и сбилось в ком вокруг талии. Поперек груди лежала ее малышка лицом вниз, из спины девочки торчала черная рукоятка кухонного ножа.

Потом он понял, откуда этот запах. Кто-то из солдат обрызгал керосином пол комнаты, мебель, стены и тела. Боже, все тела стали мокрыми от вонючей жидкости! Солдат наклонился и чиркнул спичкой. Жюль зарычал и кинулся к солдату. Под руки попалось что-то мягкое. Его ударили по затылку. Пламя занялось, а Жюль снова потерял сознание.

Вторично он очнулся, когда уже стемнело. Ему было не шевельнуться. Все тело окоченело. Везде болело. Руки были крепко связаны за спиной. Он не чувствовал пальцев и не знал, сгибаются ли они, подчиняясь приказам мозга. Жюль попытался перевернуться, но не смог. С губ сорвался стон.

Напротив него, в темноте, сидел Делеклюз. Капитан устроился на красной попоне, взятой у кого-то из убитых гвардейцев, и лениво потягивал из бутылки бренди.

– Так-так, наш гость проснулся. Усадите его! – распорядился Делеклюз.

Солдат схватил Жюля за плечи мундира, отчего один эполет оторвался. Солдат пялился на шелковые шнурки, болтающиеся у него между пальцами. Захохотав, франтирёр потянулся и сорвал второй. За эполетом последовала медаль Жюля за итальянскую кампанию, ленточка за Алжир, эмблема военной академии Сен-Сир – словом, все знаки звания полковника и истории его военной карьеры. Часть солдат прицепил на свою серую рубаку, остальные запихал в карманы.

– Ну вот, теперь я настоящий офицер Императорской гвардии, – заявил он и стал расхаживать, выпячивая грудь и придерживая эполеты на плечах.

Жюль попытался сориентироваться. Он не представлял, где находится. Костра не было, но полная луна на безоблачном небе позволяла увидеть окрестности. Похоже на рощицу, но где? Он не знал, какое расстояние успели покрыть франтирёры, пока он был без сознания. Жюль тряхнул головой, пытаясь избавиться от дымки. У него распух рот, на разбитых губах запеклась кровь. Голова раскалывалась, кровь стучала в висках. Через какое-то время в голове стало проясняться, он начал вспоминать произошедшее, отчего в нем снова поднялась ярость.

– Не желаете ли промочить горло, господин полковник?

Делеклюз протянул Жюлю бутылку, которую тот резко отшвырнул прочь. Видя это, капитан покачал головой, молча встал и подхватил опрокинутую бутылку.

– Негоже поливать землю таким прекрасным бренди, – сказал он. – Это из Шаранты. Вам следует быть поразборчивее.

– Я требую немедленно меня освободить, – заявил Жюль; невзирая на случившееся, его голос звучал сильно и абсолютно властно. – Вы должны мне сдаться.

Поначалу Делеклюз молчал, словно не расслышал требования, потом улыбнулся во весь рот, а его люди покатились со смеху.

– Ваша шутка чертовски смешная, – признался капитан, кивая в знак искреннего восхищения. – Но боюсь, господин полковник, у вас в голове случилась путаница. Это не я вам, а вы мне сдались.

– Черта с два я вам сдался! Я позабочусь, чтобы за учиненное вами вы жарились в аду.

– Быть может, полковник, вы и увидите меня в аду, но не за это, – покачал головой Делеклюз. – Нет, полковник, за это я не понесу никакого наказания. За то, что произошло сегодня, я буду раскланиваться на сцене знаменитого парижского театра, возможно, на сцене «Комеди Франсез». Я буду стоять перед толпой зрителей, видя, как они мне рукоплещут, забрасывают цветами и шлют воздушные поцелуи.

Жюль не понимал капитанских слов. Его мучитель сидел, склонив голову. Время от времени капитан вскидывал голову, и тогда в голубоватом свете луны Жюль видел его лицо. За пьяной остекленелостью глаз проглядывала сила, целеустремленность и изрядная злость. «Делеклюз не пьяница, – подумал Жюль. – Он сумасшедший».

– Вы безумны, Делеклюз.

Капитан встретил его слова довольным смехом:

– Да, полковник, безумен. Действительно безумен. Безумен до мозга костей. Вы не лишены проницательности. – Делеклюз привалился к широкому бревну и закурил тонкую сигару, дым лениво поднимался в воздух. – Да, безумен. Верное слово. Точнее не скажешь. Безумен, но не спятил. Безумен я, безумен я… – Его голос звучал все тише, а сам он уносился мыслями куда-то далеко. Помолчав какое-то время, он взглянул на Жюля. – Я презираю вас, полковник. Вы мне отвратительны. Вы и ваши императорские гвардейцы – свиньи, ибо вы охраняете империю. Великого, блистательного, могущественного Луи-Наполеона и его двор ворья. Вы стоите на его стороне, лижете его сапоги и творите зло по его приказу. Империя прогнила, а вы… вы… мерзавец… ее защищаете! Сохраняете ее!

Делеклюз пришел в ярость и сапогом ударил Жюля по голени. Его ногу обожгло резкой болью, однако в лице Жюля ничто не изменилось.

– Вы несете чушь, Делеклюз. Вы хотите сказать, что убили моих гвардейцев из-за своей неприязни к императору?

Делеклюз наградил Жюля презрительным взглядом:

– Не будьте глупцом, полковник. Я убил ваших солдат, потому что мы веселились, а они норовили нам помешать. Но если немного подумать… да, я убил бы их, потому что терпеть не могу императора. Да, полковник. Я бы убил любого, кто продлит дни этой гадкой империи. Ваш император убил моего отца. Сначала он украл отцовскую землю. Его барон Осман – этот великий строитель – решил, что там нужно проложить улицу. И ради улицы он отнял у моего отца жизнь. Отнял все: дом, магазин, средства к существованию. По приказу барона дом с магазином снесли, на их месте проложили улицу, а под улицей – сточную трубу, чтобы удалять из Парижа королевское дерьмо. Поганая улица ценой жизни моего отца! Он взамен не получил ничего. Ни денег, ни объяснений, ни другой работы, чтобы как-то компенсировать его потерю. Ничего! Когда отец вздумал протестовать, власти посмеялись ему в лицо. Никакой суд не брался его защищать. Он бродил по улицам, требуя справедливости, и его застрелили, словно бездомную собаку, а труп бросили гнить на той самой улице, пока мать не нашла его и не увезла. Улица и труба с дерьмом, оплаченные жизнью моего отца.

Делеклюз надолго припал к бутылке. Если до сих пор он не был пьян, похоже, теперь он собирался напиться. С минуту он молчал, глядя на луну и погрузившись в раздумья. Вдалеке слышалась артиллерийская канонада; гул войны, обошедшей их обоих стороной.

– Слышите, полковник? Это пруссаки дают пинка под зад нашей армии. Они победят в этой войне, полковник. Они уже победили. Бисмарк и его долбаные планы – он делает для нас то, что мы не смогли сделать сами для себя. Он вонзит шип своего шлема прямо в задницу Луи-Наполеона и избавит нас от лишних хлопот. – Делеклюз снова приложился к бутылке. – Если бы мог, то поубивал бы вас всех, но этого я никак не могу. Я отправлюсь в лес убивать пруссаков, поскольку этим сейчас и должен заниматься. Их я ненавижу еще больше, нежели толстую задницу империи. Больше, чем ненавижу вас. Но я не в состоянии убивать их в достаточном количестве, а вы и ваши подонки слишком слабы, чтобы это делать. И в конце концов пруссаки победят.

– Что вы намерены сделать со мной? – спросил Жюль.

Чувствовалось, вопрос увел Делеклюза далеко от поляны. Глаза капитана остекленели. Он долго не отвечал, и Жюль подумал, что Делеклюз не расслышал вопроса. Но затем капитан вернулся к действительности и посмотрел на полковника. В лунном свете глаза Делеклюза лихорадочно сверкали.

– Поскольку мы взяли вас в плен, я много размышлял над этим вопросом, полковник. Конечно, думал я и о казни на месте. Я бы мог попросту оставить вас в доме, освежить керосином и угостить сигарой. Я почти так и сделал. Почти. Но потом подумал: это была бы слишком почетная смерть для такого напыщенного мерзавца, как вы. Кто-то решил бы, что прекрасный, благородный и храбрый полковник погиб в сражении. Такого я допустить не мог. Я не мог оставить ваших детей с уверенностью, что их отец был героем, погибшим на войне с пруссаками. Мне, полковник, было бы тошно, если бы они так думали, ибо героев в вашей империи нет. Идолов полным-полно, но не героев. – Делеклюз приложил руку ко лбу. – А затем мне в голову пришла мысль, и она была подобна грому. Я человек простой, но даже я не мог не восхититься красотой этой мысли. Вы превосходное орудие для моей мести. Спрашиваете, что я намерен с вами сделать? Я намерен отдать вас в руки ваших же офицеров. – Он улыбнулся. – Я отправлю вас в Шалон! Прямиком туда, и пусть ваши псы вас и терзают. Я отправлю вас туда и добавлю небольшое развлечение, которое наверняка сделает вашу жизнь интересной, хотя бы на какое-то время.

Жюль с недоумением смотрел на него, ничего не понимая.

– Видите ли, полковник, я желаю уничтожить не вас, а вашу честь, – сказал Делеклюз и кликнул одного из солдат: – Фонарь мне! И прикрути фитиль!

Порывшись в рюкзаке, Делеклюз достал бумагу и карандаш. Когда фонарь был принесен и поставлен рядом с ним на землю, капитан нагнулся, приготовившись писать.

– Какое сегодня число? – спросил он, но Жюль не ответил. – Не суть важно, – пожал плечами Делеклюз. – По-моему, двадцать четвертое.

Он склонился над бумагой.

Командиру лагеря Шалон

Я, капитан Виктор Делеклюз, командир Третьего вузьеского полка нерегулярных войск, сим передаю под Вашу опеку одного пленного. Двадцать четвертого августа сего года на глазах у нашего отряда этот офицер отправил своих солдат в сражение с прусским полковым патрулем большой численности. Сражение происходило близ деревни Маршо. Мой отряд находился слишком далеко от того места, чтобы вовремя примкнуть к сражению, а потому мы могли лишь наблюдать с высоты за ходом битвы. Его солдаты были полны решимости и поначалу храбро сражались с вражеским патрулем. Они стойко выдерживали залпы яростного огня пруссаков, и я лично ходатайствую о том, чтобы их храбрость была отмечена в приказе по подразделению. Однако затем мы стали свидетелями того, что пруссаки повернули ход сражения в свою пользу. Когда это случилось, мы увидел, как полковник, некто…

Делеклюз поднял голову.

– Как ваше имя, полковник? – спросил он.

– Де Врис. Жюль де Врис.

– Как я и ожидал, полковник, вы из благородных. А что, прекрасное имя.

Он продолжил писать.

…некто Жюль де Врис из Императорской гвардии, наблюдавший с холма, как гибнут его люди, развернул свою лошадь и галопом помчался прочь.

Мы предположили, что полковник отправился за подкреплением и что часть его сил осталась в другом месте, невидимом для нас. Но когда мы стали спускаться вниз, дабы помочь нашим собратьям во имя Франции, то обнаружили, что полковник спасается бегством и у него нет никакого подкрепления. Когда мы застали его врасплох, нашим глазам открылась неприглядная картина его действий. Он сорвал со своего мундира эполеты и все знаки различия с намерением (здесь мы можем лишь предполагать) обменять форму на одежду, принадлежащую гражданскому лицу. Пойманный за этим занятием, он отказался отвечать на наши повторяющиеся вопросы и стал излагать пространную лживую версию случившегося. Но относительно характера его преступления и непреложности факта, что он бросил вверенных ему людей и бежал с поля боя, как трус, не может быть никаких сомнений.

Только из-за его высокого офицерского чина я принял решение передать его под Вашу юрисдикцию вместо того, чтобы подвергнуть допросу в полевых условиях. Я нахожусь не в том чине и не могу поступить с ним так, как требует совесть, как необходимо поступить, дабы сохранить честь Франции и ее сынов, которые сегодня проявили столько мужества и готовности умереть во имя родины.

Я и все, кто находится у меня в подчинении и кто своими глазами видел происшедшее сегодня, готовы принять самое действенное участие в официальном трибунале, когда он будет устроен. Но вследствие нахождения прусских войск в непосредственной близости от нас совесть не позволяет мне даже ненадолго отстраниться самому и отстранить своих людей от служения нашему народу исключительно для того, чтобы разобраться с таким отвратительным делом, как это. Посему я при первой же возможности свяжусь с Вами по телеграфу или почте, дабы мы могли довести это дело до справедливого конца.

Выражаю уверенность, что мои действия встретят Ваше понимание и одобрение.

Да здравствует Франция!

Капитан Виктор Делеклюз,

Третий вузьеский полк нерегулярных войск

Закончив писать, Делеклюз вновь привалился к бревну и глотнул бренди. При тусклом свете фонаря он ровным голосом и с довольным видом прочел Жюлю свой рапорт.

– Думаю, в целом вышло совсем недурно. Согласны, полковник?

Жюль начинал слушать, не веря своим ушам, однако под конец ему стало почти весело.

– Глупец вы, Делеклюз. Ваша писулька ничего не даст. Меня там все знают. Им известно, кто я такой.

Делеклюз улыбнулся и покачал головой:

– Ваш мир, Жюль де Врис, обречен. Когда закончится эта война, жизнь не будет прежней. Ни в коем случае. Вы будете жить среди шакалов, и никакой император вас не защитит. Никакая империя. Ваше сословие вас забудет. Они обратятся против вас и сожрут заживо.

– Вы ошибаетесь, капитан. Но это не имеет значения. То, что вы тут написали, – Жюль кивком указал на рапорт, – жалкие потуги идиота. Если это лучшее, на что вы способны, я вас переоценил. Вам бы лучше меня застрелить. Сколько бы времени мне ни понадобилось, я вас разыщу, и вы заплатите за свое предательство и зверские убийства.

Делеклюз учтиво ему улыбнулся:

– Не думаю, полковник. Это мы еще посмотрим. Ваша уверенность, что ваш мир сохранится, превосходит мою. Как бы там ни было, вас ждут интересные времена, в чем я уверен. А вашей угрозы разыскать меня я не боюсь. Больше мы никогда с вами не встретимся, полковник, Во всяком случае, на этом свете, в чем я тоже уверен.

Солдат, отправленный капитаном Делеклюзом для препровождения Жюля в Шалон, обращался с пленным грубо и презрительно. Он связал Жюлю руки спереди, да так крепко, что веревка до крови врезалась в кожу. Они ехали верхом, каждый на своей лошади. На дороге было не протолкнуться, в основном из-за обозов несчастных беженцев, спешивших прочь от опустошения, которое несла с собой война, разворачивающаяся к востоку отсюда. Жюлю пришлось дожидаться, пока не проедут длинные вереницы телег, запряженных волами и набитых постельными принадлежностями, обшарпанной мебелью, кухонной утварью и одеждой. И все они соперничали за место на пыльной дороге. Там, где возможно, женщины и дети ехали на повозках, прижавшись друг к другу, а там, где нет, шли пешком. Люди не знали, выигрывает Франция войну или проигрывает, и молча брели в пыльном безмолвии.

Кто-то с любопытством поглядывал на пленного. Если не по форме, то по манере держаться они понимали: этот человек занимает важное положение. Поначалу Жюль не обращал на них внимания, поглощенный своими мыслями, но затем, смутившись, сам пытался поймать их взгляды и удержать, когда это удавалось, словно убеждая беженцев: с ним произошла ошибка, и он не заслуживает условий, в каких они его видят. Но никто не читал этого в его взгляде. Никто не понимал. Люди всегда отворачивались, и он молча ехал дальше. Через какое-то время он прекратил эти попытки и стал смотреть вперед.

Августовский день был нестерпимо жарким. Жюль ехал без шлема. Солнце пекло ему голову и высушивало изнутри. Ему отчаянно хотелось пить, но он не позволял себе просить конвоира о чем-либо, будь то еда, вода или какая-либо помощь. Скорее он заговорит с дьяволом. Солдат, всю ночь пьянствовавший со своими подельниками, страдал от похмелья и не обращал внимания на пленного, находясь в состоянии полудремы. Время от времени его голова свешивалась, и он клевал носом. Тогда он вдруг спохватывался и просыпался. Так они ехали час за часом, ни разу не остановившись.

Наконец они свернули на незаметную дорогу шириной не больше тропы, позволявшую срезать часть пути до Шалона. Конвоир избрал ее, чтобы избавиться от столпотворения на главной дороге. Вскоре шум обозов стих. Вдоль дорожки росли деревья, давая желанную тень и прохладу. Около пяти часов вечера они подъехали к речке. По насыпи, окружавшей узкий мост, солдат спустился вниз, чтобы передохнуть и напоить лошадей. Он спешился и так грубо стянул Жюля с лошади, что тот приземлился на собственный зад.

– Прямо на задницу, где тебе самое место, – захохотал солдат и повернулся спиной.

Жюль кое-как встал на ноги и осмотрелся. Вокруг никого. О побеге он не думал, ибо был уверен, что в Шалоне преобладают здравомыслящие офицеры и он тут же поменяется местами с конвоиром. Но едва тот повернулся спиной, Жюль усмотрел представившуюся возможность и действовал, почти не задумываясь. Это был его шанс! Он быстро подскочил к солдату, вскинул связанные руки и обвил его шею. Наэлектризованный внезапным действием, взбешенный своим пленением и убийством гвардейцев, а также злодейским убийством крестьянской семьи, Жюль ощутил, как все эмоции последних суток вырвались на поверхность. Набросившись на конвоира сзади, он завел руки под подбородок солдата и оторвал от земли. Тот отчаянно сопротивлялся, задыхался, не в силах крикнуть, хватался за шею в попытке ослабить железные тиски рук Жюля, сомкнувшихся вокруг нее. Солдат висел в воздухе, беспомощно молотя руками и ногами. Жюль не ослаблял хватку, намереваясь ввести конвоира в бессознательное состояние, а затем снять нож с его пояса и перерезать веревки. В горле солдата булькало, он брызгал слюной, но не мог противостоять напору и ярости нападения Жюля и постепенно начал обмякать, теряя силы.

Жюль ощущал пьянящее возбуждение победы. Еще немного – и он будет свободен. И в этот момент его с силой ударили сзади. Потеряв равновесие, он повалился на землю, увлекая за собой конвоира, которого и сейчас не выпускал из рук.

– А ну прекратить! – раздался резкий голос.

Жюль не видел, кто это, но продолжал сжимать глотку солдата, пока от жестокого удара сапогом в затылок у него не перехватило дыхание. Руки обмякли, и он разжал пальцы. Конвоир выкатился из-под него, шумно глотая воздух, кашляя и отплевываясь. Уткнувшись лицом в грязь, он тяжело дышал.

Жюль пришел в себя и оглянулся. Увидев, кто его ударил, он испытал несказанное облегчение. То был драгунский сержант.

– Сержант, хвала небесам, что вы появились! – прохрипел Жюль, с трудом поднимаясь на ноги. – Вы…

– Молчать! Кто вы такой, черт побери?! Я видел, как вы напали на этого человека!

Сержант посмотрел на связанные руки Жюля, затем на распростертого солдата, продолжавшего шумно дышать, и помог тому встать на ноги. После тисков Жюля конвоир все еще не мог говорить. Пока он очухивался, Жюль сделал новую попытку объясниться с сержантом, зная, что должен быстро овладеть положением, иначе все пропало.

– Сержант! – зычно произнес он. – Я полковник Жюль де Врис из Двести двадцатого полка Императорской гвардии! Этот человек под ложным предлогом взял меня в плен. Сам он убийца, один из шайки нерегулярных войск, действующих близ Вузье. Они захватили мой отряд врасплох и убили всех моих людей. Они убили гражданских…

– Молчать, я сказал! – оборвал его сержант.

Он недоверчиво, с подозрением, смотрел на Жюля. Сержант явно не понимал, кто перед ним, зато чувствовал, что этот человек никак не похож на полковника Императорской гвардии. Да, держался он властно, и манеры офицерские. Но его вид говорил об обратном: изуродованное лицо, все в синяках и ссадинах, порванный мундир с дырками на месте эполетов и медалей.

– Полковник, значит? Глядя на вас, я вообще не знаю, кто вы такой, но если вы опять вздумаете своевольничать, я угощу вас как следует! Я наведу здесь порядок, ей-богу, наведу!

Солдат наконец обрел дар речи.

– Сержант, этот человек – пленный, – хриплым, сдавленным голосом произнес он. – Вы его видели! Он пытался меня убить! Ему это не впервой. Он предатель по всем статьям. Мне приказано доставить его командиру военного лагеря в Шалоне. Вот, взгляните… Это рапорт.

Конвоир протянул сержанту рапорт Делеклюза.

Жюль в отчаянии поднял руки.

– Сержант, это сплошная ложь! – воскликнул он, однако драгун, увидев вскинутые руки, сделался еще подозрительнее.

Он оттолкнул Жюля, а сам попятился, развернул бумагу и стал медленно читать. Несколько раз он останавливался, поднимал глаза на Жюля, затем возвращался к чтению. Закончив, он покачал головой.

– Дело дрянь, – пробормотал себе под нос сержант. – Жуть какая-то.

– Сержант… – начал Жюль, но тот снова резко его оборвал:

– Молчать! Вы уже признали, что являетесь пленным этого человека. Или теперь станете отрицать?

– Нет, сержант, но если вы…

– Заткнитесь! Вы отрицаете, что пытались сбежать?

– Нет, но…

– Довольно! – Сержант повернулся к своей лошади, раскрыл ранец и достал самопишущую ручку. – Все проще простого. Если обвинения против вас ложны, вас освободят. А пока я должен позволить этому человеку выполнять его приказ, а также добавить к рапорту то, что видел собственными глазами. Этого требует справедливость. Больше я ничего не могу сделать… полковник.

Сержант стал быстро писать на обратной стороне рапорта Делеклюза, после чего вернул бумагу солдату, чье лицо расплывалось в довольной ухмылке от такого поворота событий.

– Вот, держи. Я написал начальству о том, чему был свидетелем. Тебе повезло, что я оказался поблизости. А ты хлипкий, это точно. Сомневаюсь, чтобы ваш сброд мог застать врасплох императорских гвардейцев. Против драгун вы бы и десяти минут не продержались. Следи, чтобы он снова не оказался у тебя за спиной. А теперь садитесь на лошадей и убирайтесь прочь с моих глаз!

Жюль смотрел, как конвоир прячет в карман рапорт с обвинениями, присовокупленными сержантом. Впервые с начала этого кошмара его охватило предчувствие беды.

Глава 6

Мусса и Поль лежали на спине у себя в замке на дереве, вдыхали дым и смотрели, как в небе пролетают стаи птиц. Внизу, на другом краю поля, Анри и Гаскон целое утро валили деревья. Они занимались этим не первый день, орудуя большой двуручной пилой с крупными, хищными зубьями. Соорудив огнезащитную полосу, они подожгли весь участок старого леса. Им помогала Серена, принесшая мужчинам еду. Пока Анри ел, она стояла рядом с мужем, обнимая его за талию. Они следили, как огонь пожирает великолепные раскидистые дубы; некоторым из них было больше тысячи лет. В глазах Серены блестели слезы.

То же самое происходило вокруг всего Парижа. В Фонтенбло, Венсене и у подножия горы Мон-Валерьен сжигались леса, и небо над ними заволакивала густая пелена дыма. За последние несколько дней уничтожение деревьев добралось и до Булонского леса, великолепного парка, созданного по велению императора рядом с землями графа де Вриса. Лес подвергся опустошению, все его деревья были спилены, а великолепные массивные ворота сняты. Вместо них рабочие строили основательные каменные бастионы с бойницами для винтовок и насыпями для артиллерии.

В Париже собрался комитет обороны, постановивший сжигать леса, чтобы наступающим прусским войскам было негде укрыться. На востоке, вблизи прусской границы, вражеские части прятались в лесах, откуда совершали опустошительные атаки на французские войска. Маршал Мак-Магон попросил у императора разрешения сжечь леса, но император отказался, заявив, что не желает видеть гибель прекрасных уголков природы. Результатом императорского запрета стали тысячи погибших французских солдат. Париж не допустит подобной ошибки. В его предместьях пруссакам будет негде укрыться.

Однако лишь немногие в Париже верили, что пруссаки дойдут до стен столицы. С мест сражений поступали десятки противоречивых сообщений. Элизабет заспорила с Анри, когда он сообщил ей о решении комитета обороны и сказал, что начинает уничтожение обширных участков леса вокруг шато. Она изо всех сил пыталась сохранять оптимизм перед лицом становящегося все очевиднее факта, что Франции грозит серьезная опасность.

– Честное слово, Анри, – сказала она, – я ожидала, что ты проявишь больше стойкости и не подчинишься Трошю и его неженкам! – (Трошю был военным губернатором Парижа.) – Кстати, минувшим вечером я обедала с баронессой де Шабрийян. Она передала мне слова графа Паликао, которому из совершенно достоверных источников известно, что прусский кронпринц предстал перед императором, после чего застрелился.

– Я это тоже слышал, – сухо заметил ей Анри, – незадолго до сообщения о падении Бомона.

В Бомоне пруссаки атаковали французов около полудня и еще до наступления вечера принудили к спешному отступлению. А утренние газеты трубили о крупной французской победе.

– Анри, это ложь! Ты, никак, кормишься сплошь прусской пропагандой?

– Ты тешишь себя заблуждениями, Элизабет. Разве ты не видела беженцев, стекающихся в Париж? Откуда, по-твоему, они бегут? Или ты не заметила оборонительных сооружений, которые начали возводить вокруг городских стен? Зачем все это, если мы так успешно воюем?

Элизабет старалась сохранить присутствие духа. Она терпеть не могла спорить с Анри. Он был таким спокойным, таким… логичным. Это ее бесило.

– Ты просто паникуешь, как и все остальные. А я-то ожидала от тебя большего.

Все эти недели Элизабет неутомимо трудилась, собирая сообщения о французских победах и повторяя их каждому, кто был готов слушать. Она рассказывала, как французские зуавы едва не схватили Бисмарка в Монтиньи, где его ублажала шлюха, и ему пришлось прыгать из окна второго этажа; как маршал Базен загнал несколько прусских корпусов в каменоломни Жёмона, где они и нашли свой страшный конец. Атака доблестных французов была настолько яростной, что от пруссаков остались лишь окровавленные части тел и куски туш их лошадей. На протяжении августа Элизабет цеплялась за каждую обнадеживающую весть и приукрашивала ее, страстно желая, чтобы на самом деле так оно и было. От Жюля она получила всего одно письмо, вскоре после его отъезда. Муж скупо сообщал о собирающейся армии и грядущей кампании. Но в целом тон его письма был оптимистичным, хотя и туманным. Это письмо она перечитывала тысячу раз. У себя в спальне она разговаривала с портретом мужа. Она вырезала из газет обнадеживающие статьи, игнорируя другие, и вела свою персональную войну в гостиных и на светских приемах, которые продолжались, однако начали терять прежнюю веселость.

Если некоторые парижские кварталы были охвачены чувством уныния, нигде его тяжесть не ощущалась так сильно, как в душах Поля и Муссы. Однако причина их уныния не имела отношения ни к войне, ни к пруссакам. Лето близилось к концу, и ребят ожидало возобновление занятий в школе. Стараясь даже перед лицом войны сохранить детям нормальную жизнь, большинство приходских школ и часть государственных начали новый учебный год.

Муссе было тошно. Он ненавидел школу и не мог поверить, что взрослые даже заикнутся о ней. Минувшей зимой они с Полем пропустили целых четыре дня занятий, когда Париж завалило снегом и жизнь на улицах замерла. Прерывались занятия и весной во время разлива Сены, затопившей цокольный этаж собора Сен-Поль, где находилась школа. Еще одной причиной перерыва стала гибель монахини сестры Анжелики под копытами сбежавшей лошади.

Так почему же угроза вторжения прусской армии не может положить конец ненавистным занятиям в школе? Этот вопрос постоянно занимал Муссу. Он неутомимо донимал Анри, пользуясь каждой возможностью подорвать отцовскую решимость вновь отправить его в школу.

– Отец, в свете международной ситуации, – начал Мусса; эти слова он слышал от своей тети Элизабет, и они ему очень понравились, – ты не думаешь, что я должен помогать вам с Гасконом жечь лес? Нам необходимо подготовиться.

– Я думаю, что тебе необходимо пойти в школу, – ответил граф.

– Но, отец…

– Пока ты учишься, мы как-нибудь управимся сами. Ты гораздо лучше поймешь международную ситуацию, если сумеешь прочитать о ней.

Мусса был возмущен:

– Отец, я умею читать! Ты это знаешь!

– Да, знаю. Но тебе нужно учиться читать быстрее и увереннее.

Это было ужасно, особенно если учесть, какое замечательное лето они провели! Чем только они с Полем не занимались! Ребята были достаточно большими, чтобы самостоятельно исследовать Париж, по крайней мере в дневное время. Этим они и занимались целыми днями – ах, эти великолепные деньки! – бродя по улицам и изучая город. Они плавали в озере и тихой, ленивой послеполуденной порой ловили рыбу с берегов Сены, протекавшей по владениям графа. С помощью Анри и Гаскона мальчики соорудили плот, который спустили на воду близ Сен-Клу, и поплыли на нем в Мальмезон. На всем протяжении их плавания мужчины и женщины приветственно махали мальчикам с берегов и салютовали триколору, развевавшемуся на мачте плота. В Мальмезоне Гаскон дожидался их с телегой, чтобы отвезти плот домой. После плавания обоих десятилетних сорванцов распирало от впечатлений.

Граф считал очень важным научить сына и племянника владеть оружием. Вместе с Гасконом он каждое утро, перед завтраком, по часу учил их стрелять из новой армейской винтовки Шасспо. Поль и Мусса быстро сделались меткими стрелками. А вот сражение на деревянных мечах им не давалось. Мечи ударяли по рукам и головам, не причиняя никакого вреда и не откликаясь на неуклюжие попытки мальчиков управлять этим непростым оружием. Глядя на них, Гаскон морщился.

– Сир, хорошо, что мы начали с деревянных мечей, – как-то заметил он графу, – иначе мы все утро собирали бы мальчишек по кусочкам.

Каждый получал от противника немыслимое число смертельных ударов, пока постоянные упражнения не сделали ребят проворнее и пока они не начали показывать пусть и скромные, но успехи. С величайшим терпением взрослые наставники учили их пригибаться, делать обманные движения и предугадывать действия противника; показывали, когда делать выпад и когда парировать удар, когда наступать и как правильно отступать. Все четверо успевали намахаться так, что с них ручьем лился пот. Порой они весело валились на землю в одну кучу, смеясь и тяжело дыша после утомительных занятий. Прошло достаточно времени, прежде чем деревянные мечи заменили стальными саблями, клинки которых Гаскон предварительно затупил на точильном камне, чтобы ошибки приводили к шишке на руке, а не к потере конечности. От взмахов тяжелыми саблями мускулы ребят становили крепче, они устойчивее держались на ногах и начинали лучше понимать тонкости и изощренность поединка.

– А парень-то научился ловко делать выпады, – сказал однажды в конце лета Гаскон, глядя, как Поль атакует Муссу. – У него инстинкт бойца.

Поль по темпераменту был матадором, Мусса – быком. Мусса был сильнее, увереннее, в поединке действовал методичнее, одолевая противника за счет одной лишь решимости. Поль предпочитал дразнить противника и выводить из себя, провоцируя на ошибку.

– Согласен, – кивнул Анри. – Они оба вырастут великолепными бойцами.

Он с гордостью смотрел на ребят, довольный их успехами в поединках на саблях и овладении другим оружием. Мусса и Поль учились метать ножи и даже стрелять камнями из рогатки. Здесь Мусса превосходил двоюродного брата. В послеполуденную пору, при соответствующей погоде, граф часто брал их на соколиную охоту.

Славное времечко, если бы только школа все не испортила.

– Меня зовут сестра Годрик. Господь Бог благословил меня этим собором и возложил на мои плечи обязанность вас учить. Если вы будете в точности исполнять то, что я говорю, если будете усердно учиться, следить за своими манерами и не подпускать к себе дьявола, Он и вас благословит. Если нет… – Она извлекла из складок одежды дубовый паддл[34], высоко подняла и с такой силой ударила по крышке стола, что мальчишки хотя и пристально следили за паддлом, но все вздрогнули. – Если нет, это станет Божьим орудием исправления, которым управляет моя смиренная рука.

Все, что видели ученики у новой учительницы, – это черное покрывало, из которого глядело тощее острое лицо и жесткие черные глаза. Монашеское одеяние полностью скрывало фигуру этой невысокой женщины. Сплошная тайна в черном, за исключением холодного лица и костлявых рук, крепко сжимавших дубовый инструмент послушания мальчиков.

– Когда мы молимся, вам надлежит держать головы склоненными, – объявила она, и сейчас же головы всего класса послушно склонились.

Кроме одной. Сестра Годрик медленно двинулась по проходам между партами, произнося слова молитвы твердым и несколько пронзительным голосом:

– Отец милосердный, через Твою совершенную благодать мы собрались здесь, дабы приобщиться к поучениям Твоего благословенного сына, Доброго Пастыря Христа, и познать удивительный мир, который Ты сотворил по Твоему образу…

Получай!

Без предупреждения паддл ударил Муссу по руке. Он задохнулся от боли и отдернул руку. Удар оставил зловещий красный рубец. Мусса оцепенело посмотрел на монахиню. Ее глаза были закрыты. Она продолжала молиться. Он следил за ее приближением, однако случившееся застало его врасплох.

– Да напитаешь Ты, всемогущий Боже, Твоей благодатью, и да дарует нам Христос, наш небесный учитель, Свой свет и непреходящую любовь.

Получай!

И снова паддл просвистел в воздухе. И снова ударил Муссу, на сей раз по костяшкам другой руки, которую он не успел убрать. По щеке скатилась слезинка. Мусса поднес саднящие костяшки ко рту, его глаза в страхе смотрели на призрака в монашеском одеянии.

– Аминь, – произнесла сестра Годрик.

– Аминь, – повторил класс.

Монахиня возвышалась на Муссой, словно гора черного ужаса; паддл в ее руке – подобие молнии – застыл в воздухе, готовый ударить снова.

– А теперь, молодой человек, быть может, ты расскажешь нам, по какой причине не склоняешь голову во время молитвы.

Мусса не знал, что сказать. Когда остальные молились, он никогда не закрывал глаза. Сам он не молился. Точнее, молился, когда был помладше. Он горячо молился Богу, прося сделать так, чтобы соученики оставили его в покое. Он просил в молитвах, чтобы мальчишки прекратили насмехаться над ним. Молитвы не помогали. Мусса молился и по другим поводам, прося игрушки, прося о везении и защите от разных бед. Его не удивляло, что ответов на молитвы не приходит. Потом он и вовсе перестал их ожидать. Он не винил Бога и обстоятельства. Своим десятилетним умом Мусса просто пришел к выводу, что Бога поблизости нет или Он не слушает детей. Значит, молитвы бесполезны. Они ничего не приносят, а потому в них нет никакого смысла. Иногда, приличия ради, он шевелил губами вместе с молящимися и бубнил себе под нос, однако слова, которые он бормотал, касались рыбалки или еще каких-нибудь занятий, но не были обращением к Богу. Бывало, он действительно произносил заученные слова молитв, желая проверить, сработают ли они на этот раз. Но обычно он просто наблюдал за происходящим и не закрывал глаза ради бесполезной молитвы.

И в классе он вел себя точно так же, как всегда.

– Я… Простите меня.

– Простить тебя?

– Да, сестра. Я не хотел вас оскорбить.

– Тебя, молодой человек, должна заботить не я, а Господь Бог.

Мусса в этом сомневался, поскольку дубовый паддл находился у нее. Он взглянул на Поля, сидящего рядом. Тот всячески старался не привлекать внимания сестры Годрик. Голова двоюродного брата была опущена. Поль старательно разглядывал текстуру дерева на своей парте. В уголках глаз Поля Мусса увидел едва заметный намек на улыбку. Ничего, братцу он отомстит потом.

– Как тебя зовут?

– Мусса.

– Повтори!

– Мусса.

– Что это такое – «Мусса»? – спросила монахиня.

– Это мое имя, сестра.

– Понятно, но что оно означает? – (Мусса не знал, как ответить, и лишь пожал плечами.) – Так я вам скажу, что оно означает. – Сестра Годрик обращалась ко всему классу, и в ее голосе звучала насмешка. – Это языческое имя. Безбожное имя. Нечестивое имя неверующего.

– Но это мое имя, сестра, – повторил Мусса.

– Мусса, Мусса, Мусса! – звонким, презрительным и сердитым голосом произнесла монахиня. – Это имя дикаря, а мы находимся в христианском классе. Мусса, у тебя есть другие, христианские имена? – (Мусса печально пожал плечами.) – Мусса, я не услышала твоего ответа!

– Не знаю, – промямлил он.

– Не знаешь? Не знаешь христианских имен или не знаешь, есть ли у тебя одно из них?

– Не знаю, – только и смог повторить Мусса.

Он уперся глазами в парту. Лучше бы ему сейчас умереть.

– В таком случае какое твое полное имя? Это ты знаешь?

– Да, сестра. Мусса Мишель Келла де Врис.

– Де Врис! Так ты из семейства де Врис! – воскликнула монахиня, словно эта фамилия что-то значила для нее. – Запомни, юный де Врис: имя Мусса должно быть изгнано из этой Божьей обители. Мы будем звать тебя Мишелем. Это имя архангела-хранителя у евреев, которые сами лишь на полшага выше язычников, но все-таки выше. Думаю, это лучшее, что мы можем сделать. – Найдя решение с именем Муссы, сестра Годрик обратила внимание на других учеников. – Итак, дети, вы познакомились с Мишелем, который наверняка больше уже не оплошает. А теперь пусть каждый из вас встанет и назовет свое имя. Вставать по очереди. Начинайте!

Сестра Годрик помнила время, когда ее звали Селестой.

Почти все воспоминания были ужасными. Они и сейчас будили ее по ночам, сжимали грудь ужасом и заставляли преклонять колени на холодном каменном полу, где она молилась, чтобы Бог простил ее и даровал забвение прошлого.

Она помнила мать, печальную миловидную женщину, заплетавшую ей косы. Тогда они жили в крохотной мансарде на пятом этаже, где единственной мебелью был стул, а спали они прямо на полу, постелив несколько одеял. Окон в комнате не было, отчего там всегда царил сумрак. Крыша протекала. Зимой их комнатенка промерзала насквозь, а летом превращалась в пекло. Еды в любое время года не хватало. В одну из зим, когда Селесте было шесть, мать подхватила лихорадку, свирепствовавшую в городе. Она кашляла кровью и молча обнимала дочь, а потом умерла.

Отца Селеста не помнила, зато знала, кто он. Ее тетка Филомена постоянно вдалбливала ей это нечестивое имя, добиваясь, чтобы оно навсегда врезалось племяннице в память: Жерар Флоран. Отец Флоран, лицемерный священник, прельщенный похотью и уведенный с пути истинного. Совершив великий грех прелюбодеяния и зачав Селесту, он вновь вернулся на Божью стезю, бросив дочь и ее мать. Мало того, он взошел на кафедру и прилюдно унизил и проклял мать Селесты, хорошенькую любвеобильную прихожанку, заманившую его в сети блуда. Селеста и Жерар никогда не видели друг друга.

– Ишь, какой праведник! – твердила Филомена. – Забыл Бога, обрюхатил твою мать, потом снова нашел Бога и бросил тебя.

Жизнь сделала Филомену озлобленной. А тут еще на нее свалилась шестилетняя племянница. Изволь теперь растить девчонку, когда денег самой не хватает. Это лишь усилило озлобленность Филомены и навсегда превратило девочку в мишень для теткиных нападок и придирок.

Когда Селесте исполнилось двенадцать, тетка заплела ее мягкие золотистые волосы в косы, подрумянила щеки и продала за тридцать су торговцу тканями. Тот продержал девочку у себя шесть дней, никуда не выпуская. Он издевался над ней и насиловал, когда вздумается. За каждую жалобу Филомена нещадно избивала племянницу. Торговца тканями сменил кузнец с грязными ручищами и зловонным дыханием, потом пьяный стряпчий, весивший почти триста фунтов. Далее она попала к военным местного гарнизона, в основном к офицерам. Те дни напролет пускали ее по кругу. Так прошло три года. Менялись клиенты, отвратительных сцен становилось все больше, и каждая последующая была ужаснее предыдущей. Тетка лишь считала получаемые денежки, лупила Селесту тростью и подыскивала очередного клиента.

Кто-то из мужчин угостил Селесту ромом. Попробовав, она убедилась: если выпить достаточно, совокупления воспринимаются уже не с таким отвращением. Одна порция перед очередным клиентом вскоре превратилась в три и четыре. Потом она стала выпивать и после. Еще через какое-то время Селеста уже пила на ночь и по утрам, едва проснувшись. А дальше все завертелось и понеслось в черноту. Так прошло полгода или даже год. Селеста пребывала в вечном ступоре, пока в один из зимних дней не проснулась с кочергой в руке, покрытой кровью и чужими волосами. Рядом на грязной простыни лежал мертвый мужчина с пробитым черепом. Похоже, она убила его этой кочергой. Селеста ничего не помнила.

Она выбралась из комнаты, спустилась по лестнице и вышла на заснеженную улицу. Целыми днями она кружила по безымянным улицам, не зная, куда идет, озябшая и промокшая. Идти ей было некуда. По ночам она спала под грудами мусора или в сточных канавах, где было теплее, но по ногам бегали крысы. Отчаянно хотелось выпить. Она клянчила еду… Уже на грани смерти, измотанная лихорадкой, обессилевшая, она забралась в нишу величественного каменного здания и потеряла сознание.

Очнувшись, Селеста увидела над собой заботливые лица монахинь, которые ее и нашли. Дни напролет она бредила, сражалась с лихорадкой, то проваливаясь в кошмары, то выныривая из них. Часто она просыпалась с криком и яростно отталкивала нежные руки, пытавшиеся ее удержать. Потом лихорадка отступила. Селеста молчала, не желая говорить ни с кем. Она удалилась в безмолвный мир, где каждую ночь выплакивала все слезы и лишь тогда засыпала. При ней всегда находился кто-нибудь из монахинь, держа за руку и пытаясь успокоить. Ей приносили суп, чистую одежду и старательно выхаживали. Ее не расспрашивали, кто она, через что успела пройти, чем занималась и как оказалась в нише их монастыря.

Убийца? Шлюха? Похоже, монахиням до этого не было дела.

Селеста осталась жить в монастыре. Потянулись месяцы. Ей разрешили помогать в огороде, где она обнаружила, что под ее руками все растет. Она помогала белить стены тесных келий. Она работала на кухне, готовила и мыла посуду. Поначалу Селеста ела у себя в келье, но постепенно стала делить трапезу то с одной, то с другой монахиней. В монастырском дворе был курятник. Селеста чинила проволочные клетки, меняла солому и собирала яйца. Она мыла полы и стирала в ручье постельное белье и одежду. Она безропотно соглашалась на любую работу, кроме той, которая требовала покидать спасительные стены монастыря, ставшего ее крепостью.

Она убедилась, что ей нравится такая жизнь, нравится жить среди монахинь, не задающих никаких вопросов и равнодушных к ее прошлому. Она полюбила простоту монашеской жизни. Но больше всего она полюбила жизнь вдали от мужчин. Она вновь начала говорить.

Почти через год Селеста умерла и родилась сестра Годрик. Годрик было мужским именем с англосаксонскими корнями. Она взяла себе это имя, поскольку в нем отсутствовало что-либо женское, а еще потому, что в переводе оно означало «Божья сила». Над ней разверзлись небеса, и невидимые струи, хлынувшие оттуда, омыли Селесту и погрузили в совершенство ее новой жизни. Подобно многим новообращенным, она была опьянена этой жизнью, полностью перестав замечать все остальное. Она целиком, без ограничений, увиливаний и сомнений, отдалась безраздельному служению Богу.

Она стала целеустремленной женщиной, решившей очиститься от прежней жизни и избавиться от всего нечестивого. Ею двигала потребность освободить сердце от привязанности к материальным предметам, она жаждала жить в отрешенности и бедности, отказаться от собственной воли, предпочтений, фантазий и капризов. Когда устав монастыря показался ей недостаточно строгим, она поняла, что может подвергнуть себя еще большему самоотречению и освободиться от всех мирских удовольствий и удобств.

«Умерщвляйте внешние чувства», – поучала монахинь аббатиса. Годрик почувствовала, что это ей нравится; более того, в ней открылся настоящий талант к этому. Поначалу во время простой монастырской трапезы она старалась думать о чем-то неприятном, чтобы пища казалась как можно менее вкусной. Осознав, что ей по-прежнему нравится вкус помидора или моркови, она стала брызгать овощи квасцами, превращая в горькие и сухие. Если ей попадалось что-то сладкое, она немедленно это выплевывала. Если она ловила себя на том, что любуется картиной, предметом мебели или даже обложкой Библии, то тут же выбирала самую неприглядную часть помещения и смотрела туда, ища покаяния в созерцании чего-то тусклого и однообразного.

«Несите в мир ваши страдания за нашего Господа», – призывала аббатиса, и Годрик превосходила других, изобретая способы подвергнуть плоть всяческим неудобствам и свыкнуться с отталкивающими проявлениями внешнего мира. Даже зимой она ходила только в стоптанных сандалиях на босу ногу и молилась в снегу, пока не переставала чувствовать пальцы ног. Во время благочестивых размышлений она стояла на одной ноге, а когда перенапряженные мышцы не выдерживали и она падала на пол, то тут же повторяла упражнение на другой ноге. Зимой она спала без одеяла, чтобы холод мешал по-настоящему высыпаться, а летом, наоборот, накрывалась всем чем только можно, обливаясь потом. Она сшила себе платье из старой, потертой материи, но затем выбросила, поскольку ткань оказалась недостаточно грубой и не натирала тело. Мылась она только холодной водой, беря мыло, в которое был добавлен песок, и до крови сдирая себе кожу.

«Избегайте легкомыслия ума», – требовала аббатиса, и Годрик научилась выбирать книги исключительно духовного и философского содержания, а не те, что могли подстегнуть ее воображение. Излишнее любопытство мешало преданности Богу; таков был урок Евы.

«Избегайте тщеславия», – наставляла аббатиса, и Годрик намеренно обкромсала себе волосы, спрятав остатки под плат. Она сбрила брови и укоротила ресницы, которыми так восхищались мужчины в черные дни ее прошлого, еще до появления Годрик. В монастыре не было зеркал и вообще каких-либо напоминаний о мирском облике, который она так ненавидела.

«Будьте послушными», – велела аббатиса, и Годрик беспрекословно выполняла любую порученную ей работу. Ей было хорошо, поскольку послушание избавляло от необходимости думать самостоятельно.

В неистовом стремлении стать совершенной монахиней Годрик наткнулась на неожиданную сложность. Она старательно упражнялась в умерщвлении плоти, изгоняла тщеславие, изобретала новые способы страдания и вдруг поняла: чем сильнее она издевается над собой, тем больше ей это нравится. Чем больше болезненного содержалось в том или ином упражнении, тем более приятные ощущения это вызывало. А чем больше приятных ощущений, тем сильнее чувство вины, поскольку приятные ощущения относились к проявлениям тщеславия и противоречили ее системе самовоспитания. Она изобретала новые способы наказать себя за то, что посмела испытать приятные ощущения. Она без конца постилась. Ночью она лишала себя сна, сидя на холодном полу своей кельи. Она отказывалась заводить дружбу с другими монахинями, поскольку дружба пробуждала внутри теплые чувства, а они являлись грехом, ибо относились к самоудовлетворению. У монахини в друзьях могут быть только Бог и Его сын Иисус Христос. Такой дружбы более чем достаточно.

После пяти лет монастырской жизни, протекавшей безмятежно и без каких-либо перемен, аббатиса приказала сестре Годрик начать учительствовать в приходских школах. Поначалу она возненавидела новое послушание. Ей было страшно вновь оказаться во внешнем мире. Общение с мирянами ужасало ее, даже если ей предстояло учить мальчишек нежного возраста. Тот мир – мир мужчин – был долгие годы для нее закрыт. Однако она нашла выход из затруднительного положения: раз ей так не нравится новое послушание, значит это хорошо. Она поняла, что справится.

Когда от епископа Булонь-Бийанкура поступил запрос на учительницу для четвертого класса, аббатиса выбрала Годрик. Вот так она появилась в приходской школе при соборе Сен-Поль, чтобы обучать Муссу, Поля и остальных ребят их класса.

– Поскольку высокомерие не позволяло тебе, Мишель де Врис, уподобиться остальным и склонить голову в молитве, возможно, ты размышлял об особенностях нашей учебы в этом году. Можешь сказать, что нам предстоит изучать? – (Мусса покачал головой.) – Так я и думала. Слово тривиум для тебя что-нибудь значит?

– Нет, сестра.

– Ах, какой высокообразованный и высокомерный мальчик! – Из дальних углов послышалось чье-то хихиканье, и монахиня подняла руку, требуя тишины. – А квадривиум? Что это такое? – (Молчание.) – Так я и думала. Как вижу, ученость не поспевает у тебя за самомнением. Быть может, ты все-таки выбросишь из головы разные глупости и уделишь внимание учебе. За этот год вы достигнете развилки, откуда расходятся три дороги: грамматика, риторика и логика. Затем вы познакомитесь с квадривиумом, включающим в себя геометрию, астрономию, арифметику и музыку. Ничего особо трудного для ваших пустых голов, но этим мы будем заниматься вместе. Вы будете учиться во славу Божию, а я – вести вас по этой дороге.

Так продолжалось все утро. Мусса еще трижды становился предметом внимания сестры Годрик, и всякий раз это кончалось для него плохо. Но худшее наступит впереди, когда начнется перемена. Тогда произойдет то, что каждый год происходило с ним в первый день занятий. Мальчишки станут его задирать, дразнить. Могут и драку затеять. Какие-то годы были хуже других, но никогда первый день в школе не проходил гладко. Муссе подумалось, что повышенное внимание к нему со стороны сестры Годрик лишь усугубит его положение. Он оказался прав. Перемена не продлилась и пяти минут, как все началось. Пьер Валлон, мальчишка из их класса, стоял в углу двора с кучкой дружков. Когда Мусса и Поль появились в дверях, Пьер стал показывать на Муссу пальцем, хохотать и произносить слова дразнилки:

– Полукровка, ду-ду-ду! Жариться тебе в аду!

– Почему Мишель? – подхватил кто-то из дружков. – Почему не Имбецил? Хорошее христианское имя!

Кто-то, поддавшись настроению, стал выкрикивать глупые и обидные имена. Вскоре в воздухе просвистел камень, ударив Муссу в плечо.

Дни, когда Мусса относился к этому безучастно, прошли, равно как и дни, когда издевательства вызывали у него слезы. Он так и не мог понять, что́ заставляет ребят его дразнить. Он лишь сознавал: да, он чем-то отличается от них, он другой, и этого не изменить. Когда в пять лет его впервые обидели и он помчался за утешением к Серене, она посоветовала сыну терпение.

– Не обращай на них внимания, – сказала она. – Откажи им в удовольствии видеть, как ты наполняешься злостью. – Она и сама достаточно настрадалась из-за того, что не похожа на других. – Пусть себе кричат, а ты не отвечай. Они лишь завидуют твоему благородному происхождению, – утверждала Серена, пытаясь смягчить резкость детских оскорблений. – Когда тебя называют полукровкой, ты должен помнить о настоящем значении этого слова. Оно означает, что ты лучший в двух мирах: лучший среди французов и лучший среди туарегов.

Пока Мусса сидел на материнских коленях, ее советы казались правильными и мудрыми, однако в школьном дворе они быстро испарялись. Терпение лишь поощряло его мучителей к большей изобретательности по части пакостей, к тому же они обвиняли его в трусости и называли слабаком. Если он плакал, это только подхлестывало их злость.

Однажды, когда Анри увидел своего уже восьмилетнего сына с расцарапанной щекой и спросил о причинах, Мусса признался отцу во всем.

– Мама по-своему права, – выслушав сына, согласился Анри. – Но сейчас, думаю, твои обидчики заслуживают хорошей трепки. Ты должен их проучить. Лучше бы обойтись без этого, но они уважают только силу.

После этого Мусса усиленно старался помнить материнский совет, хотя постоянно убеждался, что кулаки действуют успешнее. Поначалу большинство драк кончалось не в его пользу, но остаться с разбитым носом после драки устраивало его больше, чем когда тебе просто расквасят нос. Постепенно благодаря урокам, получаемым от отца и Гаскона, он стал одерживать верх. Вскоре одноклассники убедились: связываться с Муссой себе дороже. Даже если им и удастся его поколотить, это потом им аукнется, и еще как.

И потому сегодня Мусса не стал терпеть и бросился на Пьера. Замелькали кулаки. Вскоре Пьер уже лежал на спине, а Мусса беспощадно его молотил. У Пьера была разбита губа. Он отбивался, как мог. Трое его дружков ввязались в драку, что заставило и Поля примкнуть к двоюродному брату. Они вдвоем дрались против четверых. Поль с Муссой дубасили мальчишек, но тех было больше, и они начали одолевать братьев и пинать ногами. И тут, словно из ниоткуда, появилась сестра Годрик со своим паддлом. Она вклинилась в гущу дерущихся и принялась раздавать удары направо и налево, хлеща со всей силы. Вопли боли смешивались с ударами деревянного паддла по рукам, локтям и головам. Наконец монахине удалось прекратить побоище и выстроить всех в ряд. Мальчишки тяжело дышали.

– Сестра, это он виноват, – едва обретя дар речи, сказал Пьер, ткнув пальцем в сторону Муссы. – Он начал.

Дружки Пьера закивали.

– Де Врис начал! – подтвердил один из них.

– Да, так оно и было! Де Врис бросился камнем!

Пылающие глаза сестры Годрик оглядели Муссу.

– Это правда?

Мусса отказывался отвечать. Никакой монахине, никакой учительнице не уладить этот конфликт, и он не собирался искать у нее защиту. Позже он сам все решит. Поль попытался что-то сказать, но Мусса сердито пихнул его локтем под ребра.

– Твое молчание красноречиво, Мишель де Врис.

Монахиня вновь окинула его взглядом, уже холодным. Мусса не знал значения слово «красноречиво», однако чувствовал: добром это не кончится. Он старался не показывать виду, а просто выдерживал взгляд сестры Годрик без бунтарства, но и без робости, пока страх не заставил его отвести глаза.

– Гляжу, в тебе избыток гордыни, Мишель. Она побуждает тебя насмехаться над миром. И это приведет тебя к погибели. В классе ты отказываешься склонять голову перед Господом, во дворе прибегаешь к насилию… Что ж, тогда идем со мной. Посмотрим, как нам повлиять на твою гордыню. Мы поможем тебе узнать, являешься ли ты центром мира.

Она привела Муссу в помещение, открыла хозяйственный шкаф и достала оттуда большое ведро, пару щеток, ветошь и коробку со щелоком. Взяв все это, они с Муссой направились за школу, в отдельно стоящий домик, где находилась уборная. Не постучавшись и не спросив, есть ли кто здесь, она втолкнула Муссу внутрь. Там к одной стене примыкал невысокий каменный выступ с дырками, куда ученики приходской школы справляли естественные надобности. День выдался жарким, что делало вонь особенно удушливой. Муссе даже по нужде было противно туда заходить. Мерзкое место. Он скорчил недовольную гримасу. Сестра Годрик опустила ведро и взмахом руки указала на выступ:

– Посмотрим, долго ли продержится твоя гордыня здесь, пока ты трудишься, стоя на коленях. Я вернусь через час. Убирая грязь, очищай и свою душу.

Работа подвигалась медленно. Весь воздух был пропитан вонью. Брызги от щеток летели на лицо, а несколько капель попали даже на язык. Мусса поперхнулся и долго отплевывался, пока во рту не осталось слюны. Убирая, он все время следил, не покажутся ли где пауки. Он ненавидел всех пауков, однако самый большой страх в нем вызывали те, что жили в уборных: отвратительные, черные и ядовитые. Иногда они прятались под кромками и кусали зазевавшихся в самые болезненные места.

Орудуя щетками, Мусса думал о своем положении, не сулившем ему ничего хорошего. Он чувствовал, что по горло сыт этой монахиней. Она не обладала чувством юмора и, кажется, уже была настроена против него. Он не понимал, что успел натворить, но чувствовал: что бы он ни сказал и ни сделал, для сестры Годрик это будет merde. Даже его имя вызвало у нее раздражение. Это показалось ему несправедливым. Никому в классе новая учительница не уделяла столько внимания, сколько ему. А потом еще и свалила на него вину за драку. По мнению Муссы, так вести себя нечестно. Она не приняла чью-либо сторону, однако почему-то наказала его одного. Непростая штучка эта сестра Годрик.

Где-то через полчаса в уборную пришли другие мальчишки. Мусса подозревал, что сестра Годрик нарочно отпустила их пораньше, чтобы унизить его еще сильнее. Нагнувшись, он продолжал скрести каменный выступ. От раздавшихся хихиканий и шуточек у него вспыхнуло лицо.

– Никак это сын графа де Вриса убирает дерьмо?

– Не знаю. Я вижу лишь его задницу.

– Это не может быть Муу-у-ус-с-са-а-а-а. Африканцы не убирают свою мочу. Они ее пьют!

– Так он же наполовину француз. Наверное, Мишель убирает свою половину, а остальное выпивает Мусса!

– А дерьмо африканцы едят?

Жар внутри Муссы нарастал, но он по-прежнему не поднимал головы. Оскорбления одноклассников и вызываемая ими душевная боль эхом отражались от каменных стен и звенели у него в ушах. В горле стоял комок, губы дрожали. Глаза увлажнились. Он знал: еще немного, и оттуда хлынут слезы.

Я уже слишком взрослый, чтобы плакать! Я не заплачу, ни за что! Раствором щелока он чертил на серой осклизлой поверхности большие белые круги, двигаясь по часовой стрелке.

«Не обращай на них внимания, – советовала ему мать. – Откажи им в удовольствии видеть, как ты наполняешься злостью».

Он поменял направление и теперь водил руками против часовой стрелки, все сильнее давя на щетку.

«Задай им хорошую трепку, – говорил отец. – Пусть заплатят за свои забавы».

Мусса обмакнул щетку в воду, плеснул на пол и нарисовал еще несколько кругов. Раздававшиеся звуки напоминали царапанье когтей. В уборной не умолкал смех, а оскорбления лишь подогревали ярость Муссы. Потом голоса зазвучали тише и стали неразборчивыми. Он уже не слушал, погрузившись в себя. Мусса научился отгораживаться от внешнего мира и уходить в то место своего разума, куда не мог проникнуть никто посторонний.

Он твердил себе, что это не задевает его. Уверял себя, что ему наплевать. Но он знал, что врет. Все это очень даже задевало его. Ему было не наплевать, что́ они думают о нем и как поступают. Он ненавидел сверстников за это, ненавидел себя, оказавшегося постоянным предметом их шуток. Муссе отчаянно хотелось, чтобы одноклассники его любили. Он жаждал быть обыкновенным мальчишкой, быть как все. Он не понимал, почему с такими родителями, как Анри и Серена, он вынужден страдать. Он любил мать с отцом, но иногда ловил себя на мысли: «Лучше бы они были…» Какими именно – он не знал, но лучше бы они были нормальными, как родители остальных ребят. Но больше всего Муссе хотелось, чтобы ребята попросту оставили его в покое.

После долгих раздумий он принял решение, как ему быть дальше. На уроках он будет следовать советам матери и стойко переносить все издевательства. А вот после занятий он вспомнит отцовские советы и вышибет мозги своим обидчикам.

Пока мальчишки болтали и шутили, Пьер отделился от них и как ни в чем не бывало приблизился к месту, где трудился Мусса. Мусса поначалу этого не заметил, но вскоре был грубо выбит из своих раздумий. Пьер вздумал облегчиться рядом с ним, и теплые брызги мочи попали Муссе на лицо. Пьер завыл от смеха:

– Пей, де Врис! Le meilleur de France![35] Отнеси чашечку домой и угости свою мамочку!

Мусса накинулся на него, и смех мгновенно стих. Пьер не успел отреагировать и защититься. Мусса с силой ударил его по носу, а затем окунул голову Пьера в ведро с водой, ставшей уже основательно грязной. Никто из ребят не пришел Пьеру на помощь. Видя разгневанное лицо Муссы, они оцепенели от его яростных ответных действий и не осмеливались вмешиваться. Грязно-коричневая вода в ведре стала коричнево-красной от крови, капавшей из носа Пьера. Пьер булькал и сопротивлялся, однако Мусса держал его крепко. Лицо его самого стало красным. Он тяжело дышал. Никогда еще он не испытывал такого гнева. Щадить своего противника он не собирался.

– Мусса, прекрати! Остановись! Отпусти его! – Поль что есть силы встряхнул двоюродного брата. – Говорю тебе, прекрати! Ты его утопишь!

Мусса не откликался. Он держал Пьера за затылок, не позволяя поднять голову. Пьер отчаянно и беспомощно молотил руками в воздухе. Тогда Поль обеими руками схватился за воротник рубашки Муссы, норовя опрокинуть на пол. Мусса разжал руки. Голова Пьера, словно пробка, выскочила из ведра. Он лежал на полу, отплевываясь, размазывая кровь, кашляя и плача. Его глаза, воспалившиеся от щелока и мочи, которой в воде хватало, были закрыты.

Сидя в классе за столом, сестра Годрик услышала плач, донесшийся из уборной. Она отложила перо и вслушалась. Вой посрамленной гордыни, как она и ожидала. Монахиня кивнула, уверенная, что ее способ возымел действие. Больше ей не придется усмирять строптивого де Вриса. Когда она вернулась в уборную, дабы оценить работу, Пьера там не было. Отсутствовал он и на дневных занятиях. Когда она спросила, где он, никто понятия не имел, куда он подевался. Сестра Годрик недовольно покачала головой и пометила у себя в журнале. Завтра утром она разберется с этим прогульщиком.

На дневном занятии изучали латынь. Мусса решил, что древний язык нравится ему не больше, чем уборка отхожих мест. Годрик раздала ученикам тетради в твердой обложке и велела написать на первой странице свое имя. Мусса не участвовал в спряжении латинских глаголов. Остальные бубнили в унисон:

– Rego, regis, regit, regimus, regitis…

Его губы шевелились, но это была та же имитация, что и во время молитвы. Мусса теребил карандаш, вложенный в переплет тетради. Случившееся с Пьером не доставило ему удовольствия, но и огорчения по этому поводу он тоже не испытывал. Наверное, теперь ему станет полегче, и это уже радовало. Возможно, нынешний учебный год окажется не таким уж скверным. Несколько мальчишек даже попытались с ним помириться, самые слабые и бесхарактерные. Теперь его на какое-то время перестанут задевать, а это уже что-то.

– Superatus sum, superatus es, superatus est, superati sumus…

Он смотрел на имя, выведенное на первой странице тетради. «Де Врис Мишель». Ему было странно писать это имя, словно оно принадлежало кому-то другому. Мусса никогда не писал это имя и не использовал. Никто никогда не называл его Мишелем. Это было его второе имя, лежавшее мертвым грузом вплоть до сегодняшнего дня. Мусса стал рисовать карандашом петли вокруг крупных печатных букв. «Мишель», – мысленно произнес он, крутя имя у себя в голове. Оно ему не нравилось. Это было его имя и в то же время не его. Сестра Годрик не имела права менять его имя.

«Они уважают только силу», – говорил ему отец.

Кончилось тем, что Мусса стал водить карандашом по имени, пока не проделал дыру в листе. Имя исчезло. Тогда он вырвал поврежденную страницу и начал писать заново. Он писал крупными печатными буквами посередине листа, стараясь не вылезать за линейки и обводя каждую букву дважды, чтобы выглядела красивее.

ДЕ ВРИС МУССА

Он почувствовал себя лучше. Это снова выглядело правильно.

В конце занятий сестра Годрик велела ученикам сдать тетради. Ребята выстроились цепочкой и по очереди подходили к ее столу. Монахиня открывала каждую тетрадь и проверяла, в нужном ли месте написано имя и выполнены ли задания. Чем ближе оказывался Мусса к столу сестры Годрик, тем быстрее билось его сердце. Наконец подошла его очередь. Монахиня открыла тетрадь и смотрела на страницу, ничего не говоря. Ее лица Мусса не видел, только черный плат ее одеяния и белую кайму надо лбом. Затем сестра Годрик подняла голову, и их глаза во второй раз за день встретились. Мусса переминался с ноги на ногу, но выдерживал ее взгляд. Смотреть в ее глаза было все равно что в глаза отцовских соколов. Глаза у сестры Годрик были узкими, холодными и не имели бровей. Он ничего не мог в них прочитать. Они смотрели Муссе внутрь, туда, куда даже он сам не заглядывал.

Класс замер. Чувствуя, что что-то происходит, мальчишки молча смотрели. Не говоря ни слова, сестра Годрик начала вырывать страницы из тетради Муссы. Одну за другой. Она вырывала их и бросала в мусорную корзину возле стола. Когда были вырваны все страницы, в корзину отправилась и обложка.

Наконец сестра Годрик заговорила, и ее голос пронзил тело Муссы насквозь, словно осколок льда:

– Если, Мишель, ты не начнешь выполнять задания как положено, тебя исключат из этого класса, – сказала она. – И тогда, по воле Божьей и по распоряжению епископа, в будущем году ты снова встретишься со мной.

– Я вот думаю, смогу ли я пойти в армию, – сказал Мусса Полю, когда они возвращались домой.

На берегу Сены они остановились и стали бросать в воду камешки. Солнце все еще высоко стояло над головой. Мусса был уверен: сегодняшний день – самый длинный в его жизни. Война вряд ли может оказаться хуже школы, а пруссакам стоило бы кое-чему поучиться у сестры Годрик.

– Сомневаюсь. По-моему, туда берут с шестнадцати лет. – Поль пустил камешек по воде, и тот несколько раз подпрыгнул, прежде чем исчезнуть. – Целых пять раз! – восторженно произнес Поль.

Мусса тоже бросил камешек, предвкушая, как тот запрыгает по воде. Однако сегодня ему не везло во всем, и даже камешек немедленно бултыхнулся вниз.

– При такой скорости событий сомневаюсь, что я дотяну до шестнадцати, – горестно вздохнул он.

Глава 7

Казалось, эта маленькая деревянная телега не пропускала ни одной выбоины на дороге. Две спицы сломались, и их скрепили проволокой для вязки тюков. Потом не выдержала и починка, которую, в свою очередь, стянули кожаными ремнями. Каждый новый ремонт приближал телегу к полному развалу. Однако пока она тряслась и грохотала, двигаясь по дороге. Ее тянул мул, выглядевший еще хуже телеги. За ней двигались обозные телеги, а за ними – две цепочки по семьдесят три человека. Каждый идущий был прикреплен железным кольцом к цепи. Сама цепь одним концом крепилась к задней стенке последней обозной телеги, а другой волочился по земле, гремя, клацая и вздымая пыль. Впереди колонны ехал сержант жандармерии, а по бокам и сзади – несколько вооруженных стражников.

В телеге Жюль сидел один. Он ехал, тогда как другие шли. То было жестоким снисхождением к его рангу. Отделенный от остальных, он приковывал к себе внимание и выглядел чем-то диковинным на дороге из Мо в Париж, по которой сейчас двигалась колонна. Его ноги сковывали железные кандалы. Хорошо еще, что снаружи кандалы не были заметны, однако всякий увидевший его понимал: это такой же арестант, как и остальные.

Шалон промелькнул перед ним, как в тумане. Приехав туда с солдатом Делеклюза, он обнаружил, что военный лагерь почти пуст. Основная часть солдат и офицеров гарнизона покинули Шалон, и город являл собой бледную тень того Шалона, каким он был всего несколько дней назад. Улицы опустели и приобрели вполне мирный вид. К жителям вернулась свобода передвижения, которой они какое-то время были лишены. Жюль ожидал быстрого разрешения своего дела; достаточно лишь поговорить с любым здравомыслящим офицером. Он рассчитывал встретиться с командиром лагеря генералом Дюкре – прекрасным человеком, когда-то преподававшим в Сен-Сире, однако генерала отозвали. Заместителем Дюкре был полковник Мерьер, которого Жюль тоже знал, но и он уехал в Орлеан. В лагере не осталось офицеров рангом выше майора Кабасса. Тот Жюля видел впервые и не откликнулся на все протесты полковника де Вриса и уверения в невиновности. Майор прочитал рапорт Делеклюза, повествующий о дезертирстве Жюля, затем перевернул лист и прочитал приписку сержанта, помешавшего ему совершить побег. Кабасс не имел никакого желания ввязываться в историю, которая дальше наверняка станет только отвратительнее.

– Отсюда в Париж отправляется арестантская колонна, – сказал майор. – Вас включат в ее состав.

Жюль горячо возражал. Чем дальше он окажется от своих солдат, от преступлений, совершенных в крестьянском доме, и от этой части страны, тем труднее будет ему продемонстрировать свою невиновность. Его возражения пропускали мимо ушей. А затем он в полной мере испытал свалившееся на него унижение. Он распинался перед майором, младшим по званию, который должен был бы проявить чувство офицерской солидарности. Однако тот, не дослушав жаркую речь Жюля, попросту повернулся к нему спиной и молча вышел.

«Этого не может быть, – думал Жюль, когда его уводили. – Такое попросту невозможно».

Сержант, управлявший колонной арестантов, оказался человеком добрым и отзывчивым. Он один проявил к Жюлю должное уважением. Усаживая полковника в телегу и защелкивая кандалы на ногах, он извиняющимся тоном произнес:

– Я вынужден это делать, сир. Приказано. – Закончив, сержант протянул Жюлю горсть сигар. – Это скрасит ваш путь, господин полковник.

– Благодарю вас, сержант, – ответил Жюль, обрадовавшись сигарам и еще больше обрадовавшись этому мигу проявленной к нему человечности.

Они отправились в Париж. Сержант верхом, полковник на телеге, за которой шли арестанты: убийцы, бунтовщики и дезертиры. Колонна двигалась по узкой дороге, тянущейся вдоль берега Марны. Покинув Мо, они через час остановились на ночлег. Пешие арестанты, утомленные и пропыленные дорогой, повалились на землю. Жюль попытался устроиться в телеге. У него была вода, но ни крошки еды. Его это не заботило. Чувство голода осталось где-то позади.

В эту предосеннюю пору днем еще было по-летнему жарко, но к ночи ощутимо похолодало. Светила полная луна. Жюль лежал, не в силах заснуть. Время тянулось еле-еле. Несколько раз он садился, закуривал сигару и смотрел на призрачные черные тени, окруженные лунным светом. Его разум находился в смятении. Перед мысленным взором возникали темные безумные глаза Делеклюза. Потом появлялись тела гвардейцев, обильно политые керосином. Он видел убитую малышку, лежащую на материнской груди.

Жюль яростно жевал конец сигары. Он ни секунды не сомневался, что справедливость восторжествует. У него есть влиятельные друзья. Гнусная ложь с его «дезертирством» раскроется. Настоящий преступник будет пойман и предан суду. Жюль сам завяжет Делеклюзу глаза и поставит к стенке. Он будет командовать расстрельным отрядом. Он из жалости добьет смертельно раненного капитана. На протяжении долгой холодной ночи он сотню раз видел, как умирает Делеклюз.

Наутро, когда солнце начало припекать, к колонне подъехал крестьянин, везший зерно в Париж. Заднее колесо его подводы застряло в опоре моста и было безнадежно сломано. Всякий раз, когда оно поворачивалось, телега с мешками вздрагивала, угрожая развалиться. На мешках лежал раненый солдат с повязкой на глазах. Повязка была грязной и окровавленной, но кровь успела высохнуть. Правая нога солдата заканчивалась чуть ниже колена.

– Можете довезти этого парня до Парижа? – спросил у сержанта крестьянин. – Мне с таким колесом дальше никак, а у него там родня.

Сержант пожал плечами. Разумеется, его никто не обязывал спрашивать Жюля, но он был вежливым человеком.

– Полковник, вы не возражаете? Он поедет с вами.

– Ничуть. Укладывайте его.

Жюль пододвинулся. Сержант с крестьянином переложили раненого с подводы на телегу. Когда его переносили, парень морщился, видимо, от своих ран, но помогал, как мог. Его положили на дощатое дно телеги. Парень был совсем молодым, бледным, с волосами песочного цвета и белыми ровными зубами. Рослый, сильный, невзирая на боль, он старался улыбаться. Улыбка его была заразительной. Такие люди вызывают инстинктивную симпатию у окружающих. Устроив раненого, сержант забросил в телегу его вещмешок.

– Полковник, вас не затруднит подложить это ему под голову вместо подушки? – спросил сержант.

– Полковник? – Жюль видел, как парень оцепенел. – Так вы… вы полковник, сир? – спросил он со смешанным чувством почтения и восторга.

Оторопевший парень не знал, как себя вести. Он с усилием поднялся и сел «по стойке смирно», пытаясь определить, в какую сторону повернуть голову.

– Отставить, рядовой! Лежи спокойно. Да, я полковник де Врис из Императорской гвардии.

Парень даже присвистнул:

– Простите, что вынужден вас стеснять, господин полковник. Надеюсь, я вам не слишком мешаю. – Раненый говорил все это искренне, больше заботясь об удобстве для полковника, чем для себя самого. – Черт бы меня побрал, господин полковник, я впервые нахожусь рядом с настоящим офицером! Никого выше капитана не видел. Я про капитана Фроссара, господин полковник. Так и то мы видели его со спины, на лошади. А таких, как вы, даже издали не видели. Рядовые вроде меня – они всегда видят важных людей только издали.

– Думаю, я ничем не отличаюсь от обычных людей. Как тебя звать?

– Мийяр, господин полковник. Рядовой Этьен Мийяр.

Даже повязка не могла скрыть волнения на лице раненого. Кожа у него была еще мальчишеская, мягкая и гладкая. Даже бриться не начал. На подбородке поблескивал пушок. Жюль прикинул возраст солдата: лет шестнадцать или семнадцать. Парень все не мог привыкнуть, что находится рядом с полковником.

– Императорская гвардия, господин полковник? Значит, вы видели самого императора? В смысле вблизи?

– Много раз. Наша штаб-квартира размещается… точнее, размещалась в Тюильри.

– Во дворце?

– Да, во дворце.

Несколько минут Этьен переваривал услышанное. Преодолевая слепоту, он пытался представить человека, находящегося с ним в одной телеге, человека, видевшего императора, причем не на параде, когда император находился так далеко, что казался игрушечным человечком.

– Я очень рад, что еду с вами, господин полковник. Добираюсь на перекладных из Форбака. Я хорошо повоевал. Хочу домой. После ранений меня отпустили. Сказали, теперь от меня никакого толку. Еще сказали: «Если хочешь, добирайся сам». Иначе неизвестно, сколько бы я еще дожидался. Я валялся в палатке. Вернее, возле палатки, когда мне ногу оттяпали. Внутри места не хватало. – Обо все этом Этьен говорил буднично, без тени эмоций. – Господин полковник, вы едете прямо в Париж? Мне туда и надо. Но если вам не туда… я не хочу вас… я просто…

– Да, прямо в Париж. Завтра ты будешь там.

– Великолепно, – пробормотал довольный парень, чувствуя, что находится почти дома. – Наверное, вас отправили по важному делу, раз послали самого полковника.

Вопреки настроению, Жюль улыбнулся наивности парня. Потом, думая над вопросом, содержащимся в утверждении Этьена, он испытал незнакомое доселе чувство, престранное чувство, еще ни разу не посещавшее его. Это было чувство неловкости. Он, полковник, оказался в одной телеге со слепым, изувеченным парнем. И сейчас он не знал, что сказать в ответ.

– Мы движемся с колонной военнопленных, – только и мог объяснить Жюль.

Этого хватило. Этьен удовлетворился таким объяснением.

– Если хотите знать мое мнение, господин полковник, вам бы стоило поубивать их, а не брать в плен. Они же звери. Нас с вами они бы убили, не раздумывая.

Парень явно думал, что Жюль сопровождает колонну прусских военнопленных. И вновь Жюль почувствовал жуткий гнет от необходимости врать, от ситуации настолько чудовищной, что ее и не объяснишь. Он не совершил никакого преступления, а этот мальчишка было всего-навсего рядовым. Казалось бы, мнение какого-то солдата не должно его волновать. Но оно почему-то волновало, и он вновь не представлял, что говорить.

– Ты куришь?

– Когда удается достать, да, господин полковник.

Жюль протянул ему сигару. Парень взял ее, ощупал. Сигара была толстой и ароматной. Этьен поднес ее к носу. Лицо расплылось в довольной улыбке.

– Благодарю, господин полковник, это чудесная сигара.

Жюль зажег ему сигару. Парень блаженно привалился к вещмешку, затянулся и тут же закашлялся. Кашель потянул за собой спазмы боли, перекосившей лицо солдата, но Жюль ничем не мог ему помочь. С минуту Этьен приходил в себя и глубоко дышал, восстанавливая силы.

– Извините, господин полковник. Мне давно не доводилось курить такие прекрасные сигары.

– Ничего страшного. Следующую будет курить легче.

Телега подскакивала на дороге. Каждая выбоина ее сотрясала, и встряска распространялась по всему телу Жюля. С такими неудобствами он еще не ездил. После нескольких часов пути у него ломило спину, руки и ноги. Он догадывался, каково сейчас парню, но Этьен не жаловался. Время тянулось медленно, как и окрестный пейзаж. Колонна двигалась в сонном ритме. Поверхность Марны была сплошь покрыта сучьями и корягами, лениво проплывавшими мимо. Жюль смотрел на реку и разговаривал с парнем. Он обрадовался неожиданному попутчику, помогавшему скоротать время. Он отвечал на вопросы любознательного Этьена, касавшиеся Алжира и Италии, и рассказывал про военную историю. Не привыкший к праздным разговорам, Жюль поначалу говорил неохотно, однако характер у парня был настолько легким, что вскоре полковник расслабился и почувствовал себя вполне в своей тарелке. Этьен жадно слушал, завороженный историями об иностранных походах, о давно умерших генералах и давнишних победах. Он и сам не молчал, с большим энтузиазмом принимая участие в разговоре. Этьен был единственным сыном плотника и уборщицы. Его небогатая семья жила на Монмартре. До вступления в армию он не мог найти себе работу. Став солдатом, он прошел всего трехнедельное обучение, после чего их погрузили в поезд и отправили на фронт.

– Я заменитель, – с гордостью сообщил он, и это слово для него много значило; произнося его, Этьен размахивал сигарой в воздухе. – На призыве сын биржевого торговца вытащил «плохой номер». У него была страховка, и я пошел вместо него. – Парень затянулся сигарой, но уже не закашлялся. – Моей матери это принесло полторы тысячи франков. Таких денег она давно не видела, как пить дать. Ей пришлось соврать насчет моего возраста, чтобы меня… – Этьен замолчал и покраснел, поняв, что сболтнул лишнее. – Господин полковник, я знал, что так нельзя, но матери очень нужны были деньги…

– Не волнуйся, – успокоил его Жюль. – Твоя тайна дальше меня не пойдет. Как бы то ни было, а ты показал себя храбрецом.

Это было довольно распространенной практикой. Если во время призыва кто-то вытаскивал «плохой номер», он мог заплатить другому призывнику, и тот отправлялся служить. Стоило это полторы тысячи франков. Существовали даже страховые конторы, продававшие дешевые полисы тем, кто мог их купить. Всегда находился заменитель, которому требовались деньги, и вопрос воинского долга перед родиной был решен.

– Где тебя ранило?

– Под Спишераном, господин полковник. Я так думаю. Карт у нас не было. Кто-то говорил, что мы находились в Жифере. Я знаю, там лес. Так что, может, и там. А могло и в другом месте. Мы вечно сбивались с дороги. Бродили, сами не зная где.

– Мне знаком лес Жифер. Я там бывал.

Жюль проезжал через те места намного раньше, еще до сражений. В лесу было тихо и пусто, и он ничем не отличался от всех других мест, где полковнику пришлось бывать в первые недели войны.

– Жифер или другое место, но там-то мы и увидели пруссаков. Ей-богу, – сказал Этьен. – Задали им трепку, господин полковник. Пустили на них все боеприпасы, какие у нас были. В то время шли сплошные дожди, трудно было разглядеть, что к чему, но нам удавалось. Вестовые говорили нам, куда идти, потом направление менялось, но нас это не заботило. Мы видели, как пруссаки лезут на холм. У нас были винтовки Шасспо. Мы лупили по пруссакам, а те даже не знали, откуда по ним стреляют. – Этьен замолчал, словно раздумывая, насколько приукрасить собственное участие в сражениях. – Вообще-то, не думаю, чтобы я кого-нибудь уложил из своей винтовки, – виновато признался он. – Стрелял я много, до ствола было не дотронуться, но ни разу не видел, чтобы тот, в кого я целился, упал или даже споткнулся.

– В сражении тяжело бывает что-то разобрать. Ты не знаешь, и никто не знает. Стреляешь, и все. Зато, думаю, пруссаки убедились, что по ним палят.

Эти слова заставили Этьена улыбнуться.

– Да, господин полковник. Они в этом убедились. Поняли, что я на позиции. У нас была еще и митральеза, но никто не умел из нее правильно стрелять.

Перед войной Жюль видел это орудие в действии. Устрашающее, бьющее точно и наверняка. За его основу была взята картечница американца Гатлинга. Митральеза намного превосходила все, что имелось в арсенале пруссаков, разрабатывалась в обстановке строжайшей секретности и поступила на вооружение накануне войны. Неудивительно, что на фронте лишь немногие подразделения умели пользоваться всеми ее преимуществами.

– И все-таки сколько-то пруссаков мы из митральезы угробили. Это я точно знаю. Но потом стало темнеть, а в темноте особо не повоюешь. Нам говорили, что против нас стоят тридцать немецких рот. Первая и Вторая армии, прячущиеся в лесу, на другой стороне ущелья. Ей-богу, мы вломили и им, пока их артиллерия не начала стрелять. А после, – Этьен покачал головой, – пруссаки поперли на нас. Лезли на наши позиции, окружали со всех сторон. Еще и дым повалил. Деревья загорелись от прусских снарядов. И вот тогда… – Парень замолчал, затянулся и выпустил струю сигарного дыма. – Вот тогда, господин полковник, я завалил пруссака. Это я видел собственными глазами и потому знаю. Он наскочил на меня. Думал, захватит врасплох. Но я видел, как он приближается. Стрелять уже времени не было, и тогда я ударил его штыком. Проткнул, как свинью, в тот самый момент, когда он наскакивал. Он понимал, что сейчас помрет. Я держал его на штыке и чувствовал… чувствовал, как он корчится.

Этьен тяжело дышал, вновь переживая поединок с пруссаком, однако испытывал не ужас, а гордость. Он сделал то, чего от него ожидали, заплатив полторы тысячи франков. Штык его винтовки нашел и прикончил жертву Этьена.

– Я видел его глаза. Испуганные. Рот у него был открыт. И язык его я видел, распухший. Он шевелил языком. Похоже, пытался что-то сказать. Только он как будто подавился, и его вывернуло прямо на меня. Это последнее, что я видел; в смысле, когда его вывернуло. Я его и прикончить не успел, когда прилетел снаряд. Я слышал, как тот летит. Думаю, если бы не пруссак, которого я приканчивал, меня бы убило на месте. А так большинство осколков досталось ему. Пруссака отшвырнуло от меня. Но знаете, господин полковник, я уверен: его все-таки убил я, а не снаряд. Уверен.

Чувствовалось, для парня эта разница очень важна, и он не раз думал о своей победе. Никакой снаряд, особенно прусский, не мог лишить Этьена его победы.

– Я тоже уверен, что это ты, – подбодрил его Жюль. – После штыковой раны не попрыгаешь.

Этьен энергично закивал, воодушевленный подтверждением его заслуги полковником.

– Нет, господин полковник, он больше не прыгал. Снарядом его отшвырнуло, но и мне досталось. Глаза мне разнесло. Один сразу вдребезги, а второй, чувствую, на жилах болтается. Я как понял, что это, тут же его на место запихнул, но вряд ли этого было достаточно. Сомневаюсь, что я теперь хоть что-то увижу.

Лицо Этьена помрачнело. Жюль видел, что парень находится на грани. Еще немного, и он зальется слезами, закричит или как-то еще выплеснет свою душевную боль. Этьен на мгновение напрягся, словно собираясь открыть внутренние шлюзы, но прошло несколько секунд, и напряжение спало.

– Я провалялся в лесу всю ночь. Ни разу сознания не потерял. – И вновь в голосе Этьена звучала гордость. – Обвязал рубашку вокруг ноги. Ногу уже не видел, но чувствовал, что ее тоже разнесло. Вот так валялся ночь напролет и слушал. Это все, что я мог делать. Повсюду рожки трубили. На холме и вокруг, отчего собаки начали лаять. Лают, словно друг другу рассказывают про недавний бой. По всему лесу лай стоял. Целую ночь не умолкал. Потом я услышал, что где-то рядом говорят по-немецки. Я изо всех сил притворился мертвым, поскольку знал: увидят пруссаки, что я жив, убьют. Наверное, они и впрямь меня за мертвого приняли, если никто не остановился. Пруссаки бегали и бегали рядом. А когда сражение закончилось, вокруг такой гвалт поднялся. Крики, стоны, вопли. Да, господин полковник, это было хуже того, через что я прошел, если собрать вместе. И это продолжалось, не смолкая. Я рта не раскрыл. В смысле, ни слова не произнес, не закричал, не заплакал. Даже когда мне ногу оттяпывали, господин полковник.

Пока Этьен рассказывал, Жюль сражался с чувством острой неловкости, охватившей его. Этот шестнадцатилетний мужчина, а по сути еще ребенок, этот солдат-заменитель, необразованный, кое-как обученный за три недели азам воинской науки, участвовал в войне, в которой полковнику де Врису участвовать не довелось. Этьен искал врагов, храбро противостоял им и заплатил огромную цену. И тем не менее парень с почтением смотрел незрячими глазами на господина полковника и робел в его присутствии, что делало Жюля жалким обманщиком. Он чувствовал себя униженным перед этим ребенком. Он чувствовал себя мошенником.

– Я горжусь тобой, рядовой. Ты служил с честью и выполнил свой долг. Это все, что способен сделать мужчина. Ты хороший солдат.

Этьен раздулся от гордости:

– Господин полковник, мне сказали, что меня наградят медалью. Дадут нашивку или что-то в этом роде. На месте их не хватало, но капитан сказал, в Париже мне дадут.

– Это правда. Ты получишь нашивку.

– Бьюсь об заклад, господин полковник, у вас нашивок полным-полно, – сказал Этьен. – Может, вы разрешите мне дотронуться хотя бы до одной, чтобы… чтобы почувствовать.

Жюль скосил глаза на свой порванный мундир. Его медали, нашивки, все символы его прежней жизни, все знаки отличия, говорящие о его достижениях и доблести, даже его пистолет и сабля были отобраны капитаном Делеклюзом и его головорезами. Остались лишь дыры. И потому третий раз за день он поймал себя на том, что говорит Этьену полуправду. Нет, попросту врет, рассказывая слепому и увечному парню нечто более удобное, чем правда.

– Этот мундир у меня без нашивок.

– Я понимаю, господин полковник, – закивал Этьен. – Думаю, рядовым все равно дают другие нашивки.

Парень докурил сигару и швырнул окурок на дорогу. Жюль выгреб из кармана остатки сигар и вложил в ладони Этьена:

– Бери. Они тебе помогут скоротать время.

Около полудня они покинули дорогу, вьющуюся по берегу Марны, и свернули на ведущую к Парижу. Там было людно и шумно. В облаках пыли двигались повозки с грузами и беженцами. Был прекрасный солнечный день позднего лета с синим безоблачным небом и приятным ветерком, шелестящим в листве деревьев. Казалось, природе нет дела до взбудораженных человеческих потоков. Стали появляться всадники, а с ними наконец-то появились и известия. Вскоре новости уже волнами захлестывали колонну пленных, следуя почти беспрерывно. Теперь колонна буквально тонула в них. Известий было слишком много, и все безрадостные.

Капитуляция в Седане… Смертельная западня… Сдача, полное поражение…

А всадники все продолжали появляться в пыли жаркого дня, и их мрачные лица передавали очередную печальную новость раньше, чем языки. После каждого такого известия Жюль закрывал глаза, словно услышанное сильно и больно било его в живот.

Тридцать тысяч убитых и раненых… Сражение врукопашную, бои на каждой дороге и в каждом саду… Базей сожжен, женщин и детей убивали, как собак…

– Господин полковник, эти люди говорят неправду, – сказал Этьен, хмурясь после известия очередного всадника. – Это невозможно. Такого просто не может быть.

Его лицо побледнело от тревоги. Он ждал подтверждений от полковника – высочайшего авторитета, какой только можно представить. Сейчас господин полковник скажет, что все это – гнусная ложь. Однако у Жюля такой уверенности не было. В нескончаемом потоке трагических известий ему слышался колокол правды.

Император взят в плен… Мак-Магон ранен… Сплошной артиллерийский обстрел… Негде укрыться… Вся армия в Шалоне взята в плен и отправлена в Бельгию…

Каждого всадника Жюль расспрашивал о судьбе Двести двадцатого полка, о майоре Дюпре и гвардейцах. Но всадники либо ничего не знали, либо, видя его в кандалах, не считали нужным отвечать.

Кавалерия генерала Маргерита… Массовый героизм при наступлении… Генерал мертв… Всё брошено на бойню у Флуана… Две трети солдат убиты, остальные ранены или взяты в плен… Никто не уцелел, ни одной души…

Маргерит! В главном сражении Двести двадцатый вполне мог находиться под его командованием. Жюль не оставлял попыток.

– Вы что-нибудь слышали о Двести двадцатом? – спросил он последнего всадника.

Тот подъехал к телеге и теперь двигался рядом. Это был угрюмого вида гусар в голубом мундире с белыми манжетами, забрызганными кровью; явно не его собственной. Судя по его облику и состоянию лошади, Жюль заключил, что гусар много чего повидал и несколько дней провел в седле. Всадник презрительно взглянул на изорванный мундир Жюля, затем на ножные кандалы.

– А с чего это вы меня спрашиваете о каком-то полке?

К ним подъехал конвоир.

– Жалкий трус – вот он кто, – пояснил конвоир и нахмурился. – И в самом деле, зачем тебе понадобилось узнавать про Двести двадцатый полк?

Этьен оцепенел и даже сел.

– Что?! – крикнул он. – Что?! Как вы смеете так говорить с полковником?!

– С полковником? – насмешливо переспросил конвоир. – Ты хотел сказать, с трусом! Я всех дезертиров так называю! Он тоже пленный!

Лицо Этьена стало мертвенно-бледным. Ум парня силился понять и осмыслить услышанное.

– Как это понимать? Как вы можете так говорить?

– Ослеп ты, сынок, потому и не видишь! Думаю, он забавлял тебя военными байками. Что, было? Так вот, твой полковник – пленный! Арестован за дезертирство. Мало того, по пути в лагерь он попытался сбежать и чуть не убил своего конвоира. Ей-богу, он больше похож на прусского полковника!

Этьен в ужасе отпрянул. Жюль торопливо подыскивал слова, желая объясниться и рассказать слепому парню жуткую историю своего ареста, однако слова не находились, и он молчал. Для разума Этьена каждая секунда молчания становилась все ужаснее.

– Господин полковник! – умоляющим тоном произнес он. – Господин полковник!

– Да… да, рядовой, я действительно нахожусь под арестом, – наконец сказал Жюль, чувствуя, как у него дрожит голос. – Но я не делал того, что они…

– А идите вы к черту! Вы мерзавец! – во весь голос выкрикнул Этьен. – Вы мне врали! Оказывается, вы просто трус, испугавшийся войны. Вы нарочно смеялись надо мной? Вы свинья! Как вы могли своими россказнями дурачить меня?

– Рядовой, выслушай меня! Обвинение в дезертирстве – ложь!

Но Этьен мотал головой, трясся всем телом, стонал, говорил сам с собой, раскачиваясь вправо и влево. Он понимал: уж если арестовали полковника, должно быть, все остальное – правда.

– Нет, это вы мне лгали! Полковников ошибочно не арестовывают! Вы мерзавец! Вы меня обманули!

Сделав над собой неимоверное усилие, парень сел и, отталкиваясь одной ногой, отодвинулся к другому краю телеги. Он сделал это быстро и с большой силой, держась за борт подпрыгивающей телеги. Затем он полез в карман и вытащил сигары, отданные ему Жюлем. Этьен более не желал иметь ничего общего ни с Жюлем, ни с этими сигарами, не хотел ехать с ним в одной телеге. Из-под повязки потекли слезы гнева и разочарования. Повязка намокла. Слезы текли по одной щеке, розовые, смешанные с кровью. Этьен плакал, давя пальцами сигары. Потом стал выплевывать слова:

– Я… не… поеду… вместе… с… трусом!

У Жюля стучало в голове. Каждое слово ранило его до глубины души. Он опять подыскивал слова, чтобы помочь Этьену понять, привлечь внимание, успокоить, а затем поговорить. Но дальше случилось неожиданное. Все произошло настолько стремительно, что Жюль не успел вмешаться. Желая успокоить парня, он подался вперед. В этот момент телега наехала на очередную выбоину, и их обоих подбросило. Этьен беззвучно выпал из телеги, отчаянно размахивая руками. Схватиться за борт он не успел. Жюль был не в силах что-либо предпринять. Этьен пропал из виду, а ножные кандалы не позволяли Жюлю перебраться на противоположную сторону телеги, поэтому он даже не видел, что произошло с парнем.

– Arrêtez![36] – заорал он сержанту. – Остановите телегу! Быстро!

Сержант огляделся по сторонам, не понимая, в чем дело. Он натянул поводья своей лошади, но мул за его спиной тронулся дальше. И все равно было уже слишком поздно. Телегу, наскочившую на преграду, сильно тряхнуло.

– Arrêtez! – снова крикнул Жюль.

Он яростно схватился за цепь, удерживающую ногу. Лязгнул металл, ударившись о доски телеги. Железное кольцо впилось ему в лодыжку, но не поддалось. Жюль силился хотя бы немного пододвинуться к противоположному борту, вытягивал шею, но ничего не увидел, кроме одной ноги, согнутой и неподвижной. Вокруг валялось с полдюжины раздавленных сигар.

Сержант в ужасе спешился, подбежал к распростертому телу Этьена и опустился на колени. Жюль видел лишь гримасу на его лице. Сержант покачал головой. Колесо телеги переехало Этьену плечо и шею, едва не разрезав парня пополам.

– Нет! – тихо всхлипнул Жюль. – Это неправда! Все неправда! Нет! Нет!

Он упал на колени, занозив одно из них, но даже не почувствовал этого. Он мог лишь всхлипывать снова и снова, чувствуя себя сокрушенным, раздавленным, испуганным. За годы он видел не менее тысячи смертей, но ни одна не била так больно по нему.

Впервые на своей памяти Жюль де Врис, полковник Императорской гвардии, ощущал потребность плакать.

– Это неправда, – шептал он. – Не верь им, рядовой! Это неправда, неправда…

– Да здравствует республика! Долой империю! Смерть императору!

Гул голосов на площади Согласия постоянно нарастал. Был воскресный полдень. Устроившись на каменной стене, Мусса и Поль во все глаза смотрели, как людские толпы стекаются на площадь. Ребята ходили в город каждое воскресенье, однако такого еще не видели. Сегодня все было вверх тормашками, везде царил хаос. Повсюду на приставных лестницах стояли люди, иной раз опасно балансируя возле статуй и символов империи. Пилы скрипели по мраморным шеям, ненавистные головы падали вниз, где ликующая толпа перебрасывала их, словно мячи, пока те не оказывались на мосту Пон-Нёф и там, сопровождаемые громким одобрительным ревом, не летели в воды Сены.

Повсюду сверкали штыки Национальной гвардии. С оград и колонн срывали позолоченных орлов, а тех, что не удавалось содрать, закрывали бумагой. Толпы опрокидывали статуи. Каменных львов империи разбивали о тротуарные плиты. В воздух летели шляпы и цилиндры. Парижане восторженно рукоплескали трехцветному флагу. В Отель-де-Виле портреты императора выламывали из рам и выбрасывали на улицу, где их топтали и на них плясали французские граждане, опьяненные славным республиканским духом.

– Мы что, ночью победили в войне? – спросил Мусса, глядя на ликование народа.

– Должно быть, – отозвался Поль, – хотя твой отец говорил, что мы проиграли.

– Слышал. Тогда чему все так радуются?

– Не знаю. Наверное, республике.

– А что такое республика?

Поль пожал плечами. Мусса задавал слишком много вопросов. Оттуда, где они сидели, был виден сад Тюильри, по которому нервозно расхаживали зуавы, неся караул. Над дворцом по-прежнему развевался флаг империи, свидетельствуя, что где-то во дворце сейчас находится императрица Евгения, которая в отсутствие императора являлась регентом Франции. Только теперь она не была уже ни регентом, ни императрицей, ни кем-то еще. Ее страшили толпы вокруг дворца; толпы, которые вот-вот получат свою республику.

– На гильотину эту ведьму! – орал какой-то республиканец.

– Перестрелять их всех! – крикнул другой, размахивая над головой мушкетом.

С одной стороны, Муссе и Полю хотелось остаться, но с другой – они видели, что толпа вооружена и под внешним весельем таится угроза. Несмотря на приподнятое настроение, мальчикам было страшно. Никто не хотел признаваться первым, но, когда внизу раздался винтовочный выстрел, Поль сказал:

– Думаю, нас ждут дома.

– Я тоже так думаю, – сказал Мусса.

Оба слезли со стены и исчезли в бурлящей толпе.

А в это время в город вступила мрачная процессия и двинулась по авеню де Венсен. Она привлекала внимание лязгом ножных кандалов пленных, бредущих за небольшой телегой. Кандалы глубоко врезались в их ноги, оставляя кровавую дорожку. Угрюмым заключенным было жарко. Их настроение стало еще более угрюмым после приема, который они встретили, едва вступив в предместья города. Воздух трещал от человеческих страстей: парижане остро переживали гибель французских войск на востоке страны и одновременно восторгались новой республикой. Но независимо от настроения окружающих пленных встречали негодованием. Толпы улюлюкающих горожан добавляли им душевных мучений. Конвоиры, ехавшие по бокам, не делали попыток хоть как-то их защитить. Конечно, убийств они не допустят, а на унижения смотрели спокойно и не пытались прекратить. Кто-то выплеснул из окна второго этажа содержимое переполненного ночного горшка, которое едва не задело Жюля и расплескалось по мостовой позади телеги. Ребятня бросала камни, до крови царапающие кожу. Кто-то наскоро соорудил таблички с оскорбительными надписями, которые повесили на шею заключенным. Жюль был одним из них. Он как мог отбивался от горожан, когда они влезли на телегу, однако конвоир сильно ударил его прикладом винтовки. Задыхаясь, Жюль сел на пол. Там ему и надели табличку.

«Я БЕЖАЛ ОТ ВРАГА», – гласила надпись.

– Дезертир! – прочитав написанное, выкрикнула старуха. – Позор!

Ее муж подошел к телеге и плюнул в Жюля.

– Свинья! – бросил ему старик. – Мой внук сейчас на фронте, сражается вместо таких, как ты!

У кого-то в руках оказалось яйцо.

– На, трус, подкрепись!

Заметив это, Жюль повернул голову, но яйцо попало ему в лоб. Оно текло по его лицу, обжигало глаза и капало с подбородка.

Жюль справлялся с позором, глядя прямо перед собой и не останавливая взгляд ни на чем. Шум толпы, оскорбительные выкрики, проклятия, плевки и презрение, летевшие в него, стали чем-то вроде сна, медленным, нереальным танцем ненависти, отошедшим на задний план. Опустив голову, он смотрел на свои связанные руки. С того момента, как юный Этьен выбросился из телеги и погиб под колесом, Жюль постоянно держал в руке игрушечного солдатика, подаренного Полем. Казалось, давным-давно он стоял на платформе вокзала, прощался с женой, сыном и племянником, ожидавшими от него уничтожения пруссаков в большом количестве. А теперь он возвращался к семье вот в таком виде… Он тряхнул головой, испытывая отвращение к себе и решив вырваться из гнетущего состояния.

Ты Жюль де Врис. Ты полковник Императорской армии и должен вести себя подобающим образом. Ты не совершил никакого преступления! Ты служил родине в двух войнах. Ты немедленно прекратишь эту отвратительную жалость к себе и будешь держаться, как подобает офицеру!

Он взглянул на солдатика с кривой улыбкой на деревянном лице и прутиком вместо руки и снова повторил про себя: «Ты не совершил никакого преступления!»

Колонна пленных пересекла мост Аустерлиц и двинулась по бульвару Сен-Марсель, а затем по бульвару Монпарнас, звеня кандалами и держа путь к Военной школе, используемой в качестве тюрьмы для прусских военнопленных и проштрафившихся французских военных. Город был одержим республиканскими идеями, однако везде, где проходила колонна, ликование сменялось колючими взглядами, оскорбительными выкриками и брезгливым любопытством.

Заключенные вывернули на авеню де Бретей, где это и произошло.

Мусса и Поль уже возвращались домой, когда Мусса услышал впереди шум и крики. Он и смотреть не хотел, поскольку был перевозбужден и переполнен таким количеством впечатлений, какое редко кто получает. Подумаешь, очередная толпа сторонников неведомой республики. Однако сейчас, отойдя на достаточное расстояние от площади Согласия, он почувствовал себя в большей безопасности и осмелел. Поэтому Мусса влез на тумбу железного фонарного столба, оказавшись выше моря людских голов. По улице в его сторону ехали всадники, телега, а за ними длинной вереницей брели какие-то люди.

– Кто они? – спросил Поль.

– Не знаю. Наверное, солдаты. Пленные.

– Пруссаки?

Голос Поля звенел от возбуждения. Ему захотелось увидеть прусских военнопленных. Интересно, люди ли они вообще, а может, у них две головы и они едят детей? Он слышал о пруссаках и то и другое. Поль подбежал к столбу, выискивая место, чтобы забраться самому.

– Нет, это не пруссаки. Выглядят как французские пленные!

– Французские? Зачем же брать французов в плен?

Мусса вгляделся в лицо человека на телеге. Поначалу мальчик не узнал его из-за грязи и еще потому, что никак не ожидал увидеть в таком положении. Он думал, что этот человек сейчас должен быть далеко от Парижа, на фронте. Но нет. Мусса присмотрелся, и у него замерло сердце. На телеге сидел дядя Жюль.

– Поль, взгляни, – в ужасе прошептал Мусса.

Полю наконец удалось влезть и найти место, откуда и ему было видно. Он посмотрел на телегу, на которую указывал Мусса.

Несколько секунд было тихо. Затем из горла мальчика вырвался крик, который никто из слышащих уже не забудет.

Глава 8

– Граф явился позлорадствовать.

Генерал Распай взирал из-за письменного стола на графа Анри де Вриса, вошедшего к нему в кабинет. Со времени светского приема в шато прошло менее двух месяцев. Тогда они спорили о готовности Франции к войне с Пруссией. В тот вечер мундир Распая был сшит из чистого шелка высокомерия. Он хвастался и всячески превозносил французскую военную мощь. Генерал отмахивался от предостережений Анри и едва не набросился на графа с кулаками. Сейчас низкорослый генерал выглядел хрупким и усталым: воспаленные глаза, согбенная поза, обвислые усы и понурые плечи, на которые давил двойной груз поражения и недоверия. В генеральских глазах Анри увидел агонию. Когда Распай коснулся воспоминаний о своей тогдашней, ничем не подкрепленной уверенности, голос его был полон горечи:

– Поберегите слова, де Врис. Вы оказались правы. Я это признаю.

– Генерал, я бы не пришел к вам злорадства ради, – сказал Анри. – Война – трагедия для всей Франции. Очень жаль, что в нашем споре ошибся не я, а вы. Однако меня привело к вам совсем не это. Я пришел по поводу Жюля.

– Конечно, – указав на стул, пробормотал Распай. – Располагайтесь.

Анри сел. Сегодня ему понадобилось все его влияние и немало времени, чтобы преодолеть царящую неразбериху, найти брата и теперь оказаться перед измученным генералом. Никто толком не знал, куда могли отвести арестованных. Внимание Парижа было сосредоточено совсем на другом. Мальчики не последовали за Жюлем, а сразу помчались в шато. Поль заливался горькими слезами. Мусса задыхался от быстрого бега и выглядел испуганным. Они-то и поведали взрослым о случившемся.

– Отец, он был в числе арестованных, – сказал Мусса отцу. – Я видел его кандалы. Я прочитал надпись на табличке, которую повесили ему на шею. Там было написано, что он бежал от врага.

Поль выглядел совсем несчастным.

– Нам не удалось приблизиться. Нас не подпустили.

Анри тут же отправился на поиски брата. Перво-наперво он поехал в Тюильри, в штаб-квартиру Императорской гвардии, пробираясь через хаос внутренних кабинетов, один из которых совсем недавно занимал его брат. Все кабинеты и коридоры пустовали, если не считать единственного солдата, бродившего среди груды обломков. Здесь успели похозяйничать дворцовые слуги и толпы, прорвавшиеся снаружи. Бумаги куда-то увезли, мебель растащили, со стен сорвали обои. Анри объяснил солдату, что ему нужно. Тот посмотрел на него как на сумасшедшего:

– Императорская гвардия? Нет больше никакой Императорской гвардии, месье. И императора тоже нет!

Анри пробился сквозь запруженные народом улицы к Отель-де-Вилю, где находилась неофициальная резиденция новой республики. В ратуше с ним поделились слухами о всеобщей амнистии для заключенных, но самих заключенных он там не нашел. Ему посоветовали обратиться в палату депутатов – скопище полной неразберихи, где никто ничего не знал. Наконец толковый офицер Национальной гвардии предположил, что их могли отвести в Военную школу. С помощью подкупа Анри проник внутрь, где и нашел брата в импровизированной камере на общем дворе. Эти закутки отделялись друг от друга рядами проволоки.

Встреча братьев была короткой и болезненной. Под улюлюканья заключенных братья обменялись рукопожатием. Руки Жюля сковывали кандалы. Некоторое время оба молчали. Жюль пытался сохранять достоинство. Он предстал перед старшим братом немытым, в порванной форме и сейчас искал слова для объяснения. Потом они хлынули потоком. Дважды у него дрогнул голос, выдавая внутреннее состояние.

Анри слушал с ощущением нереальности; к негодованию, охватившему его, примешивалась глубокая печаль за брата. Гордый Жюль был вынужден предстать перед миром в столь жалком, униженном состоянии.

– Ты не должен отчаиваться, – сказал Анри, голос которого звучал хрипло, а произносимые слова казались пустыми. – Это не может долго продолжаться. Власти установят правду и выпустят тебя.

Жюль неуверенно кивнул.

Прежде чем покинуть двор Военной школы, граф де Врис решил отыскать командира. Он был готов отхлестать этого человека за чрезвычайно суровые условия содержания брата. Но к его удивлению, командира на месте не оказалось.

– Был тут какой-то майор, но ушел, – сообщил ему один из охранников.

Как правило, арестованного офицера сразу же помещали в отдельную камеру. Это минимальное удобство даровалось даже пленным прусским офицерам. Но солдаты, охранявшие Жюля, были из числа грубых и агрессивных парижан, ярых патриотов радикального толка, которым доставляло удовольствие по мелочам унижать любого, кто имел отношения к прежнему режиму. Жюль пользовался их особым вниманием по трем причинам: он был офицером, служителем павшей империи и происходил из аристократической семьи. И охранники безжалостно издевались над ним.

– Ты идешь в ад сразу по трем дорожкам, – дразнили они полковника. – Единственное, что ты правильно сделал, – так это дал деру с поля боя. Но за это тебя и расстреляют, – злорадно обещали они.

Они не давали Жюлю еды и заставляли самого убирать нечистоты.

И потому Анри потратил все имевшиеся у него с собой деньги, чтобы купить брату более уважительное отношение. Толстая пачка франков быстро изменила политические и социальные взгляды тюремщиков и перевесила их потребность в мелочных развлечениях. Они пообещали графу, что теперь к его брату будут относиться заботливее.

Анри решил, что позже снова приедет сюда, захватив еще денег и чистую одежду для полковника. А пока он без промедления отправился к Распаю домой.

– Это же абсурд! – заявил Анри. – Его арестовали за дезертирство. Он содержится в скотских условиях.

– Абсурд? Нынче все абсурдно, граф. Я слышал о его аресте от сослуживца в Шалоне. Дело скверное. Безумие, нагроможденное на безумие.

– В таком случае вы должны ему помочь!

– Ему помочь! Ему помочь! – насмешливо повторил генерал. – Граф де Врис, позвольте вам кое-что объяснить. По имеющимся у меня донесениям, наших солдат на передовой, кто остался жив и не получил ранений, отправляют в Бельгию. Император взят в плен пруссаками. Говорят, императрица сбежала в Англию. Палата депутатов под стать уличной толпе, и каждый норовит властвовать. Получается, сейчас властвуют все и никто. На каждую пустяшную мысль произносят десяток вдохновенных речей. Солдаты Бисмарка движутся на Париж. Они будут здесь через считаные недели, а то и дни. Кто будет защищать Париж и новую республику? Маршал Базен заперт в Меце. Попал в западню, словно крыса.

Распай ходил взад-вперед по маленькому кабинету, иногда останавливаясь, чтобы взглянуть из окна на внутренний двор. Его голос был пронизан недовольством.

– На улицах бесчинствует отребье, именующее себя Национальной гвардией. Большинство из них пьяны. Они не умеют ни попадать в цель, ни ходить строем. Они и подтираться-то не умеют! И ко всему прочему, мне сообщают об офицере, арестованном за дезертирство. Вы уж простите меня, граф, что в подобных обстоятельствах я не бросил все и не занялся вплотную бедственным положением полковника.

– Генерал, я понимаю размеры бедствий, стучащихся в наши ворота. Но Жюль – гвардейский офицер, несправедливо обвиненный. Он никак не может быть виновен!

– Виновен! – подхватил Распай. – Вы меня не понимаете, граф. Я давно знаю полковника. Когда его награждали, я находился в Италии. Он крепкий офицер. Не такой блистательный, как ваш отец, это надо признать, однако не трус. Но сейчас его виновность или невиновность не имеют никакого значения.

– Как вы можете такое говорить?

Распай посмотрел на Анри так, словно тот был на редкость глупым школяром.

– Похоже, вы до сих пор не понимаете творящегося вокруг нас! Утром я ехал в карете, и какая-то женщина – представляете, женщина! – остановила меня на улице и обвинила в трусости. Меня! Оказывается, я совершил государственную измену, оставшись на своем посту в Париже, когда наши армии уничтожали на полях сражений! – Последнюю фразу Распай уже выкрикнул хриплым голосом и ударил кулаком по столу, отчего графин с водой опрокинулся на пол. – Я тридцать лет служу Франции! Я ношу форму Императорской гвардии! А теперь император опозорен и вместе с ним в глазах страны опозорены все мы. Француз не испытывает жалости к проигравшим. Никакого справедливого воздаяния не будет. Будет наказание за поражение. Нужно отыскать тех, кто за это в ответе. И побольше. Граф, Жюль сейчас находится в скверном положении. Он удобная мишень для толпы, чтобы начать их расправы.

– Но ведь не толпа будет его судить?

– Не толпа? Я бы не был столь уверенным. Я уже ничего не знаю. Я утратил всякую власть. Мне некем и нечем командовать. Потому-то вы и застали меня дома. У меня больше нет ни места службы, ни должности. Предложу свои услуги Национальной гвардии. Правда, не знаю, возьмут ли они меня на службу. У меня попросту нет полномочий решать дело Жюля. У кого они есть, я не знаю. Подозреваю, что и другие не знают. Понадобится время, чтобы разобраться во всей этой чехарде.

– Тогда мы должны заполнить это время поиском людей, способных ему помочь. Жюль говорил, что у него под началом был некто Дюпре. Майор, видевший, что там произошло. Он бы смог прояснить дело.

Распай насмешливо фыркнул:

– Если этот Дюпре уцелел после бойни в Седане, скорее всего, сейчас он находится в Бельгии как военнопленный. Ну хорошо, допустим, он оттуда бежал. В таком случае он едва ли сунется в Париж, зная, что столица – следующая главная цель пруссаков. Он постарается примкнуть в другим отрядам, которые еще действуют в провинциях. Напоминаю вам: мы пока еще не полностью разгромлены гуннами. Не приведи Господь! А значит, будут создаваться новые армии, и майор попытается вступить в одну из них. – Распай покачал головой. – Я бы сказал: проще найти иголку в стоге сена, чем бывшего подчиненного вашего брата.

Слушая его, Анри сознавал: Распай говорит правду. Генерал вдребезги разбивал надежды графа и безжалостно развеивал иллюзии насчет легкого решения истории с Жюлем. И тут Анри пришла в голову другая мысль.

– Но есть еще его обвинитель по фамилии Делеклюз.

– Да. Франтирёр. Боюсь, это капля мути в большом море. Вспомогательные войска, скрытная война, где против гуннов все средства хороши. Сомневаюсь, чтобы его отряд участвовал в битве при Седане. Даже если Делеклюз и не трус, каким его живописует полковник, он со своими людьми должен где-то скрываться. Если пруссаки его схватят, никакого взятия в плен. Расстрел на месте. Пруссаки не более терпимо относятся к этому сброду, чем я. Вы его никогда не найдете. И уж он наверняка не явится на суд.

Анри пожал плечами:

– Тогда мы должны сделать так, чтобы обвинения были сняты! Какого-то рапорта недостаточно для подкрепления официальных обвинений. А без свидетельских показаний не может быть никакого суда.

– Вы читали этот рапорт?

– Нет.

– Целое послание. Подписано французским офицером. К первому обвинению добавлено второе, от сержанта, с которым полковник столкнулся, будучи конвоируемым в Шалон. Обвинение, выдвинутое сержантом, придает вес обвинению Делеклюза. Согласен, этого недостаточно, чтобы состряпать идеальное дело против полковника или даже более или менее сносное. Но очень многое оставляется без внимания. Учтите, Жюля будет судить трибунал. И скорее всего, защите будет нечего противопоставить обвинению, кроме слов самого полковника де Вриса. Если так, его судьба целиком окажется в руках тех, кого назначат судить полковника. В прежние времена я бы назвал его шансы хорошими. Вооруженные силы заботились о своих офицерах. Но прежние времена кончились. Теперь всем заправляют жаждущие мести.

Какое-то время оба молчали.

– Генерал, вы ведь не из тех, кто легко сдается. Я уверен, вы не отдадите Жюля на растерзание волкам.

Распай раздраженно взмахнул руками:

– Граф, вы что, не слышали моих слов? Волки не принимают меня во внимание! У меня больше нет влияния! Я еще не сказал вам, что вчера попытался увидеться с полковником. Так вот, меня не пропустили в эту дворовую тюрьму. Какой-то капрал! Он взглянул на мой мундир и заявил, что у меня нет права входа. Капрал! Меня! Права, видите ли, нет!

В Распае так и клокотало презрение. Он порывисто встал и прошел к окну, повернувшись к Анри спиной. Который день настроение генерала раскачивалось, словно взбесившийся маятник. То он чувствовал себя бойцом, готовым взять винтовку и пойти разыскивать негодяя Бисмарка. А через мгновение, обескураженный и возмущенный теми, кто сомневался в его пригодности, он был готов подать в отставку. Таких времен он еще не переживал. Одно дело – пострадать от рук врага, и совсем другое – от рук сограждан.

Генерал ходил по кабинету, бушевал, но наконец согласился:

– Ладно, де Врис, я попытаюсь помочь. Насчет ощутимых результатов сомневаюсь. Но я попробую.

Граф Отто фон Бисмарк ехал в карете по проселочной дороге. Он любил эту часть Франции с ее очаровательными долинами и живописными городками. Окрестные леса встречали его тишиной и лесными ароматами. В сонном ручье охотился зимородок. А дальше, на берегу прекрасной реки, одинокая цапля на мгновение отвлеклась от копания в илистой воде, чтобы проводить взглядом канцлера. Бисмарк ехал на встречу с генералом фон Мольтке, чьи войска действовали превосходно и чьи успехи изумляли мир, приближая Бисмарка к осуществлению вожделенных замыслов, которые роились у него голове.

За его спиной дымились остатки железной бури. Канцлеру вспомнилась вершина холма, откуда открывался вид на городок-крепость Седан, лежащий в долине, где были заперты французская армия и ее император. Там он провел почти весь день рядом с королем Вильгельмом и американским генералом Шериданом, приехавшим, чтобы наблюдать за сражением. Из своего лагеря над рекой они следили за разворачивающимся методичным уничтожением французской армии. Французы, поддавшиеся на военную хитрость пруссаков, были окружены и обречены на поражение еще до начала битвы, однако не желали сдаваться. Зрелище бойни ужаснуло даже победителей. Все началось с утра, когда с Мааса наползали клочья утреннего тумана. С севера, со стороны холмов Флуана, по французской кавалерии ударили смертоносным огнем. По всей долине и за рекой немецкая артиллерия сеяла смерть, уничтожая все на своем пути. Порох и железо сжигали леса в Арденнах. Король Вильгельм был потрясен увиденным и покачал головой, сострадая врагу.

– Бравые парни, – сказал король, глядя, как французы волнами бросаются на прусских солдат, пока вода в Маасе не сделалась красной от французской крови и такой потекла в море.

После битвы, в которой полегло двадцать тысяч французов, Бисмарк встретился с Луи-Наполеоном, жалкой тенью императора, терзаемого болью от камней в почках и едва способного двигаться. Император упорно, но безуспешно стремился погибнуть вместе с армией. Но судьба не благоволила к нему: пули свистели вокруг, не задевая его. И он дожил до тяжелой обязанности взять в руки белый флаг и объявить о капитуляции. Они встретились в Доншери, в домике ткача. Император прибыл туда в генеральском мундире, учтивый и предупредительный. Ему хотелось, чтобы канцлер знал: лично он не желал войны, но был вынужден объявить ее, уступив общественному мнению. Он извинился за невозможность сдаться от лица всего народа, поскольку Евгения оставалась регентом и законное правительство находилось в Париже. Но себя и остатки своей армии он отдал в безоговорочное распоряжение прусского короля. Затем у Луи-Наполеона произошла короткая встреча с Вильгельмом. На рассвете под проливным дождем он, кряхтя, забрался в одноконную карету и под эскортом отправился в плен.

Итак, дело было сделано. Перед Бисмарком лежала вся Франция, а за ней – весь континент, напуганный немецкой военной машиной. Казалось бы, победа очевидна, но Бисмарк знал: говорить о полной победе пока рано. Французы были разгромлены, однако не желали этого признавать. Их гордость соберет новую армию, а их честь будет стоять насмерть, защищая Париж. «Пусть собирают», – подумал он. Новая армия окажется плохо обученной, и потом, он уже решил не вторгаться в Париж. Было бы позором разрушать такой прекрасный город. К тому же он уважал стойкость парижан и их умение сражаться на улицах. Незачем проливать столько немецкой крови. Его войска возьмут город в кольцо и подвергнут осаде. Отрезанный от остальной Франции и мира, город задохнется. Жители будут до хрипоты спорить между собой и медленно гнить. Он погрузит этот «Город света» во тьму, а Франция будет беспомощно наблюдать. Он обоснуется вместе с королем… где? В Версале! Да, именно там! Какая великолепная ирония: сидеть во дворце французских королей и ждать, пока жемчужина Франции не погибнет!

Он приказал кучеру остановиться. На другом берегу реки виднелся обоз и артиллерия армии кронпринца Саксонского. Они двигались к Парижу, чтобы воплотить мечты Бисмарка о Втором рейхе.

– Маман! Маман, послушай меня. Маман, ты меня слышишь?

Поль тряс мать за плечо. Элизабет сидела в сумраке комнаты, плотно зашторив окна. Полю хотелось, чтобы мать повернулась и взглянула на него, чтобы убедилась: он рядом. Но она лишь сидела, прислушиваясь к голосам внутри, к голосам, которые звучали громче голоса сына и которые заставляли ее дни напролет просиживать в одиночестве, будучи не в состоянии приласкать сына и вообще выйти из комнаты. Элизабет отупело кивнула, показывая, что слышит Поля, однако ничего не сказала и не взглянула на него. С тех пор как ребята принесли ужасное известие, она ничего не ела и не смыкала глаз. С лица сошел весь румянец, а глаза потеряли блеск. Комната была наполнена чернотой ее отчаяния. Два месяца подряд она разговаривала с портретом Жюля на стене. Сейчас ее стул был повернут в другую сторону, а с губ не слетело ни слова.

Когда Анри пришел рассказать, что виделся с Жюлем и тот спрашивал о ней, Элизабет даже не смогла ответить. Она не отвечала и когда в комнате появился Поль. Она не знала, сможет ли вообще заговорить снова. Ей хотелось что-то сказать сыну, утешить его, но она не могла смотреть Полю в глаза, не могла даже десятилетнему ребенку показать унижение, переживаемое ею. Ей было не о чем с ним говорить.

Это же несправедливо! Как они могли так поступить со мной?

Она никогда не знала провала или поражения, только радостную уверенность женщины, чей муж избран судьбой. Теперь мечты разбились вдребезги, осталась одна кошмарная реальность. Элизабет сидела в сумраке, раскачивалась на стуле, завернувшись в гнев и накрывшись беспомощностью. В ее душе было холодно и темно, как в склепе. Она не представляла себе никчемной жизни, лишенной положения. Ее терзали мысли, что вскоре общество проявит к ней пренебрежение, а поток приглашений в именитые дома и на важные приемы иссякнет. В первые дни ее ни разу не посетила мысль о том, через что прошел Жюль и как тяжело ему сейчас в заключении. Она не думала о выдвинутых против него обвинениях. Обвинения ничего не значили; она попросту вычеркнула их. Важным было то, что война приобрела личный характер и обернулась против нее.

И теперь Поль сильно тревожился за мать, даже больше, чем за отца. Чутье подсказывало: его отец сделан из железа и сумеет за себя постоять. Но мать такой он еще не видел: сидящей молча и раскачивающейся на стуле. Она всегда была приветливой, жизнерадостной, полной энергии, а теперь… Отца держат под арестом, а мать изменилась до неузнаваемости, лишившись сил. Полю было страшно. Может, это он виноват? Все изменилось после того вечера, когда он случайно увидел мать с генералом, когда они… Он толком не знал, чем они занимались. Знал лишь, что не должен был этого видеть, не должен был шпионить. Поль ощущал расстояние, возникшее между ним и матерью. Он бродил по шато, качал головой, когда Мусса спрашивал, хочет ли он сходить на реку, потерял былой интерес к урокам с Гасконом. Серена пыталась ободрить племянника:

– Поль, твой отец – сильный человек. Я не знаю, как французы поступают в подобных случаях, но они поймут, что это ошибка. Его освободят. Я в этом уверена. Он хороший солдат. А ты должен быть смелым. Твой дядя Анри делает все для его освобождения. Он вызволит твоего отца.

Поль кивнул, но в горле у него стоял комок. Глаза наполнились слезами, которые он попытался скрыть, но Серена коснулась его щеки тыльной стороной ладони, и это стало последней каплей. Поль разрыдался, уткнувшись ей в грудь. Серена качала его и гладила по волосам.

Через какое-то время Серена пошла к Элизабет. Та сидела на стуле и даже не повернулась. На ночном столике стояла тарелка с остывшим супом. Серена обладала практицизмом женщины, выросшей в пустыне, а потому терпеть не могла слабость. Она порывисто раздвинула шторы, и в комнату хлынуло предзакатное сентябрьское солнце. Элизабет прищурилась и отвернулась, однако Серена взяла ее за подбородок и заставила отвечать. Элизабет попыталась вырваться, однако пальцы Серены еще сильнее сдавили ей подбородок.

– Элизабет, прекрати горевать! Твоему сыну нужна мать! – сердитым тоном произнесла Серена.

– Ему нужен отец, – просопела Элизабет.

– Хватит нюни распускать! Вставай! Ты должна выйти отсюда!

– Не лезь не в свое дело. Тебя это не касается. Оставь меня в покое и иди читать свои книжки.

– Элизабет, я сочувствую тому, что случилось с Жюлем. Искренне сочувствую. У меня нет желания вмешиваться, но ты нужна Полю.

– А мне нужно, чтобы ты ушла. Это ведь не с твоим мужем случилось. Все страдания достались мне.

– Боже мой, твой сын в слезах, твой муж в тюрьме, а ты заперлась тут и предаешься жалости к себе! Перестань!

– Ты не понимаешь, – слабым, полным горечи голосом возразила Элизабет, качая головой. – Да тебе и нет необходимости понимать. Ты была графиней до войны и останешься ею, когда война закончится. А я стану никем. Вообще никем. – Элизабет высвободила подбородок. – Ты попросту не понимаешь, чего я лишилась.

Серена отступила.

– Не знаю, что с ней делать, – тем же вечером сказала она Анри. – Вроде бы рядом, а меня не слышит.

– Тут ты бессильна что-либо сделать, кроме как помочь Полю, – ответил Анри. – Я знаю Элизабет. Она ребенок, и весьма тщеславный. Вскоре ей понадобится парикмахер, и тогда она выберется из затворничества.

Генерал Трошю, военный губернатор Парижа, мрачным тоном объявил, что на пути между пруссаками и городом не осталось ни одного французского отряда, а потому нужно спешно готовиться к обороне. Начиная с 1840 года Париж строил мощные оборонительные сооружения, включая высокую стену почти с сотней бастионов и рвом. За пределами стен было возведено пятнадцать фортов, охранявших подходы к столице. За годы форты и бастионы сильно обветшали. Теперь, лихорадочно готовясь к обороне, туда свозили камни и землю для укрепления. Плотники чинили массивные деревянные двери. На телегах было перевезено три тысячи тяжелых орудий, часть которых установили на позиции, а другую оставили в резерве. Городские мастерские стали фабриками для изготовления амуниции. Табачная фабрика теперь делала гильзы для винтовочных патронов. В Лувре Венеру Милосскую перенесли в подвал. Возле окон поместили мешки с песком, а в просторных выставочных залах рабочие делали снаряды для крупных орудий. Картины покрывались слоями гипса, французские шедевры искусства окружались мешками с землей, чтобы уберечь от попадания артиллерии. Книги и рукописи складывали в ящики и тоже уносили в подземные хранилища. Гранд-опера превратилась в наблюдательный пункт и военный склад. На Лионском вокзале теперь делали пушки. В концах Больших бульваров возводились баррикады и рылись глубокие траншеи. Дворцы и общественные здания готовились для приема раненых. В Театре де ла Гете устроили фабрику по изготовлению перевязочных средств.

В город хлынули войска из окрестных мест. Тысячи военных моряков с больших и малых кораблей, а также регулярные войска Тринадцатого армейского корпуса под командованием генерала Винуа оказались рядом с двумя корпусами необученных новобранцев – вчерашних торговцев, ремесленников и крестьян. Эти ничего не знали о ведении войны, но повесили на плечо выданные винтовки и попивали вино, ожидая приказов. Жандармерия также состояла из недисциплинированных новобранцев, равно как и Национальная гвардия, являвшая собой довольно слабое ополчение. В Ботаническом саду расположились артиллерийские расчеты, а сад Тюильри превратился в солдатский палаточный лагерь.

Все приготовления управлялись комитетом обороны, состоявшим из гражданских лиц, ежедневно встречавшихся в военном министерстве. Председателем был генерал Трошю, вице-председателем – министр общественных работ Дориан. В комитет, играя там не последнюю роль, входил и монсеньор Мариус Мюрат, епископ Булонь-Бийанкура. Епископ проявлял свою обычную гениальность по части коммерции и поставок, что для города имело жизненную важность. Круг его знакомств был обширен, а его влияние казалось вообще безграничным. Он ухитрялся находить товары и материалы, которые, по заверениям остальных членов комитета, являлись остродефицитными или недосягаемыми. Он отыскал семь тонн селитры для производства взрывчатых веществ. Он находил одеяла, солому, воск для свечей. Его посланцы прочесывали ближние и дальние предместья, собирая внушительные запасы продовольствия и нужных материалов.

Епископ процветал, ибо война была великолепной торговой площадкой. Отцы искали возможности купить для своих сыновей освобождение от военной службы, и тут неизменно появлялся епископ с необходимым документом или с иной не менее нужной бумагой. Владельцы фабрик, реквизированных под нужды обороны, узнавали, что епископ способен помочь им получить компенсацию. Если за свои благодеяния он брал непомерно высокую плату, если услуги, которые он требовал взамен, были слишком велики… что ж, время военное, а в такое время все стоит значительно дороже.

Никакая сделка не считалась слишком мелкой для его влияния. Он использовал любую возможность для обогащения. Он посылал своих управляющих земельными угодьями епархии к каждому крестьянину-арендатору. Таковых насчитывались сотни; некоторые обрабатывали внушительные участки земли. Управляющие предъявляли письменные распоряжения комитета обороны о конфискации овец, крупного рогатого скота и зерна на нужды защиты республики. Компенсации платили мизерные или не платили вовсе. Затем епископ через своих агентов продавал городу скот и зерно по непомерно завышенным ценам. Булонский лес превратился в океан шерсти; через него перегоняли отары овец, пастбищем для которых становились протяженные Елисейские Поля. На Северном вокзале поставили мельницу и мололи муку. Парижане лихорадочно скупали консервы, соль и овощи. Если запасы продовольствия вызывали озабоченность – хватит ли, то насчет вина никто не волновался: его в Париже было буквально целое море, хранящееся в городских подземельях в бочках разной величины и бутылках. Вино имелось в каждом погребе, шкафу и кладовой.

Пока город наполнялся припасами, солдатами и беженцами, часть состоятельных семей, наоборот, покидала Париж, отправляясь в свои летние резиденции на юге Франции, а то и вовсе уезжая из страны. Анри и Серена много говорили об этом и сходились во мнении, что об отъезде не может быть и речи.

– Я не могу оставить Жюля в тюремной камере, – сказал Анри.

Они прогуливались по берегу Сены возле границ своих владений, напротив дворца Сен-Клу. Здесь было тихо и пусто. Блаженные мгновения! Наконец-то им удалось остаться вдвоем и на время отодвинуть приготовления к осаде. Они уселись у кромки воды, прислонившись спиной к старому каштану.

– Для его освобождения может понадобиться много времени. Я уже встречался с тремя генералами и двумя министрами. Никто из них не смог помочь. Во всяком случае, сейчас. При угрозе прусского наступления такие вопросы остаются без внимания. Мне посоветовали прекратить хлопоты и на время оставить все как есть, поскольку мое вмешательство может ускорить суд, а чем раньше Жюля будут судить, тем это опаснее для него. Возможно, тот человек прав. И все же я попросил о встрече с генералом Трошю.

– Мы обязательно останемся здесь, – сказала Серена, у которой не было и тени сомнений по этому поводу.

В отличие от пруссаков, в пустыне враги никогда не сообщали о своем приближении. Скрытые действия и захват врасплох были общепринятыми обманными маневрами сражений в Сахаре. Европейская война велась открыто, а когда видишь, что враг на подходе, есть время подготовиться.

– Как ты думаешь, пруссаки вторгнутся в город?

– Нет.

Найдя прутик, Анри начертил карту на влажном речном песке. Он начал с места слияния Марны и Сены, затем стал рисовать дугу, по которой Сена протекала через Париж. Достигнув графских владений и Булонского леса, река делала петлю и уходила на северо-восток, к полуострову Женвилье.

– Шато находится здесь. – Анри пометил место. – А здесь – городские стены. Как видишь, мы защищены излучиной реки. Это естественная преграда для прусских войск. Мост, ведущий к Сен-Клу, взорвут. Вдобавок мы располагаем орудиями фортов Мон-Валерьен… это здесь… и Исси… вот здесь.

Гора Мон-Валерьен находилась рядом с Сеной. На вершине стояла цитадель, чьи орудия держали под прицелом обширную местность к западу от города.

– Пруссаки остановятся там, – продолжал Анри, указывая на Сен-Клу. – Им незачем атаковать город. Свою тактику они уже показали в Меце. Маршал Базен и его армия по-прежнему заперты там. То же случится и с Парижем. Они накинут на город железную петлю и крепко затянут. Затем расположатся лагерем и будут ждать нашей капитуляции.

– Город будет голодать, – сказала Серена.

– Возможно. Правда, я думаю, все закончится раньше.

Рядом с Анри Серена чувствовала себя в полной безопасности, словно он был продолжением ее, а она – продолжением его. «Так у нас было всегда», – подумала она, и вместе с этой мыслью вдруг нахлынул страх; волна необъяснимого страха, сдавившего грудь. Она повернулась к Анри, нежно обвила ладонями его лицо и притянула к себе.

– Когда я жила в пустыне, у меня не было ни мужа, ни сына. Я не боялась войны и смерти тоже. Но сейчас… – Ее глаза влажно блеснули, она крепко обняла Анри и дрожащим голосом продолжила: – Сейчас сама мысль потерять тебя или Муссу мне просто невыносима. Анри де Врис, ты моя жизнь. Если с тобой что-нибудь случится, меня это убьет.

Анри крепко обнял ее, погладил по волосам и поблагодарил судьбу, подарившую ему такую женщину. Он долгими часами анализировал положение, в котором они оказались. Окружающий мир утратил определенность, однако граф оставался уверенным в себе. Была у него мысль отправить Серену вместе с Элизабет и мальчиками в безопасное место, но он знал: Серена ни за что не согласится. А значит, они останутся. Голод им не грозит. В погребах собраны обильные запасы продовольствия, и к тому же можно охотиться на мелкую дичь. Если понадобится, они укроются от артиллерийского обстрела за толстыми стенами шато, помогшего семьям тридцати поколений де Врисов пережить войны, осады и революцию. Но Анри верил в то, о чем сказал жене: никакого обстрела не будет. Печально это сознавать, и тем не менее он чувствовал: Париж падет с хныканьем, даже не закричав.

– С нами ничего не случится, – сказал Анри, и Серена уловила в его голосе убежденность; он поцеловал жену. – Мы постараемся, чтобы жизнь мальчиков максимально напоминала прежнюю. Есть еще одна причина, по которой мы должны остаться. Ко мне приезжала делегация комитета обороны. Просили моей помощи.

– В чем? – резко выпрямившись, спросила Серена.

– По части воздушных шаров.

– Воздушных шаров?

– Представь себе. Город будет отрезан от внешнего мира. Комитет хочет сохранить контакты с остальной Францией. Воздушные шары могут перемещать почту и людей.

Серена взглянула на мужа, вспомнив их первую встречу в пустыне, и ее глаза озорно блеснули.

– Ты им ничего не рассказал?

– О чем?

– О том, что ты не знаешь, в какую сторону подует ветер и что твои шары падают.

– Это не было падением, – засмеялся Анри. – Я ведь еще тогда говорил: это было жесткое приземление. И потом, мне не предлагали летать самому. Я буду только строить воздушные шары.

Мусса чувствовал себя совсем несчастным, запертым в собственном аду, где присутствовала сестра Годрик. На дворе был еще сентябрь, однако ни один год в его жизни не тянулся так долго, как этот. Наверное, чтобы школьные занятия прекратились, мир должен взорваться, поскольку прусская армия, двигавшаяся к Парижу, не оказалась достаточной причиной для закрытия школ. Но отец был непреклонен:

– Если мы позволим пруссакам заставить нас закрыть школы, тогда они победят.

Мусса возразил, что другие школы закрылись; например, большинство государственных школ. Граф на эту удочку не попался.

– Пока нам удается сохранять работу школ, они будут работать.

На перемене Мусса и Поль ушли в конец школьного двора и залезли на забор. Напрасно они высматривали на другом берегу признаки появления пруссаков.

– Они сюда не дойдут, – проворчал Мусса.

Поль промолчал. Он который день был непривычно тихим. Мусса к нему не приставал. Ребята хорошо знали настроение друг друга.

После перемены они вместе со всеми вернулись в класс, чтобы в жаре и скуке провести последний урок, который будет посвящен математике и неизменным молитвам на эту тему. Сестра Годрик станет умолять Господа не замечать больших промахов ее учеников и добавить ума их маленьким глупым головам. Мусса открыл крышку парты, намереваясь достать тетрадь и… Увиденное заставило его нахмуриться. Книжки были на месте, а вот сумка, в которой он их носил, исчезла. Кожаная сумка с плечевым ремнем. Подарок Гаскона. Такой сумки больше не было ни у кого. Мусса помнил: придя утром в класс, он убрал сумку в парту и с тех пор не доставал. Он оглядел класс. Сумки не было ни на одежных крючках в задней части помещения, ни на чьей-либо парте. Значит, ее кто-то взял. Раньше, чем он сумел что-либо выяснить, в классе, величественно шелестя подолом рясы, появилась сестра Годрик. Все разговоры мгновенно стихли. Монахиня обвела глазами класс и начала:

– Отец милосердный, через Твою совершенную благодать мы собрались здесь, дабы приобщиться к поучениям Твоего благословенного сына…

Мусса шевелил губами, но глаз не закрывал и головы не склонял. Он знал: сестра Годрик это увидит. И еще он знал, что эта дерзость не останется безнаказанной. Каждый день одно и то же, словно они с монахиней совершали некий ритуал. Однако сегодня сестра Годрик не заметила. Закончив молитву, она перекрестилась:

– Садитесь.

Все дружно сели и ждали, когда она откроет ящик своего стола и достанет учебник, по которому вела уроки математики. Она делала это автоматически: совала руку в ящик и ощупью находила книгу. Но на этот раз ее пальцы нащупали отнюдь не книгу. Монахиня ахнула от ужаса и тихонько вскрикнула, затем молниеносно выдернула руку и вскочила так быстро, что опрокинула стул и тот рухнул на пол. Сестра Годрик вытерла руку о рясу и уставилась на мерзость в ящике своего стола. Там лежала змея, скорее змейка, уютно свернувшаяся в темноте, пока ее не потревожили. Теперь она с тревогой смотрела на монахиню. То был безобидный садовый уж, но сестра Годрик этого не знала. Она лишь знала, что перед ней змея.

На мгновение сестра Годрик онемела. Волны страха пронизывали ее тело с головы до ног. Страх сдавил ей горло. Но внешне ее лицо оставалось таким же ледяным, как всегда. Она закрыла глаза и сжала в руке четки. Проявив стальную волю, монахиня вернула самообладание, не позволив школярам потешиться над ее оторопью. Затем она торопливо перекрестилась.

– Глядите, змея! – произнес Пьер; он и другие мальчишки окружили учительский стол. – Я ее вынесу!

Монахиня машинально кивнула. Пьер полез в ящик, схватил змею за голову и вытащил. Уж извивался вокруг его руки. Сестра Годрик попятилась. Пьер быстро вынес змею из класса. Ребята молча переглядывались, пытаясь по глазам угадать, кто это сделал.

– Садитесь по местам.

Недавний шок прошел. Сестра Годрик полностью оправилась. Ученики послушно разошлись и уселись за парты. Она подняла упавший стул, оправила рясу и села. Затем с осторожностью открыла остальные ящики стола. Она тщательно осматривала каждый. Вооружившись линейкой, она приподнимала бумаги и проверяла, нет ли чего еще. Довольная тем, что больше сюрпризов не было, она обшарила линейкой ящик, в котором обнаружила змею. Поддев концом линейки нечто другое, монахиня вытащила этот предмет. Осторожно, словно внутри лежал динамит, она выложила предмет на середину стола на всеобщее обозрение.

У Муссы вспыхнуло лицо, когда он увидел, что́ это. Сестра Годрик в упор смотрела на него, и глаза монахини жгли его даже на расстоянии. Он знал: она видит его пылающие щеки. Эх, научиться бы не краснеть, унять покалывание в теле, начинавшееся всякий раз, когда он нервничал или сталкивался с чем-то неожиданным. Стоило ему в чем-нибудь провиниться, как щеки и шея мигом краснели, навлекая на него беду. Однако сейчас, когда он был ни в чем не виноват, он все равно покраснел.

– Мишель, подойди сюда! – велела сестра Годрик.

У него заколотилось сердце, во рту пересохло. Встав из-за парты, он поплелся к ее столу. Как всегда, он поймал на себе ее взгляд и выдержал. В классе установилась мертвая тишина.

– Учиняя мелкую пакость, ты оставил в ящике свою сумку для учебников, – сказала монахиня, указывая на внезапно нашедшийся подарок Гаскона. – Или тебе было страшно вытащить из нее змею?

Мусса нервничал, отчего мысли сбивались, и первые слова, выпаленные им, были сказаны в защиту собственной смелости:

– Сестра, это был садовый уж. Я не боюсь садовых ужей.

Это было самое худшее, что он мог сказать. Мусса немедленно осознал свою ошибку и начал выкарабкиваться, но сестра Годрик перебила его:

– Конечно не боишься, раз принес ее в своей сумке. Значит, ты все знал.

– Нет, сестра, я не об этом. Я лишь хотел сказать, что садовые ужи не кусаются. Их можно не бояться. Я не…

– Господь тебе свидетель, Мишель де Врис. Не усугубляй свое положение ложью перед Ним.

– Но я этого не делал, сестра. Кто-то стащил мою сумку из парты.

– И ты ничего об этом не сказал.

– Сестра, я заметил ее пропажу перед самым началом урока.

Муссе хотелось, чтобы сейчас на них упала прусская бомба.

– Ты говоришь, кто-то взял твою сумку.

– Да, сестра.

– И ты знаешь, кто это мог быть?

Мусса мысленно спорил с собой. Он знал кто, но предпочитал разобраться с шутником после уроков. Однако ему надоело оказываться виноватым в том, чего он не делал. Он решил попробовать иную тактику:

– Я думаю, это был Пьер, сестра.

– Пьер! Подойди сюда!

Пьер торопливо вышел и встал перед столом. Его лицо ничего не выражало.

– Ты выкрал сумку из парты Мишеля?

– Нет, сестра.

– Подкладывание змеи – твоих рук дело?

– Нет, сестра.

Она повернулась и пригвоздила Пьера взглядом. Прищуренные глаза сестры Годрик сурово взирали на него. Иногда такой взгляд будоражил мальчишек и помогал выудить из них правду. Порой он их даже пугал и доводил до слез.

– Бог тебе свидетель, Пьер! Не подвергай свою душу опасности и не лги перед Ним! Ты знал об этом?

Пьер взглянул на монахиню, затем уперся глазами в пол. Он был одним из тех, кто боялся взгляда сестры Годрик.

– Нет, сестра. Клянусь перед Господом Богом! – дрожащим голосом ответил он.

Мусса закрыл глаза. Ему ли не знать!

– Прекрасно. Возвращайся на место.

Со вздохом облегчения Пьер вернулся за парту, криво поглядывая на дружков.

– Сестра, я тоже клянусь… – вновь попытался оправдаться Мусса.

– Не смей! – рявкнула она, не дав ему больше произнести ни слова. – Мальчик, не умеющий склонять голову во время молитвы Господу Богу, не может клясться Его именем! Не смеет это делать перед Ним! – Сестра Годрик встала. – За свою ложь, Мишель, тебя постигнет Божья кара на том свете. А за змею ты примешь наказание на этом, от меня. Приспусти брюки.

– Здесь?

– Здесь.

Мусса решил не показывать страха и услышал голос отца: «Они уважают только силу». С огромным усилием он собрал все свое мужество, чтобы выглядеть сильнее, чем чувствовал себя на самом деле. В глазах Муссы не было и тени поражения. Он подчинится, но его никто не сломит: ни сестра Годрик, ни порка, ни предательство одноклассника. Монахиня заставила наклониться над столом и взяться за его края. Затем она велела ученикам встать с мест и выстроиться в ряд, чтобы видеть происходящее. Мусса у них на глазах подвергнется унижению, а им его наказание послужит устрашением. Двойная польза. Сестра Годрик заставила его повернуться головой к одноклассникам – пусть видит, что они наблюдают за наказанием. Только рубашка прикрывала ягодицы Муссы. Он видел и слышал ухмылки одноклассников, лицезреющих его со спущенными брюками. Дубовый паддл со свистом опустился вниз. Сестра Годрик ударила им со всей силы. Кто-то из мальчишек даже подпрыгнул, когда орудие монахини достигло места наказания. Сегодняшняя экзекуция ничем не напоминала привычные удары по рукам. Ребята видели, как держится монахиня. Она была невысокого роста, но удар наносила всей верхней частью тела, тщательно прицеливаясь. После пяти ударов она остановилась, тяжело дыша.

– Мишель, своим признанием ты заслужишь милость Господню, – сказала она.

– Я не подкладывал вам змею, сестра.

Сестра Годрик оскалилась, и дубовый паддл вновь замелькал в воздухе. Семь, восемь, девять раз. Классное помещение наполнилось жутким звуками ударов паддлом. Р-р-раз! Получай! Р-р-раз! Получай! Снова и снова острое ребро паддла находило цель, впиваясь в плоть. Никто слова вымолвить не мог, все боялись даже шевельнуться. В классе стало жарко. Мусса стискивал зубы, чтобы не вскрикнуть. Ягодицы жгло, как настоящим огнем. Хотелось дотянуться до них, прижать к ним руки и держать так.

После двенадцати ударов сестра Годрик вновь остановилась.

– Мишель, своим признанием ты заслужишь милость Господню, – повторила она.

Костяшки пальцев Муссы, сжимавшие края стола, побелели. В уголках глаз стояли слезы. Зубы были плотно стиснуты. «Будь сильным, будь сильным, будь сильным», – мысленно твердил он, не проронив ни звука.

– Прекрасно. Твоя гордость, Мишель, – это твоя погибель. Гордость – дьявол, обитающий внутри тебя.

Дубовый паддл вновь взвился в воздух и ударил. Поль отвернулся, готовый заплакать. Он знал, что Мусса силен, но не представлял, как двоюродный брат выдерживает такое наказание. Обычно провинившемуся доставалось три удара, в крайних случаях пять. Большее число ударов вряд бы кто выдержал. К тому же удары никогда не наносились с такой силой, даже самим кюре.

Р-р-раз! Получай!

В нижней части рубашки Муссы появилось красное пятно. По левой ноге потекла струйка крови. Мусса попытался сглотнуть, но во рту пересохло. Казалось, его бьют раскаленным прутом. Он плотно зажмурился, отгородившись от внешнего мира. Будь сильным, будь сильным.

Р-р-раз! Получай!

Струйка стекала в подколенную впадину, образуя маленькую лужицу. После пятнадцати ударов Мусса понял: больше ему не выдержать. Он уже был готов закричать и признаться, как вдруг экзекуция прекратилась. Он дрожал всем телом, ожидая очередного удара. Он ждал новых слов монахини, нового предложения признаться в обмен на милосердие, однако сестра Годрик молчала. Ее кровь бурлила, сама она была крайне возбуждена, а по жилам жарким потоком разливалась месть Господня. Но, увидев кровь Муссы, монахиня спохватилась. Она не хотела калечить строптивого мальчишку, а паддл так и не заставил его признаться. Сила Муссы, как и его гордость, была такой же умопомрачительной. Сестра Годрик молча помолилась, прося Господа подсказать ей способ вразумления этого маленького дикаря.

– Посмотрим, Мишель, усвоил ли ты свой урок, – отдышавшись, сказала она.

Сестра Годрик выпрямилась, расправила складки рясы и посмотрела на ребят, по-прежнему стоящих в ряд и ждущих, чем все закончится. Мальчишки хранили гробовое молчание и были напуганы. Показательная порка принесла свои плоды. Пора возвращаться к обычному порядку вещей.

– Ступайте по местам и откройте сборники упражнений на седьмой странице, – сказала она, и школяры повиновались так, будто им угрожала ядовитая змея.

На следующей неделе пруссаки оказали услугу Муссе, хотя и временную.

Утром, едва рассвело, Мусса и Поль услышали сильный взрыв и вместе с Гасконом помчались на берег. Там они влезли на дерево и увидели дым, поднимавшийся с моста в Сен-Клу, который взорвали защитники Парижа. На противоположном берегу за деревьями и дальше, до самого горизонта, вздымались клубы пыли, поднимаемые передовыми частями прусских войск под командованием кронпринца Саксонского. Он наступал с востока, намереваясь окружить южную часть Парижа. А одновременно с ним с севера двигались войска кронпринца Пруссии. Под командованием обоих принцев находилось четверть миллиона солдат, готовящихся взять город в кольцо. Воздух сотрясало уханье пушек, стрелявших с фортов вокруг Парижа и проверявших дальность стрельбы на приближавшихся прусских войсках. Отдаленные взрывы свидетельствовали о разрушении других мостов. Железнодорожное и водное сообщение полностью прекратилось. Городские ворота Парижа накрепко закрылись. Пруссаки перерезали телеграфные линии, выходящие из города. Наконец обе армии врага встретились на западе и кольцо замкнулось.

Теперь жди осады Парижа.

Анри проводил дни в лихорадочных приготовлениях. Генерал Распай помог ему найти солдата, крепкого, жилистого мужчину по фамилии Бланки́, который отличился в Алжире, где служил в егерском полку. Худощавый Бланки производил впечатление человека наблюдательного. Несколько лет он прожил в Седане и хорошо знал те места. Идея Анри разыскать майора Дюпре, свидетеля невиновности Жюля, вызвала у него смех, однако за пятьдесят тысяч франков авансом и еще столько же в случае успешных поисков он согласился отправиться на поиски, взяв с собой двоих помощников. Бланки обязался проследить путь Дюпре и полка, которым командовал майор, от крестьянского дома до полей сражения под Седаном, ведя поиски по госпиталям и расспрашивая солдат.

– Даже если я и найду Дюпре, полковнику это не поможет, – сказал Бланки. – Ваш брат находится в руках безумцев. Я знаю людей, способных этим же вечером вывести его за пределы Военной школы, и стоить вам это будет намного меньше.

Анри думал об этом, но оставлял такой вариант лишь на крайний случай. Он знал своего брата. Жюль не позволит, чтобы его тихо, по-воровски, вывели из камеры. На кону была честь брата, которого арестовали по ложным обвинениям. Бежать сейчас означало бы опозорить семью и обречь себя на жизнь в изгнании. На такое полковник де Врис ни за что не согласится.

– Возможно, в другой раз, – сказал Анри.

– В другой раз, граф, может быть слишком поздно, – пожал плечами Бланки. – Но я выполню вашу просьбу.

Бланки обязался также разузнать о Делеклюзе, однако сразу назвал поиски сведений о капитане бесплодными. Все расследование нужно будет провести так, чтобы пруссаки, расположившиеся в тех местах, ничего не заподозрили. Суровый облик бывалого солдата дополняли седые волосы и короткая колючая борода. Он слегка прихрамывал на одну ногу – результат удара кривой арабской саблей.

– Пруссаки решат, что я всего-навсего старый хромой француз, – сказал он. – Но с ними в случае чего я справлюсь.

Даже если миссия Бланки увенчается успехом, ему придется каким-то образом провезти Дюпре по оккупированной части Франции, а затем переправить через прусское кольцо вокруг Парижа. Когда Анри заговорил об этом, старый солдат лишь пожал плечами:

– Граф, если я найду его, то решу и эти задачки. Они будут самыми легкими.

Бланки и его помощники выехали за пять дней до того, как пруссаки взяли Париж в кольцо.

После этого все внимание Анри сосредоточилось на воздушных шарах. Комитет обороны выступил с дерзким планом: запускать шар раз в два или три дня для отправки почты, донесений и поддержания морального духа парижан. Французы изобрели воздушные шары еще сто лет назад, а потому знали о них больше и умели летать лучше, чем кто-либо в мире. Теперь их шары будут летать под самым носом пруссаков, оставаясь недосягаемыми.

– Когда пруссаки задерут головы, чтобы посмотреть на нас, мы плюнем им в глаза, – заявляли члены комитета.

Во всяком случае, так это выглядело на уровне планов.

Анри и другим людям, которых нанял комитет обороны и которые имели опыт обращения с воздушными шарами и полетов на них, пришлось начинать почти на пустом месте. Воздушных шаров в Париже нашлось совсем немного, в основном оставшихся после Всемирной промышленной выставки 1867 года. Их оболочки изобиловали порезами, а корзины имели неприглядный вид. Придется все это чинить и попутно делать новые. Местом работы Анри определили громадное помещение Орлеанского вокзала, погрузившегося в спячку из-за осады. Он ходил по пустому главному залу с высокими арками и железными балками. Граф был доволен: места тут хватит. Он прикинул число добровольцев, необходимых для осуществления работ. Получалось более семидесяти человек, включая тех, кто будет летать на шарах.

Опытных воздухоплавателей в городе можно было пересчитать по пальцам. Придется искать добровольцев и спешно обучать. Этих хватало с избытком. Покинуть осажденный город на великолепном воздушном шаре – чем не героический поступок? После короткой, бесславной войны такая перспектива манила многих. Воздухоплавание было занятием опасным, однако на каждое место претендовало по десять человек. Анри предвидел людские потери, предполагая, что по неопытности погибнет столько же, сколько будет сбито пруссаками или захвачено в плен.

Он с головой ушел в работу и теперь спал урывками. Предстояло сделать запасы каменноугольного газа, а также позаботиться о трубах для подачи газа и накачки шаров. Шелка нужного качества в осажденном городе не было. Значит, придется довольствоваться хлопчатобумажной тканью. Ее нарезали полосами и сшивали швеи, работавшие за длинными столами. Каждый шов тщательно осматривался и проверялся на прочность. Анри пробовал разные смеси лака для пропитки тканей. Первые образцы получились слишком жесткими и потрескались.

– Нет-нет, – говорил Анри, видя плоды труда своих помощников. – Шары с такими оболочками летать не будут.

И помощники продолжали подбирать смеси и, казалось, нашли. Ткань после пропитки оставалась мягкой, но обнаружился другой дефект: теперь она пропускала газ, и он быстро уходил из оболочки. Наконец Анри удалось подобрать нужное сочетание льняного масла и оксида свинца, удовлетворявшее поставленной задаче. Начался утомительный процесс пропитки каждой секции, ее высушивания и перехода к следующей. Готовые оболочки перетаскивали в другую часть громадного зала, где слегка надували и снова проверяли, а затем оболочки оплетали веревками, концы которых крепились к корзинам. Корзины делались из дерева и лозы, после чего подвешивались к балкам. Анри полностью оснастил несколько шаров такелажем и балластом, а затем начал обучение своего корпуса воздухоплавателей. Большинство добровольцев были моряками. Тех, кто не обучался премудростям полета, отправляли плести фалы и наполнять песком мешки для балласта.

Моральный дух мужчин и женщин на этой фабрике воздушных шаров был очень высоким. Они оживленно переговаривались и радовались, что занимаются чем-то полезным, а не просто убивают время в мрачных раздумьях. Орлеанский вокзал стал одним из немногих мест Парижа, где людей не терзали мысли о вражеском превосходстве и проигранных сражениях.

Анри с гордостью смотрел, как надувают оболочку его первого шара.

– Красивыми их не назовешь, – сказал он члену комитета обороны, приехавшему взглянуть, как обстоят дела. – Но они полетят.

Глава 9

– Давай его вытащим.

– Что?

– Я сказал, давай его вытащим!

Мусса и Поль сидели в своем замке на дереве. Мусса пытался попасть из рогатки в голубя. Птица находилась вне пределов досягаемости. Мусса выпустил несколько камешков по другим целям, а сам краешком глаза следил за голубем, надеясь усыпить его бдительность. Поль что-то вырезал из куска ясеня. Весь пол замка был усеян стружками. Дерево под ножом Поля приобретало очертания парусного кораблика.

Был субботний день, теплый, влажный и угнетающе скучный. Пруссаки жестоко разочаровали ребят, оказавшись настоящими занудами. С того утра, когда вокруг Парижа сомкнулось кольцо осады, мальчишки раз сто пробирались к берегу, ожидая, что перед ними на берегах Сены развернется ожесточенное сражение. И неизменно возвращались разочарованными. Смотреть было не на что, совсем не на что. Ожесточенное сражение произошло к югу от города, в Шатийоне, но о месте они знали лишь со слов Анри, да еще полы в шато дрожали от выстрелов тяжелой артиллерии. Однако слышать – совсем не то, что видеть, а увидеть было невозможно. Граф настрого запретил им покидать окрестности шато, за исключением походов в школу и вылазок в Париж (и то с его разрешения). Получить собственные впечатления не представлялось возможным. Вокруг весь мир летел к чертям, а Мусса и Поль торчали в этом дурацком замке на дереве.

Осада оказалась не столь уж волнующим действом.

– Кого вытащим? – спросил Поль.

Мусса снова выстрелил из рогатки и поморщился:

– А кто, по-твоему, нуждается в освобождении? Твой отец, идиот!

Несколько минут Поль молчал. Мусса явно спятил. Да, Полю отчаянно хотелось увидеть отца, поговорить с ним, убедиться, что с ним все в порядке. Но их туда не пустят.

– Вы не сможете туда попасть, – сказал ребятам Анри. – Это военная тюрьма. Гражданских не пускают.

– Тебя-то пустили! – напомнил ему Поль.

– Я граф. Это почти то же самое, что офицерский чин.

– А я племянник графа!

– Прости, Поль, но наше родство не поможет.

На самом деле Анри говорил неправду. Он легко смог бы провести Поля в тюрьму, ибо надзиратели были ленивыми и жадными до взяток. Он и сам подумывал устроить племяннику свидание с отцом, но сначала спросил об этом Жюля и получил категорический отказ.

– Нет! Нельзя, чтобы сын увидел меня в этих условиях, – сказал Жюль. – Он никогда не увидит своего отца в клетке!

Анри сумел раздобыть брату новую форму и туалетные принадлежности. Жюль сейчас выглядел по-другому и по-другому себя чувствовал, однако по-прежнему оставался полковником, заключенным в военную тюрьму и окруженным отвратительной сворой надзирателей и других узников. Было слишком много такого, чего мальчишка возраста Поля не сумеет понять. Жюль оставался непреклонен: он выдержит все от трибунала до глумления толпы. Но ему не выдержать встречи с сыном. По крайней мере сейчас.

– Анри, ты должен ему что-нибудь соврать.

– Жюль, он верит в тебя. И то, где ты находишься, не опрокинет его веру. Он знает о постигшем тебя несчастье. Он видел тебя в телеге. Тюрьма вряд ли хуже. Поль – мальчик сильный. Думаю, встреча с тобой пойдет ему на пользу.

– Ты ошибаешься. Я этого не позволю. Мы с Полем увидимся, когда я стану свободным. И ни минутой раньше. Больше на эту тему я не хочу говорить.

Анри не оставалось ничего иного, как уважить желание брата и прибегнуть ко лжи. Полю пришлось смириться с тем, что в камеру к отцу его не пустят, и лишь давать волю воображению. Его не оставляли мысли об отце. Он написал короткую записку и попросил Анри передать.

Дорогой отец!

Надеюсь, у тебя все хорошо. Вскоре мы увидимся, когда они тебя выпустят. Надеюсь, ты убил много пруссаков. Они встали лагерем на другом берегу реки, но мы пока их не видели. Мы с Муссой поймали лягушку, но она умерла. Она была большая. Мы храним ее дома в коробке, ожидая твоего возвращения.

Твой сын Поль

Поль невероятно тосковал по отцу. Он сердился на всех и ничего не понимал. Он ненавидел пруссаков за множество побед, одержанных ими. Ненавидел французов, арестовавших отца. Ненавидел уличную толпу, издевавшуюся над отцом, когда того везли в тюрьму. Полю хотелось, чтобы все снова стало как прежде. Чтобы отец вернулся. И вот теперь его свихнутый двоюродный братец говорит об освобождении отца.

– Не пори чушь! – заявил он Муссе. – Нам не вытащить моего отца из тюрьмы.

– Вытащим! Я слышал, как отец говорил с каким-то человеком. Тот сказал, это просто. Ты же видел внутренний двор Военной школы! Это всего лишь двор со стеной вокруг и загородками для заключенных! Их всех держат во дворе. Мы проползем по стене и бросим твоему отцу веревку. Он выберется со двора, и мы втроем сразу скроемся!

Для Муссы это было просто. В том, что касалось проделок, он обладал безграничным запасом самоуверенности и рассуждал так: если взрослые это могут, они с Полем тоже смогут, и даже лучше. Им по десять лет, и они проберутся куда угодно.

Поль задумался. Сначала затея показалась ему безумной, одним из великих планов Муссы, но чем больше он о ней думал, тем сильнее она его притягивала. Поль сомневался, что им удастся освободить его отца – эта часть замысла казалась ему невыполнимой. Но может, он сумеет увидеться с отцом, убедится, что с тем все в порядке. Может, им даже удастся поговорить.

– Как ты думаешь, что с нами сделают, если поймают? – спросил Поль.

– Вряд ли нас застрелят. Не думаю.

– Может, запрут на сто лет с сестрой Годрик.

– Тогда уж пусть лучше застрелят, – нахмурившись, ответил Мусса. – Только нас не поймают. Я знаю, как надо сделать.

Мусса еще несколько раз выстрелил по голубю. Птица знала, что находится на безопасном расстоянии, и не шелохнулась. Мусса принялся подробно излагать свой замысел. Выслушав двоюродного брата, Поль задумался и внес несколько поправок, которые понравились Муссе.

– Ладно. Согласен, – наконец произнес Поль, и у него в животе запорхали бабочки; так было всегда, когда он знал, что собирается совершить опрометчивый поступок. – Давай вытащим моего отца.

Весь остаток дня ушел на приготовления.

– Надо нарисовать карту, – заявил Мусса.

Они наизусть знали каждый сантиметр пути, однако Мусса все-таки нарисовал карту, а Поль старательно раскрасил ее цветными карандашами. Ребята сходили на реку, забрали плот и спрятали в лесу. Вечером они торопливо поужинали и удивили Серену желанием лечь пораньше.

– Завтра надо много чего сделать, – туманно пояснил Мусса.

Анри находился на фабрике в здании вокзала и закачивал приготовления к завтрашнему запуску воздушного шара. Все знали, что ночевать домой он не приедет.

В десять часов во всем шато погасли огни. Дом затих. Мальчишки открыли окно своей комнаты, выбрались на крышу, а затем по черепичным плиткам сползли к внутреннему карнизу. Там они перебрались на ветку соседнего дерева и спустились вниз. Этим способом они уже раз сто покидали дом.

Возле дерева они немного задержались и выкопали четыре ножа, по два на каждого.

– Второй спрячь в башмак. Это на случай, если нас схватят, – распорядился Мусса. – В башмаки к тебе они не сунутся.

Поль достал спрятанный в кустах моток веревки и повесил через плечо.

Оба оделись в темное. Мусса считал, что так их будет труднее заметить. Набрав в ладони жидкой глины, ребята покрыли ею лица. И вдруг Мусса понял, как много света отражают волосы Поля.

– Волосы тоже покрой, – прошептал он, опасаясь, как бы почти белые волосы двоюродного брата не выдали их.

– Не хочу! – возразил Поль. – Глина очень холодная! Свои волосы мажь!

Мусса вздохнул и задумался.

– Жди здесь, – бросил он, быстро влез на дерево и скрылся в доме, но вскоре вернулся с двумя вязаными шапками, принадлежащими Гаскону. – Вот, надень.

В помещении конюшни еще горел свет, но все остальные окна были темными. Вечер выдался прохладным и облачным. На северо-востоке – там, где Монмартр, – облака подсвечивались новыми электрическими фонарями. Где-то лаяли собаки. В листве шелестел ветер, донося запах дыма далеких походных костров. Поль привалился к дереву и посмотрел на Муссу. Стояние здесь давало ему шанс подумать. Его начали одолевать сомнения. Но раньше, чем Поль высказал их вслух, Мусса подал сигнал: путь свободен.

– Tout est bien![37] – прошептал Мусса. – Идем!

Он бесшумно исчез за деревьями, побежав в сторону Булонского леса. Поль покачал головой, потом набрал в легкие побольше воздуха и бросился догонять двоюродного брата.

Ребята достигли края Булонского леса, где им пришлось осторожно пробираться между спящими овцами. Вонь тут была удушающая. Несколько раз они задевали овец, и те недовольно блеяли. Дорогу мальчики знали хорошо и для маскировки прыгали по пням, пробирались между живой изгородью и залезали в канавы. Здесь можно было наткнуться на патрули из ополчения. Но вместо патрулирования солдаты грелись у костерков позади недавно вырытых редутов, оживленно болтали и потягивали вино из бутылок. Вечер был тихим, и люди откровенно скучали. До ребят долетали обрывки их разговоров.

Первым испытанием этого вечера было проникновение в город, для чего им придется миновать большую городскую стену. Основная часть дневных споров ребят касалась способов проникновения. Поль думал, что они просто пройдут через одни из городских ворот, предъявив имеющиеся у них пропуска. Услышав об этом, Мусса выпучил глаза.

– Мы не можем пройти через ворота, – сказал он. – Merde, это же секретная миссия! Что мы скажем караульным? Что идем устраивать побег арестованного? И потом, нам ведь нужно будет возвращаться обратно, уже с твоим отцом.

На самом деле никто не стал бы их останавливать и допытываться даже в такое время. Комендантский час еще не был введен, и пешеходы в любое время дня и ночи двигались в обоих направлениях. Однако Мусса волновала не опасность быть остановленными. Муссе хотелось, чтобы их миссия имела определенный флер. Какое же это приключение, если ты спокойно проходишь через ворота? То ли дело, когда пробираешься под самым носом караульных. Просто пройти мимо солдат – в этом никакой выдумки, никакой смелости. Это вообще не по-французски – идти на виду, когда можно проникнуть незаметно.

– Я тебя понимаю, – наконец согласился Поль, хотя с каждым шагом он все сильнее нервничал, а план освобождения отца становился все менее привлекательным.

Но он не был трусом и не хотел даже думать о насмешках Муссы, которые обязательно обрушатся на него, если он откажется от замысла.

На краю Булонского леса они остановились возле дренажной канавы с настилом, внутри которой днем спрятали свое тайное средство передвижения – маленький плот и два весла. Ребята часто плавали на нем вблизи шато. В их нынешний план входило спустить плот на воду и поплыть по Сене. Туда, где в городской стене имелся проход, через который текла река. Прикрываясь тенью стены, они проплывут сквозь этот проход, а затем уже внутри Парижа причалят к левому берегу.

– Это будет проще простого, – обещал Мусса.

– А как насчет ворот шлюза? – спросил Поль.

Поперек реки были установлены большие навесные ворота, преграждавшие водное сообщение.

– У края ворот есть просвет. Наш плот совсем маленький. Прошмыгнем.

Ребята понесли плот и вскоре оказались у основания толстой каменной стены. Их продвижение утратило недавнюю легкость. Доски плота врезались в руки, кусты царапали лицо. Приходилось часто останавливаться и отдыхать. Они старались держаться в тени, однако по пути к реке им надо было пересечь две дороги. До первой они добрались очень быстро и едва не попались на глаза патрулю зуавов. Пришлось срочно ретироваться в кусты и ждать, пока патрульные отойдут подальше. На подходе ко второй они уже не торопились, а выжидали, всматриваясь и вслушиваясь, пока не убедились, что рядом нет никого. Миновав дорогу, они поспешили по пологому склону к воде. Над ними высилась темная громада стены. На парапетах дежурили солдаты, готовые встретить пруссаков огнем пушек, митральез и винтовок. На одном бастионе мальчишки разглядели лицо часового. Он дошел до конца прохода и остановился. В темноте неярко вспыхивал красный кружок от сигареты, которую он курил. Солдат швырнул окурок вниз, и тот долго и неторопливо падал. Вскоре часовой повернулся и исчез. На другом берегу реки, где тоже был бастион, виднелись силуэты тамошних караульных.

– Им до нас не больше дела, чем патрульным в Булонском лесу, – прошептал Поль.

– Знаю, – возбужденно закивал Мусса, пока очень довольный миссией; город превратился в вооруженный лагерь, и им предстояло проникнуть сквозь оборонительные сооружения. – Не шуми. Спускаем плот!

Совместными усилиями они спустили плот на медленно текущую воду и забрались на борт. Их действия не сопровождались даже легким плеском, однако Полю казалось, будто они подняли шум, сравнимый с грохотом грома и звуками труб. Он не сомневался, что каждый произведенный ими звук окажется последним, а затем по ним выстрелят из винтовки. «Интересно, что чувствует человек, когда в него влетает пуля?» – подумал он. И вдруг ему в голову ударила жуткая мысль.

– Как ты думаешь, нас в темноте могут принять за пруссаков? – прошептал он громче, чем собирался.

– Греби! – прошипел Мусса.

Поль торопливо схватил весло и начал грести, стараясь не переусердствовать. Их путь лежал вверх по течению, но небыстрому. На воде оба чувствовали себя как дома. Поль стал думать об их миссии, и его беспокойство улеглось. Они плыли по середине реки и уже находились возле самой стены, когда Поль задрал голову и посмотрел вверх. Он увидел, как чиркнула спичка, ярко осветив лицо часового в вышине. Мальчик инстинктивно постарался стать частью плота. У Поля не укладывалось в голове, почему он отчетливо видит солдата, а тот не видит его. Он не понимал, почему согласился на эту дурацкую затею. Ведь знал же, что они поплывут в темноте. Он ненавидел темноту, причем всегда, ненавидел ее ужасы и тайны, ненавидел, когда Мусса пугал его в темноте, ненавидел звуки, доносящиеся из темноты, ненавидел картины, мелькавшие в воображении. Сейчас темнота являлась их прикрытием, но ужасным, а поворачивать назад было слишком поздно. Поль пообещал себе, что уж лучше поцелует девчонку, чем снова согласится участвовать в идиотских затеях Муссы, закрыл глаза, молча помолился, прося сделать его невидимым, и тихо продолжал грести.

И вдруг Мусса случайно ударил веслом по воде.

– Тсс! – зашипел на него Поль.

– Да знаю, знаю, – шепотом ответил Мусса.

Оба прекратили грести, и плот начало разворачивать и нести по течению.

– Нас несет обратно! Продолжай грести!

Они вновь погрузили весла в воду, но внимание Поля было приковано к месту, где он увидел караульного. В результате он стал грести не в том направлении, заставив плот описывать круг.

– Не туда гребешь! – прошипел Мусса. – В другую сторону!

Поль торопливо сменил направление, и снова плот поплыл в нужном направлении. Ладони Поля взмокли от пота. Интересно, почему ладони у него мокрые, а во рту пересохло? Эти ощущения были ему противны, и он жалел, что сейчас находится не дома.

Ребята вошли в общий ритм и гребли почти бесшумно. Маленький плот плыл вверх по реке.

А на стене в это время нес караул солдат Национальной гвардии. Его звали Марсель Жюльен, и было ему сорок четыре года. Его солдатская служба насчитывала шесть дней, пять из которых он торчал на парапетах. Он благословлял судьбу, отправившую его нести караул на стене. Здесь он не мерз, а прочная каменная стена с земляным основанием давала солидную защиту, если пруссаки вдруг вздумают напасть. После наступления темноты офицеры редко показывались на парапете. У офицеров имелись занятия поинтереснее, чем волноваться о вторжении, когда все знали, что никакого вторжения не будет. Однако Марсель не позволял себе излишнего легкомыслия. Даже если никто и не ждал, что пруссаки полезут напролом через стену, он не хотел получить внезапный удар штыком в живот, а потому постоянно вставал, поправлял винтовку на плече и шел к концу парапета проверить обстановку.

В Париже царила кромешная тьма, столь непривычная для позднего субботнего вечера. Из-за осады окна домов были плотно занавешены. Вдалеке виднелись очертания форта Исси, край которого был залит электрическим светом, появившимся совсем недавно. Такое освещение имели все форты вокруг Парижа. А за Исси светились сторожевые костры пруссаков, находившиеся слишком далеко, отчего их точки сливались в сплошное зарево. Внизу, под стеной, текла темная и тихая река, полная теней. Марсель устал. Он потер глаза, перевесил винтовку на другое плечо, сунул в рот сигарету и за мгновение до того, как чиркнуть спичкой, прикрыл глаза. Пламя спички на несколько секунд лишило его возможности видеть в темноте. Ничего страшного. Там все равно не на что смотреть. Марсель бросил вниз догорающую спичку и вдруг резко замер. Ему показалось, будто он что-то услышал, и он стал вслушиваться. Город за спиной был тих; облачность выполняла роль мощного поглотителя звуков. А снизу донеслось что-то похожее на всплеск.

Марсель сдернул с плеча винтовку и перегнулся через край парапета. Ясность зрения еще не вернулась – перед глазами продолжали плясать яркие круги от зажженной спички. Он вынул сигарету изо рта и положил на борт парапета рядом с собой, чтобы дым не отвлекал. Солдат подался вперед, повернул голову чуть вбок и прислушался. Его палец нашел спусковой крючок. Марсель застыл. Внизу что-то происходило. В этом он не сомневался.

Сзади подошел другой караульный:

– Qu’est-ce qu’il y a?[38] Ты что-нибудь видишь?

Марсель предостерегающе поднял руку. Второй караульный замолчал и вслушался. Он всматривался вниз по течению туда, где река разделялась, обтекая остров, и разглядел неясное очертание берега и рощицу деревьев. Глаза второго караульного заскользили по темным зарослям прибрежных кустов близ стены и по дорогам, видимым с парапетов. Внизу текла черная, похожая на чернила река. Предполуночная пора была наполнена тысячами теней, и некоторые издавали звуки. Но никакие тени не являлись прусскими войсками. В этом он был уверен.

– Идем, – раздраженно бросил Марселю сослуживец. – Ничего там нет. Игру задерживаешь.

Марсель неохотно кивнул. У него такой уверенности не было. Он снова повесил винтовку на плечо, расстегнул куртку, достал фляжку с бренди и сделал большой глоток. Солдаты вернулись в караулку. Впереди – долгая ночь.

А внизу на реке мальчишки только-только увидели проступавший силуэт ворот шлюза. Плот размеренно двигался вперед. Еще через какое-то время Мусса увидел нечто неожиданное и не вписывавшееся в его планы. Впереди, перед самыми воротами, на воде покачивались крупные темные предметы. Их очертания оставались неразличимыми: призраки и не более того. Над предметами торчали дымовые трубы, которые тоже покачивались на воде. Вскоре ребята увидели на конце одного такого предмета что-то, напоминавшее пушку. Подплыли ближе. Глаза начали различать фигурки людей. У Муссы замерло сердце. Темные плавучие предметы делались все отчетливее. Он понял, что это такое.

– Канонерки!

Небольшая флотилия канонерок, связанных вместе, служила дополнительным заграждением возле ворот. Прежде ее не было. Суда пригнали и поставили, чтобы помешать врагам проникнуть в город по воде. Когда ребята их увидели, плот находился в опасной близости от плавучего щита.

– Скорее! Разворачивайся! – воскликнул Поль.

В панике он забыл про шепот, и его голос разнесся над водой.

– Qu’est-ce que c’est?[39]

Мощный, суровый голос, послышавшийся с одной из канонерок, вызвал у ребят холодный страх. Проснувшийся матрос всматривался в темноту. Поль и Мусса инстинктивно пригнулись и стали изо всех сил грести, разворачивая плот и стараясь как можно меньше шуметь. Матрос отчетливо слышал звуки их весел, но ничего не видел.

– Кто там? Назовите себя! – потребовал он.

Остальные стояли и вглядывались. Их голоса звенели над маленьким плотом, плывущим вниз по течению и набиравшим скорость.

– Неизвестное судно на воде! – закричал кто-то из матросов.

– Развести пары! – крикнул другой.

– Расчеты к орудиям!

Канонерки ожили. Матросы, спавшие на борту, проснулись. Мальчишки гребли как сумасшедшие, с ужасом слушая нараставший шум позади. Забыв про осторожность, они все отчаяннее работали веслами, благо столпотворение на канонерках заглушало звуки их гребли. Сзади слышался металлический лязг и клацанье каких-то инструментов. Это матросы спешно растапливали котлы. Но чтобы довести воду до кипения, требовалось время, которое команды старались не тратить понапрасну. Никто не знал, то ли это внезапное нападение пруссаков, то ли сам Бисмарк решил совершить ночную прогулку по Сене.

Боцман, спавший глубоким сном и разбуженный матросами, быстро сообразил: паровые машины канонерок еще не скоро придут в рабочее состояние, а потому решил действовать без промедления. Вместе с пятью матросами он пустился в опасный путь, переходя с палубы на палубу. Его целью был один из обитых железными листами шлюпов – небольшой открытой лодки с длинными веслами и единственным орудием. Матросы сядут на весла и поплывут в погоню за нарушителем спокойствия. Шлюп был привязан между двумя канонерками, что не позволяло отчалить мгновенно. Боцман зычно отдавал приказы, пока матросы яростно работали, пытаясь освободить шлюп.

– Отдать швартовы! – в отчаянии заорал он на матроса, замешкавшегося с канатом; они теряли драгоценное время. – Faites vite![40] Торопитесь! Быстрее!

Паника, с которой мальчишки едва справлялись, придавала быстроты их рукам. Поль и Мусса гребли с максимальной скоростью, на какую были способны. Их ужасала шумиха, поднятая на канонерках.

– Они за нами гонятся? – спросил Мусса.

Поль обернулся. Он ничего не видел, кроме темной воды, но всматриваться не собирался.

– Пока непонятно, – буркнул он.

Всякий раз, когда весло Муссы поднималось над водой, брызги попадали Полю на лицо и стекали по щеками и подбородку. Руки у обоих саднило от напряжения. Плот проплыл мимо городской стены, вышел в открытые воды и стал двигаться быстрее.

Марселю Жюльену везло в игре. Ему шли хорошие карты. И в этот момент он услышал крики. Значит, ему не почудилось. Там действительно что-то было! Он молча схватил винтовку и бросился на свой пост у края бастиона, откуда ему был виден участок реки и канонерки. Побросав карты, остальные караульные тоже помчались на свои посты.

– Никак генеральное наступление? – нервозно спросил кто-то.

Все они очень боялись ночного нападения.

Марсель видел матросов, суетящихся на палубах канонерок. Их силуэты подсвечивались пламенем топок паровых котлов. Он не понимал, что именно происходит, кроме самого факта столпотворения. Что-то все-таки случилось. Глаза Марселя начали обшаривать воду, методично двигаясь взад-вперед от ближнего берега к дальнему. Его поиски начинались от канонерок и охватывали темное пространство вниз по течению. Продолжая глядеть на воду, он снял винтовку и поместил под левую руку.

– Я ухлопаю пруссака! – пообещал себе Марсель.

Возбуждение заглушило в нем страх. У него участился пульс. То же возбуждение протрезвило его. Взгляд караульного двигался быстро и методично. Черт! Ничего, кроме этой темени! Он вновь посмотрел в сторону канонерок. На палубах зажгли фонари. Матросы продолжали лихорадочно трудиться. Караульные увидел шлюп, отделившийся от цепи канонерок. Длинные весла были похожи на тонкие крылья. Гребцы разворачивали лодку в нужном направлении. Раздался пронзительный свисток, опять сменившийся криками.

Холодная черная речная вода перехлестывала через передний край плота. Мусса неутомимо греб, отталкиваясь веслом, погружая и поднимая его, погружая и поднимая. Поль на другой стороне делал то же самое. Плот несся вперед, слегка покачиваясь от совместных усилий ребят. Таких приключений у них еще не было. Вот только шум позади все портил, нагоняя страху. За спиной разворачивалась настоящая чертовщина; казалось, весь Париж просыпался, чтобы пуститься за ними в погоню. Мусса не хотел думать о том, в какой переплет они попали, не хотел представлять выражение отцовского лица, когда ополченцы приволокут их в шато. «Мы не должны попасть им в руки!» – решил он и выкинул из головы все мысли вообще. Сейчас не время для раздумий, сейчас вообще не время для чего-либо, кроме улепетывания на плоту, одновременно вызывавшего ликование и страх. От возбуждения у Муссы горело все тело, ум был сосредоточен на ритме движения. Нечего вертеть головой по сторонам. Надо смотреть только вперед, по течению. Мусса старался держать плот на середине реки, не желая испытывать судьбу и подходить слишком близко к тому или иному берегу. Там могут оказаться пешие солдаты, высматривающие нарушителей спокойствия, а то и всадники. Неподалеку на самой середине реки был остров. Нужно плыть туда. Загребай, поднимай, загребай, поднимай. Мальчишки гребли на пределе сил.

Марсель осматривал реку по воображаемым квадратам, перемещая взгляд и давая глазам приспособиться. Все его чувства были обострены. Ему отчаянно хотелось курить, однако он не смел отвести взгляд от воды. «Где же эти мерзавцы?» – думал он. Марсель вертел в руках винтовку, задаваясь вопросом: сумеет ли его оружие выстрелить, как надо, когда потребуется стрелять? Порой случались трагические осечки, и пуля вылетала не из ствола, а с обратной стороны, прямо в лицо стрелявшему. Эх, ему бы новенькую винтовку Шасспо, а не эту старую tabatière[41]. И вдруг он увидел какое-то движение на воде, отчего замер. Что там? Просто волна? Бревно? Марсель до боли напряг глаза, силясь разглядеть. Потом потер их, но было слишком темно. С места, откуда он смотрел, вода казалась полной разных фокусов. Куда ни глянь, вроде что-то есть, а присмотришься – ничего. И вот опять! Там что-то двигалось!

– Эй! – крикнул Марсель, ни к кому не обращаясь.

Он вскинул винтовку, приложил к плечу, наклонился и уперся локтями в стену парапета. Нашел место, куда целиться, поморгал, очищая глаза от последствий сигаретного дыма и алкоголя. У него зашевелились волосы на затылке. Марсель нажал на спусковой крючок.

Пуля нырнула в воду рядом с плотом. Ребята слышали звук, но поначалу не поняли и лишь мгновение спустя сообразили, что это винтовочный выстрел.

– Мусса, они по нам стреляют! – прохрипел Поль, которому от страха так сдавило горло, что он едва шевелил языком.

Осознание того, что по ним стреляют, погнало страх по всему телу. Теперь Полю сдавило не только горло, но и грудь, почти лишив возможности дышать.

– Греби быстрее! – ответил Мусса. – Мы должны выскользнуть из досягаемости их винтовок!

– Нет, давай им скажем…

Поль не успел договорить. Марсель перезарядил винтовку и выстрелил снова. Вторая пуля ударила еще ближе. Ее звук заставил Поля содрогнуться. Он понял, что их безопасное приключение неожиданно сделалось смертельно опасным. Теперь солдаты и сзади, и сверху решили найти и уничтожить пассажиров маленького плота. «Они не знают, что мы всего-навсего десятилетние мальчишки, – подумал Поль. – Они не знают, что мы никакие не пруссаки». У него бешено заколотилось сердце. Он закрыл глаза и почувствовал, что мочится прямо в штаны. Никто не знает, что мы просто решили пошутить.

– Заткнись и греби! – прошипел Мусса.

Плот быстро помчался дальше. Теперь от скорости зависела жизнь их обоих. Впереди слабо просматривались очертания речного острова. Далеко за спиной, у городской стены, слышались «чух-чух» паровой машины. Одна из канонерок была готова отплыть в погоню.

А на стене, на расстоянии мили в обе стороны, тревога только нарастала, хотя ясности по-прежнему не было. Гасли фонари, караульные спешили на свои посты. На бастионах солдаты перекликались друг с другом. В темноту летели слова приказов. Сонный и полупьяный гарнизон поднимался по тревоге. Учений с солдатами не проводили, и потому лишь немногие знали, как надо действовать. Большинство ограничивалось тем, что в полупаническом состоянии добегало до края стены и всматривалось в темноту, стараясь разглядеть невидимого врага.

– Что случилось? – недоуменно спрашивали друг друга солдаты.

Ответа не знал никто, однако все понимали: что-то происходит. Дула винтовок шарили в темноте, и сотни глаз напрягались, стараясь что-нибудь различить.

Неподалеку от Марселя на бастион прибежали еще двое караульных. Услышав первый выстрел, они захотели узнать, что происходит.

– Там, внизу! – крикнул им Марсель.

– Где? – спросил один. – Я ни черта не вижу!

Марсель и сам стрелял не по конкретной цели, а по предполагаемой, руководствуясь своим подозрением, зато местонахождение своего подозрения он знал четко и указал:

– Вон там! Теперь видишь? Посередине!

Его уверенный тон разрушил все сомнения других. Караульные прицелились в указанном направлении и тоже выстрелили. Перезарядив винтовки, дали второй залп. Потом остановились и прислушались – не последует ли ответный огонь.

– Ты что-нибудь видишь? – поинтересовались они у Марселя.

Марсель покачал головой. Проклятые винтовки, которые им выдали! Из таких и по воде не очень-то выстрелишь, а тем более по тому, что по ней плывет. А внизу показался нос шлюпа. Гребцы налегали на весла. Лодка быстро скользила по течению, гонясь за неведомым противником.

– Не стрелять! – рявкнул со шлюпа боцман, и в этот момент раздались новые выстрелы, заглушив его слова; дождавшись, пока смолкнут звуки, он задрал голову и опять прокричал: – Не стрелять! Шлюп на воде! Мы преследуем нарушителей! Перестаньте палить!

Боцман вслушивался, однако ответа не получил и покачал головой, с отвращением подумав о глупых необученных новобранцах, дорвавшихся до стрельбы.

– Сушить весла, – приказал он, – иначе нас изрешетят свои же!

Матросов не понадобилось уговаривать. Они проворно вытащили весла из воды.

Первый залп Марселя и его товарищей оказался для Муссы и Поля последней каплей. Вокруг них в воду шлепались пули. Если оставаться на плоту, в них обязательно попадут. Эта мысль пришла им одновременно.

Прыгать!

Отбросив весла, мальчишки прыгнули в воду одновременно со вторым залпом, грянувшим с бастионов. От пули, угодившей в плот, полетели щепки, одна из которых царапнула Поля по щеке, когда он скатывался за борт. Мусса почувствовал, как что-то яростно дернуло его за рубашку. Через мгновение он оказался в черной холодной воде. Звуки их прыжка в воду поглотил разноголосый гвалт, доносящийся сзади. Силы обороны города напоминали потревоженный улей. На канонерках стучали паровые машины. На парапетах кричали караульные. К этому добавлялись хлопки выстрелов. От недавней ночной тишины не осталось и следа.

Когда стрельба прекратилась, матросы шлюпа вновь взялись за весла. Заработали их мускулистые руки, и лодка понеслась вниз по течению. Боцман скрючился на носу, держась как можно ближе к днищу и рассчитывая, что легкая боковая броня убережет его от вражеского огня. Он держал в руке пистолет и водил глазами в темноте, готовый к неожиданностям. Никто ничего так и не увидел и никто не знал, что именно они высматривают. На корме сидел стрелок, держа оружие наготове. Позади отчалила первая канонерка. Две другие уже находились под парами, готовясь включиться в погоню. Шлюп значительно их опережал, скользя в темноте. В течение долгого времени он оставался единственным охотником на воде. На берегу, возле Булонь-Бийанкура, по мягкому дерну к реке спешили всадники, привлеченные шумом на стене. В форте Исси вспыхнул яркий электрический свет. Но форт находился слишком далеко, и эта иллюминация была совершенно бесполезной.

В течение двух последующих часов силы обороны республики на юго-западной окраине Парижа находились в состоянии полной боевой готовности. На стенах собралось семьсот солдат, включая четырнадцать артиллерийских расчетов и команду, обслуживающую митральезу. Десятки стволов винтовок Шасспо были наведены на реку. Люди всматривались в темноту, и каждого солдата так и подмывало выстрелить по проклятым пруссакам.

Шлюп прошел мимо островов близ Булонь-Бийанкура, затем развернулся и двинулся вверх, идя вдоль другого берега и тщательно обследуя водную гладь. В одном месте он прошел в нескольких метрах от маленького плота, который был пуст, если не считать мотка веревки. Плот никто не заметил, и он продолжал двигаться по течению.

Спустя два часа после первых выстрелов на стене наконец-то появился майор, командующий караульными.

– Господин майор, в город пытались прорваться не менее трех лодок с пруссаками, – доложил Марсель. – Я их ясно видел. Они специально зачернили лица. Должно быть, у них имелась взрывчатка. Наверняка собирались подорвать ворота для более крупного наступления!

– Так он и было, господин майор, – вторили Марселю сослуживцы. – Когда мы начали по ним стрелять, мерзавцы сразу же убрались.

А в полукилометре от караульных те самые мерзавцы выбрались на остров посередине реки. Они невероятно устали и были жутко напуганы. Они залегли в низком густом кустарнике, росшем вдоль берега. Они видели, как мимо пронесся шлюп, а затем пропыхтели канонерки. Матросы с одной канонерки высадились на остров и бродили в непосредственной близости от мальчишек, но осматривали преимущественно верхние ветви деревьев. Мусса и Поль прильнули к земле, утыкаясь подбородками во влажную глину и изо всех сил стараясь, чтобы их не увидели. Больше часа над рекой слышались перекличка матросов с канонерок и голоса всадников на берегу. Это был самый большой переполох, который когда-либо видел Мусса. По его мнению, все это будет продолжаться еще часа два. Это время ребята провели на острове, боясь пошевелиться. Они промокли, промерзли до костей и дрожали не переставая.

– Ты никак поранился? – спросил Мусса, когда страх немного отпустил обоих.

– Пустяки. Щеку оцарапало, – ответил Поль, которому еще никогда не было так паршиво, как в эту ночь, страх продолжал таиться где-то рядом. – Зато я намочил в штаны. А ты как?

– Нормально. – Мусса помолчал и решил, что признается, но только Полю. – Я тоже намочил.

– Понятно. Глупая была затея.

Мусса кивнул. События развернулись совсем не так, как он ожидал.

– Я тоже так думаю.

Стуча зубами, они смотрели на реку. Мимо проплыла канонерка, подняв небольшую волну, которая достигла их рук. Покинуть остров ребята решились лишь за час до рассвета. Ни одна ночь еще не тянулась так долго, как эта. Когда вокруг стало потише, они достали ножи, срезали ветки и прикрылись ими от холода. Те грели плохо, но приятно было размять затекшие тела. Постепенно защитники города угомонились. Канонерки вернулись к причалу у городской стены. Конные патрули уехали, и на берегу стало тихо. Решив, что теперь можно покинуть остров, мальчишки скользнули в воду, переплыли реку и вернулись в шато. Небо над головой начинало светлеть. К их великой радости, дом по-прежнему спал. Мусса и Поль опять забрались на дерево и через окно влезли к себе в комнату. После долгой, казавшейся бесконечной ночи в комнате было тепло, уютно и безопасно. Никогда еще их так не радовало, что они дома. Вид обоих оставлял желать лучшего. Лица были исцарапаны кустами, а на щеке Поля, по которой чиркнула щепка, запеклась кровь. Оба слишком устали, чтобы придумывать убедительную историю, но утром им сразу же придется напрячь все свое воображение.

– Взгляни-ка! – воскликнул Мусса, когда они раздевались.

Он снял рубашку и показал Полю. В верхней части правого рукава была аккуратная дырка, и еще одна оказалась с левой стороны груди. В тот самый момент, когда он нырял с плота, пуля справа налево прошла сквозь рубашку. Выпучив глаза, оба смотрели на дырки. Мусса вновь себя оглядел, желая убедиться, что на теле нет никаких дырок и других следов. Он заметил, что пуля задела угол его амулета, чиркнув по кожаному мешочку.

Мальчишки устало плюхнулись в кровати. Поль заснул мгновенно, едва донеся голову до подушки. Мусса, накрывшись теплым одеялом, сжимал в руке амулет. Он провел пальцем по кромке и ощутил поврежденное место. «Мне опять повезло», – подумал он. Мать говорила ему, что амулет дарует защиту. Он привычно верил ей, но по-настоящему поверил только сейчас. Он закрыл глаза, стиснул амулет и увидел, как прыгает с плота, а вокруг свистят пули.

«Амулет спас мне жизнь», – подумал Мусса. Утомление сморило и его, и он провалился в сон.

А за окном кукарекали петухи, вставало солнце, и Парижу снова ничто не угрожало.

Глава 10

Как и предсказывал Анри, Элизабет все-таки вылезла из своего затворничества. Она зверски проголодалась и тяготилась настроением, в котором находилась, хотя и не могла с ним справиться. Слезы закончились. Она умела быть очень практичной. Элизабет понимала: нужно искать какие-то альтернативы, а в темных закоулках ее меланхолии таковых не было. Нужно наконец-то посмотреть реальности в лицо. Жюль находился в тюрьме и тем самым причинял ей больше неприятностей, чем на свободе. Если ему не суждено стать маршалом, он хотя бы не должен быть преступником. Нужно всячески способствовать его освобождению, а затем перестраивать собственную жизнь. «Жизнь нас обоих», – мысленно поправляла она себя, правда, без особой убежденности.

Однако комнату покидала уже совсем другая Элизабет. Яркий холст их будущего, еще недавно такого славного, покрылся мрачными красками скандала и позора. Что бы ни случилось с Жюлем, она прекрасно понимала: ее сказка умерла. Крушение надежд потушило искру в глазах Элизабет и сделало ее походку более тяжелой. Она испытывала горестное разочарование, не получая сочувствия и понимания у Анри и Серены. Элизабет ожидала сострадания и слез, проливаемых совместно; словом, она чего-то ожидала. Вместо этого оба вели себя бесчувственно и жестоко. Элизабет предали и оставили одну.

В шато вызвали парикмахера и маникюршу для приведения в порядок ее волос и ногтей, что позволило Элизабет вновь появляться в салонах подруг. В одном ей посчастливилось встретить знакомую, не слышавшую об аресте Жюля – хвала небесам! – или, по крайней мере, не намекавшую, что знает об этом. Женщина легкомысленно болтала о нынешних развлечениях, порожденных войной. Она рассказала Элизабет, что с безопасного расстояния наблюдала за сражением близ Баньё и восторженно рукоплескала французским войскам, решившим испытать прочность прусского кольца, а затем со стоном и презрением смотрела, как французы отступают, хотя и очень красиво.

– Честное слово, дорогая Элизабет, это был грандиозный спектакль у городских ворот. Как ты могла его пропустить?

Элизабет слушала вполуха. Настало время, когда она должна увидеться с Жюлем. Это ужасало ее, но другого выбора не было. Если она собирается добиваться его освобождения, нужно самой оценить его положение и понять, чем и как она сможет повлиять на офицеров Императорской гвардии. Анри устроил ей свидание с мужем.

На подъезде к мрачному фасаду Военной школы у Элизабет испортилось настроение, затем воспарило, когда она шла под двору, превращенному в тюрьму под открытым небом. Ей понадобилось сделать над собой усилие, чтобы держать голову высоко поднятой и смотреть перед собой. По обе стороны прохода тянулись проволочные клетки арестантов. Здесь воняло немытыми телами, испражнениями и похотью. Элизабет чувствовала, как арестованные раздевают ее глазами, слышала их непристойные приглашения и гнусные предложения. Но ее угнетал не этот грубый разврат – с ним-то она как раз ожидала столкнуться. Внутри Элизабет все сжималось при мысли, что кто-нибудь может подумать о ее родстве с кем-то из арестантов. Она упрямо смотрела перед собой, шла быстрым шагом и мысленно твердила: если ей суждено прийти сюда еще раз, Анри обязан будет найти другой вход.

Немного успокаивало то, что ей хотя бы не придется видеть мужа среди этого скопища проволочных клеток. Слава Всевышнему, Анри об этом позаботился! Первоначально Жюля тоже держали во дворе, но стараниями брата перевели внутрь здания. Теперь он помещался в тесной комнатке, где не было ничего, кроме койки и ночного горшка. Анри привез Жюлю книги, и те были сложены в стопку рядом с койкой. Условия все равно оставались жалкими, но Жюль считал, что его положение существенно улучшилось. Здесь было легче поддерживать в себе чувство собственного достоинства, жестоко попираемого все минувшие недели.

Увидев жену, Жюль удивился. Солдат, сопровождавший Элизабет, с усмешкой посмотрел на полковника и ушел, оставив супругов вдвоем. Анри позаботился и об этом. Жюль вскочил с койки и поспешил к жене, на мгновение почти забыв о воинской сдержанности и отстраненности. Радость в его глазах была искренней, но Элизабет заметила, что во взгляде чего-то недостает. Ад, через который прошел Жюль, погасил яростное пламя в его глазах. «Это призрак прежнего Жюля», – подумала она. Сама Элизабет улыбалась холодно и натянуто, держалась напряженно. Она подставила щеку для поцелуя и отодвинулась, когда муж попытался ее обнять. Он смущенно попятился:

– Элизабет! Ты не рада меня видеть? Я думал, ты обрадуешься.

Актриса в ней куда-то исчезла. Элизабет не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы выдержать обман.

– Как можно радоваться этому? – Она взмахнула рукой и оглядела комнатку. – Прости, Жюль, но разве кто-то может чувствовать себя нормально здесь? Это так ужасно!

– Элизабет, комнату я не выбирал, – с оттенком грусти произнес Жюль. – Это так здорово – увидеть тебя и убедиться, что тебе ничего не грозит! Я думал, ты не придешь.

Элизабет присела на койку. Вранье по мелочам удалось ей и здесь.

– Жюль, я была очень занята, – сказала она. – Театры превратили в госпитали, и там любая пара рук не лишняя. Я помогала.

– Конечно, ты правильно поступила, – кивнул он. – Ты всегда была такой самоотверженной.

Они поговорили о Поле и о разных мелочах, избегая касаться войны, осады и ареста. Элизабет ни о чем не спрашивала, и тогда Жюль сам рассказал ей о случившемся, не упустив ничего, кроме унижений, которые перенес в плену. Элизабет слушала молча, ошеломленная несправедливостью событий. Рассказ мужа вновь заставил ее пережить горе и позор, отчего ее настроение стало мрачным.

Когда он закончил рассказ, Элизабет встала и принялась расхаживать по тесной комнате.

– Жюль, я ужасно несчастна! Как ты мог позволить всему этому случиться?

– Как я мог?

– Я люблю тебя. И всегда любила. Но должна тебе сказать: это так… так низко. Я разочарована, невероятно разочарована. Неужели ты не мог совершить там что-нибудь героическое? Неужели не мог… – Она осеклась.

Вопрос жены привел Жюля в замешательство. Он даже отшатнулся от нее.

– Ты бы предпочла, чтобы я погиб?

– А ты сам? – простонала она, открывая то, что было на сердце. – Ты сам, Жюль? Неужели смерти ты предпочел все это? Да?

– Боже мой, Элизабет! Мое предпочтение – восстановить свое честное имя.

– Ты не понимаешь? Случившегося не изменишь. Наше имя уже не восстановишь. Даже если они тебя выпустят…

– Если?

– Ты ведь понимаешь, о чем я. Когда тебя выпустят, твое имя будет уничтожено. Люди охотно поверят в самое худшее!

– Да плевать, во что они поверят! Важно, что я расскажу правду. Я не совершал того, в чем меня обвиняют!

– Жюль, какой же ты простак! Ты бесхитростно смотришь на вещи, которые совсем не просты. Правда тут ни при чем! Не важно, совершал ты то, в чем тебя обвиняют, или нет. Все думают, что ты виновен! Неужели не понимаешь? Неужели тебе невдомек, что твой арест разрушил нашу жизнь?

– Я… – Жюль взглянул на жену и увидел совершенно чужую женщину. – Боже мой! – печально пробормотал он. – Я не… Поверить не могу…

Ноги не держали его, и он тяжело опустился на койку. Никогда еще он не чувствовал себя таким измочаленным. Казалось, он попал в туннель несчастий и обречен бродить вечно, не находя выхода. Ни лучика света, только тьма и открытия, одно неприятнее другого. Все казалось тяжелым и запутанным. Он обхватил голову руками и закрыл глаза.

Элизабет смотрела на мужа с печальным снисхождением. Ей было по-настоящему жаль его. Он и в самом деле ничего не понимал. Она застонала, ненавидя это убожество и позор.

– Жюль, – всхлипывала она, – прости меня. Это у меня в сердцах вырвалось. Я сбита с толку. Все это так несправедливо! Я вообще уже не понимаю, что́ говорю и чего хочу. Я… я просто не знаю. – У нее дрогнул голос, и она ссутулилась, привалившись к стене. – Я просто подумала, не была бы смерть лучше бесчестья.

Жюлю было нечем ей ответить. Он мог ожидать от Элизабет чего угодно, только не этого. Он вдруг понял, что совсем не знает свою жену, и это открытие повергло его в молчание. Он никогда не оказывал ей столько внимания, сколько следовало бы. Он это знал и теперь раскаивался. Императорская гвардия всегда стояла у него на первом месте. Их супружеская жизнь была поверхностной. Жюль обеспечивал жене положение в обществе и сознание, что она находится под защитой мужа. Она отдавала ему свое тело и была матерью его сына. И это все? Неужели их жизнь и впрямь была настолько пустой? Присутствовала ли там любовь? Они когда-нибудь любили друг друга или разыгрывали спектакль, исполняя медленный никчемный танец?

А сейчас он не знал, что́ сказать жене.

Лучше смерть, чем бесчестье.

Он уже говорил это себе. Он говорил это своим гвардейцам. А теперь слово «честь» в его мозгу потеряло четкость, и он перестал понимать значение этого слова.

Все, к чему я прикасался, становилось мертвым. Крестьянка, ее ребенок, мои гвардейцы. Увечный юный солдат Этьен.

Теперь и мы с Элизабет.

Мы с ней тоже мертвы.

– Спасибо, ваше преосвященство, что согласились меня принять. Вы так добры.

Элизабет преклонила колени, поцеловала перстень на его руке и села на предложенный стул. Стул был бархатным и мягким, как и сам дворец – тихий, спокойный остров в океане безумия. Она оказалась в этом дворце, поскольку ей было больше не к кому пойти и еще потому что дворец епископа виделся ей лучшим местом. Бернар Делакруа, генерал, с которым она спала ради успехов военной карьеры Жюля, погиб близ Флуана вместе со своим кавалерийским дивизионом. Известие о его кончине Элизабет встретила с безразличием, если не считать досады от напрасно потраченных усилий. Он никогда не казался ей генералом, способным погибнуть вместе с солдатами. «Как жаль, – думала она. – Этого старика нет, и все мои старания пошли насмарку». Были и другие, не менее достойные кандидатуры, блистательные высшие офицеры, но обратиться к ним она уже не могла. Кто-то погиб, кто-то пропал без вести, а иные оказались в бельгийском плену. Из тех, кто мог бы ей помочь, не осталось никого, а на новые альянсы не было времени. Война оказалась невероятно разрушительной. Элизабет стала расспрашивать и искать пути. Тайные знаки постоянно указывали ей на епископа Булонь-Бийанкура. Этот человек успевал повсюду: заседал в комитете обороны и в комитете по продовольствию. Про него говорили, что он покупает и продает людей, как скот. Щупальца его влияния тянулись далеко. Он имел тесные связи с генералами и политиками. Его власть простиралась далеко за пределы Церкви.

И потому, движимая отчаянием, Элизабет обратилась к нему, чтобы заключить сделку по освобождению Жюля. Она толком не знала, как будет расплачиваться за желаемое. Элизабет не питала иллюзий насчет благотворительных устремлений епископа, а денег для оплаты сделки у нее было мало. Ходили слухи о его плотских аппетитах. Сейчас, глядя на епископа, она надеялась на ложность этих слухов.

– Что старый епископ может сделать для вас, дитя мое? – спросил он.

Улыбка на его лице казалась приклеенной, холодные серые глаза оставались непроницаемыми. «Мне знакомы такие глаза», – подумала Элизабет. Она боялась епископа и инстинктивно чувствовала, что рассказы о его возможностях – не выдумка. Я пришла к тому, кто мне нужен.

– Ваше преосвященство, я нуждаюсь в вашей помощи для вызволения моего мужа из тюрьмы. Речь о полковнике Жюле де Врисе. Его обвинили в дезертирстве. Разумеется, ложно.

– Разумеется, – подхватил Мюрат. – Я слышал об этом деле. Полковнику очень не повезло. Но боюсь, мадам, вы преувеличиваете мои возможности. Я епископ, а не генерал. Я буду поминать его в своих молитвах. На что еще я способен, кроме молитв?

– Вы слишком скромны, ваше преосвященство. Я говорила с офицерами, которые сожалеют, что в нынешние времена они генералы, а не епископы. – Элизабет подалась вперед. – Они, ваше преосвященство, уверены, что вы способны очень много сделать для освобождения моего мужа. Очень много.

– Им более чем хватает забот с пруссаками, это верно, – согласился епископ. – Только, думаю, они недооценивают трудности самой Церкви. Война вызвала много смятения. Ничто уже не действует, как прежде. Люди отвернулись от Божьего мира, дабы гоняться за дьяволами войны. И тем не менее, да, с помощью всемогущего Бога я пытаюсь в меру своих скромных усилий быть полезным нуждающимся. – Мюрат многозначительно посмотрел на гостью; он знал о ее связи с покойным генералом Делакруа, которому никогда не хватало осторожности в таких делах. – Мадам де Врис, я знаю, что вы женщина смышленая. Вы едва ли пришли сюда без определенного замысла. Чего именно вы хотите от меня?

Элизабет обошлась без околичностей.

– Присяжных для трибунала будет назначать генерал Трошю. Я узнала, что он сделает это в ближайшие две недели. Есть три человека, которые с пониманием и честно относятся к положению моего мужа. – Она назвала фамилии, епископ кивнул, так как все трое были ему знакомы, и Элизабет продолжила: – Ваше преосвященство, было бы… полезно, чтобы эти люди вошли в состав присяжных. А когда их назначат, было бы… как это яснее выразить… было бы лучше всего, если бы они…

– Знали, какой из вариантов правилен и справедлив, – договорил за нее епископ. – Конечно. Я вас понимаю.

Все проще простого.

Мюрат позвонил в колокольчик. Вошел слуга.

– Принеси бренди, – коротко распорядился епископ. – Не хотите ли освежиться? – спросил он Элизабет.

– Благодарю, ваше преосвященство. Пожалуй, я составлю вам компанию.

Слуга исчез и быстро вернулся с хрустальным графином. Мюрат жестом отпустил его и налил Элизабет. Она сделала маленький глоток. Пила она редко, и бренди обожгло ей горло. Свою порцию епископ выпил залпом и быстро налил еще, затем повернулся к ней и улыбнулся. Элизабет внутренне собралась. Наступил деликатный момент.

– Мои возможности таковы, что я мог бы оказать некоторое влияние на ваше дело. Правильнее сказать, я охотно готов попытаться. Я не верю в вашу наивность в подобных делах. Поэтому скажу просто: те, кто приходит в храм помолиться, обычно делают приношения Господу, дабы Его служители могли продолжать Его благие дела. Должен вас спросить, мадам: чего в этом доме Божьем могут ожидать от ваших молитв?

Говорят, он не ходит вокруг да около. Элизабет покраснела и сделала большой глоток. Бренди обожгло ей горло.

– Ваше преосвященство, боюсь, я едва ли смогу вам что-то предложить. Богатства у меня нет. Мой муж был… и остается кадровым офицером. За многолетнюю службу императору и стране он получал весьма скромное жалованье. Но то немногое, чем располагаю, я готова отдать. – Элизабет увидела, что епископ отвернулся, словно ему стало скучно. – Быть может, ваше преосвященство, вы сами что-нибудь предложите?

Она мысленно застонала из-за собственного безденежья. Все эти годы ей было нечего отдавать кроме… себя. Епископ встал и подошел к окну.

– Кое-что могу предложить, мадам, – помолчав, произнес он.

«Ну вот опять, – подумала Элизабет, уверенная, что знает дальнейшие слова епископа. – Какие бы одежды ни носили мужчины, они одинаковы: внутри ничего, кроме похоти».

– Что же это, ваше преосвященство?

Епископ повернулся к ней, и их глаза встретились. Боже, какой же он уродливый! Отвратительные вздутые вены на лице. Чрезмерная полнота. Элизабет представила, как он придавит ее собой и ей придется нюхать его пот и зловонное дыхание, а его мясистые, унизанные перстнями пальцы будут лапать ее. Бернар хотя бы не заплывал жиром.

– Вы ведь по-прежнему живете в доме вашего деверя, графа де Вриса, – сказал епископ.

Неожиданный поворот разговора застал ее врасплох.

– Да, ваше преосвященство.

– У него есть нечто ценное… для меня.

Элизабет покачала головой:

– Увы, ваше преосвященство, граф не советуется со мной в делах, касающихся моего мужа. Но если у него есть то, что вы желаете, я обязательно к нему обращусь…

– С этой ценностью он едва ли расстанется добровольно, – резко перебил ее Мюрат и приковал Элизабет взглядом, заставляя смотреть ему в глаза. – Речь о том, что нужно у графа забрать.

– Je ne comprends pas[42].

Элизабет с недоумением смотрела на хозяина дворца, не понимая, куда он клонит.

Мариус Мюрат не забыл об участках земли, которые Анри не пожелал ему отдать. Не забыл он и своей ненависти к графине. Земля для епископа уже ничего не значила, если говорить о стоимости. Все внешние бульвары, задуманные императором, были построены и пережили самого императора. Епархия оправилась от безденежья, серьезного, но краткосрочного. Мюрат хотел заполучить землю, чтобы завершить незаконченное. Это было вопросом гордости. Победа являлась жизненным импульсом, привычкой, требующей подпитки, что он всегда и делал.

– Вы знаете, где он хранит бумаги? Я имею в виду важные, касающиеся его владений.

Элизабет моргнула. Она никогда не обращала особого внимания на подобные вещи.

– Думаю, что да, ваше преосвященство, но граф не…

– Оставим графа в покое. Я хочу, чтобы вы разыскали несколько документов. Я вам подробно расскажу, как они выглядят и что в них написано. Их вы привезете мне.

– Ваше преосвященство, я… не знаю, что и сказать, – запинаясь, произнесла Элизабет.

Выкрасть у Анри какие-то документы – вот уж чего она совсем не ожидала.

– Мадам, позвольте мне говорить напрямую. Вы хотите, чтобы вашего мужа освободили невзирая на всю щекотливость его положения. Возможно, вас удивит, но я достаточно хорошо знаю обстоятельства его дела. Должен сказать, перспективы у него не блестящие. Вооруженные силы находятся в руках черни, не делающей различий между честным офицером и офицером-мздоимцем. Вовсе не это различие будет влиять на принимаемое ими решение. Они будут судить империю, подхлестываемые отчаянием низов, проигравших пруссакам на полях сражений. Справедливость в подобных случаях мало что значит. Вы просили меня сделать что-нибудь в пределах возможного, если на то будет Божья воля. Но для этого я должен зайти очень далеко. Я не могу обратиться непосредственно к генералу Трошю. Здесь требуется зайти с черного хода, открыв неприметную дверь. Действовать нужно с чрезвычайной осторожностью. Упомянутые документы – единственное, что может всерьез побудить меня взяться за это дело. Вы должны вручить их мне. Я внесу в них определенные изменения, после чего вы, как родственница графа, должны будете засвидетельствовать эти изменения, дабы впоследствии ни у кого не возникало сомнений в их подлинности. У меня есть свой нотариус – месье Паскаль, – с которым я тесно сотрудничаю в подобных вопросах. Он все подготовит. Только так можно освободить вашего мужа, мадам де Врис. Иного способа нет.

У Элизабет заколотилось сердце. Обмануть Анри! Выкрасть у него документы, а потом засвидетельствовать подлинность подлога! Мало того, скрепить это своей подписью! Он же сразу все поймет и вышвырнет ее из шато. Епископ требовал слишком многого, на что она не могла пойти.

– Ваше преосвященство, это невозможно! Документы еще куда ни шло, я могла бы их привезти, но что-то подписывать, свидетельствовать, как вы предлагаете… Он же сразу увидит! Он все поймет! Он меня уничтожит! Я не могу этого сделать, не могу пойти на такой риск!

Епископ пожал плечами:

– Мадам, меня мало волнует, можете вы это выполнить или нет. Вам надлежит сделать выбор, и он в любом случае будет трудным. Сделаете то, о чем я прошу… да, возможно, вы навсегда навлечете на себя гнев вашего деверя. Но полагаю, на вас могут обрушиться несчастья пострашнее. Вы можете ничего не предпринимать, и тогда, возможно, ваш муж поплатится жизнью. Я не завидую вашему положению.

Мюрат налил себе четвертую порцию бренди и залпом проглотил, не соизволив предложить Элизабет.

– Но тогда у меня ничего не останется.

Голос у нее был под стать ожидавшей ее перспективе: такой же пустой.

– У вас останется муж.

Мозг Элизабет лихорадочно работал. Предложение епископа ей совсем не нравилось. Единственным надежным местом, оставшимся в ее жизни, было родовое гнездо де Врисов. Пока граф считает ее членом семьи, у нее всегда будет крыша над головой, будет еда для себя и Поля. А если предать Анри, сделать так, как просит епископ? Элизабет печально покачала головой:

– Ваше преосвященство, я не могу. Я должна думать о сыне, оказывать ему поддержку и заботиться о его будущем. Граф…

– Скажу вам еще кое-что.

Он знал, какие мысли обуревают его гостью. Он их понимал, как понимал все желания обращавшихся к нему людей и поступки, на которые они могут или не могут пойти, а также то, что они должны получить взамен. Это внутреннее видение было его даром.

– Возможно, мои дальнейшие слова помогут вам принять решение. Эта сделка, разумеется, имеет значительную ценность. Достаточную, чтобы вы и ваш сын получали ежегодное содержание. Уверяю вас, так оно и будет. Итак, предположим, вы приносите мне все требующиеся бумаги и подписываете всё, как мы договаривались. Тогда обратного хода уже не будет.

Как епископ и предвидел, в глазах Элизабет промелькнула искра. Он пристально посмотрел на жену полковника.

«Обратного хода не будет», – подумала она, мысленно повторив слова епископа. Ни единого шанса передумать. Вероятно, взамен он предложит ей что-то ощутимое.

– Простите за любопытство, ваше преосвященство, но каков размер предлагаемого вами содержания?

– Четыреста тысяч франков.

Элизабет ахнула про себя. Это было больше, чем они с Жюлем имели за десять лет.

– И вы дадите письменные гарантии?

– Конечно. Но разумеется, с туманным обоснованием причин назначенного содержания. Я выдам вам документ с печатью епархии, чтобы мои преемники не смогли пойти на попятную.

– Это пожизненное содержание?

– Пока вы или ваш муж живы, – ответил Мюрат; бренди разогрело его, заставив почувствовать себя щедрым. – А после вашей кончины ваш сын в течение его жизни будет получать половину названной суммы.

По сравнению со стоимостью земли это были крохи, однако епископ думал не о деньгах, а об обладании графской землей.

Элизабет взвешивала предложение. Никогда еще она не совершала подобных поступков, но и жизнь никогда еще не ставила ее в положение, угрожавшее всему, к чему она привыкла. И для Жюля никогда еще ставки не были так высоки. Стоило вынуть пробку в ее невидимой бутылке причин, как они хлынули оттуда, словно шампанское. Элизабет говорила себе, что идет на это ради Жюля и благополучия Поля, что Анри легко переживет потерю земель, поскольку его владения и так обширны и он вообще ничуть не будет ущемлен. Она уверяла себя, что заслуживает лучшей жизни, они втроем заслуживают лучшей жизни, и это делается в интересах ее семьи. Оставалась последняя преграда, не дававшая ей покоя. Рано или поздно Жюль узнает о подлоге и ни за что не поддержит сделанного ею. Но когда отсверкают молнии, отгремит гром, когда буря ярости, которой будет сопровождаться его открытие, утихнет, что останется? Элизабет всегда умела направить мужа в нужную ей сторону. Если на этот раз у нее не получится, он бросит ее и Поля. Зато у нее останутся деньги, и они дадут ей свободу. Ее отношения с Жюлем уже не будут прежними. Но так ли это плохо? Разве не может смерть одной мечты стать рождением другой?

Наконец она приняла решение и почувствовала, как с плеч свалился тяжкий груз, не оставлявший ее с самого момента унизительного поражения французской армии под Седаном. Элизабет подалась вперед. Впервые за долгие недели в ее глазах появилась жизнь.

– Ваше преосвященство, кажется, мне не помешает еще порция бренди.

«Леон Гамбетта – отъявленный болван», – вот уже в сотый раз подумал Анри. Он знал этого человека много лет и все эти годы считал его напыщенным и самовлюбленным. Гамбетта сочетал в себе адвоката и политика со стеклянными глазами и медоточивыми устами. Предельно экстравагантный в поведении, в осажденном Париже он занимал должность министра внутренних дел, а сейчас готовился забраться в корзину воздушного шара. При всей своей антипатии к Гамбетта Анри желал ему успеха. Наступил поистине драматичный момент для страны и города: Гамбетта отправлялся, чтобы собрать армию и освободить Париж. «Рискованная затея, – думал Анри, – но если кто с ней и справится, так это отъявленный болван Гамбетта».

Анри работал безостановочно. Шары один за другим поднимались в небо, унося с собой сердца и надежды парижан, которые приветствовали их и воздухоплавателей со всех крыш и прочих высоких мест города. Граф фон Бисмарк тоже наблюдал шары из Версаля и был взбешен. Он приказал Круппу изготовить специальную пушку для сбивания воздушных шаров, однако пушка получилась неудачной, а шары продолжали подниматься в небо каждые два дня. В корзинах находились люди, почта и почтовые голуби в специальных клетках. Затем эти голуби возвращались из провинций в Париж, принося ответные послания. То был единственный способ связи, ибо пруссаки держали город мертвой хваткой. По соображениям безопасности шары начали запускать ночью. Главное, они взлетали наперекор всему, демонстрируя триумф французского духа.

Полет каждого шара имел свою историю, по большей части благоприятную. Немецкие уланы пытались по ним стрелять, но пули не долетали. Некоторые шары уносило в море. Иные совершали внезапную посадку на верхушки деревьев. Порой упавший шар волочил корзину по земле, калеча воздухоплавателей. Шары перевозили не только пассажиров и почту. В корзинах находилось фотографическое оборудование для съемки наземных вражеских позиций или собаки, натасканные так, чтобы вернуться в Париж с посланиями, спрятанными в ошейниках. Пассажиры почти каждой корзины с наслаждением мочились на задранные вверх головы пруссаков. В одну корзину даже загрузили два ящика динамита для взрыва над прусскими позициями. Были шары с научными приборами для изучения солнечного затмения. Запущенные в Париже, шары попадали во все уголки Европы; один даже пересек Северное море и достиг Норвегии. Несколько шаров были захвачены пруссаками, однако большинство благополучно долетели до цели, принеся надежду, военные секреты осажденного города, а также письма парижан своим родным и близким.

Гамбетта был человеком крепкого телосложения. Для полета он надел тяжелый плащ и сапоги на меху. Он не без труда забирался в корзину, но умело создавал видимость, и зрители думали, будто это ему легко и просто. На Монмартре возле церкви Сен-Пьер царило праздничное настроение. Проводить министра в полет пришли толпы парижан. Полет два дня подряд откладывался из-за неблагоприятного направления ветра. Для проверки запустили два небольших шара и убедились: сегодня условия просто идеальные. Анри переговорил с воздухоплавателем Трише, давая ему последние наставления.

– Не беспокойтесь, – сказал граф, указывая на Гамбетта. – Если шар начнет терять высоту, газа в желудке министра достаточно, чтобы вы долетели до Тура.

Гамбетта покатился со смеху. Смущенный воздухоплаватель тоже засмеялся. Министр умел потешаться над собой не хуже, чем над ним потешались другие, и хотя бы этим заслуживал уважение Анри.

– Отлично сказано, граф, – сказал он, улыбаясь во весь рот. – Только не говорите, как ему поступить, если понадобится сбросить балласт.

– Такая мысль мне бы и в голову не пришла, господин министр. Но Трише – хороший воздухоплаватель и сам найдет выход. Бог вам в помощь! Возвращайтесь с армией.

– Непременно, де Врис. Так я и сделаю.

Отвязали крепежные стропы, и большой желтый шар стал подниматься. Склонный к театральным эффектам, Гамбетта помахал народу котиковой шапкой и развернул триколор.

– Vive la France! – загремел над площадью его торжествующий голос!

– Vive la république! – подхватили провожающие, и Гамбетта улетел.

Вечером того же дня после обеда усталый Анри присел с Сереной на большие подвесные качели на террасе шато. Элизабет уехала в город. Поль с Муссой устроили лягушачьи бега на лужайке. Лягушка Поля победила семь раз подряд. Муссе пришлось отдать ему все мелкие монеты и стеклянные шарики. Потом эта забава ребятам надоела, и они тоже пришли на террасу. Оба сели, прислонившись спиной к перилам и подтянув колени к груди, и начали рассказывать истории об известных им знаменитых лягушках.

Октябрьский вечер был на удивление теплым и влажным. Во второй половине дня на небе собралась огромная гряда белых облаков, предвещавших дождь с грозой. Они напоминали клочки ваты и терялись в вышине. Даже наползавшая темнота не могла их поглотить. Заходящее солнце окрасило облака в малиново-красный цвет, который перешел в нежно-розовый и наконец в лиловый. Когда стемнело, облака вдруг снова ожили яркими желтыми и красными сполохами. Поначалу никто не понимал природу этого явления, затем Анри догадался:

– Это вспышки артиллерийских залпов.

Зрелище было красивым и пугающим, словно летняя сухая гроза. Только свет и никаких звуков. Все понимали, что видят далекие жуткие сполохи смерти. Звук долетал потом, и от него дрожали стекла в конюшне. В стойлах беспокойно ржали лошади.

– А у туарегов есть осады вроде наших или только обычные сражения? – спросил у матери Мусса после особо впечатляющей вспышки.

– По большей части сражения. Но однажды произошла осада. Очень известная.

– Расскажи!

– По-моему, вам с избытком хватает нынешних осад и самой войны. В мире столько бед. Давайте я лучше расскажу вам про гору Тахат, где…

– Не-а, – поморщился Мусса. – Опять про любовь? Одну историю мы уже слышали. Нам про осаду интересно.

Поль кивнул в знак согласия.

Серена взглянула на Анри. Голова мужа сползла ей на плечо. Он сидел с закрытыми глазами. Она прикрыла его шалью, стараясь не разбудить.

– Ну что ж, – вздохнула она. – Я расскажу вам про мальчика Тахмани, который спас свой народ. Давным-давно он жил в Ахаггаре, пустынной горной местности, где я родилась. Тахмани был туарегом из кель-рела, знатного туарегского дома, к которому мы с Муссой принадлежим. Еще в детстве он показал себя удачливым охотником, умеющим ловить в силки зайцев и даже газелей. Как и всем мальчишкам, ему не терпелось поскорее вырасти. Он хотел наравне с мужчинами сопровождать и охранять большие караваны золота, соли и рабов, проходившие по его земле, и однажды в сражении прославить свой меч. Но каждый туарегский мальчик, какого бы знатного происхождения он ни был, сначала должен научиться присматривать за козами и верблюдами, принадлежащими племени. И потому Тахмани целые дни проводил в горах, где паслись козы. Часто он и ночевал на пастбище, поскольку жить со звездами над головой вместо крыши означает быть туарегом, а быть туарегом – значит быть свободным. Свободу Тахмани ценил превыше всего.

Слова матери заинтриговали Муссу.

– Присматривать за животными – это все, что должен делать туарег? Разве ему не надо было ходить в школу?

– Сахарская земля – школа со множеством уроков. Наблюдай окружающий мир и учись у него.

– И что, учителей совсем нет?

– Все женщины способны обучать. Иногда этим занимается марабут.

– Он похож на монаха?

– Что-то в этом роде.

– Одно немногим лучше другого, – проворчал Мусса. – Но мне куда больше нравится наблюдать за козами, чем сидеть в классе.

– Мусса, ты бы вскоре убедился, как это нелегко, – сказала Серена. – Тахмани в этом убедился. Однажды он уснул, а на коз напал лев и нескольких съел.

– Разве в пустыне водятся львы? – спросил Поль.

– Сейчас уже нет, но тогда были, – ответила Серена. – Их изображения остались на стенах пещер. Тахмани нужно было проявить больше бдительности и не спать, но когда он проснулся и увидел льва, то вскочил и убежал, даже не попытавшись защитить своих коз. Он прибежал в лагерь, рассказал взрослым, однако ему не поверили. Львы уже тогда встречались очень редко. Все взрослые подумали, что он попросту потерял коз из-за своей беспечности. Отчасти так оно и было.

Тахмани очень переживал. Отец сказал ему, что у него есть еще только один шанс и если он снова потеряет коз, то больше не сможет смыть позор. Можете себе представить, каково было мальчику. Он боялся, что ему не позволят надеть тагельмуст[43].

– А когда туарегские мальчики надевают этот тагельмуст? – спросил Мусса.

– Обычно по достижении шестнадцати лет, когда считается, что они выросли и стали мужчинами.

– А во что одевался Тахмани до этого?

– Лет до девяти он вообще ходил голым, – ответила Серена.

Услышав это, мальчишки брезгливо поморщились.

– После того случая, – продолжала Серена, – Тахмани сделался невероятно усердным. К своим пастушеским обязанностям стал относиться очень внимательно. Он часами упражнялся с копьем на случай, если вдруг нападет другой дикий зверь. Спать он ложился, только убедившись, что козам ничего не угрожает. За долгое время он не совершил ни одной оплошности. Однако взрослые помнили коз, съеденных львом. Прошел целый год, а его голова оставалась непокрытой. Однажды он отправился искать место для выпаса и ушел далеко от лагеря. Тахмани оказался на высоком плато, где прежде не бывал. Он подходил к пещере, когда оттуда послышался страшный грохот. Заглянув туда, Тахмани ужаснулся. Такую жуть он видел впервые. В пещере обитало чудовище величиной с наш дом.

Серена указала на шато. У ребят округлились глаза.

– Тахмани неслышно, будто слабый ветерок, вполз в угол пещеры. Перед ним был тарбен. Мальчик, конечно же, слышал об этих чудовищах, но никто из соплеменников их не видел. Тарбен походил на гигантскую ящерицу. Его глаза светились, как угли в костре. Затылок порос клочками мягкой шерсти. Бока покрывала чешуя, и чешуйки светились, словно драгоценные камни. На каждой лапе было по шесть когтей, напоминавших кривые сабли, только острее. В пасти сверкало три ряда зубов, каждый – размером с кинжал, а хвост покрывали шипы, словно колючки кактуса.

Тарбен не заметил Тахмани. Мальчик замер, слившись со стеной пещеры. Чудовище выползло из пещеры и, будто птица, взмыло в воздух. Позади задних лап у него были крылья. Вскоре тарбен исчез из виду, подняв сильный ветер. Казалось, это подул самум. Тахмани боялся шевельнуться.

Вскоре чудовище вернулось, неся в когтях четырех диких верблюдов. Тахмани с ужасом увидел, что хозяин пещеры прихватил и двух его коз, поскольку стадо осталось без присмотра. Но было уже слишком поздно. Дыхнув на верблюдов огнем, тарбен зажарил их и съел одного за другим. Козы Тахмани послужили ему десертом.

Мальчик съежился в темном углу, боясь, что следующим может оказаться он. Когда тарбен уснул, Тахмани со всех ног бросился домой и рассказал старшим. Но никто ему не поверил. Сначала лев, теперь тарбен. Есть ли предел необузданному воображению мальчишки? Отец велел ему не возвращаться, пока не найдет коз, которые по его недосмотру разбрелись.

Тахмани вернулся к пещере, боясь, как бы тарбен не полакомился еще несколькими козами. Нужно было как можно скорее уводить стадо из опасного места. Уже вблизи пещеры мальчик услышал пронзительные крики. Заглянув внутрь, он увидел, что крыло тарбена застряло между камнями. Тахмани был готов стремглав убежать, однако жуткие крики удержали его на месте. Тогда он взял копье и, собрав всю храбрость, подошел к крылу, чтобы высвободить. Тарбен взревел и попытался схватить мальчика своими когтями, но увидел, что тот пытается ему помочь. Тахмани удалось высвободить крыло, однако оно было сломано. Тарбен не мог летать, а без посторонней помощи он мог умереть с голоду. Тахмани знал разные способы, которыми туареги лечили больных животных. Из ветвей тамариска он сделал лубок и наложил на крыло. Пока тарбен выздоравливал, Тахмани приносил ему еду, охотясь на ящериц, зайцев и газелей. За это благодарное чудовище пообещало не есть своего спасителя.

Когда тарбен выздоровел, то первым делом позволил Тахмани полетать на его спине, пока он проверяет, как действует зажившее крыло. Тахмани был вне себя от радости. Еще бы, он летел выше пустынных соколов. А потом они вместе полетели на охоту. Узнав, что Тахмани пасет коз и предпочитает есть мясо диких коз, тарбен согласился не только перестать таскать коз из его стада, но и позволил им пастись у себя на спине, где росла густая трава. Он даже отдал мальчику половину пойманных коз, чтобы восполнить потери.

Ухаживая за тарбеном, Тахмани провел долгие недели вдали от дома. В его отсутствие шамба из северных оазисов собрали большое войско и вторглись в Ахаггар. Численность захватчиков намного превосходила войско туарегов, которые доблестно сражались, но сдержать натиск шамба не смогли. Кончилось тем, что остатки племени загнали на склон высокой горы Тарарат. Вскоре шамба убедились, что силой оружия туарегов не одолеть, и тогда они окружили гору со всех сторон, отрезав осажденным пути к отступлению.

Из всего племени только Тахмани остался на свободе, но он находился далеко. Крыло тарбена окончательно зажило. Стадо Тахмани заметно увеличилось. Полный гордости, он вернулся в лагерь, чтобы рассказать отцу удивительные новости. Обнаружив лагерь пустым и поняв трагическую участь кель-рела, как вы думаете, что сделал Тахмани?

Мусса хмыкнул:

– Я бы отправился в город и купил митральезу.

Серена улыбнулась:

– В те времена такого оружия еще не существовало. И туареги всегда сражались холодным оружием.

– А я бы сделал из верблюжьих шкур воздушный шар, как у дяди Анри, и вывез бы всех со склона, – сказал Поль.

– Тахмани почти так и поступил, но обошелся без воздушного шара, – продолжила Серена. – Он бросился в пещеру и рассказал тарбену о беде, постигшей его племя. Тарбен тут же подогнул лапы, чтобы мальчик смог забраться к нему на спину. Тахмани с копьем в руках указывал дорогу. Тарбен понесся по воздуху к Тарарату, где туареги продолжали биться с шамба. Тарбена боялись все, но когда туареги увидели Тахмани, сидящим у него на спине, то возликовали. Тарбен опустился на склон, и «люди покрывала» забрались к нему на спину. Врагам оставалось лишь глазеть, поскольку хвост тарбена не подпускал их близко.

К тому времени тарбен успел проголодаться, поэтому, прежде чем взлететь, он схватил десятка два воинов шамба, намереваясь ими закусить. Уже в полете он дыхнул на них огнем и зажарил. Попробовал одного… Такого дрянного мяса он еще не ел. А потому тарбен выбросил всех шамба. Они упали в каменном лесу близ Ин-Салаха. Я видела их своими глазами. Их испуганные лица устремлены к небу, а тела превратились в камень.

Войску шамба не оставалось ничего иного, как с позором покинуть Тарарат и вернуться домой, подбирая на ходу тела убитых соплеменников. С тех пор ни они, ни никакое другое племя не отваживались вторгаться в заколдованную землю Ахаггар, опасаясь, что «люди покрывала» призовут на помощь своих духов.

По всему Ахаггару туареги слагали стихи и пели песни о храбром мальчике, спасшем свой народ. Тахмани получил в награду много верблюдов, а когда вырос, стал великим воином. Он женился на Алихе из рода царицы Тин-Хинан, первой и самой знатной из всех туарегских женщин. У них родилось много детей. Я потомок Тахмани и Алихи, как и ты, Мусса.

Однако Мусса был погружен в раздумья, прикидывая, сколько бы времени понадобилось тарбену, чтобы зажарить монахиню, и достаточно ли его родственных связей, чтобы убедить чудовище выполнить его просьбу.

Вскоре ребята отправились спать, а проснувшийся Анри лукаво посмотрел на жену:

– Скажи, все туарегские женщины умеют так лихо перекраивать легенды или только ты?

– Ты о чем?

– Когда ты рассказывала мне историю про тарбена, там не было никакой осады и он не ел воинов шамба. Насколько помню, речь шла о караване, исчезнувшем по прихоти ревнивой женщины.

– Я думала, ты спишь.

– Ну как я мог пропустить историю о тарбене? Мне бы он сейчас очень пригодился вместе с таким воздухоплавателем, как Тахмани.

– Это был другой тарбен, – озорно сверкнула глазами Серена. – Та история предназначалась только для тебя. И потом, ребята не захотели слушать легенду про любовь.

Глава 11

И этот день настал.

Поль проснулся еще в утренних сумерках и лежал, глядя в потолок. В комнате было тихо, если не считать тяжелого дыхания Муссы, мертвецким сном спавшего на соседней кровати.

Полю под одеялом было тепло и уютно. И комната дышала покоем. Но у него в животе запорхали бабочки, предвещая беду или опасность. Только на сей раз не для него самого. Сегодня их порхание касалось его отца. Наступил день, о приближении которого Поль молился и которого страшился. Дядя говорил, что нужно проявлять терпение. Полю казалось, этот день никогда не наступит.

Сегодня его отца будет судить трибунал. Поль решил во что бы то ни стало повидать отца. Этот день приходился на понедельник, а значит, Полю надлежало идти не на суд, а в школу.

– Суд – зрелище не для детей, – сказал ему Анри. – Я там буду и затем подробно расскажу обо всем. Обещаю.

Поль согласился, но при одной мысли о суде над отцом все внутренности завязывались в тугой узел.

Как-то поздно вечером он подслушал разговор дяди и тети. Они думали, будто их не слышат. Но Полю не спалось, он слушал их через вентиляционное отверстие, и то, что они говорили, наполнило его ужасом. Если обстоятельства на суде сложатся не в пользу его отца, того могут поставить к стенке и расстрелять. Так сказал дядя Анри, причем дважды. Если Поль не понимал, почему это может случиться, то слова «к стенке» и «расстрелять» были ему хорошо понятны. И он не допустит, чтобы так случилось, пока он сидит в своем дурацком классе и смотрит на монахиню. Он никогда… ну… почти никогда не ослушивался дяди. Непослушание грозило многими бедами. Но сейчас все было по-другому. Если его ждет наказание, что ж, он готов. Вчера они с Муссой перед сном это обсуждали. Обычно большие замыслы приходили на ум Муссе, однако на сей раз зачинщиком выступил Поль, осмелившийся нарушить запрет.

– Я завтра в школу не пойду, – объявил он. – Ты иди, если хочешь. Я должен видеть, как они поступят с отцом.

Муссе замысел понравился. Они оба непременно должны там быть.

– Но нас вряд ли пустят, – заметил он.

– Проберемся тайком.

– Нас увидят и почти наверняка выгонят.

– А мы снова проберемся. Я буду смотреть в окно или слушать под дверью. Я не пропущу этого дня.

Мусса заулыбался во весь рот, предвкушая приключение, что натолкнуло Поля еще на одну мысль.

– На этот раз мы пройдем в город через ворота, – безапелляционным тоном произнес он, и Мусса сделал вид, что огорчен.

Поль смотрел, как их комната медленно наполняется светом очередного осеннего дня. Когда настало время, он разбудил Муссу. Ребята вели себя так, словно ничего не замышляли, и в привычное время вышли из дома, якобы отправившись в школу. Граф сидел в кабинете, занимаясь бумагами. Поль спиной чувствовал, что дядя провожает их взглядом, наблюдая из окна кабинета. Мусса шел, ничего не замечая. Вскоре шато скрылось из виду. Ребята свернули на дорогу, ведущую в собору Сен-Поль. Подойдя к перекрестку, где им следовало повернуть направо, они повернули налево.

Полтора месяца осады притупили грани былой парижской веселости. Люди ходили медленнее, говорили тише и смеялись меньше, чем прежде. Даже Поль с Муссой замечали перемены.

Идя мимо продуктовых магазинов, они видели длинные очереди. Еды становилось все меньше, и она дорожала. Они прошли по Марсову Полю, превращенному в большой военный лагерь. Вид у солдат был изможденный; многие мучились с перепоя. Громада Военной школы выделялась среди окрестных зданий. При виде ее у Поля сразу забилось сердце. Ребята быстро шли по боковой улице, держась поближе к стенам домов и стараясь не угодить под кареты. И вдруг послышался знакомый голос, от которого они застыли на месте:

– Вы забыли дорогу в школу или испытываете мое терпение?

У Поля встали волосы на затылке. Он покраснел и скосил глаза на Муссу, который старательно глядел под ноги. «Чтобы показать свой гнев, графу незачем повышать голос, – подумал Поль. – Он и без крика сделает так, что тебе станет тошно, а его бархатный громовой голос проберет тебя до печенок». Ребята повернулись. Им пришлось задрать головы. Солнце, светившее из-за графской спины, слепило им глаза. Казалось, вокруг его головы сияет огненное кольцо.

– Дядя Анри, это была моя идея, – скороговоркой произнес Поль. – Я подбил Муссу.

– Мусса, а у тебя больше нет своей головы? Теперь за тебя думает двоюродный брат?

– Да… в смысле, нет, отец, – запинаясь, ответил Мусса. – Я не мог пустить его одного.

– Поль вообще не должен был туда идти, и ты это знаешь. Ты слышал наш разговор. – (Покрасневший, пристыженный Мусса кивнул.) – Я думал, мы понимаем друг друга, – сказал Полю граф. – Я верю тебе на слово, а ты должен верить мне.

– Дядя Анри, я должен был пойти. – Поль подумал об этом и вспомнил, что прав, и это придало ему уверенности; он выпрямился и уже не чувствовал себя таким виноватым. – Я знаю, что вчера говорил по-другому. Но мне недостаточно услышать. Я должен видеть, что они будут делать.

Анри посмотрел на обеспокоенных мальчишек. Они молчали, ожидая его решения. С того самого момента, как они вышли из дома, он уже знал, куда они отправятся. Знал он и то, как ему поступить. Но если он собирался пресечь анархию в собственном доме, надо дать им повариться в бульоне из нервов и чувства вины. Поль нервничал и с взволнованным видом то приподнимался на цыпочках, то опускался. Мусса теребил в руках прутики, а на лице застыла маска полной непричастности. «Это он унаследовал от матери, – с гордостью подумал Анри. – А вот хитрость – уже его черта».

– Забирайтесь! – наконец скомандовал Анри.

Мальчишки залезли к нему в карету, которая сразу же тронулась с места. Они не знали, поедут в суд или к собору Сен-Поль. С графом никогда не знаешь, как он себя поведет. Анри окинул их суровым взглядом:

– Я проведу вас внутрь. Но чтобы сидели тихо и не путались под ногами. Понятно?

У Поля засияли глаза. Он облегченно вздохнул и торжествующе улыбнулся. Он обожал своего дядю. Ребята дружно закивали.

Карета протиснулась сквозь толпу идущих и свернула во двор Военной школы. Караульный узнал графа и пропустил. Пока шли по коридорам здания, Поль удивлялся, с какой легкостью дядя пробирается вперед. Он здоровался с теми, кто был в форме и в цивильной одежде, пожимал руки и перекидывался несколькими фразами. Казалось, везде, где появлялся граф, вокруг него возникало бурление. Кто-то демонстративно отходил в сторону, хмурился, а то и с ненавистью смотрел на дядю Анри. Они ненавидели его влияние, аристократическое происхождение, богатство. Однако никто не оставался равнодушным. Поль ощутил прилив гордости, что находится рядом со столь властным, уверенным и важным человеком. Это придавало ему значимости и делало старше. Должно быть, дядино поведение подействует и на судей. У Поля на глазах граф сунул караульному несколько плотно сложенных банкнот. Всех троих пропустили внутрь.

Трибунал должен был состояться в импровизированном зале суда с высоким потолком и рядами окон, тянущимися по верху одной из стен. Там, где раньше висел портрет императора, красовался триколор, но флаг был меньше рамы исчезнувшего портрета и не закрывал это место целиком. Помещение выбрали из-за того, что ожидался большой наплыв зрителей, как военных, так и гражданских. Все остальные комнаты были меньше. Впереди стоял длинный стол с тремя стульями, причем у среднего, находившегося посередине, спинка была намного выше, чем у двух других. Напротив большого стола расположили два поменьше, с обычными стульями. По другую сторону стола находился подиум. Остальное пространство заполняли десятки стульев и скамеек для посетителей, поставленные почти впритык. Места для гражданских разыгрывали по лотерее, устроенной во дворе. На каждое место претендовало по десять человек. Поль и Мусса смотрели, как люди заходят в помещение. Кто-то вел себя шумно и грубо, кто-то входил тихо, кто-то смеялся, готовый развлечься на процессе над полковником де Врисом, поскольку мест увеселения в городе осталось совсем немного.

– Не понимаю, зачем сюда набилось столько народу, – шепотом признался Поль.

Ему это не нравилось. Ему многое не нравилось: напор толпы, заполнившей зал, их галдеж, шуточки, грубые манеры и запах винного перегара. И выражение глаз собравшихся ему тоже не понравилось. Казалось, эти люди пришли посмотреть на слонов в зоопарке, Кастора и Поллукса. Мусса это тоже почувствовал.

– Будто карнавал, – прошептал он.

Анри указал на два стула в конце зала. Взгляд графа не оставлял сомнений, что он ожидает увидеть ребят на тех местах. Пришлось подчиниться. Они сели, а граф прошел к одному из столов в передней части зала. Там он заговорил с двумя мужчинами в форме, которую Поль не узнал. В зал вошли крепкие, рослые мужчины в другой форме, тоже неизвестной ребятам. Все они заняли места за противоположным столом. Один из них принес кипу бумаг. У него был выпирающий кадык, темные задумчивые глаза и грива нечесаных седых волос. Поль инстинктивно невзлюбил этого человека. Вот он, враг.

Открылась боковая дверь, и сердце Поля радостно забилось: он увидел отца. Полковник де Врис выглядел бледным, усталым и непохожим на себя прежнего, однако все равно оставался большим и сильным, как гора. Таким его видел сын. Жюль оглядел судей и зрителей, но сына среди последних не заметил. Прямой, как шомпол, с высоко поднятой головой, полковник прошел к своему месту. При появлении зал сначала затих, затем Поль услышал ерзанье и выкрики толпы: «Voilà le poltron! Traître!»[44] Это напомнило ему одноклассников, когда те решались испытать терпение учителя. Они тоже выкрикивали достаточно громко, чтобы слышали все, и в то же время так, чтобы не узнать, кто кричал. Жюль игнорировал выкрики. Сев, он заговорил с графом и другими сидевшими за его столом. В зале стало шумно от гула сотен голосов.

Вскоре открылась другая дверь, и в зал вошли трое офицеров важного вида. При их появлении все поднялись, закрыв Полю и Муссе обзор. Мальчишки встали на стулья, но все равно смогли увидеть лишь лысые головы и усы зрителей передних рядов. Для Поля все события начавшегося дня проходили, как в тумане. Он старался быть внимательным, однако почти ничего не понимал. Суд начался с выступления обвинителя – того седовласого человека. Обвинитель встал и по бумаге зачитал все пункты обвинения, предъявленного отцу. Он вновь наговорил разных ужасов, произнося слова «государственная измена», «позор» и «трусость». В зал летели слова об офицерской чести, непригодности к службе, халатности и дезертирстве.

Когда Поль перестал понимать смысл слов, то сосредоточился на самом обвинителе. Манерами тот напоминал уличного лицедея, которого Поль однажды видел на площади Согласия. У лицедея была обезьянка, он расхаживал взад-вперед, играл на флейте, хохотал и пародировал зрителей. Обвинитель держался чванливо, его глаза метали молнии, рука указывала на обвиняемого, которого он буравил пристальным взглядом. Говоря, он вышел из-за стола, остановился напротив Жюля, подался вперед, его лицо оказалось совсем рядом с лицом полковника, а изо рта продолжал литься поток обвинений. Поль с удивлением и отвращением смотрел на дергающийся кадык обвинителя, как бы подтверждавший каждую произнесенную фразу.

– Этот подлец, этот дезертир…

Голос обвинителя звучал монотонно, а его длинный указательный палец едва ли не тыкал полковнику в лицо. Поль был ошеломлен, что кому-то хватило дерзости так вести себя с его отцом. Неужели обвинителю невдомек, что он сильно разозлит отца и удар отцовского кулака может свалить его на пол? Неужели он не знает, что обращается к полковнику де Врису?

А отвратительные слова продолжали лететь в зал:

– …Это непростительное пренебрежение к своим солдатам, оставление их один на один с прусскими саблями…

Поль слушал и истово молился, чтобы обвинителя хватил удар и он замертво рухнул на пол, но вместо этого тот достал рапорт офицера по фамилии Делеклюз. Наверное, содержание рапорта было очень важным, поскольку обвинитель, расхаживая перед судьями, прочитал его дважды. Он читал медленно, негромким голосом и с нескрываемой угрозой.

– «Но относительно характера его преступления и непреложности факта, что он бросил вверенных ему людей и бежал с поля боя, как трус, не может быть никаких сомнений», – читал обвинитель, для большего эффекта делая паузу после каждого слова.

– Он напоминает мне сестру Годрик, – мрачно шепнул Мусса.

– Тише ты! – пихнув двоюродного брата локтем, прошипел Поль.

По наблюдениям Поля, выступление обвинителя сокрушительным образом подействовало на зал. Собравшиеся вытягивали шеи, чтобы лучше слышать. Они качали головой и переговаривались с соседями. Судьи были вынуждены четыре раза призывать собравшихся к порядку. Поль видел глаза, полные ненависти и желания мести, и все они смотрели на его отца. Но он в основном следил за выражением отцовского лица. Тот сразу распознавал чужую ложь. Это Поль знал по собственному опыту. Полковник, что называется, носом чуял ложь, и наказание за нее бывало жестоким. Но здесь, в суде, он почему-то сидел и слушал.

Поль умел определять по лицу настроение отца и знал, когда тот чем-то расстроен или готов обрушить свой гнев. Сейчас он видел, как отец прищурился, побледнел и передернул плечами. «Ну почему ты ничего не говоришь?! – хотелось крикнуть Полю. – Скажи им, что все это вранье, что все было совсем не так!» Но он не произнес ни слова. Выполняя требование дяди Анри, Поль сидел молча и мечтал, чтобы все скорее закончилось.

Поль почуял беду, когда в руках обвинителя появилась толстая книга в синем переплете, где были записаны те, кто поступал на военную службу в Вузье.

– Из этих документов явствует, что Виктор Делеклюз действительно является капитаном нерегулярных войск и что… – обвинитель снова схватил рапорт, поднял на уровень глаз и стал потрясать в такт каждому своему слову; наверное, для большей убедительности зала, – это… его… подпись. Никакой подделки. Никаких ошибок. Сличение подписей доказывает подлинность рапорта…

В зале снова зашептались, и судья опять потребовал тишины.

Судейские о чем-то спорили. Они делали это постоянно, демонстрируя скверные манеры и произнося высокопарные слова. Они не могли прийти к согласию ни в чем. Один говорил «да», другой «нет». Один говорил «сегодня», другой «завтра». Полю все они были одинаково противны, даже те, кто, казалось бы, должен защищать его отца. А эти защитники просто сидели и слушали все оскорбления в адрес полковника, всю ложь. Когда же им давали слово, они вставали и упражнялись в пустой болтовне. Полю хотелось, чтобы эти люди совершили какой-нибудь поступок, например выхватили сабли и устроили сражение, вывалив на стол кишки противника, а на пол – отрубленные головы. Но едва ли судейские умели сражаться. Даже дядя Анри сидел и слушал все эти мерзости.

В зале стало душно. Воняло потом и застарелым табаком. Ближе к полудню жара и вонь сделались почти невыносимыми, однако заседание продолжалось. Новая буря разразилась, когда обвинитель вызвал свидетеля, которого не ожидал разыскать «из-за неблагоприятного протекания войны».

– Сказал бы проще: «Из-за того, что пруссаки хлещут нас по заднице», – прошептал Мусса.

Свидетелем оказался драгунский сержант – Поль узнал его форму, – высокий, сильный, исполненный присутствия духа. Он держался, словно кавалерийский офицер, и являл собой воплощение славы Франции. Форма на нем была новой и сверкающей. Красный мундир с белым поясом, на плечах алые эполеты, по бокам золотые пуговицы, начищенные кожаные сапоги до колена. Сержант снял золотой шлем и взял под мышку. Сам он стоял по стойке смирно, пока судья не вызвал его к столу. Глаза всего зала были устремлены на свидетеля, идущего к столу. Обвинитель попросил его представиться. По лицу отца Поль понял: тот вовсе не рад встрече с сержантом.

Свидетель начал рассказывать свою историю, и это была история обвинений в адрес полковника де Вриса, излагаемая со спокойной уверенностью. Да, подтвердил он обвинителю, судье и зрителям, это он сделал приписку на обратной стороне рапорта Делеклюза. Да, это он видел, как полковник пытался сбежать от сопровождающего. Да, заявил он суду, он узнаёт этого человека. Сержант указал на Жюля де Вриса уверенно, без тени сомнения и каких-либо колебаний. Он говорил твердым голосом, убедительно и правдиво. Да, услышал суд, он оттащил полковника от сопровождающего, которого полковник едва не убил. А несчастный солдат всего-навсего выполнял свой долг и приказ по препровождению арестованного в Шалон. Да, он видел нападение с самого начала, видел, как полковник подкрался к сопровождающему, напал и начал безжалостно душить. Да, полковник сам признался ему, что пытался бежать!

Да, слышал Поль: да, виновен, да, совершил, да, да, да… Ему хотелось заткнуть уши и закричать, хотелось вскочить, ударить сержанта по напыщенной физиономии и бить до тех пор, пока грязные, лживые сержантские мозги не потекут на пол. Дальше Поль не слушал. Он закрыл глаза и выкинул сержанта из своего сознания. Мусса наблюдал за двоюродным братом и видел одинокую слезинку, скатившуюся по щеке Поля. Слова тут были бесполезны. Мусса положил ему руку на плечо.

Сержант едва успел вернуться на место, как в зал ворвался какой-то майор и бросился к столу. Подбежав к судье, он что-то возбужденно зашептал тому на ухо. Судья побледнел и поднял руку, требуя тишины в зале. Затем с предельно серьезным видом встал и обратился к суду:

– Правительство национальной обороны сделало заявление… – Он откашлялся, и в зале стало тихо; все смотрели на судью. – Маршал Базен сдал пруссакам свои войска и город Мец. Маршал сделал это без каких-либо условий и не вступая в сражение. Пруссаки вошли в город. Наши доблестные войска взяты в плен. В судебном заседании объявляется перерыв на два часа. Да здравствует республика!

Зал сотрясался от гула голосов. Все трое судей поспешно удалились. Рассерженные зрители дали волю своим страстям и глоткам, вымещая гнев на всех и ни на ком.

– Последнее предательство империи! Трус! – орал кто-то. – Давайте его сюда! Мы ему покажем, как сдаваться!

Какой-то старик, склонившись в три погибели, плакал горестными слезами. Охранники начали выпроваживать зрителей во двор, и зал быстро опустел. Поль слышал о маршале Базене и однажды побывал в Меце, однако известие не потрясло его, как взрослых. Его волновало другое: как отнесется к печальной новости отец.

Жюль поговорил с Анри, затем встал, чтобы в сопровождении конвоира выйти из зала. Вставая, он впервые увидел Поля и застыл на месте. Поль вскочил с места. Какое-то время отец и сын смотрели друг на друга. Затем Поль пошел к отцу сначала неуверенно, но потом нахлынувшие чувства сами понесли его вперед. Последние несколько футов Поль буквально пролетел, врезавшись в полковника и обняв его за талию. Жюль находился в замешательстве. Он огляделся по сторонам, выискивая глазами свидетелей этой сцены. Никто, кроме Муссы, не обращал на них внимания. И тогда Жюль позволил себе похлопать сына по спине.

– Отец, отец! – всхлипывал Поль, и слезы градом катились по его лицу.

Он крепко обнимал отца, не желая отпускать. Жюль попытался высвободиться из объятий сына сначала осторожно, затем уже решительнее.

– Поль, довольно, – сказал он. – Возьми себя в руки. Мы находимся в зале суда.

Поль посмотрел на отца, улыбаясь сквозь слезы:

– Отец, я по тебе скучал. Я очень хочу тебе помочь. Хочу что-то сделать, но не знаю что. Я хочу, чтобы они перестали лгать о тебе. Хочу заставить их тебя освободить. Я хочу убить всех пруссаков, всех здешних охранников, судей и юристов. Я хочу, чтобы ты поехал с нами домой.

Жюль молчал, боясь, что у него дрогнет голос. Никогда еще он не испытывал такой потребности в сыне, как в этот момент, но не знал, как себя вести, чтобы его поведение не выглядело… слабостью. Поэтому он молчал и даже не пытался обнять сына. Чувствуя предельную неловкость, он мог лишь кивать. Потом кивнул Анри, чтобы тот увел Поля.

– Поль, идем, – коснувшись плеча племянника, мягко сказал Анри.

– Я не уйду! – заявил Поль. – Отец, пожалуйста, не прогоняй меня! Я не хочу уходить. Не хочу!

Жюль вздохнул. Он отчаянно желал, чтобы Поль вообще не появлялся в суде и ничего этого не видел, чтобы Элизабет хватило материнской заботы и здравого смысла удержать Поля дома. Но разумеется, было слишком поздно.

– Ну что ж, можешь остаться, если хочешь, – сказал он сыну.

Жюля увели. Мальчики тоже вышли и теперь слонялись по прилегающим улицам. Поль так и светился счастьем. Наконец-то он поговорил с отцом. Даже возможность обнять отца существенно повлияла на его настроение и вселила уверенность в благополучном исходе. После мрачного утра настроение Поля здорово повысилось. Улицы, по которым бродили они с Муссой, были полны возбужденных горожан, сильно подогретых известиями с войны, где Мец – лишь недавний фрагмент общей картины поражений. Правительство воспринималось мягкотелым и ни на что не способным. Париж тлел и мог в любой момент вспыхнуть от собственного гнева. На ящиках стояли раздраженные ораторы и распаляли озлобленную толпу.

– У нас будет новое правительство! – кричал какой-то человек, и слушатели одобрительно гудели. – Коммуна навсегда!

В воздух летели шапки и шляпы, сверкали штыки. Люди обнимались и плакали от радости.

– Да здравствует коммуна!

Кто-то кинул в оратора камень, но промахнулся, и камень упал Муссе под ноги. Мусса отскочил и посмотрел на Поля.

– Совсем как в тот день, когда пала империя, – сказал он, и оба поспешили обратно.

Днем в зале суда было не продохнуть. Поль внимательно следил за процессом, подмечая каждое слово, звук и жест. Он догадывался, что наступил черед отца, поскольку обвинитель замолчал, а защитники, сидящие рядом с дядей Анри, вызывали свидетелей. Эти свидетели говорили об отце только хорошее.

– Де Врис – прекрасный офицер, – заявил невысокий усатый человек по фамилии Распай.

«Для офицера он слишком невысок, – подумал Поль. – Я с ним одного роста. Ну, почти». Однако этот человек был не просто офицером, а настоящим генералом. Меж тем обвинитель прицепился к его форме и закричал:

– Это непорядок! Никакой Императорской гвардии больше нет. У этого свидетеля нет права давать показания!

Тогда один из судей велел обвинителю заткнуться и сесть на место. Поль подумал, что это самый яркий момент всего судебного процесса. После Распая выступали другие офицеры: полковник и майор. Оба рассказывали удивительные вещи о службе отца в Италии и Африке и о том, как он служил Франции. Их рассказы пьянили не хуже шампанского. Поль жадно ловил каждое слово.

Под конец заседания слово предоставили самому Жюлю де Врису. Поль толкнул Муссу, желая убедиться, что тот внимательно слушает. «Теперь они все заткнутся, – думал Поль. – Больше никто не усомнится в правдивости его слов». Отец говорил негромко, но сильным, твердым голосом. Интонации приковывали к себе внимание зала, что прежде не удавалось никому из выступающих. Этот голос Поль слышал тысячу раз; голос, велевший ему прекратить одно занятие и начать другое; голос, который всегда отчитывал или поучал.

Поль внимательно слушал этот голос, повествующий о том, что происходило с полковником с того самого дня, как он уехал из Парижа на прусский фронт. Отец рассказывал свою историю со всеми подробностями, не упуская ничего: от дыма над Шалоном до прусского уланского патруля в лесу и положения тел в крестьянском доме. Говоря, он смотрел судьям в глаза. Он стоял, подняв голову и расправив плечи, и Полю казалось, что отец выглядит в миллион раз лучше драгунского сержанта. И то, о чем рассказывал полковник, противоречило сержантским словам. Вместо кавалерийских атак отец говорил о пьяных солдатах. Вместо тайных патрулей – о сожженных французских припасах. Вместо героических сражений французские солдаты, по словам отца, убивали женщин и детей. Все это создавало чудовищную путаницу. Поль не знал, как соотнести одно с другим.

Поль видел, что судьи внимательно слушают отца. Все трое подались вперед и наклонили голову, словно желая получше услышать. Однако присутствующие в зале такого внимания не проявляли. До ушей Поля долетали шуточки, сомнения и гадости, которые сопровождали каждое отцовское слово и заявление. Зрители смеялись, качали головой и ворчали, что создавало в зале атмосферу невнимательности и недоверия. Поль сердито смотрел на них. Это же мой отец выступает!

– Когда Делеклюз понял, что я поймал его с поличным на убийстве, он взял меня в плен, – донеслись до Поля отцовские слова. – Это был человек с исковерканной психикой. Его рапорт – месть империи. Делеклюз писал это в пьяном состоянии, когда мы сидели у походного костра. Он желал только одного: лишить меня чести. Составляя рапорт, он лелеял уверенность, что империя попадет в руки пруссаков и суд надо мной явится результатом… – Отец говорил почти час и под конец охрип. – Я не считаю себя виновным ни по одному пункту предъявленного мне обвинения. Я не трус. Я рассказал вам полную правду о том, что делал сам и что делали со мной. Я готов сражаться за мою страну. Я готов за нее умереть.

Такой вдохновенной речи Поль еще не слышал. Ему хотелось вскочить и закричать, но на остальных присутствующих слова отца не произвели особого впечатления. Люди внимательнее слушали заключительные слова обвинителя.

– Вся история Франции покрыта воинской славой, – говорил обвинитель. – Два века подряд наша страна держала в руках всю Европу. И нынешнее сокрушительное поражение Франции на поле боя невозможно было бы представить, не явись они результатом двуличия, предательства и дезертирства офицеров на ключевых направлениях. Мы видели это в Седане, где человек, изображавший из себя императора, совершал отвратительные поступки, а затем отправился к немцам с белым флагом. Это же сегодня произошло в Меце из-за бесхребетных действий труса, которого совесть не позволяет нам назвать маршалом Франции. А теперь, – обвинитель вновь остановился перед Жюлем и наклонился почти к самому его лицу, – мы это видим в самооправданиях Жюля де Вриса. На примере этого человека мы видим, как рушится могучий хребет Франции. Для него может быть только один конец. Честь и слава Франции требуют от вас, уважаемые судьи, чтобы этот низкий и изворотливый трус получил пулю в лоб.

Толпа взорвалась. Такого грохота Поль еще не слышал. Его вновь охватил ужас. Испуганный Поль был близок к панике. Он напоминал себе, что мнение присутствующих ничего не значит. Ведь дядя ему говорил: все зависит от судей, принимающих решение. Но Поль смотрел на ликующую толпу, на судей, допускающих это беснование, и дядины заверения не помогали. Совсем.

Когда зал утихомирился, выступали и другие судейские, но из-за духоты и обилия противоречивых впечатлений в мозгу Поля все смешалось. Под конец судья, сидящий посередине, объявил, что суд заслушал показания всех свидетелей и завтра утром вынесет решение.

«Ну почему им нужно тянуть до утра?» – недоумевал Поль, вставая вместе со всеми и где-то радуясь окончанию этого длинного, тяжелого дня.

Должен вас огорчить: майор Дюпре погиб под Флуаном. Установить, где сейчас остатки его отряда, невозможно. Никаких следов Делеклюза. Продолжаю поиски.

Бланки

Эту записку Анри получил после дневного заседания суда. В Париж она прибыла тремя днями ранее с голубиной почтой – одно из тысяч микроскопических посланий на фотографической бумаге. Властям понадобилось несколько дней, чтобы перенести содержимое каждого послания на обычную бумагу и доставить адресатам. Сообщение Бланки чудесным образом все-таки достигло шато. Прочитав послание, Анри упал духом. Он долго спорил с собой, показывать послание брату или поберечь Жюля от ужасного известия. Шансы полковника стремительно таяли, а может, вообще уже исчезли.

«Великий граф де Врис перепробовал все и потерпел полное фиаско», – мысленно ругал он себя.

Надо было послушаться Бланки еще тогда, когда тот предлагал вытащить Жюля из тюрьмы. Теперь может быть слишком поздно.

И все же Анри решил показать записку Жюлю. Не мог он врать брату. По дороге к Военной школе граф слышал ритмичную барабанную дробь rappel[45], призывающую Национальную гвардию к оружию. Звук мятежа, звук террора, который в последний раз Париж слышал в дни революции 1789 года; звук, за которым следует смерть. В послеполуденные и вечерние часы город превратился в горнило нового восстания. За сокрушительными известиями из Меца и Ле-Бурже последовали слухи о перемирии с пруссаками. Правительство обсуждало вопрос о выплате значительной контрибуции ради прекращения войны, а также о передаче пруссакам Эльзаса и Лотарингии. Толпа, ворвавшаяся в Отель-де-Виль, была по горло сыта таким правительством. Генерала Трошю и его министров взяли в заложники. Войска в парижском квартале Бельвиль, населенном рабочими, в полном составе взбунтовались против властей. Комитет общественного спасения объявил правительство низложенным и провозгласил создание Коммуны. Войска, еще верные правительству, ждали на Вандомской площади приказа о подавлении мятежа. С начала осады не прошло и двух месяцев, а Париж, как предсказывал Бисмарк, уже вцеплялся себе в глотку.

«И в такой атмосфере мой брат ждет приговора», – мрачно думал Анри.

Жюль прочитал записку, поданную братом, скомкал и бросил на пол, кивнув так, словно ждал этого. За недели, проведенные в заключении, он не раз видел, как других арестантов уводили с внутреннего двора. Затем слышались винтовочные залпы расстрельных отрядов. Узники больше не возвращались. Последнего расстреляли два дня назад. Полковника обуревали тягостные мысли.

– Я слышал барабаны, – наконец проговорил Жюль.

– Боюсь, дело дрянь. – Анри рассказал о том, что видел по пути сюда. – Еще до окончания суда над тобой может вспыхнуть гражданская война. Я не знаю, в чьих руках будет власть к утру и как это повлияет на исход твоего процесса. Если повлияет, то лишь в худшую сторону.

– Куда уж хуже. Боже мой, пруссаки у городских ворот, а внутри теперь le spectre rouge[46]. Никогда бы не поверил, что события могут так быстро принять скверный оборот.

Вечером над городом разразился ливень и не утихал всю ночь. Жюль не сомкнул глаз, прислушиваясь к равномерному стуку дождевых струй.

А в шато Поль молился, лежа в кровати. Его беззвучные молитвы перемежались клятвами, обещаниями и заявлениями. Это была первая ночь, проведенная им в страхе.

– Спишь? – шепотом спросил он Муссу.

– Нет.

– Думаешь, его выпустят?

Мусса молчал. В окно барабанил дождь.

– Да. А ты?

Снова тишина.

– Да.

Анри и Серена тоже не спали. Они лежали в объятиях друг друга и слушали разбушевавшуюся стихию. Подрагивало пламя единственной свечи. Анри поделился с женой своими сомнениями.

– Никто не смог бы сделать большего, – возразила она.

– Я мог бы вызволить его.

– А я бы взялась тебе помогать, после чего мы бы тоже угодили в камеру вместе с твоим братом или оказались бы изгнанниками. И кто бы тогда нам помог? – Серена крепко сжала руку мужа. – Это не выход. Любовь моя, ты сделал все, что должен. Верю, твои усилия не пропадут даром. Завтра его освободят.

Из всей семьи де Врис в ту ночь крепко спала только Элизабет. Она не поехала в суд. Это было попросту неуместно, да и незачем. Она заключила сделку с епископом. Свою роль она сыграла, остальное – не более чем спектакль. Элизабет отыскала нужные епископу документы. Она уже раскладывала бумаги на столе, когда в кабинет Анри неожиданно вошла Серена. Элизабет обмерла от страха, однако успела прикрыть ворованные документы другими бумагами, придумав причину, почему она здесь. Ей без труда удалось вынести похищенное. Нотариус сделал свою часть работы, епископ – свою. Судьи были правильно подобраны и получили указания. Епископ действовал эффективно.

Жаль, конечно, что нельзя ничего рассказать остальным или хотя бы Полю. Она посоветовала сыну не волноваться, но тот отмахнулся. И этот жуткий взгляд, который она с недавних пор стала замечать у Поля. Сын отдалился и не хотел с ней говорить. Все время он проводил с Муссой, а если и говорил со взрослыми, то с Анри и Сереной, с Гасконом, но не с ней. Наверное, у него сейчас такой период. Ничего, пройдет. Потом она наладит отношения с сыном. Все в их жизни наладится, когда закончится история с судом.

Утреннее заседание суда назначили на девять часов.

Но уже к семи во дворе стали собираться толпы горожан. Людей заметно прибавилось. Газетные отчеты о суде подлили масла в огонь. Некоторые всю ночь провели возле Отель-де-Виля, где в предрассветные часы был достигнут нелегкий компромисс. Было объявлено о проведении выборов и о том, что главари мятежников не подвергнутся репрессиям.

Угрозу гражданской войны удалось отодвинуть.

Арестованного привели в зал суда на полчаса раньше. Из боковой двери появились его защитники и обвинитель. Всех их срочно вызвали сюда курьерами, явившимися к ним на дом. В зале было пусто, если не считать Жюля и судейских чиновников. Неожиданно в зал вошли судьи и заняли свои места. Жюль терялся в догадках. Наверняка даже Анри не поставили в известность. Ясно было одно: судьи решили не дожидаться зрителей. Обвинитель стал возражать, но судья шикнул на него, велел Жюлю встать, затем произнес всего два слова:

– Non coupable[47].

Жюль выслушал это с каким-то отупелым облегчением. Все произошло слишком быстро, без речей и объяснений. Его долгие кошмары стремительно завершились. Он закрыл глаза. Возмущенный обвинитель снова вскочил на ноги, однако судьи уже покидали зал. Толпа во дворе почувствовала: внутри происходит что-то странное. Несколько человек вошли в зал. Новость распространилась со скоростью лесного пожара, вызвав оторопь и недоверие. Эти люди пришли сюда, жаждая крови, а им отказали в зрелище. Они рассчитывали разогнать утреннюю скуку залпами расстрельной команды. Все сведущие люди сразу поняли: только взятки и царящая в городе коррупция могли способствовать такому решению суда.

Анри с ребятами подъезжали к Военной школе, когда из ее ворот показался Жюль в сопровождении охраны, пробивавшей дорогу сквозь исходящую злобой толпу. Из кареты Поль сразу заметил посреди толпы отца. Похоже, впечатления вчерашнего дня дали ему больше, чем он думал. Увидев настроение людей, он мгновенно понял, в чем дело.

– Его отпускают! – радостно закричал Поль.

Он выскочил из кареты и, не слушая приказов графа вернуться, бросился в толпу, пробился сквозь лес рук и ног и оказался рядом с отцом.

– Мы едем домой! – воскликнул Поль, и в его словах утверждение смешалось с вопросом.

– Да, – коротко кивнул полковник. – Мы едем домой.

Эти слова Жюль произнес бесцветным голосом. Глаза у него были потухшими, а настроение отнюдь не ликующим. Радость от встречи с Полем не могла перевесить невероятной грусти, охватившей его. У себя в камере он долгими ночными часами думал о чувствах, какие будет испытывать, выйдя на свободу. Он совсем не так представлял себе этот момент. Не было ни гордости, ни радости освобождения. Все это заглушила ненависть толпы. Он чувствовал себя обманутым и опустошенным.

Обратно к карете Поль шел рядом с отцом. Выкрики становились все отвратительнее.

– Déserteur! Traître! Allez au diable![48]

Толпа превращалась в неуправляемый сброд. Расталкивая друг друга, озверевшие люди тянулись к форме Жюля. Кто-то сорвал с плеча эполет. Это вывело полковника из отупения. Не раздумывая, он ударил мужчину, и у того хрустнула челюсть. Мужчина рухнул на землю. Его тут же окружили, возмущаясь жестокостью полковника. Чувствуя нарастающую тревогу за безопасность Поля, Жюль взял его за руку и начал проталкиваться к карете, таща сына за собой.

– Быстрее! – в отчаянии крикнул Анри, видя, как ситуация быстро выходит из-под контроля.

Жюль втолкнул сына в экипаж и запрыгнул сам. Анри хлестнул лошадей. Толпа, сгущавшаяся вокруг них, мешала ехать. Карета раскачивалась. Охранники исчезли, предоставив освобожденному самому разбираться с возмущенным народом.

– Все было подстроено! – крикнул кто-то. – Граф де Врис подкупил судей! À bas la noblesse! À bas le gouvernement! Vive la Commune![49] – ревела толпа.

Лошади, которыми правил граф, испуганно заржали. В карету полетели камни. Один до крови разбил полковнику лоб. Поль и Мусса в страхе прижались к полу. Чьи-то решительные руки цеплялись за стенки кареты, намереваясь ее опрокинуть. Анри безжалостно хлестал лошадей, понукая двигаться. Увидев, что двое пытаются схватиться за упряжь, он хлестнул и по ним. Оба упали. И карета наконец выехала с площади.

Когда беснующаяся толпа осталась позади, Жюль глянул вниз убедиться, что мальчики не пострадали, затем на свои руки и с удивлением увидел, что они дрожат. Такого с ним никогда не случалось ни в Африке, ни в Италии, ни перед глумящимся Делеклюзом. В висках стучало. Карета быстро катилась по парижским улицам. Жюль смотрел прямо перед собой, ежась от холодного ноябрьского дня. Вокруг был совсем не тот Париж, который он покидал, отправляясь на войну. Город и полковник не узнавали друг друга.

Глава 12

Чрево Парижа начинало сводить от голодных судорог. Прошел ноябрь, и в городе не стало молока. Большие стада овец и коров, еще недавно пасшиеся в Булонском лесу и на Елисейских Полях, были забиты на мясо и съедены. Частный скот был конфискован. Исчезли ослы и мулы. Число собак заметно сократилось, а в витринах мясных лавок висели кошачьи тушки, украшенные цветной бумагой и снабженные объявлениями, приглашавшими внутрь за изысканным мясом «кроликов сточных канав». Сливочное масло и сыр отошли в область прекрасных воспоминаний. За один франк в день мужчины отправлялись на нейтральную полосу между французскими и прусскими позициями, где, рискуя получить пулю, выкапывали овощи и корнеплоды, набивали ими мешки и торопились вернуться обратно. В прудах Люксембургского сада выловили и съели всех золотых рыбок. Женщины ночами простаивали в очередях за продуктами, и эти очереди растягивались на кварталы. Только в вине по-прежнему не ощущалось недостатка, и оно оставалось дешевым, а потому большинство горожан – исключение составляли лишь богатые – ложились спать пьяными и голодными.

Как-то воскресным утром, отправившись бродить по Парижу, Поль с Муссой увидели толпу, собравшуюся вокруг лотка торговца на площади у Отель-де-Виля. Торговец был в поношенной куртке, один его глаз закрывала повязка. Перед ним стояли штабеля деревянных клеток, полных красноглазых крыс. Грызуны как безумные метались по клеткам, отчаянно стремясь выбраться, кусали сородичей и грызли решетки длинными острыми зубами. Крысы были жирные, бурого цвета, с розовыми ушками, лапками и хвостами. На тротуаре рядом с клетками лежал бульдог. Время от времени пес приоткрывал глаз, косясь на крыс или зевак. Все остальное время он лежал, словно изваяние.

– Что вы делаете с крысами? – спросил Мусса.

– Ем, – угрюмо ответил торговец.

– Зачем? – удивился Поль.

– Затем, что голоден, naturellement[50], – пожал плечами мужчина.

Представить такую степень голода Муссе не хватало воображения.

– Это почему вы так оголодали?

Торговец посмотрел на сытые лица и добротную одежду ребят. Его подмывало шугануть их от лотка. Но что возьмешь с глупых мальчишек? К тому же они ничуть не угрожали торговле.

– Потому что родился в этой адской дыре, – ответил он.

В этот момент к лотку подошла женщина. Щуплая, с землистым лицом. За подол цеплялись двое малолетних детей. Некоторое время она рассматривала обитателей клеток. Крысы продолжали свои потасовки, жадно смотрели на волю или бегали кругами. Женщина вздрогнула и плотнее закуталась в шаль. Она не могла решиться и даже отошла, но, пройдя несколько шагов, остановилась и повернула обратно. На измученном лице застыло отчаяние. Снова постояв возле клеток, она подняла костлявую руку и указала на одну из крыс. Торговец с помощью палки перегнал выбранную крысу через дверцу в клетку поменьше. Бульдог пробудился от дремы и послушно сел, готовый исполнить работу. Торговец приоткрыл дверцу в маленькой клетке, а саму клетку наклонил в сторону ожидавшего пса. Крыса завертелась и попыталась сбежать, но карабкаться вверх она умела скверно. Торговец тряхнул клетку. Крыса заскользила, отчаянно стараясь уцепиться коготками за днище клетки, и наконец выпала перед носом бульдога. Мощные челюсти пса поймали ее на лету, не дав упасть на землю. Быстрым движением бульдог подбросил крысу в воздух, поймал за голову и хорошенько тряхнул. Крыса внезапно обмякла, ей перекусили шею, и теперь она покачивалась в бульдожьей пасти. Услужливый пес положил мертвую крысу к ногам хозяина и со скучающим видом улегся снова. Торговец нагнулся, поднял крысу за хвост, завернул в кусок газеты и протянул женщине. Та заплатила ему два франка и ушла. Поль был потрясен.

– Получается, люди еще и платят вам, чтобы есть крыс?

Торговец фыркнул, дивясь его незнанию обыденных вещей.

– Да, маленький господин. Я и тебе готов заплатить, если у тебя хватит духу и смелости наловить крыс и принести мне. Я дам тебе по пятьдесят сантимов за штуку.

– Пятьдесят сантимов? Выходит, на крысах легко заработать, – усмехнулся Поль. – Гаскон в конюшне постоянно ловит крыс.

Гаскон ловил крыс, расставляя горшки с глюкозой. Привлеченные сладким, грызуны забирались туда и оказывались в ловушке. Потом он их топил, а тушки бросал за дровяным сараем, где они становились добычей окрестных кошек. Иногда Мусса помогал, стреляя крыс из рогатки. Не сказать, чтобы ему особо нравились крысы, но и страха они у него не вызывали.

Мозг Муссы лихорадочно работал, обдумывая перспективу стать крысиным магнатом.

– Я знаю место, где их можно наловить больше, – сказал он Полю. – Гораздо больше.

– Где?

– Это место показала мне сестра Годрик, сама того не зная.

Мусса хорошо изучил мрачные старинные каменные подземелья собора Сен-Поль. Под склепом, где были похоронены епископы прошлого, находился подвал, а ниже – еще один, построенный несколько веков назад из цельных каменных глыб, доставлявшихся из подземных городских каменоломен. После отхожего места сестра Годрик нашла Муссе новое чистилище, которое понравилось ей даже больше. Теперь за каждое прегрешение она вручала ему метлу и тряпку и отправляла вниз, в темноту. Когда монахиня не совала нос с проверками или когда Мусса уставал от работы, то коротал время, исследуя подземелье. Здесь стояли ящики, полные старых книг в кожаных переплетах. Их страницы побурели от времени и сделались ломкими. В книгах были картинки, изображавшие людей с рогами и животных с человеческими головами. В одной книге Мусса наткнулся на рисунки мужчин и женщин, наверное, святых, поскольку над головами у них были нимбы. Все они принимали ужасную, мученическую смерть. Их пронзали мечами и копьями, топили, четвертовали, обезглавливали и подвешивали вниз головой. Потрясенный иллюстрациями, Мусса листал страницы, думая, до чего же тяжко быть святым.

У стен стояли старые картины, связанные по несколько штук и покрытые вековой пылью. Мусса разрезал веревки, чтобы посмотреть картины, и пришел в ужас. Живописные полотна, потрескавшиеся от времени, изображали горгулий и громадных крылатых чудовищ, на спинах которых сидели люди в доспехах. В целом эти картины понравились ему больше, чем портреты кардиналов и епископов, висящие в соборе.

Однажды Мусса обнаружил каменную лестницу, ведущую вниз. Вход почти целиком закрывала выцветшая шерстяная шпалера, висевшая на стене. Мусса наткнулся на лестницу случайно, благодаря метле. Он взял с уступа в стене фонарь и осторожно стал спускаться. Внутри у него покалывало и бурлило. Фонарь Мусса держал в поднятой руке, а голову наклонил, боясь лишь одного: наткнуться на колонию пауков. Когда эти твари не промышляли в отхожем месте, то прятались здесь, поджидая, не спустится ли кто вниз. К величайшему облегчению Муссы, он не встретил ни одного паука. Не было даже старой паутины. Наверное, для них тут было слишком темно и сыро. Мусса прошел один лестничный марш, затем другой, третий. Внизу он уткнулся в тяжелую, грубо сколоченную дубовую дверь. Мусса попытался ее открыть – дверь не поддавалась. Он поставил фонарь и со всей силы приналег на дверь. Наконец его усилия были вознаграждены. Заскрипели ржавые железные петли, которые давно никто не смазывал. Приоткрыв дверь, Мусса остановился и прислушался. Из щели доносился слабый звук, напоминавший шелест. Мусса просунул в щель фонарь и заглянул сам. Вдаль уходил широкий коридор. Фонарь освещал лишь ближнее пространство, а дальше все тонуло в темноте. Стены здесь были сделаны из грубого камня. Пол покрывали груды земли и мусора.

И среди этих груд земли и мусора свет отражался в сотнях маленьких глазок. Оказалось, пара таких глазок вместе с тушкой стоила пятьдесят сантимов. Великолепные охотничьи угодья. Прежде чем принять решение и отправиться на охоту, Мусса стал рассказывать Полю о подземелье.

– Я не хочу бродить впотьмах, – перебил его заметно нервничавший Поль; Мусса в это время собирал все необходимое для охоты. – Я хочу видеть то, чем занимаюсь. Так мы поймаем больше крыс.

Уловил ли Мусса страх в его голосе? Знал ли двоюродный брат, что Поль боится темноты? Наверное, нет, поскольку Мусса, заподозрив подобные вещи, всегда говорил о них напрямую, а не злорадствовал втихаря. Поль и не догадывался, какой страх перед пауками коренится в душе Муссы, поскольку Мусса в своих слабостях никогда не признавался. Поль считал его абсолютно бесстрашным.

– А мы и не будем бродить впотьмах, – сказал Мусса. – Мы возьмем с собой фонарь.

Поль не разделял уверенности двоюродного брата. Он вообще редко бывал уверенным в чем-либо. Но если Мусса не приукрашивает и подземелье действительно кишит крысами, тогда… Задача виделась Полю довольно легкой. Появилась перспектива к вечеру получить очень неплохие деньги. Ребята взяли с собой раствор глюкозы, ловчие жестяные банки и мешки из рогожи для добычи. Мусса захватил рогатку и мешочек с камнями.

– Это на случай, если ловушки окажутся переполненными.

Братья вошли в церковь через одну из боковых дверей. Никто не обратил на них внимания. Они поспешили по коридорам к подвалу. Всю эту территорию Мусса знал как свои пять пальцев. Мальчишки стали спускаться по каменной лестнице, пока не оказались в помещении со шпалерой. Сердце Поля забилось быстрее. Может, теперь у него и живот сведет или что-то в этом роде? Но пока обещание Муссы сбывалось: в туннеле не было пруссаков или, того хуже, французских караульных, готовых стрелять не раздумывая. Поль решил идти дальше.

Нырнув под шпалеру, братья двинулись вниз по лестнице, проходя марш за маршем. Мусса шел первым. С каждым шагом становилось холоднее. В воздухе добавлялось сырости. Казалось, влага – это многовековой плач стен. Камни были гладкими и скользкими на ощупь, а шаги ребят – почти бесшумными. Наконец они уперлись в старую дверь.

– Навалимся вместе, – шепнул Мусса.

В замкнутом пространстве его голос показался Полю громким. Поль отложил фонарь и мешок и вместе с Муссой надавил плечом на дверь. Та со скрипом приоткрылась. Ребята шагнули через щель в темноту, и сразу их шеи почувствовали неподвижный, заплесневелый, холодный воздух. Поль прикрыл за ними дверь, но не до конца. Он боялся, что наружный засов непонятным образом опустится и навсегда запрет их в подземной тюрьме, наполненной дьяволами и ужасом.

– Ну вот, – произнес Мусса и приподнял фонарь, тускло осветивший таинственное пространство, населенное тенями и крысами. – Они никуда не делись.

Поль видел крыс повсюду; их красные глазки светились среди хлама, с любопытством следя за нарушителями крысиного спокойствия. Крысы торопились убраться за границы света.

А убравшись, оставались ждать.

Ребята прошли дальше, расставляя ловушки. Движения помогали; казалось, шум и звук голосов удерживают демонов тьмы. Чтобы освободить руки, фонарь поставили на уступ в стене. Поль разгребал мусор и ставил жестянки, куда Мусса наливал глюкозу. Закончив, оба оглядели расставленные ловушки и остались довольны.

– Думаю, через пару часов ловушки будут полнехоньки. Попадется не меньше сотни, – сказал Мусса, оглядываясь по сторонам; у дальней стены помещение сужалось, превращаясь в коридор. – Интересно, что там дальше?

Поль и сейчас не разделял его любопытства.

– Не знаю. Я лучше здесь подожду.

– Здесь ждать нельзя. Пока ты глазеешь на крыс, они не полезут в ловушки. Не надо им мешать.

– Тогда можно подняться наверх.

Мусса ответил ему своим хорошо отрепетированным тоном, от которого Поль всегда ощущал себя беспомощным малышом:

– Если хочешь, поднимайся. Я отправляюсь на разведку.

Поль беззвучно застонал. Вот всегда так. Мусса предлагал какую-нибудь идею, Поль возражал. Мусса спорил, и Поль ему уступал. Когда все закачивалось, Мусса задним числом признавал, что затея была дурацкой. Его идеи не становились лучше, и все повторялось раз за разом. Темнота пугала Поля меньше, чем слова неодобрения, брошенные Муссой, хотя двоюродный брат никогда открыто не насмехался над ним. Этого и не требовалось, ибо Поль всегда торопился согласиться. Естественно, Поль и сейчас чувствовал, как его решимость гаснет вместе с возражениями. Он мысленно отругал себя за соглашательство и сказал:

– Ладно, я пойду с тобой.

Мусса держал фонарь над головой. Они двинулись по темному коридору. Первые шаги были осторожными. Довольно высокий сводчатый потолок позволял идти в полный рост, однако темнота вызывала желание пригнуться, словно что-то могло выскочить из сумрака и ударить по голове. Они шли в полной тишине, поеживаясь от холода. Их чувства были обострены до предела. Оба старались не поднимать ни малейшего шума, хотя безлюдные туннели не требовали тишины.

Так они шли довольно долго. Они миновали помещения средних размеров, затем большие галереи, где добывали камень. Кое-где стены были гладкими и совершенно прямыми, словно их вырезали бритвой, а в других местах возникало ощущение, будто стены вычерпывали ложкой. Попадались старые ржавые инструменты: зубила, куски пил, деревянные рукоятки, истертые и отполированные до блеска руками давно умерших ремесленников. В иных местах на каменном полу встречались следы от колес тачек. Тут же валялись ломаные тачки и заржавленные ступицы. Это был город под городом. Ржавые орудия и колеса свидетельствовали об обширных работах, некогда проводившихся в каменоломнях.

Иногда коридоры разветвлялись или появлялись лестницы, грубые ступени которых уходили вверх. Иногда они были завалены камнями. В одном месте мальчики вышли к развилке – оттуда, подобно лучам звезды, расходилось шесть коридоров. Ребята решили и дальше идти прямо.

– Если не будем никуда сворачивать, не заблудимся, – сказал Мусса.

Время от времени они ненадолго останавливались. В одну из таких остановок они услышали отдаленный шум воды, но найти подземную реку не смогли. Были и другие звуки, непонятные и усиленные ребячьим воображением в тысячу раз. Зрение тоже показывало им разные фокусы. Стоило взглянуть на фонарь, как потом в темноте появлялись дрожащие огоньки, имевшие различные очертания. В темноте им виделись чьи-то головы и тела, пауки, которых боялся Мусса, и демоны Поля. Оба инстинктивно зажмуривались, однако видения не пропадали. Ребята шагали рядом, стараясь постоянно касаться друг друга плечом. Постепенно они привыкли к особенностям подземелья, хотя их шаги были быстрее обычных.

А потом на их пути возникла лестница, совсем не похожая на ту, что вела из собора в подземелье. Это была даже не совсем лестница, но чувствовалось, что она куда-то ведет. Поначалу подъем не вызывал трудностей, но затем им пришлось передавать друг другу фонарь, чтобы самим подняться еще чуть-чуть. Ступени становились все круче, а расстояние между ними – все больше. Они успели забраться достаточно высоко, но путь вдруг преградила каменная стена.

Поль чувствовал, что с него хватит.

– Давай возвращаться, – сказал он, когда они спустились. – Ловушки, наверное, уже полны.

– Пройдем еще немного, – тоном, не терпящим возражений, ответил Мусса, и они двинулись дальше.

Коридор вывел их в помещение с щербатым полом, имевшим уклон. Пришлось замедлить шаг. Поль обо что-то споткнулся и упал. Предмет, о который он споткнулся, откатился чуть в сторону. Чем-то этот предмет был похож на легкий камень.

– Что это было?

Мусса приподнял фонарь, высвечивая пол. Поначалу ребята не могли понять, обо что же споткнулся Поль. Но затем Мусса испуганно вскрикнул. Это был человеческий череп, скалящийся на них со своего ложа из мягкой пыли. Мальчишки в панике озирались по сторонам – нет ли здесь других частей тела или убийц с длинными бесшумными кинжалами и налитыми кровью глазами. Однако ничего подобного здесь не было. Ни души, никаких валяющихся рук, ног и ребер. Только этот одинокий череп на грязном пыльном полу. Мусса приблизился к нему.

– Не трогай! – зашипел Поль.

– А почему? Подумаешь, старый череп.

Мусса осторожно поддел его носком сапога. Череп перевернулся. Ребята проворно отскочили. Череп искоса поглядывал на них.

Убедившись, что череп движется, только если его пнуть, Мусса успокоился, присел на корточки и пододвинул к себе фонарь. Свет отбрасывал глубокие тени. Одна глазница позволяла заглянуть внутрь черепа, где было пусто. По макушке, там, где соединялись черепные кости, тянулись маленькие зигзагообразные линии. На месте носа была зияющая дыра, зато сохранились зубы. И выражение у черепа было забавное и вполне дружелюбное. Мусса решил, что находка не причинит им вреда. Поставив фонарь на пол, он осторожно взял череп в руки. Тот оказался сухим и более легким, чем представлялось Муссе. В мозгу ненадолго всплыл вопрос: а не совершает ли он грех самим прикосновением к черепу? Дурачиться с тем, что давным-давно было чьей-то головой, – наверное, это граничило с грехом. Повертев череп в руках, Мусса пришел к выводу: он ничем не отличается от куска старой коровьей кости. Человек, которому принадлежал череп, жил очень давно. Наверное, и католиком-то не был.

– Я возьму череп с собой, – объявил Мусса. – Мы раздобудем ему шляпу и поселим в замке на дереве. И назовем его Наполеоном Следующим.

Поль приблизился. Первоначальная оторопь растаяла под напором любопытства. Только имя, выбранное Муссой, ему не понравилось. Луи-Наполеон причинил стране немало бед.

– А как насчет имени Фриц? Можем говорить, что это был пруссак, которого мы убили.

Мусса захихикал. Отличное предложение.

– Trés bien. – Он поднял череп на уровень глаз. – Fritz, je m’apelle Moussa, et voilà Paul[51].

Мусса учтиво поклонился черепу в пояс, повертел Фрица в руках и слегка подбросил вверх. Фриц улыбался. Поль подумал, что идея Муссы отправиться на разведку оказалась совсем неплохой.

Внимание ребят снова сосредоточилось на проходе. Близился вечер, им надо было поторапливаться. Вскоре коридор снова расширился и вывел их в громадную пещеру. Должно быть, когда-то здесь находился склад, куда свозили весь добываемый камень. О величине пещеры приходилось судить по эху, ибо свет фонаря не достигал ни потолка, ни противоположной стены. Неподалеку обнаружилась еще одна грубая крутая лестница. Куски старых веревок были сплетены в толстые косы, которые каскадом спускались вниз, словно водопад. Они все еще крепились к иссохшим кожаным стропам от старых каменных сбруй. Размеры пещеры и веревки подсказывали: когда-то отсюда поднимали камень на поверхность. Мусса опустил фонарь и стал ждать, когда глаза привыкнут к темноте.

– Гляди-ка! – воскликнул он. – Свет!

Сначала Поль ничего не увидел, но вскоре разглядел рассеянный свет, едва выхватывавший из темноты верхние части стен. Ребята оставили Фрица рядом с фонарем и стали подниматься. Обоим не терпелось увидеть, куда же их приведет этот тайный коридор. Веревки облегчали и ускоряли подъем. Поднявшись на приличную высоту, Мусса и Поль услышали металлический лязг. Они замерли, обратившись в слух и едва осмеливаясь дышать. Лязг повторился. За ним последовали другие звуки, тихие, непонятного происхождения. А потом они услышали мужской голос. Слов было не разобрать. Кто-то говорил и смеялся. Мальчишки переглянулись и осторожно, изо всех сил стараясь не поднимать шума, полезли дальше. Подъем стал еще легче, расстояние между ступеньками уменьшилось. Толстый слой пыли гасил шаги. Голос сделался отчетливее. Потом они услышали и другие голоса. Всего там было человека четыре или пять. Судя по яркости света, до поверхности – рукой подать. Мусса положил руку Полю на плечо. Они остановились. У Муссы мелькнула догадка… Так оно и есть. Он знал, что́ слышит, знал столь же уверенно, как и свое имя. Взглянув на Поля, Мусса убедился: они оба знали.

Люди говорили по-немецки.

Ребята осторожно преодолели последние ступени, замирая на каждой, затем двигались дальше, стараясь не задевать за камни и не поднимать пыль. Ступени делались все ниже, пока не превратились в пандус. Вот она, поверхность. Мусса высунул голову и огляделся. Пандус вывел их в нишу размером с большую гостиную. Здесь было пусто. Две стены из природного камня, третья, со стороны которой лился свет, была сложена из каменных блоков и имела высоту почти двадцать футов. Крупные блоки лежали в основании; чем выше, тем их размер становился меньше. Дневной свет проникал сквозь дыры в стене. Кто-то еще давно заложил вход в каменоломню. Ребята находились на внутренней половине. Голоса доносились с внешней.

Убедившись, что пруссаки их не увидят, Мусса подал знак Полю, и оба вылезли в нишу. Замерли, желая убедиться, что их никто не услышал. Разговор не прерывался. Пахло дымом костра и запахами готовящейся еды. У ребят волосы встали дыбом. Они на четвереньках подползли к каменной стене и заглянули в одну из дырок. С другой стороны возле небольшого костра расположились шестеро прусских солдат. Они сидели под каменным навесом, напоминавшим пещеру. Вот он, выход из старой каменоломни. Разувшись, солдаты смеялись и курили. Они пили что-то горячительное прямо из бутылки, передавая ее по кругу. Двое играли в карты. Еще один следил за жестяным котелком, пристроенным на камнях под разведенным костром. Вполне мирная картина. Солдаты нашли уютное пристанище, укрылись от холодного осеннего ветра, на время забыв про осаду.

После нескольких минут молчаливого наблюдения до ребят начала доходить вся чрезвычайность обстоятельств, в которых они очутились. Они находились в одной пещере с прусскими солдатами. С прусскими! Когда первоначальный шок прошел и мальчики немного освоились в новой обстановке, Поль стал пристально всматриваться в лица тех солдат, кто сидел к стене лицом. До этого он вообще не видел пруссаков, не говоря уже о том, чтобы так близко. К его удивлению, они ни обликом, ни поведением не отличались от обычных людей. Он никак не ожидал, что они окажутся такими… нормальными на вид. Один солдат был пожилым, седовласым, с добрыми глазами. Старик курил трубку. Поль вспомнил портрет своего прадеда. Второй пруссак был совсем молодым, с румяными мальчишескими щеками. Он-то и занимался едой. По возрасту он годился старику во внуки. Однако Поль не позволил себе обмануться простым обликом пруссаков. Он знал, что они способны на всякие хитрости.

У костра сидели люди, частично повинные в том, что случилось с его отцом. Это они принесли войну на французскую землю и почти разрушили Францию. Это они душили его город в осаде, намереваясь уморить жителей голодом, а потом дотла разорить Париж. Поль слышал разговоры на улицах. Говорили, что пруссаки едят младенцев и насилуют женщин. Он не знал значение слова «насиловать», но оно звучало отвратительно и было совершенно прусским. «Нет, – сказал себе Поль, – как бы эти пруссаки ни изображали обычных людей, их лица – лица зла».

Пока внутри Поля бурлила и копилась ненависть, Мусса смотрел на окружающую местность, пытаясь определить, куда они попали. Полоса обзора ограничивалась входом в пещеру. Поблизости не было никаких узнаваемых ориентиров. Единственная подсказка исходила от солнца. Судя по положению светила, Мусса смотрел в южном направлении. В поле зрения попадал длинный пологий склон холма. Вдали виднелись крыши крестьянских домиков, стоящих среди деревьев. Сильный ветер постоянно менял направление дыма, поднимавшегося из их труб. Еще дальше просматривалась дорога. Этих ориентиров было недостаточно. Такую местность встретишь где угодно. Одно он знал наверняка: под городом существует разветвленная сеть туннелей, которые тянутся на многие мили. Из церковного подвала они с Полем добрались до вражеских позиций, опоясывающих Париж.

Взглянув на Поля, Мусса увидел, что тот весь напрягся. Мусса потянул двоюродного брата за рукав и жестом показал: пора уходить. Ему не хотелось играть с прусскими солдатами. Чем дольше они с Полем здесь находятся, тем больше вероятность, что пруссаки их обнаружат. При воспоминании о том, как они едва не попали в руки французских солдат, у Муссы и сейчас начинало крутить живот. Надо возвращаться. Он думал, что Поль сам готов поскорее убраться отсюда, но тот упрямо замотал головой и указал на задние карманы брюк Муссы. Недоумевая, Мусса обернулся. Из одного кармана торчала рукоятка рогатки, из другого выпирал мешочек с камнями. Мусса побледнел. Неужели Поль всерьез думает стрелять из рогатки по полудюжине прусских солдат?

Мусса сердито покачал головой и повернулся, чтобы отползти к спуску. Поль схватил его за рукав и почти впритык притянул к себе:

– Если сам не сделаешь, тогда я!

– Чего не сделаю? Merde, это же рогатка, а не пистолет!

– Нужно подбить хотя бы одного из них!

– Ты спятил!

– А ты трус.

Это слово ударило Муссу наотмашь. Он не понимал, какой бес вселился в его двоюродного брата. Лицо Поля сделалось красным, глаза смотрели с предельной серьезностью. Никогда еще Поль не называл его трусом. Мусса был и выше его, и смелее, всегда выступал заводилой. Обычно Муссу не требовалось убеждать, хотя сейчас он считал более благоразумным забрать Фрица и уйти, тогда как Поль собирался атаковать пехотинцев Бисмарка. Мусса не хотел признаваться в своих ощущениях, появившихся, когда он смотрел через дырку в стене. Увидев прусских солдат вблизи, он испытал смертельный страх, но ни за что не позволит Полю думать, будто он, Мусса, струсил.

– Я не трус, и ты это знаешь, – прошипел он.

– Тогда сделай!

– Чего ты от меня хочешь?

– Выстрели одному из них в глаз, – шепотом ответил Поль.

– Выстрелить одному из них в глаз и только?

– Да. – Поль энергично закивал. – Этого хватит. Тогда пруссак уберется восвояси.

Мусса досадливо огляделся по сторонам. Давать рогатку Полю нельзя. Оба знали: Поль – стрелок никудышный. Провалит свою же затею, а потом пруссаки их схватят. Мусса снова посмотрел на стену. Она способна надолго их защитить, даже если пруссаки решат устроить погоню. Для этого врагам придется сделать пролом в стене, а они с Полем будут уже далеко. И тем не менее даже Муссе затея казалась безумной. Но выбор у него невелик. Поль был настроен решительно; более того, дело теперь касалось чести Муссы. Наконец Мусса уступил:

– Ладно. Только один выстрел. Если я промахнусь, мы все равно отсюда смываемся.

– Хорошо, – согласился Поль. – Только не промахивайся.

Они вновь подползли к стене. Их колени чертили борозды в толстом слое пыли, покрывавшей пол каменоломни. Мусса выудил из кармана рогатку и достал из мешочка несколько камней. Для выстрела он выбрал розовый кварц с зазубренными краями. «Этот точно оставит пруссака без глаза», – подумал он. Мусса вложил камень в кожеток и стал двигать пальцами. Для успешного выстрела требовалось, чтобы пальцы сжимали бо́льшую часть камня. Мусса проделывал это тысячу раз ощупью, однако сейчас осмотрел кожеток, чтобы быть абсолютно уверенным. Довольный положением камня, он встал и уперся локтями в стену. В дыру он видел головы двух солдат. Мусса сместился влево, выискивая дырку пошире. Он был благодарен сильным порывам осеннего ветра, дующего снаружи. Ветер раскачивал и гнул ветки окрестных деревьев. Отлично. Такой шум поглотит все звуки его стрельбы.

Целью он выбрал солдата с мальчишеским лицом. От волнения Мусса покраснел. Сейчас он выстрелит по врагу. Мусса медленно оттянул кожеток, пока тот не оказался возле его уха. Так далеко он еще не оттягивал его, ибо это грозило обрывом резины. Мусса прищурился и передвинул рогатку, чтобы лицо солдата оказалось между рогульками. Он тщательно оценил расстояние до цели, немного приподнял руку, затем немного опустил, пока не убедился, что позиция выбрана правильно и глаз противника находится на одном уровне с его собственными. Пруссак сидел на камне, привалившись спиной к стене. Его профиль был виден Муссе целиком. В одной руке солдат держал большую ложку и отстраненно смотрел на котелок, витая в своих мыслях. Наконец Мусса подготовился.

Он сглотнул, задержал дыхание и отпустил кожеток рогатки.

Камень пролетел сквозь дыру в стене и нашел цель, ударив солдата в скулу чуть ниже правого глаза. Ошеломленный пруссак поднес руку к лицу и вскочил на ноги. Ложка выпала из пальцев и застучала по камням.

– Gott im Himmel! – в ярости взревел пруссак, у которого из раны на скуле хлынула кровь. – В меня стреляли!

Обернувшись, он на нетвердых ногах побрел к выходу из пещеры. Его сослуживцы повскакали с мест, хватая оружие и шлемы. Увидев окровавленную щеку пруссака, Мусса с Полем пригнули головы и на четвереньках поползли к пандусу. Перемахнув через край, они помчались под защиту темных глубин каменоломни и были таковы.

А у входа в пещеру раненый солдат приплясывал и выл от боли. Кожа на щеке висела лоскутом. Остальные пруссаки недоуменно озирались вокруг. Никаких выстрелов, никаких звуков атаки. Камешка никто из них не видел. Солдаты не слышали, как тот упал вниз, затерявшись среди десятков похожих. Все смотрели на вход в пещеру, хотя камень прилетел с противоположной стороны. Никто толком не понимал, что́ они ищут. Склон холма был пуст. Тогда пруссаки задрали головы – не прилетело ли это с потолка. И там ничего. Оставалось лишь таращить глаза и пожимать плечами. Один солдат обошел пещеру по периметру и остановился у стены, сложенной из камней. Забравшись на тот, что покрупнее, он прильнул к дырке. Однако свет шел у солдата из-за спины, и потому он не смог что-либо разглядеть в пустоте по другую сторону.

«Nichts», – подумал пруссак. Ничего там нет. Он соскочил с камня.

Старик осмотрел рану на щеке молодого солдата.

– Это не пулевое ранение, – сказал он. – Хватит скулить! Твой глаз не пострадал. Наверное, сам себе заехал ручкой ложки.

Парень вновь застонал. Остальные посмеялись и, успокоившись, вновь расселись вокруг костра.

Мусса и Поль ничего этого не слышали. Они улепетывали так, словно вся прусская армия наступала им на пятки, и чуть ли не кувырком неслись вниз по крутой лестнице, ударяясь, царапая руки и отчаянно желая поскорее оказаться в коридоре, который приведет их в безопасное подземелье под собором Сен-Поль. Они цеплялись за веревки, обдирая в этом безумном спуске локти и коленки. Попутно прислушивались, ожидая услышать шаги, крики, выстрелы из винтовок и пушек, однако не слышали ничего, кроме собственных звуков. У самого низа лестницы Поль споткнулся и с криком упал на живот. Загремело стекло фонаря. Ребята обмерли от ужаса: теперь их наверняка услышат. Поль встал и потянулся к фонарю. К счастью, тот не пострадал. Мусса зажал Фрица под мышкой, словно мяч, и мальчишки помчались со скоростью, диктуемой их неярким источником света. Этот темп они выдерживали двадцать минут подряд, не сбавляя шага. Естественно, ни о каком бесшумном передвижении не могло быть и речи. Но никто за ними не гнался. С каждой минутой они все сильнее в этом убеждались, и страх начал сменяться ликованием. Теперь их точно не поймают.

– Ты его видел? Видел? – спросил Мусса, когда они остановились, чтобы перевести дух.

Они тихо засмеялись. Грудь каждого тяжело вздымалась от быстрого бега, худенькие тела дрожали от страха вперемешку с радостью. Оба забыли про обвинение в трусости и напряжение, охватившее их в пещере. Все растаяло, кроме воспоминания о кусочке розового кварца, вылетевшего из дырки и попавшего в цель. Им не почудилось. Они ранили врага. Они видели его кровь.

– Ты в него попал! Прямо в глаз! – восторженно вопил Поль.

Его переполняла гордость. Никогда еще он не был так счастлив. Он сознавал, что совершил смелый поступок, точнее, заставил Муссу, но результат от этого не менялся. Ведь именно так и поступали офицеры: разрабатывали стратегию, а потом приказывали солдатам осуществить их замысел. При этом основная часть заслуг доставалась им. Поль был готов поделиться заслугами, поскольку знал: часть заслуг законно принадлежит ему. Почти всю жизнь он чего-то боялся, причем зачастую каких-то пустяков, и отчаянно хотел совершать смелые поступки, которые с такой легкостью совершал Мусса, но в последний момент всегда отступал или же делал, а сам ежился от страха. Однако сегодня все прошло по-другому, и Поль это знал. Сегодня было как в раннем детстве, когда на них напал кабан и они не успели испугаться. Поль чувствовал себя сильным, дерзким и совершенно неуязвимым.

Некоторое время они еще прислушивались, а когда полностью убедились, что никто за ними не гонится, расслабились и неторопливо зашагали по коридору. Поль и Мусса по очереди рассказывали Фрицу о своем сражении с пруссаками. Поль с уверенностью заявлял, что глаз у солдата выскочил и покатился по полу, словно металлический шарик. Мусса добавил: этот солдат, наверное, скоро умрет от полученной раны, если уже не умер. Фриц внимательно слушал, понимающе улыбался и не спорил с утверждениями ребят.

Потом заговорили о том, стоит ли кому-нибудь рассказывать о нападении на пруссака. Мальчишечья интуиция подсказывала: никто из взрослых не разделит их энтузиазма. Пожалуй, Гаскон поймет и даже втайне одобрит их поступок, поздравив с успехом, а потом схватится за палку. Посовещавшись, оба решили, что события этого дня будет благоразумнее добавить к длинному списку их секретов.

Вернувшись в подземные охотничьи угодья под собором, ребята с радостью увидели, что их затея с ловлей крыс удалась. Шум, поднятый пленницами, они услышали еще на подходе. Крысы неистово царапали когтями стенки жестяных ловушек. Тусклый свет фонаря осветил ловушки, переполненные грызунами. Десятки глаз взирали на мальчишек со злобой и страхом. Осторожно, чтобы длинные и острые зубы не впились им в пальцы, ребята стали вытаскивать крыс за хвосты и кидать в мешки. Полностью набив грызунами оба мешка, Поль и Мусса взвалили добычу на плечи и поднялись наверх. Мешки оказались тяжелыми; ребята едва их волокли.

По дороге Мусса заглянул в кладовку и достал тряпку, в которую завернул Фрица, после чего они вышли наружу. Близился вечер. На улице сильно похолодало. Курток у мальчишек не было. Они шли, ежась от холода. Крысы в мешках затеяли отчаянную возню, пищали и пихались. Все это, а также крысиные зубы и когти, иногда продиравшиеся сквозь рогожу, вынуждали идти медленнее. Прохожие с изумлением и отвращением смотрели на двух сорванцов. До площади у Отель-де-Виля Мусса и Поль добрались уже в сумерках, когда торговец собирался уходить. Он не сразу их узнал – после странствий по подземельям и охоты оба были перепачканы в крови, а одежда покрылась дырками.

– Мы принесли вам крыс, – гордо сообщил Поль.

Теперь торговец вспомнил:

– А-а, благородные крысоловы.

Взглянув на их раны, торговец решил, что все это – последствия ловли крыс. Он покачал головой, жалея беспомощных детишек буржуазии, которые из задачки на пятьдесят су наделали себе бед на сто франков. Да и крыс-то наловили совсем не так, как надо.

– Послушайте, а почему вы натолкали их, как селедок в бочки? Разве не видите, что они наделали?

Он указал на мешки, покрытые темными пятнами. Мальчишки этого даже не замечали. Развязав мешки и заглянув внутрь, они увидели чудовищное месиво из меха и крови. Оказавшись в тесном пространстве и отчаянно стремясь выбраться наружу, крысы атаковали друг друга. Почти все были покалечены или мертвы.

– Я не смогу их продать в таком виде. – Торговец понимал, каково этим богатеньким ребятам было ловить крыс и наполнять мешки, но растерзанных грызунов у него никто не купит. – В следующий раз не пихайте по стольку крыс в один мешок. Не больше шести, слышите?

Когда Мусса и Поль вытащили всех крыс, годных к продаже, торговец отсчитал деньги. При виде горстки сантимов оба упали духом. Разбогатеть на ловле крыс оказалось гораздо сложнее, чем они думали. Зато они нашли Фрица и задали перца пруссакам.

Получается, день прошел очень даже неплохо.

– Ого! – воскликнул Мусса, когда они подошли к шато. – Там твой отец.

Мусса увидел полковника на дорожке возле кухонной двери. Будь сейчас темно, они бы забрались к себе через крышу. В другое время, чувствуя, что им может влететь, ребята проникали в дом через кухонную дверь. Сейчас как раз был такой момент. Мадам Леавр, повариха, обычно поглядывала на них с укоризной, но никогда не выговаривала и пропускала на черную лестницу, давая возможность привести себя в порядок. Но сегодня этот фокус не пройдет. Жюль сидел возле задней двери на стуле, пытаясь раскурить трубку.

Ребята подошли к полковнику, стараясь ничем не привлекать к себе внимания и надеясь, что он их не заметит. Иногда так оно и было, но только не сейчас. Поль посмотрел на землю рядом со стулом, надеясь увидеть только пожухлую траву, но увидел бутылку, и сердце мальчика сжалось. Отец был пьян. Теперь жди беды.

– Где вы болтались? – сердито спросил полковник.

Опустив головы, мальчишки шаркающей походкой прошли мимо него. Жюль развалился на стуле, почти вдавившись в спинку. Было холодно, но он сидел без мундира и, кажется, не замечал холода. Остекленевшие глаза налились кровью. Из-за выпитого бренди язык его не слушался, и он комкал слова.

– Просто гуляли, отец. Нигде особо не были.

– Просто гуляли? В таком виде? Вы похожи на свиней, на грязных свиней! Как вы смеете являться домой такими? Сплошь в грязи да еще и в крови! У вас что, гордости нет? Изволь отвечать, Поль, и смотри на меня, когда я с тобой говорю! Я задал тебе вопрос.

Поль продолжал смотреть в землю, избегая встретиться взглядом с отцом. Он ненавидел моменты, когда отец вел себя подобным образом. В последнее время эти моменты не прекращались, поскольку Жюль пил целый месяц и его состояние только усугублялось. Характер у него стал скверным. Порой он выпивал столько, что засыпал во время обеда, уронив голову в тарелку. И все это происходило на глазах дяди Анри и тети Серены.

Однажды полковник исчез на целых три дня. Анри с Гасконом сели в карету и отправились его искать. Домой его привезли поздно вечером. Поль проснулся и с площадки второго этажа смотрел, как взрослые пытаются втащить отца в комнату. Дом наполнился зловонием блевотины.

Жюль срывался на всех обитателей шато. Он довел до слез даже мадам Леавр, что было почти невозможно, поскольку повариха обладала толстокожестью мула и не поддавалась на оскорбления. Но полковник де Врис умел беспощадно отхлестать словами, и приступы жестокости случались у него все чаще. Раньше никто не видел эту сторону его характера. Поля она пугала до смерти.

С недавних пор отец стал заниматься рукоприкладством, если Поль делал что-то недостаточно быстро или забывал сделать. Полковника могла спровоцировать любая мелочь вроде всклокоченных волос, которые сын забыл причесать. Жюль бил сына тыльной стороной ладони, произносил что-то невразумительное, а потом краснел, затихал и уходил. Но он ни разу не извинился перед сыном. В первый раз это настолько потрясло Поля, что мальчик расплакался, хотя ему и не было больно.

– Отец, прости. Я вовсе не хотел тебя огорчить, – забормотал Поль, не сделавший вообще ничего предосудительного.

В другой раз это произошло на глазах Анри. Лицо графа потемнело, и он уже хотел вмешаться, но потом сдержался. Позже Поль услышал их спор. Голоса звучали громко, затем послышался звон разбитого стекла, однако плотно закрытые двери мешали понять, что к чему.

После нескольких таких случаев Поль сообразил: лучше всего не попадаться отцу на глаза. Он не знал, как ко всему этому относиться. Отец изменился до неузнаваемости, причем с невероятной быстротой. В его пьянстве проявлялась та же быстрота, с какой прежде он отправлялся на войну, та же энергия и тяга к мести. Поль смотрел, как отец становится холодным и жестким, а резкие отцовские слова заставляли думать: «Если отец на меня сердится, я наверняка что-то сделал не так».

– Это пройдет, – говорили взрослые, стараясь его подбодрить, хотя на самом деле не знали, что еще сказать страдающему мальчику.

– Полковник – крепкий человек, – уверял Поля Гаскон. – Он выберется.

Серена негодовала на такое обращением с Полем и однажды попыталась поговорить с Жюлем о сыне. Момент она выбрала на редкость неудачный: полковник был пьян.

– Возвращайся туда, откуда явилась! – заорал на нее Жюль. – Разбирайся с верблюдами. На это тебе мозгов хватит.

Серена влепила ему пощечину, вложив в удар всю силу. Даже рука заболела. Жюль лишь засмеялся и, пошатываясь, ушел. Этого никто не видел. Потом Серена плакала втихомолку. Сказать графу она не решилась. На следующий день Жюль ничего не помнил.

– Он не хочет тебя обидеть, – говорила она Полю. – Он не злится на тебя. Твой отец просто болен.

Элизабет почти не бывала дома, приезжая поздно вечером или оставаясь ночевать в другом месте. Полной уверенности в этом у Поля не было. Он думал, что родители больше не спят в одной комнате. Элизабет видела, как характер мужа становится все агрессивнее, и чувствовала необходимость объяснить это Полю, с трудом подбирая слова.

– Это все газетные статьи виноваты, – говорила она сыну.

Парижские газеты сделали Жюля мишенью для своих язвительных нападок и с самого суда не оставляли его в покое. Тогда они трубили, что оправдательный приговор позорно сбежавшему полковнику – результат чьего-то влияния, подкупа и царящей коррупции. Они бичевали его с первых полос. Газеты целиком перепечатали рапорт Делеклюза, не собираясь давать каких-либо опровержений. Обвинитель снабдил газетчиков подробностями, которые те обильно приукрасили.

Портреты Жюля появлялись почти в каждом выпуске, пока его лицо не сделалось известным наравне с лицами Гамбетта и Трошю. Его легко узнавали на улице и сторонились, словно бешеного пса. Интерес к его истории подогревался другой – о простом сержанте по имени Игнатиус Хофф, который под покровом ночи выбирался из города на вражеские позиции, резал глотки прусским часовым и возвращался с их шлемами в качестве трофеев. Газеты вели тщательный подсчет убиваемых им врагов, которых только в ноябре было около тридцати. Подвиги сержанта стали легендой. Контраст был разительным.

Через десять дней после освобождения Жюль начал прикладываться к бутылке. Он вернулся в шато после пятой или шестой попытки предложить свои знания и опыт защитникам Парижа. Бригады были плохо обучены, слабо организованы и нуждались в офицерах, подобных Жюлю.

– Они не захотели взять меня на службу, – только и сказал он, вернувшись домой. – Не взяли сейчас и не возьмут потом.

Жюль очистил мундир от следов яиц и кое-чего похуже, чем бросались в него гордые солдаты сил обороны, и стал искать утешения в крепкой выпивке.

Поль изо всех сил старался отгородиться от происходящего, делал вид, будто все идет как надо. Его разум цеплялся за надежду, что отцовское помрачение скоро закончится. Он видел, как мать, пока отец находился в тюрьме, вылезла из своей скорлупы, и ждал, когда это случится с отцом. По утрам Поль просыпался полным надежд, торопился увидеть отца и узнать, не рассеялись ли тучи на отцовском горизонте и не позволит ли ему отец снова полировать саблю или выполнять какие-то поручения. Но стоило ему взглянуть на Жюля, и надежда тут же гасла. По сердитым отцовским глазам было видно, что сегодняшний день пройдет в точности, как вчерашний и позавчерашний.

Однако сейчас был ранний вечер – опасное время, когда ярость полковника достигала высшей точки. В Жюле нарастал гнев на сына, посмевшего явиться поздно, да еще в непотребном виде.

– Прости, отец, – произнес Поль. – Мы играли в…

– Заткнись! Не желаю слышать о твоих забавах! Город окружен пруссаками, люди начинают голодать, а ты, видите ли, играешь! Играешь! Где твое чувство уважения?

Поль молча слушал длинную и жаркую отцовскую тираду, полную язвительных оскорблений. Мусса беспомощно стоял рядом, сознавая, что нужно либо уходить, либо чем-то помочь двоюродному брату. Теперь он понимал, какие чувства испытывал Поль, вынужденный сидеть и смотреть, пока сестра Годрик подвергала его самого очередному наказанию. Муссе подумалось, что монахини и полковники учились обращению с людьми по одним и тем же учебникам.

Забывшись, Поль сделал попытку изменить неприглядное отцовское впечатление об их занятиях. Он нарушил обещание, данное Муссе, и выдал тайну сегодняшнего дня.

– Постой, отец. Ты не так понял, – сказал он. – Мы были в туннелях под городом. Мы видели пруссаков в пещере. Одному мы выстрелили из рогатки в глаз и ранили. Сильно ранили. Отец, представляешь? Теперь ему придется возвращаться в Пруссию! Мы помогали городу по-настоящему!

Выслушав часть объяснений сына, полковник поднялся на нетвердые ноги. Поль продолжал говорить. Лицо Жюля багровело, глаза щурились, зубы сжимались. У него тряслись руки. Трубку он швырнул на землю.

– И ты тоже? – спросил он. – Ты тоже издеваешься надо мной? Родной сын желает показать, как взрослому мужчине надлежит воевать с пруссаками? Десятилетний мальчишка сделал то, чего не удалось полковнику? Да как ты смеешь… – Ему не хватило слов, и несколько секунд губы двигались в молчаливом гневе. – Ты малолетний мерзавец! – наконец заявил полковник.

Он ударил сына по щеке, отчего Поль упал и поднял руки, загораживаясь от нового удара. Щека сделалась ярко-красной.

– Отец, пожалуйста, не надо! У меня и в мыслях не было издеваться над тобой. Я сказал правду! Спроси Муссу. Мы действительно ранили того пруссака! Я думал, ты будешь гордиться!

Жюль не слушал. Ему на глаза попался завернутый в тряпку предмет, который при падении выронил Поль. Тряпка немного развернулась, обнажив череп. Покачиваясь, Жюль наклонился и поднял его.

– А это, значит, череп убитого тобой пруссака? – спросил полковник, вытаскивая череп из тряпки. – Боже мой, Поль, где вас обоих носило?! Вы никак начали красть из могил?

Размахнувшись, Жюль отбросил череп. Мусса и Поль были бессильны вмешаться. Ребятам оставалось с грустью смотреть, как Фриц ударился о каменную стену дома. Старый, высохший череп разлетелся на тысячу кусочков. Осталась лишь челюсть, упавшая на землю.

Фриц по-прежнему улыбался.

После трех месяцев в четвертом классе, где учительствовала сестра Годрик, Мусса научился жить в этом школьном аду. Он считал свою жизнь чем-то похожей на жизнь солдата в крепости, где приходится уворачиваться от пуль и принимать «угощение» в виде картечи. Кажется, он научился понимать монахиню, с которой был вынужден сосуществовать, а это давалось ему нелегко. Их отношения по-прежнему напоминали фейерверк, по-прежнему хватало трений и проверок воли на прочность, но, по мнению Муссы, он платил сестре Годрик той же монетой, а порой, пусть и в мелочах, выигрывал. Он знал, что в конце учебного года его ждут неутешительные итоги. Монахиня отказывалась проверять задания, которые он подписывал «Мусса», но так он подписывался везде. Мусса решил, что поговорит с отцом и попросит вообще забрать его из этой школы. Ведь они богаты, очень богаты, и нет смысла продолжать учебу в приходской школе. Отцовские деньги позволяли купить собственную школу и нанять учителей, каких пожелаешь. Правда, все это нужно было облечь в правильные слова и логично представить отцу, но Мусса не сомневался, что они с отцом поймут друг друга. Между тем времени становилось все меньше. Через месяц выдадут табели, и тогда настанет день серьезного разговора с отцом.

После порки, которую Мусса получил за змею, одноклассники, за исключением Пьера, оставили его в покое. Ребята ненавидели и сторонились Муссу и в то же время уважали, пусть и нехотя, за стойкость, с какой он выдержал наказание, и за противостояние сестре Годрик. Мальчишки знали, что у них бы на это духу не хватило, но, возможно, важнее было то, что они знали, что Мусса способен их поколотить.

Если не считать провального табеля, который он наверняка получит, этот год почти ничем не отличался от его предыдущих школьных лет. Мусса был уверен, что выдержит все невзгоды, отчего слегка расслабился.

Вот тогда-то сестра Годрик и увидела его амулет.

Наступило время ежедневной молитвы. Сначала монахиня попросила всемогущего Бога надзирать за юными душами учеников приходской школы, затем воззвала о каре для пруссаков, осадивших город. По мнению Муссы, это была хорошая молитва, хотя, если бы Бог действительно слышал сестру Годрик, как она утверждала, враги были бы давно мертвы. Как всегда, Мусса слушал молитву со склоненной головой, но глаза не закрывал. Это была одна из его маленьких побед и маленьких побед монахини. Если он не закрывал глаза, но склонял голову, сестра Годрик считала, что он оказывает должное почтение Господу, а Мусса ощущал должную степень свободы. Они с учительницей не говорили на эту тему, но оба пришли к компромиссу.

Утром Мусса одевался второпях, и амулет оказался висящим поверх рубашки. Во время молитвы он рассеянно теребил подарок аменокаля.

Получай!

Мусса подскочил. От благодушного состояния не осталось и следа. Паддл монахини и сейчас действовал на него как неожиданный удар грома.

– Мишель, с чем это ты играешь во время молитвы? – спросила сестра Годрик, ткнув в амулет концом паддла.

Мусса отстранился. Она не имела права прикасаться к амулету.

– Да просто так, сестра, – ответил он и стал запихивать амулет под рубашку.

Однако монахиня сжала пальцами шнурок у самого основания его шеи.

– Нет, Мишель, это не просто так. Я не дурочка и милостью Божьей не родилась слепой. Я хорошо вижу, что́ висит у тебя на шее. Я спросила, что это, и ты должен мне ответить.

– Это мой амулет, сестра.

– Ah, une amulette![52] Побрякушка для неверующих. И какое же зло ты отводишь от себя этим амулетом, Мишель?

– Я… не знаю, сестра. Он приносит мне удачу, только и всего.

– Удачу! – презрительно повторила она. – Отдай его мне.

Лицо Муссы вспыхнуло, сердце забилось. Ну почему он сразу не убрал амулет под рубашку, где тот и должен находиться? И почему она так прицепилась к его личной вещи?

– Сестра, он мой. Он принадлежит мне. Он мне нужен. Я никогда его не снимаю. Он спас мне жизнь.

– Надо же, спас жизнь! Какой удивительный амулет, наделенный богоподобными силами!

– Сестра, он спас мне жизнь.

– Отдай его мне!

– Не отдам!

Муссе не верилось, что это происходит на самом деле. Что угодно, только не амулет. Мусса вскочил из-за парты и бросился к двери, однако сестра Годрик поймала его за плечо и грубо вернула на место. Отложив паддл, освободившейся рукой она схватилась за амулет, норовя снять его с шеи. Мусса извивался. От отчаяния его лицо стало красным. Он вцепился в амулет, не давая сестре Годрик его снять, затем разжал пальцы, боясь, как бы монахиня не сломала его.

Сестра Годрик зажала амулет в поднятой руке, показывая всему классу. На темном кожаном шнурке покачивался кожаный мешочек, плотно зашитый по краям, отчего никто не знал о содержимом. Для сестры Годрик это было орудие поклонения дьяволу, языческое приношение ложным богам, зловредное украшение, принадлежащее ритуалам вуду и жертвоприношениям дикарей. Хуже того, амулет являл собой прямое отрицание силы всемогущего Бога.

– Это мерзость перед лицом Бога, – сказала сестра Годрик, голос которой звучал все громче. – Это нарушение Его заповедей. Святотатство. Существует только одна Церковь и один истинный Бог, а это, – она качнула шнурок, – это не Его таинство. Мишель подверг опасности свою вечную душу тем, что надел амулет, приписал ему ложные силы и посмел принести в класс.

Глаза Муссы приклеились к кулаку монахини. Его захлестывал страх, ибо он не знал, как она поступит с амулетом.

В отличие от Муссы, сестра Годрик не собиралась оставлять все, как было. Если перемирие между ней и строптивым учеником и длилось дольше обычного, это еще не означало, что он укротил свою гордыню. Он по-прежнему оставался агнцем Божьим, но с болезнью, которая могла заразить все ее стадо. Он был отравлен потугами на независимость, что для нее оставалось столь же отвратительным, как дыхание самого дьявола. Сестра Годрик подумывала уничтожить амулет: взять ножницы и изрезать на кусочки. Пусть все видят. Но, читая выражение на лице Муссы, она мгновенно поняла, что держит в руке инструмент для подчинения его своей воле. В глазах Муссы была растерянность, какой она прежде не видела даже во время наказаний. Амулет означает для него все. Отпустив плечо Муссы, она подошла к столу, взяла лист бумаги и торопливо набросала рисунок. Затем сестра Годрик пришпилила свое произведение на классной доске, где имелись гвоздики для развешивания наглядных пособий. Это было грубое изображение сатаны, из лба которого торчала шляпка гвоздя. На тот же гвоздь она повесила амулет. Казалось, амулет висит у дьявола на шее. Довольная делом рук своих, она повернулась к классу.

– Монета, на которой нет лика Князя Небес, не имеет места в царстве Его, – серьезным тоном произнесла сестра Годрик. – Труды человеческие, на которых не запечатлена Божья любовь, не имеют ценности на небесах. Перед вами богохульное изделие, предмет магии и колдовства, которым нет места в нашей жизни. Амулет – знак слабости, знак подчинения злу. Теперь он висит там, где и должен висеть, на самой подходящей шее. Запомните: они принадлежат друг другу. Все недели, пока амулет здесь висит, вы будете наблюдать за Мишелем и увидите, что, вопреки его верованиям, ему для удачи не нужны никакие амулеты. Человеку вообще не нужна удача, когда у него есть Господь.

Сестра Годрик выдвинула ящик стола. После случая со змеей она всегда сначала осматривала содержимое и лишь потом протягивала руку. Из ящика она извлекла небольшие четки. Подойдя к парте Муссы, она покачала четками перед ним:

– Мишель, для праздных рук, не знающих, чем себя занять, нет ничего лучше, чем это. Ты усвоишь этот урок и однажды поблагодаришь Господа за Его свет.

Мусса даже не попытался взять у нее четки. Она положила четки на парту и повернулась к нему спиной. Настало время проводить занятия.

Ударь сестра Годрик Муссу копьем в сердце, это подействовало бы на него не так, как отобранный амулет. Весь остаток занятий он тупо сидел за партой, потрясенный, раздавленный. Монахиня забрала у него защиту, его щит, заслонявший от враждебного мира. Амулет спас его от кабана и французских пуль, не говоря уже про болезни, несчастные случаи и, быть может, еще что-то, о чем он не подозревал. Внутри амулета обитал дух и добрая воля туарегского дяди, которого Мусса никогда не видел. Мать рассказывала ему про аменокаля, и Мусса представлял его величественным, властным и мудрым. Такой человек ни за что бы не подарил ему амулет, не будучи уверенным в защитных силах своего подарка. В чудесные свойства дядиного подарка Мусса верил не меньше, чем в утренний восход солнца.

Во время перемены он остался сидеть за партой, пока сестра Годрик не выпроводила его из класса. Но и тогда он лишь вышел за дверь. Ему не хотелось идти к одноклассникам. Без амулета Мусса ощущал себя голым. Он поглядывал на доску, проверяя, там ли его сокровище. Мусса очень боялся, что в его отсутствие монахиня куда-нибудь выкинет амулет и тот исчезнет, а он даже не будет знать, где искать. Уроки для Муссы перестали существовать. Сестра Годрик что-то говорила, однако он ничего не слышал. Поль пихал его локтем, убеждая не усугублять свое положение. Амулет висел на шее нарисованного дьявола, а Мусса ломал голову над тем, что теперь делать.

После занятий он дождался, пока класс не опустеет. В жизни Муссы наступил один из тяжелейших моментов. Он подошел к столу. Сестра Годрик что-то писала.

– Да, Мишель, – сказала она, не поднимая головы. – В чем дело?

– Сестра, я сожалею, что принес амулет в школу.

– Я тоже, – резко ответила она.

– Сестра, если вы позволите забрать его домой, обещаю, что не стану его надевать и больше никогда не принесу в класс.

В его голосе звучали мольба и отчаяние, чего прежде она не слышала. Монахиня была довольна. Ее предположение оказалось верным. Слабое место этого упрямого мальчишки теперь находилось в пределах досягаемости.

– Становись на колени, Мишель, – велела сестра Годрик. – Склони голову и закрой глаза.

Мусса догадывался, что она потребует чего-нибудь в этом роде. Если подчиниться, она станет более уступчивой. Он замешкался. Пусть думает, что он принимает решение, однако решение уже было принято. Мусса опустился на колени и закрыл глаза. Локтями он уперся в ее стол, молитвенно сложив руки.

– Будем молиться.

Начали с «Отче наш», за которой последовала покаянная молитва. Мусса вслед за монахиней повторял слова, обещая больше не грешить. Затем она потребовала, чтобы он вслух сказал свою молитву, какая у него сложится. Мусса мучительно подбирал слова. Он не произносил молитв с тех пор, как перестал молиться, и никогда не делал этого в присутствии других.

– Отец, прости мне мои грехи, – начал он, с этими словами затруднений не было, ибо так начинались многие молитвы. – Я знаю, нельзя было приносить амулет в класс. В смысле, в собор Сен-Поль. Ведь это Твой дом. Я не хотел причинить ему вред. Боже, я выучил свой урок. Обещаю, что больше этого не сделаю…

Мусса не сказал: «Если Ты заставишь ее вернуть мне амулет». Как-никак, а дурой сестра Годрик не была. Обыкновенная монахиня и не более того.

Заканчивая молитву, Мусса едва не забыл обязательные слова:

– Во имя Иисуса, аминь.

– Аминь, – повторила сестра Годрик.

Он открыл глаза. Они были полны надежды, что он исправил положение.

– Сестра, теперь я могу его взять?

– Мишель, тебе еще долго идти по пути Божьего спасения. Я нахожу твои слова корыстными и ясно вижу твои побуждения. Ты ценишь свою гордыню превыше души, которая находится у тебя в смертельной опасности. – Сестра Годрик встала и холодным жестом показала, что не задерживает его. – Амулет останется там, куда я повесила его.

– Сестра, ну пожалуйста, – дрожащим, умоляющим голосом произнес Мусса. – Я сделаю все, о чем ни попросите.

– Мишель, не я тебя прошу, а Господь. Когда ты это поймешь, когда искренне в это поверишь, я сразу узнаю. Я отдам тебе амулет, и ты сам его уничтожишь. А сейчас ступай и не мешай мне.

Мусса замотал головой, пытаясь понять случившееся. Он чувствовал, что его предали. Внутри закипела ненависть. Дрожа от злости, он встал с колен:

– Вы меня обманули! Вы хуже дьявола. Я вас ненавижу! Ненавижу!

Сестра Годрик не дрогнула. Ее глаза оставались буравящими, холодными и жесткими. Она знала: Мусса у нее в руках. Еще немного – и он пойдет путями Господними.

Ослепленный слезами и гневом, Мусса выскочил из класса. Он обещал себе, что убьет сестру Годрик, что выкрадет амулет, а если понадобится, сожжет собор дотла. Он не знал, что теперь делать, и хотел умереть.

Глава 13

Вы живете среди шакалов… Ваше сословие вас забудет. Они обратятся против вас и сожрут заживо.

Каждую ночь к нему во снах приходил Делеклюз с насмешками и издевательствами. Каждую ночь капитан повторял: «Ваш мир обречен». Полковник смеялся над этим абсурдным утверждением. Он был убежден в стойкости империи, не боясь пророчеств Делеклюза и не веря в них. Услышав эту фразу сегодня, он плюнул мерзавцу в физиономию. Порыв ветра подхватил плевок, закружил в воздухе и швырнул на щеку Жюля. Увидев, Делеклюз покатился со смеху. Вам это очень идет, полковник.

Как всегда, он проснулся, окруженный завесой боли. Голова раскалывалась, в висках стучало. Язык распух. Во рту и горле пересохло, а ощущаемый вкус напоминал помойку. Жюль зажмурился, с ужасом встречая новый день, с которым не желал сталкиваться. Его дни напоминали череду гноящихся ран, где завтра будет похоже на вчера, а сегодня, застрявшее посередине, ничем от них не отличалось. Он ненавидел просыпаться. В комнате было темно. Жюль лежал один. Вторая половина кровати пустовала. Была ли здесь Элизабет? Жюль не помнил. Хотя вряд ли. Она больше не спала в супружеской постели. Он сомневался, ночевала ли она в шато. Ему было все равно.

Он сел, а затем с неимоверным усилием встал. От излишней поспешности сильно закружилась голова. Жюль снова сел и обхватил голову. Ну почему она так ужасно болит? Он понятия не имел, сколько выпил вчера. Где он был? Дома? Или в другом месте? Был ли с ним кто-нибудь еще? Смутно вспомнился Поль и обед. Нет, то было позавчера. Кто-то кричал, чье-то лицо мелькало у него перед носом. Он был зол и… он кого-то ударил? Кажется, нет. Но наверняка он не знал. Самое скверное – не знать, нанес дикарь удар или нет. Жюль не представлял, что мог ударить кого-нибудь из близких. За все годы, каким бы разгневанным он ни был, он всегда управлял своим характером. Его гнев был застегнутым на все пуговицы и упрятан внутри. А когда гнева скапливалось очень много, всегда можно было разрядиться на солдатах. Но даже к ним он не применял рукоприкладство. Он добавлял им муштры, урезал пайки или заставлял проводить всю ночь под дождем. Потом он вспомнил и содрогнулся, до глубины души прочувствовав свое воспоминание. Он ударил Поля. Жюль это знал. Как и при каких обстоятельствах – он не помнил, но сам удар остался в памяти. Что, черт побери, заставило его ударить Поля?! Ничего, совсем ничего, однако он разъярился и подогрел свой гнев алкоголем, после чего тот взял верх, и Жюлю уже было себя не сдержать. Он не знал, что происходит. У него внутри обитал кто-то чужой; незнакомец, который жил в бутылке, откуда и появлялся; незнакомец с лицом гнева, сильными руками, полными ужасного яда. Ярость незнакомца нарастала, пока не сделалась слепой, и уже никакая сила на земле не могла его удержать.

Когда у Жюля прояснялось сознание, он ощущал себя старым, усталым и потерянным. Даже простые занятия вроде одевания, еды или причесывания требовали усилий. Его прежний отменный аппетит пропал. Жюль бродил по дому, заходя в комнаты и не зная, зачем туда вошел. Он листал журналы Анри, но строчки расплывались, и он не понимал, о чем там написано. В кладовой он бесцельно пялился на наклейки коробок и банок. Побродив, он садился на стул и смотрел на скачущих по крыше белок.

Он всячески избегал встречаться с сыном, общения с которым так жаждал, но не знал, как заговорить с мальчиком. Что сказать Полю – он тоже не знал. Он и раньше-то не знал. Год за годом слова текли скупым ручейком. Теперь их не стало вовсе, и, когда отец и сын встречались глазами, отец, чувствуя себя чужим, первым отводил взгляд. Это было самое жуткое из всех чувств – ощущение немоты и стыда перед собственным сыном.

Жюль сидел на кровати и чувствовал подступающую тошноту. Горло быстро наполнялось желчью. Торопливо встав, он доковылял до ночного горшка. Там он опустился на колени, обхватил горшок и низко наклонился. Жюля безостановочно рвало. Он исторгал отвратительную желтую массу и не мог остановиться. Позывы на рвоту не прекращались; они выворачивали кишки, вызывая кашель и новые спазмы. Жюль прижался щекой к прохладной медной стенке горшка и так стоял, пока эта пытка не закончилась. Потом он поднялся, плеснул воды в умывальник и прополоскал рот. Вода смягчила горло, однако боль осталась, и притушить ее могло только время. Но он уже не знал, сумеет ли время это сделать.

Он заметил, что жалюзи не опущены. За окнами было темно. В шато все спали. Измученный рвотой, Жюль вернулся в кровать, но по пути увидел на комоде измятые бумаги. Его вновь обдало волной ужаса. Он вспомнил вчерашний вечер, не весь, но часть, и почувствовал, как внутри опять поднимается отчаяние.

Элизабет здесь не появится ни сегодня, ни вообще. Он узнал о ее поступке. Жюль рылся в шкафу, разыскивая бутылку, и перевернул коробку с бумагами. Он увидел ярко-красную восковую печать епархии, а потом и свое имя. Это заставило его прочитать содержание. К тому моменту он уже прилично выпил и потому не сразу понял написанное. Жюль прочитал документ дважды, пока не убедился, что никакой ошибки там нет. Церковь обязывалась пожизненно выплачивать Жюлю и Элизабет де Врис огромную сумму денег, а после их смерти – выплачивать Полю половину суммы.

Когда в комнату вошла Элизабет, Жюль показал ей документ. Жена побледнела и поспешила забрать бумагу.

– Дорогой, тебе незачем беспокоиться по этому поводу, – весело защебетала она. – У тебя и так забот хватает. А об этом позабочусь я.

Она повернулась, собравшись уйти.

– Не говори, что мне незачем беспокоиться! – загремел Жюль. – Я прочитал. Объясни, что это значит. Я имею право знать.

– Когда ты пьян, с тобой так трудно разговаривать.

Элизабет вновь попыталась уйти, однако Жюль схватил ее за плечо и повернул лицом к себе.

– Не смей увиливать! Я не настолько пьян, чтобы не понимать. Здесь что-то не так. Рассказывай, в чем дело!

Элизабет вздохнула. Значит, он все-таки нашел. Она знала: рано или поздно это случится. Уж лучше рано.

– Что ж, ты прав. Ты имеешь право знать, что я сделала ради твоего блага.

Присев на кровать, Элизабет спокойно рассказала мужу о своей сделке с епископом. Ровным, непринужденным тоном она поведала все. Жюль был настолько ошеломлен, что забыл про бутылку и тяжело плюхнулся на стул. Он долго не мог вымолвить ни слова, переваривая услышанное.

– Как ты могла так поступить с Анри? – наконец спросил он. – Как ты могла? Он наш ближайший родственник. Мы живем в его доме.

– Он ничего не сделал для нас. А дом этот принадлежал твоему отцу. Как благородно, что твой брат соизволил выделить малую часть дома для нашей семьи. Он владеет семейным богатством, хотя сам не заработал ни су. До чего же твой братец великий, щедрый и благородный человек! – Голос Элизабет был пронизан горечью и сарказмом.

– Он старший. Все это принадлежит ему по праву наследования. Ты это знаешь.

– Я знаю другое. Жюль, ты попал в жуткую и запутанную историю, оказался в тюрьме и предстал перед судом по обвинению в дезертирстве. Я сделала все, что в моих силах, чтобы вытащить тебя оттуда. Я это сделала ради нашей семьи. Нашей.

– Анри тоже относится к нашей семье, – глухо произнес Жюль.

– Возможно, к твоей семье. Но для нас с Полем он не сделал ничего. И потом, он спокойно это переживет. Его богатство уменьшится на какую-то ничтожную долю. Зато для нашего благосостояния это означает все.

– Но почему ты не обратилась к нему самому? Он бы охотно согласился. Он бы обязательно помог. Он делал для меня все, что в его силах.

Элизабет презрительно засмеялась:

– Жюль, он слаб. Он не сделает ничего, что противоречило бы установленному порядку. От него так и разит порядком. Он бы ни за что не вмешался и не спас тебя от расстрела так, как это сделала я и как это надо было сделать. Боже мой, Жюль, он уповал на справедливость и считал, что тебя должны освободить! Он совершенно не понимает сути происходящего. Или ты предпочел бы оказаться перед дулами винтовок расстрельного отряда? Я сделала то, что необходимо было сделать. Твой брат нанял адвокатов, но спасла тебя я. И спасая тебя, я обеспечила еще и наше будущее. Жюль, я сделала это для нас. Неужели ты этого не понимаешь? Неужели не видишь? Я хочу, чтобы мы снова жили семьей. Я хочу для нас свободы. Хочу, чтобы наша семья имела то, чего она достойна.

Элизабет встала, подошла к стулу, на котором сидел Жюль, опустилась на колени, попыталась его обнять и убедить согласиться с тем, что она сделала. Жюль грубо оттолкнул ее. Его взбесил откровенный рассказ жены и – не в последнюю очередь – купленное ею освобождение. Она подорвала в нем уверенность, что его оправдали за недоказанностью состава преступления, поскольку обвинения против него были смехотворными и он действительно невиновен. А получается, гнусные домыслы газет и толпы с самого начала оказались правдой. Оправдательный приговор был куплен. Жюль всегда жил по правилам. Да, ему были присущи высокомерие и консерватизм, но только не размытые принципы. Теперь его трясло от собственной наивности. Выходит, он не знал, в каком мире живет и кто его окружает.

– Думаешь, я с этим соглашусь? Неужели ты хотя бы на секунду допустила, что я повернусь спиной к родному брату?

– Я думала только о том, что тебе не наплевать на своих жену и сына.

– Боже мой, Элизабет! – Он устремил на нее тяжелый взгляд, его плечи поникли, и он распластался на стуле. – Я и понятия не имел. Ты всегда проворачивала свои мелкие делишки, всегда старалась, чтобы вышло по-твоему. Я тебе это позволял. Часто. Уже и не помню, сколько раз. Но то, что ты сделала, – это зло. Настоящее зло. Честное слово, даже не знаю, что по мне больнее ударило: твоя способность на такие поступки или понимание, насколько же я глуп. – Жюль печально покачал головой. – Естественно, я расскажу Анри. Результаты твоей аферы будут аннулированы.

Сказано было весомо, безапелляционным тоном. Он принял такое решение и не отступит. Элизабет сознавала, что проиграла и дальнейший спор не имеет смысла.

– Этим ты только навредишь сыну и жене.

– Элизабет, ты мне не жена. Моя жена умерла давным-давно, а я даже не знал. О сыне я позабочусь, как заботился всегда. Богатым ему не стать, но у него будет достойная жизнь, несмотря на случившееся и несмотря на тот вред, который ты нанесла ему и нашему имени.

Элизабет встала. Ее глаза гневно сверкали. Руки сжимали драгоценный договор с епископом.

– Рассказывай брату, если хочешь. Счастья тебе это не принесет. Что сделано, то сделано, и ни ты, ни граф не сможете переиграть это в обратную сторону. А ты, Жюль, идиот, никчемный человечишка. Я тебя презираю. Давай топи себя дальше в бутылке.

Остальное он помнил смутно. Он знал, что его гнев прорвался наружу и он ударил Элизабет, вложив в удар всю бурлящую ярость и беспомощность. В комнате был сломан стол. На полу валялись сорванные с карниза фиолетовые шторы Элизабет, а у изножья кровати – куски разбитого блюда. Как все это произошло, Жюль не помнил. Помнил крик. Помнил, что она не проронила ни слезинки, а уходя, наградила его взглядом, полным ненависти и удовлетворенности собой. Потом он много выпил. Об этом Жюль знал по нынешнему тягостному состоянию. Неожиданно изнутри вновь поднялась яростная волна желчи. Он лег на пол в обнимку с горшком, давясь и исторгая желчь, пока у него не заболели все внутренности.

После этого ему стало легче. Он пролежал на полу около часа не шевелясь, с открытыми глазами, не сосредоточенными ни на чем. Потом встал и снова прополоскал рот. Жюль ходил из угла в угол, не зная, чего хочет. Бесцельность, эта чертова бесцельность! Время недавно перевалило за полночь. Ему теперь не уснуть, если только он снова не приложится к бутылке. Она стояла на комоде. Жюль было потянулся к ней, но остановился. Сама мысль о новой порции вызвала тошнотворные ощущения. Великолепно! Даже спиртное в меня уже не лезет.

Жюль встал напротив каминной полки, над которой всегда висела его сабля с эфесом из слоновой кости и головой орла на конце. Сабля принадлежала его отцу, а еще раньше – деду и прадеду. Длинный клинок сабли проливал кровь врагов Франции в битве при Ватерлоо и в Крыму. Он же проливал кровь сынов Франции во время революции 1789 года. Вместе с Жюлем сабля побывала на трех континентах. Она и там проливала кровь врагов и рассекала их тела, но клинок всегда оставался сверкающим и острым как бритва, готовым воздать честь тому, кому принадлежало это славное оружие.

А теперь над каминной доской была пустая стена. Саблю, как и многое другое, он утратил, попав в плен к Делеклюзу.

У Жюля имелась другая сабля, подаренная ему после итальянской кампании и хранившаяся в шкафу. Он достал саблю из деревянного футляра и присел на стул у окна. Оттуда открывался вид на большую каштановую рощу, тянущуюся вдоль длинной дороги к реке. Серп луны довольно ярко освещал местность. Жюль смотрел, как легкий ветер шевелит голые ветви. Листья полностью опали, и деревья стояли в ожидании белого зимнего покрова. Жюль распахнул окно. Холодный ветер наполнил комнату ночным воздухом поздней осени. С комода на пол полетели бумаги. А за окном было тихо и спокойно. Жюль неподвижно просидел у окна несколько часов. Голова продолжала раскалываться, но мысли постепенно прояснялись.

Жюль обнаружил, что рука сжимает игрушечного солдатика, которого Поль подарил ему целую вечность назад. С того самого дня, как сын на вокзале вручил ему подарок, солдатик постоянно находился у Жюля в кармане. Вместе с ним деревянный воин пережил падение империи и гнусную авантюру спятившего Делеклюза. Солдатик был его спутником в тюремной камере и видел, как рушится карьера полковника, а затем и брак. Жюль снова и снова вертел в руке фигурку с прутиком вместо правой руки, шлемом из половинки скорлупы грецкого ореха и пуговицами, нарисованными на мундире. Солдатик глуповато улыбался. Жюлю нравилось его разглядывать. Со временем у солдатика появился характер и истории из собственной жизни. Кусок дерева, полученный от сына, сделался чем-то значимым. Как хорошо, что Поль подарил ему этого солдатика!

Полковник сидел, а время тянулось еле-еле. Он пытался понять, когда именно все в его жизни вдруг пошло по какой-то чудовищной кривой и почему его поступки причиняли только вред стольким людям. Он уже не надеялся, что когда-нибудь сумеет все исправить. Его гвардейцы погибли, все до единого. Смерть рядового Этьена тоже на его совести. Его брак распался. Жена обманула его брата. Сын стал для него чужим. Императорская гвардия, которой он посвятил жизнь, распущена и дискредитирована. Его военный опыт, его готовность сражаться оказались ненужными даже сейчас, когда пруссаки стоят у самых ворот города. Суд оправдал его, но лишь потому, что судейским за это заплатили. Люди его поносили; эта жестокая, непостоянная публика, превратившая его жизнь в ад. Делеклюз выполнил свое обещание. Слова тогдашнего проклятия, казавшиеся бредом, в точности исполнились.

Я желаю уничтожить не вас, полковник, а вашу честь.

Время ползло, наполненное кошмарами. Демоны вились вокруг Жюля и раздували свой огонь, пока языки жаркого пламени не начали обжигать душу. Его глаза и руки постоянно возвращались к сабле. Дорога была долгой и чудовищной, но теперь, когда у него в руках появилась сабля, Жюль отважился увидеть конец пути. На протяжении последних месяцев эта мысль посещала его не раз. Жюль всегда отгонял ее, поначалу с ненавистью, отвращением и абсолютным убеждением. Однако со временем подобные мысли стали появляться все чаще, а его протесты слабели. Идея все меньше пугала его, и в какой-то момент, в какой – он не знал, Жюль вообще перестал сопротивляться. Сейчас, когда он сидел у окна, мысль явилась снова и не желала уходить. Когда Жюль наконец впустил ее, когда она захлестнула его и прошла сквозь него, он почувствовал благословенное облегчение. Печаль почти исчезла. Он так устал от всего этого, устал от сражения с собой, от состояния живого мертвеца. Так легко это оборвать, так легко, если бы не Поль. Больше его ничто не держало. И в то же время Жюль сознавал, что Анри всегда был для Поля в большей степени отцом, нежели он сам. И во многом более достойным отцом. Да и Серена проводила с Полем больше времени, чем родная мать. Конечно, Поль будет страдать, но в конце концов у сына все сложится хорошо.

Жюль встал и с целеустремленностью, какой не испытывал очень давно, начал готовиться. Пройдя к письменному столу, он достал несколько листов бумаги и ручку. Он написал письмо брату, где рассказал про то, что случилось с собственностью Анри, припомнив все подробности, услышанные от Элизабет. Он извинился за тяготы, которые доставил им всем, и за то, что возлагает на их плечи новую ношу. Жюль попросил брата как и прежде заботиться о Поле. Закончив это письмо, он написал второе, адресованное Полю, после чего положил письма в разные конверты и запечатал.

Подойдя к шкафу, Жюль бережно снял с вешалки свою парадную форму. Она была чистой и выглаженной: ослепительно-белый мундир, малиново-красные брюки, сверкающий ремень, красный пояс, все нашивки и знаки отличия – эти яркие памятные точки его прежней жизни – на месте. Жюль стал одеваться. Движения его были предельно точны. Он уделил пристальное внимание каждой мелочи, проверяя, чтобы все было так, как надлежит.

Закончив, Жюль придирчиво оглядел себя в зеркало и остался доволен. Он достал из футляров пистолеты и прикрепил к поясу саблю. Потом закрыл окно, чтобы не выстуживать остальные помещения шато. Тихо закрыв дверь, он спустился в холл. Письма он положил на столик у входа, где их обязательно увидят, а затем снова поднялся наверх.

Он тихо шел по длинному темному коридору. Света ему не требовалось. Он прекрасно знал этот коридор. Комнаты, мимо которых он проходил, были наполнены воспоминаниями. Здесь они с Анри играли в детстве. Потом они выросли, у них самих появились дети, а родители покинули этот мир. Жюль нащупал дверную ручку, бесшумно нажал и вошел.

Мусса спал, слегка похрапывая. На соседней кровати лежал Поль. Шторы были отдернуты, и луна заливала комнату неярким светом. Жюль остановился у кровати сына. Он смотрел на Поля, на спутанные светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на лицо, бывавшее таким выразительным и при этом остававшееся по-детски невинным. Жюль чувствовал, что теряет самообладание. Душевная боль сдавила горло. Он хотел разбудить Поля и поговорить с сыном, но знал, что не найдет нужных слов. Пусть спит. Жюль наклонился и осторожно откинул волосы со лба Поля. Хотел было поцеловать, однако не стал. Он долго стоял у кровати, борясь с собой, затем повернулся и беззвучно подошел к двери. Взялся за ручку, помедлил, словно решая, не вернуться ли к кровати сына, но потом расправил плечи, вышел, прикрыв дверь за собой.

В конюшне он оседлал старого жеребца, некогда норовистого и горделивого, но с годами утратившего пыл. «Как и я», – подумал Жюль. Все действия были привычными, и он совершал их не задумываясь. Попона, седло, подпруга – он проверял и перепроверял каждый предмет, чему учил и многих своих солдат. Закончив седлать, Жюль вывел коня наружу, легко вскочил в седло и поправил саблю. Конь со всадником медленно покидали пределы шато. Жюль знал здесь каждое дерево, каждую крышу, каждый клочок земли. Он всегда любил родовое гнездо де Врисов. Не важно, что у него не было прав владения. Шато все равно принадлежало ему.

Когда Жюль проезжал через Булонский лес, восточный край неба начал розоветь. Он ехал быстро, желая добраться до цели, пока еще темно. Он миновал военные лагеря с полусонными часовыми, молча глядевшими ему вслед. Двигаясь рысью, Жюль оставил позади Нёйи, Вилье и Сент-Уэн, а близ Сен-Дени обогнул внушительный Форт-де-л’Эст. Когда он подъехал к внешней границе французских войск, дорогу ему преградил одинокий часовой, удивленный, почему это полковник появился здесь в столь ранний час, и еще более удивленный направлением, в котором тот двигался.

– Господин полковник, туда нельзя, – нервно произнес солдат. – Эта дорога полностью закрыта для движения. Приказ коменданта.

– Прочь с дороги, рядовой! – ответил полковник, и парень, услышав по-настоящему властный голос, молча поднял шлагбаум.

Жюль проехал, не сбавляя скорости. Потом он свернул с дороги и поскакал вдоль земляных укреплений, старых артиллерийских лагерей и пустых полей. Вокруг не было ни души. Тишина показалась ему зловещей. Никто уже не отваживался бродить в этих местах.

Солнце почти взошло, когда Жюль остановился и достал бинокль. Медленно оглядев горизонт, он нашел то, что нужно: крестьянский дом, со всех сторон окруженный невысокими укреплениями. В бинокль он отчетливо видел часового в шлеме, сидевшего спиной к стене. Жюль долго наблюдал за часовым. Тот не шевелился. Спал. «Гордость пруссаков», – подумал Жюль. Он убрал бинокль, измерил угол солнца и точно рассчитал, где оно взойдет, чтобы извлечь из этого максимальную пользу. Он вынул саблю, наклонился и потрепал коня по шее. Так Жюль всегда делал перед битвой, успокаивая нервы животного и сообщая, что все будет хорошо.

– Мы с тобой – маленький полк, – сказал он. – Будем сражаться вдвоем и на совесть.

Жюль замер в седле, прямой, как стрела. Закрыв глаза, он вдохнул утренний воздух и улыбнулся. Первые лучи восходящего солнца осветили легкие облачка на горизонте, окрасив их в розовые тона. Спина ощутила приятное тепло. Солнце будет у него за спиной, сверкая врагам прямо в глаза. Он смотрел, как осветилась крыша дома. Свет опустился ниже и заиграл на шлеме часового.

Жюль яростно пришпорил коня. Старый жеребец покачнулся, но двинулся вперед. Рысью, а затем и галопом они помчались по равнине, набирая скорость.

– Оружие на изготовку! – приказал себе Жюль, произнося эти слова как молитву кавалериста перед боем; конские копыта глухо стучали по рыхлой земле. – Всем сомкнуть ряды!

Жюль странным образом отрешился от себя, словно был наблюдателем, а не участником. Он испытывал легкость птицы в полете, чувство парения.

– Свести колени, сапог к сапогу! – (Стена укрепления была уже почти рядом.) – Наметить цель!

Жюль вскинул саблю, и в этот момент конь перемахнул через стену.

Прусский часовой так и не узнал, кто нанес ему смертельный удар. Жюль с конем уже были по другую сторону стены. Поднять тревогу пруссак не успел – Жюль отсек ему голову вместе со шлемом. Шлем загремел по земле, но звук потонул в грохоте копыт. Из дома вывалились несколько солдат. Изумление на заспанных лицах было недолгим. Все они пали под ударами неистового полковника Императорской гвардии, чья сабля мелькала в воздухе. Он стрелял в них и наносил удары. С его губ не сорвалось ни звука. Глаза под шлемом горели отчаянной решимостью. Он не замечал удивления и замешательства врагов, этот пугающий дервиш, сеющий на рассвете ужас и смерть. Прежде чем кто-то успел выстрелить, Жюль убил четверых. Пуля попала ему в руку, заставив выронить саблю. Другой рукой он поднял пистолет и выстрелил, убив пятого пехотинца. Из дома грянули новые выстрелы. Прусские винтовки начали обуздывать лошадь и всадника, мечущихся вокруг дома. Одна пуля ударила Жюля в грудь, другая застряла в бедре. Сердце гулко стучало, но он продолжал стрелять. От еще одного вражеского выстрела у него онемело тело. Мир закружился, конь споткнулся и вместе с всадником рухнул на землю. Жюль скатился в пыль. Установилась странная тишина. Руки и ноги налились тяжестью. Пруссаки что-то кричали. Жюль перевернулся на спину. Он попытался шевельнуться и не смог. Тело его не слушалось. Больше ему уже не стрелять и не разить саблей. Пальцы подрагивали. Глаза были устремлены на точку в небе. В его душе наступил мир. Ему было тепло и спокойно. Над ним склонился пруссак, направив в лицо пистолет. Жюль попытался раздвинуть губы и что-то сказать, но в этот момент раздался выстрел.

Позже, роясь в карманах убитого безумца, кто-то из пруссаков нашел игрушечного солдатика. «До чего ж никудышные ремесленники эти французы, – подумал немец, разглядывая игрушку. – Неудивительно, что они проиграли войну». Игрушка, но какая жалкая! Даже в качестве трофея не годится. Пруссак отшвырнул солдатика. Тот упал в общую могилу, которую копали для тех, кого убил французский маньяк, яростно ворвавшийся сюда ранним утром.

Глава 14

Зима пришла в Париж рано, серая, слякотная и гнетущая. Уличные фонари не зажигали, строго экономя угольный газ для воздушных шаров. По вечерам парижские улицы стали настолько темными и удручающими, что парижане сетовали: теперь их город выглядел столь же неприглядно, как и Лондон. На протяжении недель вынашивались планы контрнаступления. Второй парижской армии под командованием генерала Дюкро предстояло прорвать прусское кольцо и выйти на соединение с Луарской армией Гамбетта, которая была создана в провинции и пробивалась на помощь столице. На успех операции возлагали огромные надежды. Пока отряды Дюкро готовились к походу, генерал выступил с волнующим заявлением:

– Что касается меня, то я принял решение и клянусь перед вами и всем французским народом: в Париж я вернусь либо мертвым, либо победителем! Возможно, вы увидите меня павшим на поле боя, но вы не увидите меня сдающим позиции!

Однако кампания пошла отнюдь не так, как заявлял генерал. Сказалась неподготовленность солдат и некомпетентность командиров. Ни о какой внезапности не могло быть и речи. Скопление войск, рвущихся в бой, видели не только парижане, заполнявшие парапеты, но и пруссаки. Городские ворота накрепко закрыли, а каретам скорой помощи приказали дежурить поблизости, что было еще одной подсказкой для врага. С фортов начался массированный обстрел, от которого в парижских домах дрожали стекла. Каждый пруссак на позициях вокруг города знал: готовится наступление. Запустили воздушный шар со сведениями для Гамбетта. В бумагах подробно излагалась стратегия Второй армии. Из-за неблагоприятных ветров шар провел в воздухе девять часов и приземлился в Норвегии. Гамбетта остался в неведении относительно планов, разработанных в Париже. Затем накануне выступления природа вмешалась еще раз. В Марне поднялся уровень воды, сделав невозможным наведение понтонов, необходимых для переправы войск, орудий и всего остального. Понтоны оказались слишком короткими. Дюкро не оставалось ничего иного, как ждать, когда вода схлынет. Эта вынужденная отсрочка позволила фон Мольтке переместить части Саксонской армии туда, где им надлежало быть. Французским силам, участвующим в отвлекающих маневрах к югу от этих мест, не сообщили об отсрочке, а потому они сражались и гибли понапрасну.

Когда последний французский солдат пересек Марну, Вторая армия атаковала Бри и Шампиньи в попытке захватить высоты Вилье. Яростный обстрел из фортов должен был облегчить продвижение. Однако снаряды не разбирали, где свои, а где чужие, и французов полегло не меньше, чем пруссаков. Силы Дюкро успешно достигли своих целей, но затем пруссаки пошли в наступление по всему фронту, захватив французов врасплох, когда те завтракали. Этот день был долгим и кровопролитным. Сначала инициатива находилась в руках пруссаков, затем перешла к французам, после чего вновь вернулась к пруссакам. Ночью солдаты Дюкро замерзали насмерть. Было так холодно, что руки прилипали к винтовкам. К смертельному холоду добавились залпы из прусских орудий, гнавшие Вторую армию обратно в город. Оказалось, что солдат не снабдили одеялами. Единственной причиной, замедлявшей отступление, был поиск пропитания. Когда во время сражения убивало лошадей, солдаты, забыв о противнике, дочиста срезали мясо с костей. Они набивали мясом свои ранцы и жевали его сырым, отступая под покровом густого тумана. На поле остались двенадцать тысяч солдат и офицеров.

Раненых грузили на лодки и везли к мосту Аустерлиц, откуда на повозках их доставляли в больницы, а зачастую – прямиком на кладбище Пер-Лашез. Вдоль бульваров выстроились угрюмые толпы и смотрели, как волна последствий кровавой бойни возвращается в город. Кареты скорой помощи, повозки и телеги слились в единую реку, несущую искореженные тела и окровавленные куски тел. Зловоние смерти перемешивалось с дымом пушек, к этому времени переставших стрелять с фортов.

Масштаб поражения ощущался повсюду. Генерал Дюкро не выполнил своего обещания: он не погиб и не одержал победу. Теперь он возвращался в Париж во главе остатков его сломленной армии. А Париж искал козлов отпущения и надеялся на чудо от Гамбетта. Однако Луарская армия сейчас терпела поражение под Орлеаном. Об этом узнали позже, когда в Париж прилетел почтовый голубь и принес сообщение. Гамбетта было не до спасения Парижа. Орлеан пал. На очереди был Руан. Генерал Бурбаки и его Северная армия тоже отступали. Правительству пришлось перебираться из Тура в Бордо. Что ни фронт, то поражение.

Положение с продовольствием становилось все хуже. Запасы зерна таяли. Обычные женщины становились проститутками, отдаваясь за еду. Копыта, рога и кости размалывались, и из получавшегося оссеина варили суп. Животных из зоопарка продавали на убой. Повара Парижа готовили блюда из буйволов и зебр, яков и северных оленей, вапити и бенгальских оленей, волков и кенгуру. А когда зверей не осталось, забили слонов Кастора и Поллукса.

Арктический холод привел к тому, что в домах жгли двери и мебель. Женщины и дети остервенело ломали кусты, ветви деревьев, корни и обдирали кору. Людей начали косить оспа и тиф, к которым добавились болезни органов дыхания. На кладбища везли гробики с умершими детьми бедняков. Одежды не хватало, и крестьяне шили рубашки из газет.

И тем не менее еще не все было потеряно. Казалось, Франция обладала безграничной способностью поставлять новых солдат для новых армий, противостоящих пруссакам. Поэтому Париж выжидал. Никто в мире не думал, что город продержится так долго. Парижане очень гордились собой, и моральный дух в осажденном городе оставался высоким. Горожане были полны решимости пережить суровую зиму и продолжать сопротивляться немцам.

В шато де Врис никто не знал, куда исчез Жюль. В ночь, когда он покинул дом, оставив пару писем, Элизабет вернулась несколькими часами позже, чтобы забрать кое-что из одежды. Желая избежать нового скандала, она приехала на рассвете, надеясь, что напившийся Жюль будет в отключке, а все остальные будут спать. Она увидела на столике письма и узнала почерк Жюля. Присев на стул, она вскрыла письмо, адресованное Анри. После этого она долго сидела, не двигаясь и не пролив ни слезинки. Итак, Жюль предпочел смерть бесчестью. Элизабет убедила себя, что это к лучшему. Жаль только, что он никому об этом не сообщил. Письма она убрала в свой ридикюль, забрала документы из епархии и покинула дом.

Часовой, видевший Жюля, ничего не сказал начальству, поскольку говорить было не о чем. Какой-то офицер на рассвете проехал по направлению к прусским позициям и не вернулся обратно. С ним могло случиться что угодно. Возможно, он был пьян и упал с лошади. Возможно, отправился в Версаль, чтобы застрелить герра Бисмарка. Часовому не было дела до офицерских затей. Мадам Леавр не сомневалась, что Жюль поехал в город, где упился до беспамятства. Такое уже случалось. Ничего страшного, объявится. Поначалу Анри соглашался с мнением поварихи, но затем Гаскон сообщил, что в конюшне недостает одной лошади. Анри поспешил в комнату брата. Увидев, что форма, сабля и пистолеты исчезли, он стал догадываться. Анри перерыл все бумаги, однако не нашел даже короткой записки, подтверждавшей его догадку. Это было не похоже на Жюля. Он всегда сообщал, куда направляется. У Анри разрывалось сердце при мысли о трагедиях, обрушившихся на брата. Он мучительно думал о том, можно ли было что-то сделать по-другому. Гаскон спросил, не отправиться ли на поиски Жюля, как прежде. Анри покачал головой:

– В этот раз мы его не найдем.

– Полю нельзя сообщать об этом, – сказала мужу Серена. – Пока не время. Ты можешь ошибаться. С ним могло произойти что угодно.

Анри согласился.

Поль для себя решил: отец либо отправился куда-то пьянствовать, либо окончательно так на него разозлился, что больше не хочет жить с таким сыном под одной крышей. Мальчик старался вообще не думать об этом. Прошла неделя, вторая, и он не мог не заметить, что без отца его жизнь стала легче. Он любил отца и ненавидел себя за подобную мысль, но она продолжала вертеться в его голове. Эх, вот если бы вернуть отца, каким тот был прежде, и если бы все у них пошло, как когда-то…

Элизабет жила где-то в городе. Она приезжала и уезжала, ничего не объясняя. Если ей требовалось навестить Поля, она выбирала время, когда вероятность столкнуться с Анри была минимальной. Графа она ни разу не видела. Она не знала, обнаружил ли он махинации с его владениями, и совсем не хотела оказаться здесь, когда это случится. Впрочем, он вряд ли что-то знал, ведь она перехватила дурацкое письмо Жюля. Однако граф обладал широкими связями, и раскрытие правды было лишь вопросом времени. Вот только… управляющий имуществом графа поступил добровольцем в Национальную гвардию, где его застрелил подчиненный. Дела графа находились в полнейшем беспорядке. Анри был слишком занят, чтобы лично заниматься ими, и они его особо не заботили.

Элизабет не съехала из шато, но практически не появлялась там. Полю она сказала, что сейчас дела заставляют ее жить в городе, хотя это временно и она вернется. В один из снежных дней Поль случайно увидел мать проезжавшей по бульвару. Рядом с ней сидел мужчина в элегантном цилиндре и пальто с меховым воротником. Модный облик дополняла аккуратно подстриженная бородка. Мать сидела, положив голову ему на плечо, а мужчина обнимал ее за талию. Поль позвал ее и побежал за экипажем. Смеющаяся Элизабет не увидела сына и вскоре скрылась из виду.

Анри работал как проклятый, делая все новые и новые воздушные шары. Это придавало смысл его жизни, удерживало от раздумий о брате и ухудшающемся положении в городе. Был запущен шар «Вольта», которому предстояло достичь Алжира. На борту находилось оборудование и инструменты для наблюдения за приближающимся полным солнечным затмением. Не известно, достиг ли шар места назначения, но даже сам запуск явился маленькой победой над пруссаками, доказывающей, что французская наука продолжает развиваться даже в условиях войны, а коллективная воля французов остается несломленной.

Как-то поздним вечером во второй половине декабря, когда мальчики уже спали, а Анри с Сереной, обнявшись, лежали в постели, он сказал жене:

– Я хочу пригласить тебя в оперу. В сочельник будут давать представление. Бенефис.

Анри не был поклонником светских развлечений, особенно во время осады, но он любил оперу и хотел немного отвлечься от череды повседневных дел. В городе осталось немало актеров и музыкантов, и одного известного режиссера уговорили взяться за постановку оперы. Париж всячески стремился поддержать моральный дух горожан и напомнить, что их столица по-прежнему остается признанным центром цивилизованного мира.

– В оперу? На что?

– Уверен, тебе очень понравится. – Анри показал ей приглашение. – Опера называется «Африканка». Я уже слушал ее. Там рассказывается об африканской женщине по имени Селика.

– Селика? Это имя очень похожа на мое.

– Она притворяется рабыней, хотя на самом деле является правительницей своего народа.

– Зачем правительнице притворяться рабыней?

– Для сюжета и еще чтобы полюбить героя. Он известный путешественник. Она умеет читать карты и показывает ему путь в Индию.

– Да кто не умеет читать карты? А если этот человек такой известный путешественник, зачем ему понадобилась ее помощь, чтобы попасть в Индию?

Анри улыбнулся:

– А я бы смог попасть в сердце пустыни? Он не первый мужчина, которому требуется помощь умной правительницы. Во всяком случае, в опере полно интересных моментов. Там есть корабли и буря на море. Ядовитое дерево и великий инквизитор.

– Великий… кто?

– Инквизитор. Это что-то вроде следователя. Он работает на Церковь, пытает людей и отправляет на казнь.

Серена наморщила лоб. Она на собственном опыте знала, какое множество неприятных людей входило в Церковь Анри.

– Как интересно. И он тоже поет?

– В опере все поют. Это очень красивая постановка. И музыка красивая. Флейты, гобои, скрипки. Все это очень захватывает, а по красоте похоже на тебя.

– Чем больше ты рассказываешь, тем глупее мне кажется этот спектакль.

– Согласен. Сюжет глупый. Но красивый. Тебе понравится. Я это знаю. За исключением того, что в конце правительница позволяет путешественнику отплыть на корабле с другой женщиной. – Анри нежно прижал жену к себе. – На его месте я бы, конечно же, выбросил ту женщину за борт и вернулся к тебе.

– Тебе бы даже не понадобилось ее выбрасывать, – сказала Серена. – Я бы напустила ей в постель скорпионов. Она бы умерла в первую же ночь.

– В самом деле? Ты прекрасно понимаешь условности оперы. И эта женщина, даже умирая от ядовитых укусов, продолжала бы петь.

– Ей пришлось бы долго петь, – засмеялась Серена.

– Говорят, опера доконала композитора. Кстати, я с ним один раз встречался. Его фамилия Мейербер. Он действительно умер в день окончания оперы.

– Тяжело же ему досталась эта «Африканка».

– Да, согласен. Я попрошу тебя одеться так, чтобы весь Париж видел, как выглядит настоящая африканская правительница.

Для Серены это была болезненная тема.

– Анри, твои соотечественники вообще не хотят меня видеть, как бы я ни нарядилась. Ты это знаешь. Они считают меня прусской шпионкой.

Париж и парижане никогда не оказывали ей теплый прием. Серена никогда не чувствовала себя здесь как дома. Ее не принимали как равную. Однако с началом войны все стало значительно хуже, и унижения, которым подвергалась Серена, чередовались с озлобленностью, исходящей от горожан.

Незадолго до начала осады городские власти собрали и выслали из Парижа большое число жителей, чей характер и поведение не считались образцовыми. По произволу чиновников парижских бедняков грузили на телеги и везли к месту сбора близ ворот Пуэн-дю-Жур. Из открытых ворот потянулась длинная угрюмая процессия.

Серена возвращалась с Монпарнаса, где навещала своих алжирских друзей, когда жандарм, появившийся перед экипажем, загородил ей путь. Он грубо потребовал выйти и подозрительно осмотрел ее с ног до головы. Серена была в простом платье и легком плаще. Волосы она заплела в толстую косу. Она была по-своему элегантна, ее осанка отличалась благородством, однако внешне ничто не указывало на ее богатство. Ни драгоценностей, ни мехов. Знатная женщина не стала бы сама править лошадьми, что Серена делала постоянно. Внешне она почти не походила на европейскую женщину, да и на средиземноморскую тоже. Говорила она с акцентом и не имела при себе никаких документов. Анри не раз предупреждал ее и просил брать бумаги, удостоверяющие личность, но ей это было странно. Зачем свободной женщине какие-то бумаги для поездок? Жандарм сразу заметил дорогой экипаж и сделал вывод: должно быть, служанка, а может, шлюха или даже воровка.

– Отвечай, женщина, где ты украла этот экипаж? – презрительным тоном спросил он.

– Не знаю, месье, кого вы разыскиваете, а я графиня де Врис, – ледяным тоном ответила она. – Этот экипаж принадлежит мне. А теперь прошу освободить дорогу.

Жандарм покатился со смеху:

– Графиня! Ну конечно, как же я сразу вас не узнал? Какой же я глупец. Ради Всевышнего, простите меня, графиня. – Он отвесил шутовской поклон. – А теперь соблаговолите проследовать к тем воротам, где королевская процессия уже начала покидать город.

Он грубо толкнул ее в сторону длинной вереницы отбросов общества, изгоняемых за пределы города, и приказал конфисковать экипаж. Серена споткнулась, и ее подхватила женщина с ярко и грубо размалеванным лицом. Держась друг за друга, они побрели к воротам, сопровождаемые косыми, злобными взглядами зевак.

– Дорогая, все будет хорошо, – сказала ей спутница по несчастью.

Страха Серена не испытывала, однако была шокирована таким обращением. Процессия состояла из больных людей, слепых женщин, увечных детей, уличных сорванцов, шлюх, опустившихся личностей и воров. Словом, из тех, кого власти предпочли спровадить за пределы города.

Их путь пролегал в тени, отбрасываемой большим зданием. На одном из балконов второго этажа стояли несколько членов комитета обороны. Они наблюдали за исполнением своего декрета. Казалось, они смотрят не на людей, а на поток мусора, плывущий по Сене. Серена их увидела, в том числе и грузную фигуру в фиолетовых одеяниях. Он тоже заметил ее. Их глаза встретились, и в этот момент они поняли друг друга без слов. Внешне епископ ничем не показал, что узнал ее, и не сделал попыток ей помочь, а попросту отвернулся.

Большинство отверженных смирились со своей участью и послушно брели к воротам, но Серена, едва появилась возможность, легко выскользнула из этой процессии. Стражник крикнул ей вслед, но не испытывал желания гнаться за женщиной, быстро скрывшейся за деревьями. Одной шлюхой больше или меньше – для громадного Парижа это не имело значения.

Чем ощутимее становилась осада, тем пышнее расцветала паранойя ксенофобии. Каждый, чье лицо не имело характерных галльских черт или кто говорил с акцентом, считался прусским шпионом. Иными словами, половина парижского населения с подозрением взирала на другую половину. Аресты стали привычным явлением. Серена держалась достаточно властно, и в большинстве случаев это отпугивало ее обвинителей, но не всегда. Однажды ее окружила толпа и бесцеремонно препроводила в префектуру. Префект сразу узнал Серену. Он побледнел и стал рассыпаться в извинениях, попутно яростно кляня безмозглую толпу. Он лично проводил ее домой, предварительно выписав ей laissez-passer – пропуск для беспрепятственного прохода и проезда, снабженный его подписью и печатью. Одновременно он посоветовал Серене не покидать пределов шато. Она поблагодарила префекта, но пропуск порвала и продолжала ездить в город, как и прежде. Анри об этом она не сказала ни слова, так как не видела смысла расстраивать мужа, который в любом случае не смог бы ей помочь. Она не собиралась придавать себе облик француженки или отсиживаться за стенами шато.

Число жертв осады возрастало. Серена добровольно вызвалась помогать в одном из госпиталей. Познаний в области французской медицины у нее не было, и она делала то, что умела. Стирала белье, мыла полы и, как могла, облегчала участь раненых после операций. Несколько дней она читала книжки раненому из Бельвиля, который то приходил в сознание, то опять погружался в беспамятство. Как-то, очнувшись, он открыл глаза, увидел ее, услышал ее голос и поднял ужасный скандал из-за иностранки, очутившейся во французском госпитале.

– Убирайся! – кричал он. – Прочь отсюда! Тебе не место в нашей стране!

Он оттолкнул Серену, из-за чего у него открылась рана. Врач успокоил парня и заново наложил повязку, после чего отвел добровольную помощницу в сторону и сказал:

– Мадам, мы вам чрезвычайно признательны за помощь, но, пожалуй, для всех будет лучше, если вы перестанете появляться здесь, чтобы не будоражить раненых.

Серена начала было возражать, но осеклась. Она не станет им навязываться. Свой путь она выбрала, когда вышла за Анри. Если она сталкивается с трудностями, то таковы последствия ее выбора. Она сама избрала Францию в качестве новой родины. И если порой она ненавидела французское высокомерие, если слишком часто страдала от рук здешних фанатиков, то надо учиться находить правильную линию поведения, даже если ей и казалось, что некоторых фанатиков лучше всего вразумила бы порка кнутом. Если ее сыну нужно учиться терпимости, та же задача стоит и перед ней. Непростая задача, ох какая непростая! В сердце пустыни самыми высокомерными считались туареги. Это потому, что обитатели сердца пустыни никогда не сталкивались с французами.

Уйдя из госпиталя, она стала помогать Анри с постройкой воздушных шаров. Она ездила по городу в поисках материала для оболочек. Что-то удавалось найти у ее друзей на Монпарнасе, а также у портных и модисток. Поначалу ее встречали с настороженностью, но, когда слышали, что ткани нужны для воздушных шаров, у людей вспыхивали глаза. Серена закупала ситец и шелк, училась сшивать лоскуты тканей. Она охотно выполняла свою работу и радовалась, что находится рядом с мужем. Однако его желание взять ее в оперу и показать парижскому свету наполнило Серену беспокойством.

– Да черт с ними! – отмахнулся Анри. – Ты будешь со мной. Ты окажешься там самой красивой женщиной, и все, что будут испытывать собравшиеся, – это жгучую зависть относительно меня и моей прусской шпионки.

Серена улыбнулась и поцеловала мужа. Она пойдет с ним на эту глупую оперу.

Снег хрустел под башмаками Муссы, когда он шел по направлению к собору Сен-Поль. При дыхании в неподвижный холодный воздух вылетали обильные клубы пара. Защищаясь от пронизывающего холода, он поднял воротник пальто, плотно сжал губы и стиснул зубы. И все равно обжигающий холод проникал ему в горло и легкие. Интересно, что испытывает человек, умирающий от пневмонии, чахотки или обычной простуды? Без амулета такое вполне могло с ним случиться. Неприятности уже начались. Его укусил паук, и не где-нибудь, а в их с Полем комнате. На подмышке появилось большое пятно, которое увеличивалось и пухло, пока кожа не начала блестеть. Лихорадочные поиски паука заставили Муссу перевернуть вверх дном всю комнату. Поль рассердился, когда двоюродный брат сорвал с его кровати постельное белье и вместе с одеждой выбросил в коридор.

– Если паук прячется в моей одежде, он меня и укусит, – раздраженно заметил Поль. – Не трогай мои вещи.

Однако Мусса ничего не хотел оставлять на волю случая и потому опустошил все выдвижные ящики и выгреб на пол содержимое шкафов. Обнаружив паука, спрятавшегося под подоконником, Мусса башмаком раздавил негодяя и выбросил в окно. Но и после этого он не мог уснуть из-за страха, что у паука осталась родня, жаждавшая отмщения.

Когда они с Полем, гуляя за пределами шато, ходили по стене, Мусса упал и едва не сломал руку. Они сотни раз влезали на эту стену, и не было случая, чтобы кто-нибудь из них покачнулся или поставил ногу не туда. Мусса вдруг сделался неуклюжим, и окружающий мир показался ему опасным местом. Он был уверен: все это отнюдь не цепочка совпадений.

Сейчас, уминая снег, он чувствовал непрекращающееся жжение в легких. Похоже, болезнь уже поселилась там. «Если он умрет, опечалится ли сестра Годрик, когда услышит?» – подумалось ему. Ничуть. Наверное, перекрестится, поблагодарит Бога и заставит класс петь какой-нибудь гимн. Пожалуй, надо оставить записку, чтобы, когда жандармы извлекут его тело из-подо льда, они бы знали, кого винить. Но полиция ни за что не осмелится арестовать сестру Годрик, даже если та будет повинна в убийстве. Насколько он знал, миряне не портили жизнь монахиням. Это монахини досаждали мирянам.

На фоне серого зимнего неба высилась темная громада собора. Внутри горели огоньки. Казалось, там тепло. Мусса шел туда, чтобы помолиться. Никто об этом не знал, кроме Поля, который назвал его затею пустой тратой времени. Но Мусса должен был попытаться. До Рождества оставалось два дня, а потом – каникулы, которые продлятся четыре недели. Нужно еще до каникул вернуть амулет.

Мусса вошел, и тяжелая дверь закрылась за ним с громким стуком, который эхом разнесся по всему зданию. В соборе было пусто и темно, если не считать нескольких фонарей, висящих на стенах. Внутри оказалось совсем не так тепло, как ему думалось. Пар от дыхания клубился и здесь. Шаги Муссы гулко отдавались в углах собора. Мусса подошел к свечной стойке, чиркнул спичкой и зажег одну свечу. Потом положил часть своих заработанных на крысах денег в деревянный ящик для пожертвований и произнес молитву, после чего направился к жесткой скамье возле алтаря. Там Мусса встал на колени и склонил голову. Он не знал, какую именно молитву надо читать в этом случае, а потому начал с нескольких молитв, которые помнил наизусть. Потом стал просто говорить. Он испытывал ту же неловкость, как и в разговоре с сестрой Годрик, но потом слова полились быстрее, и вскоре он вовсю болтал, будто говорил со старым другом. Произнесенные слова отделялись от его худенькой фигуры и уносились вверх, теряясь в темноте громадного нефа. Руки и ноги окоченели от холода, однако Мусса этого не замечал.

Бесхитростно, не увиливая, Мусса изливал то, что у него на сердце. Он объяснял события так, как они виделись ему, и сознавался в поступках, о которых не знал никто, даже Поль. Он откровенно рассказывал Богу о своем отношении к сестре Годрик, изо всех сил стараясь быть честным. По разумению Муссы, Бог так и так знал о монахине и понимал его чувства. Он извинился за расправу, учиненную над Пьером в отхожем месте, и признался, что неприязнь между ними сохраняется до сих пор. Мусса признался в давнем прегрешении против соседской кошки. Он стремился рассказать обо всем и при этом не взять на себя обязательств, которые не сможет выполнить. Закончив исповедь, он перекрестился и произнес:

– Аминь.

Этот вечер был полон надежд. Прежние сомнения Муссы относительно Бога исчезли. В нем крепла уверенность, что его поход в пустой собор помог и вскоре амулет снова окажется у него. Перед тем как лечь спать, он для верности еще помолился. За всю жизнь он никогда не произносил столько молитв.

Утром ноги сами несли его в школу. Наступил канун Рождества. Занятия в этот день должны были закончиться раньше. Сперва учеников всех классов собрали в большом зале на торжество, где читали стихи, молитвы и пели гимны. На торжестве присутствовал сам епископ. Мусса увидел его сидящим в углу зала. Рядом стоял кюре, а позади в кружок собрались почти все монахини, преподающие в школе. Епископ был настолько объемистым, что ему не помешала бы пара стульев. Мусса без запинки прочитал свою часть. Когда все закончилось, кюре благословил школяров, и те смогли разойтись с этой торжественной пытки по классам.

Зайдя в свой класс, Мусса взглянул на доску и обмер. Не было ни рисунка, ни амулета. Следом в класс зашла сестра Годрик и сразу же начала урок, не дав ему возможности спросить. Муссу охватил страх. Вдруг она выбросила амулет или сожгла, а может, кто-то его украл? Но потом страх сменился мыслью: наверное, его вчерашняя молитва помогла, и монахиня попросту сняла амулет, чтобы вернуть ему. Когда наступила долгожданная перемена, Мусса подлетел к учительскому столу.

– Сестра, мой амулет… – начал он, глядя на стену.

– Мишель, я сняла его. Сегодня здесь находится его преосвященство монсеньор Мюрат. Ты его уже видел. Едва ли можно было оставлять подобную мерзость на виду.

– Где он, сестра?

– Можешь не волноваться. Он в целости и сохранности.

– Я думал, вы мне его вернете. Отдайте мне амулет, сестра. Ну пожалуйста!

– Возможно, отдам, когда ты вернешься после каникул. Но никак не сегодня. Сегодня неподходящее время для разговоров на эту тему. Ступай на свое место, Мишель.

– Нет, сестра, это должно произойти сегодня. Я не могу ждать до следующего года. Пожалуйста.

– Я же тебе сказала. Если это случится, то Бог укажет время.

– Но вчера вечером я говорил с Богом, – сказал Мусса и покраснел. – Он сказал… Он сказал, что я могу получить амулет обратно.

– Господь тебе это сказал?

– Ну… не совсем так… в смысле, не словами, но что-то вроде этого.

– Мишель, я рада, что ты приложил старание. А теперь иди на место.

– Не могу, сестра. Вы должны отдать мне амулет. Пожалуйста. Я ведь молился.

Монахиня невозмутимо смотрела на него:

– Это хорошо, что ты молился. Возрождение твоей души должно начаться с молитвы. Ты сделал первый шаг на правильном пути. А сейчас, если ты не вернешься за парту, то очень пожалеешь.

Мусса видел, как из-за этой ненавистной женщины рушится его мечта; все его устремления безнадежно распадались, отчего внутри подымалась мощная волна гнева. По щекам потекли горько-соленые слезы. Он разрыдался. Как это после его молитв она не могла вернуть ему амулет? Разве она сама не разговаривает с Богом? Это неправильно. Все происходящее было неправильным.

Взгляд Муссы упал на стол. Он знал: амулет где-то здесь, в одном из ящиков. Сестра Годрик все держала у себя в столе. Мусса метнулся к ящикам, но монахиня загородила ему путь. Она схватила его за плечи, чтобы развернуть и толкнуть в сторону парты. Но Мусса в слепой ярости сам толкнул ее со всей имеющейся у него силой. В данный момент он стоял на ногах прочнее, нежели сестра Годрик. От толчка Муссы она потеряла равновесие, споткнулась о стул и упала назад. Падая, она сильно ударилась головой об угол стола и растянулась на полу возле стены. Опрокинутый стул загрохотал по каменному полу. Мусса этого почти не заметил. Путь к столу был свободен. Главное – поскорее найти амулет. Он заберет свою святыню и убежит. От школы, от дома и вообще от всего. И никто его не остановит.

И вдруг в тишине класса загремел голос:

– Стой! Как ты смеешь? Что ты наделал?

Мусса почувствовал мужскую руку, стальной хваткой сжавшую ему плечо. Ящик, где лежало его сокровище, остался вне досягаемости. Рука развернула Муссу, и он увидел перед собой суровое лицо кюре. И не только его. Мусса на мгновение скосил глаза, отчего его душа ушла в пятки. За спиной кюре колыхалось внушительное тело епископа Булонь-Бийанкура.

Сестра Годрик поднялась с пола. Ее легендарное самообладание дало трещину. Лицо монахини вспыхнуло.

– Святой отец, ваше преосвященство, мне очень неловко, что так вышло, – пробормотала сестра Годрик, оправила рясу и осторожно потрогала голову в месте удара, где уже набухал здоровенный синяк, который вдобавок еще и кровоточил. – Несовпадение мнений, которое, к сожалению, перешло все границы, – продолжила она, вытирая кровь носовым платком. – Этот мальчик забылся.

Кюре метнул сердитый взгляд на Муссу:

– Ступай в мой кабинет и жди там! Я вызову твоего отца.

– Нет! – возразил твердый бас.

Епископ шагнул вперед. Остальные, наоборот, попятились. Ученики застыли на своих местах, пригвожденные невиданным зрелищем. Такого у них в классе еще не было. Они частенько развлекались, наблюдая стычки Муссы с сестрой Годрик, но те бледнели по сравнению с его сегодняшней выходкой.

– Если не ошибаюсь, это сын графа де Вриса? – спросил епископ.

Его серые волчьи глаза безотрывно смотрели на провинившегося. Таких холоднющих глаз Мусса еще не встречал, как будто смотришь в туман. Взгляд Муссы оставался дерзким, однако внутри ему было очень не по себе.

– Да, ваше преосвященство, – ответила сестра Годрик. – Мишель.

– Мишель? – удивился епископ. – А я думал, его зовут… забыл. – Он покачал головой. – Какое-то чужестранное имя.

– В классе, ваше преосвященство, мы зовем его христианским именем, которое он получил при крещении.

– Конечно.

Епископ взял Муссу за подбородок и долго смотрел на него, словно оценивая. В волчьих глазах что-то промелькнуло. Гнев? Ненависть? Наверное, епископ рассердился на то, что он толкнул монахиню. Нет, во взгляде было еще что-то, непонятное Муссе.

– Мишель, тебя что-то тревожит? – спросил епископ. – Разве можно так обходиться с монахиней?

Мусса не знал, что и ответить. К этому моменту им овладел страх. В двух словах не скажешь, а объяснять пришлось бы слишком долго. И потому он промолчал. Через какое-то время вновь раздался голос епископа:

– Доставьте мальчика ко мне.

Испуганная тем, что епископ стал свидетелем отвратительной сцены, и не где-нибудь, а в ее классе, сестра Годрик попыталась спасти положение:

– Ваше преосвященство, я сожалею, что вам пришлось наблюдать это прискорбное происшествие. Наверное, я уделяла недостаточное внимание дисциплине. Вам незачем тревожиться на мой счет. Уверяю вас: я восстановлю полный контроль над классом.

– Уверен, так и должно быть, – невозмутимым тоном ответил епископ, продолжая глядеть на Муссу. – Доставьте мальчика ко мне, – повторил он тоном, прекращавшим все дальнейшие пререкания. – Сегодня же, во дворец.

– Как вам угодно, ваше преосвященство, – склонив голову, произнесла сестра Годрик.

– А теперь марш в мой кабинет! – велел Муссе кюре.

После занятий Поль находился в полной растерянности. Что же теперь делать? Подумать только: Мусса ее толкнул. Даже для Муссы это было нечто из ряда вон выходящее. А теперь он сидит в кабинете кюре и ждет отправки во дворец епископа. Поль не помнил, чтобы кого-нибудь из нарушителей дисциплины отправляли туда. Чем это обернется для Муссы? Если сестра Годрик использовала для наказания паддл, а кюре – розги, у властного епископа, наверное, есть целое подземелье с камерами, дыбами и драконами. Поль боялся за двоюродного брата. Может, ничего не делать, дождаться вечера и узнать от Муссы, как того наказывали? Нет, такое поведение граничит с предательством. Поль всегда был рядом с Муссой и знал, через что прошел его брат. Сестра Годрик издевалась над ним, причем постоянно, а сегодня она хватила через край. Может, и не надо было ее толкать, хотя ни одно зрелище еще не вызывало у Поля столько приятных эмоций, как это, но пусть знает оборотную сторону своих издевательств. Надо рассказать кому-нибудь из взрослых. Муссе требовалась помощь. И был только один человек, способный понять. Один человек, которому можно рассказать.

Тетя Серена.

– Если вкратце, мадам, у Мишеля избыток гордыни и крайне мало смирения.

Серена стояла напротив стола сестры Годрик и выслушивала длинный, удручающий список прегрешений своего сына.

«Она вовсе не злая женщина, – думала Серена, слушая монахиню. – Просто она фанатично предана своей религии. А фанатики гораздо хуже злодеев. Теперь понятно, почему у Муссы были сплошные беды».

– Он вышел из-под контроля, – продолжала сестра Годрик, трогая шишку на виске. – В нем проявилась предрасположенность ко злу. Я знала о его тщеславии, выносила его ребячьи проказы, но не считала его способным на жестокость. Увы, я ошибалась. В нем больше необузданности, чем я думала. Возможно, сказывается происхождение.

– Я хорошо знаю своего сына, – спокойным тоном возразила Серена. – В нем нет предрасположенности ко злу. Его дух такой же, как у мальчишек его возраста. Думаю, он доставляет вам хлопоты тем, что в нем нет покорности. Он гордится своим происхождением из знатного рода. И своим именем он гордится. А зовут его, сестра Годрик, все-таки Мусса.

– В нашем классе его зовут Мишелем. Прошу простить меня за откровенность. Его происхождение наполовину языческое, а его, как вы изволили сказать, дух слаб и склонен к самопотаканию. В нем сильно только себялюбие.

– Поль рассказал мне о вашем обращении с Муссой. Он не имел права вас толкать и за это будет наказан. Но если он решился на такое, значит его довели. Вы его замучили.

– Он сам себя мучает. Я всего лишь Божье орудие.

– Наверное, чересчур острое.

– Теперь мне понятно, кто раздувает в мальчике нечестивое пламя. Вы, мадам, вскармливаете его тщеславие в ущерб его душе. Он законченный язычник, и, как вижу, благодарить за это надо вас.

– Мне кажется, вы так и норовите меня оскорбить.

– Если вы считаете мои слова оскорблением, вам следует заглянуть внутрь себя, графиня.

Сестра Годрик не испытывала никакого трепета перед этой женщиной. Графиня, король или простолюдин – в глазах Господа все они не более чем мелкие души.

– Вас послали сюда, чтобы учить Муссу, а не пытаться управлять его душой.

– Ошибаетесь, мадам. Если не брать в расчет душу, его ничему не научишь.

Серена была по горло сыта нотациями монахини.

– А если не брать в расчет самого мальчика, его тоже ничему не научишь. Я заберу сына с собой. Пожалуйста, проводите меня туда, где он находится.

– Его здесь нет. Его повезли во дворец.

Серена вздрогнула:

– Поль говорил, что туда его повезут только во второй половине дня. Я не хочу, чтобы он встречался с… этим человеком.

– Кюре понадобилось выехать раньше. Он взял Мишеля с собой. Сейчас ваш сын у епископа.

Епископ находился в неописуемом гневе. Вся его прислуга замирала от страха. Утром, вернувшись к себе во дворец, он увидел, что его дожидается секретарь епархии. Вид у секретаря был озабоченный.

– Ваше преосвященство, можете уделить мне минуту?

– В чем дело?

– Вопрос касается собственности, которую ваше преосвященство распорядились продать. Сегодня я был в городском земельном отделе и собирался завершить сделку. Похоже, там вкралась какая-то ошибка.

– Какая еще ошибка? – удивился епископ.

– Просто невероятная, – продолжал секретарь, преодолевая испуг. – Оказалось, что собственность, которую мы продаем, не принадлежит епархии. – Эти слова он сопроводил нервозным смешком, подчеркивая абсурдность сказанного.

– Почему это не принадлежит? Я лично выступал покупателем.

Секретарь облегченно вздохнул:

– Тогда это проясняет дело. Я… уверен, что ваше преосвященство не могли допустить ошибку. Значит, ее допустил кто-то другой. И тем не менее возникла трудность, касающаяся документов по этому округу. Сделка будет отложена до тщательного выяснения всех обстоятельств.

– Ты захватил документы?

– Разумеется, ваше преосвященство.

– Давай сюда учетную книгу.

Епископ грузно опустился в кресло. Домоправительница принесла бренди. Епископ залпом выпил и потребовал еще. Секретарь разложил учетную книгу и раскрыл на нужной странице. Жирный палец епископа заскользил по записям сделок. По самому большому участку их было немного. Прежде он целиком принадлежал семейству де Врис, затем перешел в собственность епархии. Все записи в полном порядке, никаких ошибок. И вдруг…

– Погоди! А… это… что?

Лицо епископа приобрело цвет его сутаны, когда он увидел последнюю запись, зарегистрированную в земельном отделе всего шесть дней назад… Что сделано, то сделано. Яснее не бывает.

«Vendu par Msgr. M. Murat, évêque de Boulogne-Billancourt[53]. Куплено Э. де Врис. Налог уплачен. Засвидетельствовано нотариусом Проспером Паскалем».

Когда до Мюрата дошел смысл написанного, он затрясся всем телом.

Э. де Врис. Элизабет! Вот сука! Она… она его обманула! И Паскаль был с ней заодно! Нотариус, проверенный на сотне сделок, выступил против него, против Церкви, дома Божьего, против самого Бога! Епископа от ярости чуть не хватил удар. Эта шлюха спала с нотариусом! Иначе и быть не могло. Увидели лакомый кусочек и забрали у него из-под носа!

– Ваше преосвященство… – Секретарь увидел, как меняется цвет лица епископа, и испугался, что прелата может хватить удар; желая помочь, он наклонился и спросил: – Ваше преосвященство, с вами все в порядке!

– Со мной не все в порядке! Пошел прочь! Убирайся!

Секретарь торопливо собрал бумаги и пулей вылетел из комнаты. Дверь он закрывал под звон разбитого стекла. Буря, бушевавшая внутри епископа, вырвалась наружу.

Епископ ругался, пил, раздумывал и снова пил. Его ждал такой насыщенный день – и на тебе. Все послеполуденное время было расписано чуть ли не по минутам. Встречи, дела. К вечеру бенефис в опере, потом месса в соборе Сен-Поль. А около полуночи ему предстояло вместе с архиепископом служить в Нотр-Даме. Он позвонил в колокольчик и сказал домоправительнице, что отменяет все дневные встречи. Надо подумать, составить план. Двое дилетантов взялись тягаться с профессионалом. Их аферу можно аннулировать. Он вернет свою собственность, потом решит, как отомстить обоим.

В дверь его покоев робко постучали. Затем она приоткрылась, и в щель проснулась голова домоправительницы.

– Ваше преосвященство, вас дожидается какой-то мальчик.

– Не желаю никого видеть. Я велел оставить меня в покое.

– Ваше преосвященство, его привез кюре из Сен-Поля. Кюре говорит, что вы пожелали видеть этого мальчика. Его фамилия де Врис.

Епископ налил себе большую порцию бренди. Голова кружилась, кровь бурлила от выпивки и желания мести. Он закрыл глаза.

Его фамилия де Врис.

– Конечно-конечно. Совсем забыл. Веди его сюда. А потом не беспокоить меня ни при каких обстоятельствах. – В голосе епископа зазвучал металл. – И не вздумай в этот раз нарушить запрет.

– Слушаюсь, ваше преосвященство.

Наследник де Вриса. Такое невинное дитя из такой хлопотной семьи. Тетка с дядей, мать с отцом. Сколько неприятностей они доставили! Жаль, что кровь следующего графа попорчена его мамашей. А мальчишка все равно красивый. Красивый мальчишка. Приятные черты. Выразительные руки, шелковистые волосы. Такие нежные. И чудные синие глаза. А кожа такая гладкая, такая совершенная. Тут материнская кровь не сказалась…

Мариус Мюрат ощутил знакомый зуд в чреслах и отодвинул графин с бренди.

Серена кнутом подгоняла лошадь. Колотящееся сердце наполнял страх за Муссу, который от монахини попал к епископу, от скорпиона к кобре. Она ругала себя, что обучение сына целиком переложила на Анри, не слишком интересуясь, каково Муссе в приходской школе. Помнится, она спросила, появляется ли там епископ. Муж ответил, что никогда. Епископ вообще мало вмешивается в дела епархии. И еще Анри говорил, что их сына будут учить лучшие в Париже учителя. Во многом он был прав, но в одном ошибался. С нее довольно Церкви Анри, приходских школ и здешних марабутов. Ей хотелось вырвать Муссу из этого змеиного гнезда. Они найдут другую школу. Есть государственные школы, есть частные учителя. Могут приезжать на дом. Или она сама возьмется за обучение сына… Что угодно, только не школа при соборе Сен-Поль. Если Анри вздумает спорить, они поспорят, но теперь картина ей ясна. Монахиня одержимая, а епископ – воплощенное зло.

При мысли о епископе Серену передернуло, и она еще сильнее огрела кнутом лошадь. Серена не думала, что он станет издеваться над Муссой, но полной уверенности не было. Про Мариуса Мюрата рассказывали всякое. Судя по ее собственному опыту, этот человек был способен на все. Она помнила его глаза.

Можешь издеваться надо мной, священник, но не над моим сыном!

Мусса сидел на стуле, беспокойно поглядывая на епископа. Стул был большой и мягкий. Мусса почти терялся в нем и даже подался вперед, чтобы не утонуть между спинкой и сиденьем. Мысли неслись в сотнях разных направлений. Он испытывал страх, однако не знал, чего именно боится. Пока епископ лишь смотрел на него и молча пил бренди. «Совсем как дядя Жюль, только больше», – подумал Мусса. Интересно, сколько же веса в этом человеке? Наверное, килограммов сто двадцать будет. Следом явилась другая мысль: что было бы, вздумай епископ сесть верхом на лошадь? Тут бы лошади и конец настал. Воображение нарисовало ему картину: раздавленная лошадь валяется на земле, разметав в стороны сломанные ноги. Мусса даже отвернулся, чтобы епископ не увидел улыбку, появившуюся в уголках губ. Незачем епископу видеть его улыбку. Еще примет за ухмылку. Муссе сейчас было не до ухмылок, но как тут сохранишь серьезное лицо, когда в голову лезут такие мысли? Затем он снова подумал о сестре Годрик, амулете и этом дне, полном неприятностей, и улыбка погасла сама собой. Мусса не знал, что будет дальше и какие слова надо сказать епископу. Он вообще не знал, как в таких случаях себя вести. Хорошо еще вспомнил и поцеловал епископский перстень. Может, все-таки заговорить и попробовать объяснить, как все было, или молча ждать и принять наказание?

Взгляд Муссы странствовал по комнате. Дворец у епископа был большим и невероятно роскошным. В комнате, где они находились, Мусса насчитал шесть дверей. Интересно, епископ никогда не ошибается дверью? И что вообще находится за каждой из них? Подняв глаза к потолку, он увидел несколько маленьких картин, но все они были на скучные религиозные сюжеты. Как это художнику удалось рисовать их вверх тормашками и такие маленькие? Чтобы разглядеть изображенное, Муссе пришлось самому вывернуть голову. Он вспомнил картины в подвале собора Сен-Поль, где были изображены мучения святых. Мысли снова вернулись к предстоящему наказанию. Может, это епископы так мучили святых? И чем епископ собирается его наказывать? Ни паддла, ни розги Мусса не увидел. Но розга наверняка есть и, скорее всего, из чистого золота. Около камина лежала кочерга, густо покрытая сажей. Никакой епископ не притронется к такой кочерге. Мусса украдкой взглянул на епископа и покраснел, увидев, что тот смотрит на него.

– Иди сюда, дитя мое, – ласковым голосом произнес Мюрат. – Я много думал над твоими ошибками. Они не настолько серьезны, чтобы мы не смогли вместе их исправить. Подойди и сядь рядом со мной.

Приехав во дворец, Серена взбежала по каменным ступеням парадного крыльца. Она не представляла, куда идти и где может находиться ее сын. Толкнув массивные деревянные двери, она попала в просторный холл с мраморным полом, бюстами на пьедесталах и лестницей, ведущей на второй этаж. Из холла в обе стороны расходились широкие коридоры. Ей навстречу спешил какой-то священник.

– Подскажите, как мне попасть к епископу, – сухо сказала она.

Священник раздраженно посмотрел на нее.

– Очень сомневаюсь, мадам, что монсеньор нынче принимает, – ответил он. – Можете узнать у его домоправительницы.

– Тогда проводите меня к ней.

Священник повел ее на второй этаж, где Серена увидела домоправительницу, разговаривавшую с кучером епископа. Отпустив его, женщина выслушала требование странной посетительницы и покачала головой.

– Это невозможно, мадам, – непреклонным тоном заявила домоправительница. – Его преосвященства сейчас даже нет во дворце. Приходите на следующей неделе. Скажем, во вторник.

– Ваш епископ находится здесь, и я встречусь с ним!

Обогнув домоправительницу, Серена начала поочередно открывать двери.

– Что вы себе позволяете?! – возмутилась домоправительница. – Его нет во дворце! Немедленно прекратите!

Но Серена оттолкнула ее, как досадную помеху, нашла нужную дверь и ворвалась в личные покои епископа.

Взглянув на диван в дальнем конце комнаты, Серена не сразу поняла, что́ происходит. Мусса находился здесь. Его рубашка была разорвана, а брюки расстегнуты. На лице – гримаса гнева и страха. Картину дополняли всклокоченные волосы. Сын отбивался от грузного епископа. Тот цеплялся сзади за его рубашку, а Мусса пытался вырваться. При виде матери страшная гримаса исчезла. Он облегченно вздохнул.

– Мама! – крикнул он.

Удивленный епископ разжал руки. Мусса вырвался от него, бросился к Серене и уткнулся в материнское платье.

– Мусса, отправляйся домой, – тихо сказала она. – Давай не задерживайся. Жди меня там.

Кивнув, Мусса опрометью выскочил из комнаты. Серена повернулась к епископу. Он пытался встать, одновременно расправляя задранную сутану. Серена с первого взгляда поняла, что епископ пьян. Гнусное, уродливое животное, пускающее слюни.

Серена устремилась к дивану. На глаза ей попалась каминная кочерга. Она схватила кочергу, подняла над головой, намереваясь ударить епископа. Он вскинул руку, пытаясь отвести удар.

– Я сейчас… – начала она, и в этот момент в комнату вбежала домоправительница вместе с кучером.

– Ваше преосвященство! – Домоправительница задыхалась от бега. – Ради Всевышнего, простите меня, ваше преосвященство! Эта женщина оттолкнула меня и прорвалась к вам! Что тут произошло? Вы не пострадали? Она вас не покалечила?.. Эй, вы! – накинулась на Серену домоправительница. – Прочь отсюда! Отойдите от монсеньора!

Серена замерла с поднятой кочергой. Кучер за спиной домоправительницы сердито, но с опаской поглядывал на Серену. Потом впился глазами в изогнутый конец кочерги. Эта женщина вполне могла размозжить ему череп. Кучер не горел желанием испытывать судьбу.

– Удалите ее отсюда, – натужно дыша, велел епископ и тяжело опустился на стул. – Она спятила. Она пыталась меня убить. Если надо, соберите всю прислугу. А ее вышвырните отсюда, затем убирайтесь сами.

Появился еще один слуга и робко шагнул к Серене, чтобы выполнить хозяйский приказ. Этого не понадобилось. Серена бросила кочергу, упавшую с глухим стуком на ковер, затем молча повернулась и вышла.

Как же ей сейчас недоставало присутствия Анри! Но мужа дома не было. Он находился на одной из фабрик, изготавливающих воздушные шары. На какой именно – она не знала. Оттуда он поедет прямо в оперу, где они и условились встретиться. Серене не хотелось идти на это дурацкое представление. Особенно сегодня. Но она обещала. Анри будет ждать и волноваться, если она не придет.

Мусса не пострадал. Он плакал и не хотел рассказывать о случившемся в доме епископа, но он не пострадал. Ему ничего не угрожало. Серена ощупала лицо, голову, руки и ноги сына. Она долго не хотела выпускать его из своих объятий, но потом он вырвался и убежал играть с Полем. Случись с ним что, ему бы сейчас было не до игр. Серена попросила мадам Леавр и Гаскона присмотреть за Муссой. Увидев ее встревоженное лицо, Гаскон предложил:

– Если хотите, я не отойду от него ни на шаг.

– Да, хочу, – ответила Серена.

Гаскон тут же отправился выполнять поручение. Причин не поехать в оперу у Серены не было. О случившемся она расскажет Анри завтра. Сегодня канун Рождества, его праздник. Обычно в первый день Рождества они ходили в Булонский лес и катались на коньках по льду замерзшего озера. Серена плохо стояла на коньках и постоянно падала. Анри пытался ее удержать. Кончалось тем, что они падали оба, хохоча, как дети. Серена с теплотой вспоминала об этом. Но завтра они никуда не пойдут. У них состоится серьезный разговор. Муж должен знать, что́ угрожало их сыну. Она могла скрывать от Анри свои неприятности, но история с Муссой – совсем другое.

Она представляла, как разъярится Анри. Ей требовалась его ярость.

Эта тварь пыталась надругаться над моим сыном. Стоило Серене подумать о сцене в епископских покоях, как ее охватывала дрожь. Она попыталась думать об одежде и прическе. В свою толстую косу она вплела ленту, расположив так, как нравилось Анри. Никаких драгоценностей она надевать не стала, за исключением подаренного мужем кольца. Оно было серебряным, с бирюзой. Анри привез его из Афганистана. Одевшись, Серена критично осмотрела себя в зеркале. Краситься она сочла излишним. Она считала себя простушкой, но Анри это нравилось, о чем она знала. Другие мужчины тоже обращали на нее внимание, однако Серена научилась не воспринимать это как комплимент. Французские мужчины отличались неразборчивостью и пялились на все, что отдаленно напоминало женщину.

Серена решила, что выглядит слишком уж заурядно. Из комнаты Элизабет она принесла большую шляпу с перьями. Шляпа была элегантной и к месту. Увидев ее, Анри наверняка засмеется. Серена не носила шляп, а потому он сразу поймет, что она так нарядилась ради его дурацкой оперы. «До чего же я его люблю!» – подумала она.

Эта тварь пыталась надругаться над моим сыном. Мысль о епископе не отступала, обдавая Серену холодной волной ужаса. Каким мерзавцем надо быть, чтобы так поступить с ребенком?! Мысли о поездке в оперу сменились другими. Затаив дыхание, Серена прокручивала в мозгу варианты разных «что, если». А если бы Поль не рассказал ей? Если бы она вовремя не появилась в покоях епископа? Что, если… что, если…

Эта тварь пыталась надругаться над моим сыном. Стоило ей подумать об этом, у нее вскипала кровь, а грудь сдавливало от пакостного ощущения. Серена вздрагивала. За воротами города пруссаки, а внутри – Церковь Анри.

– А ведь я могла бы его убить, – вслух произнесла Серена. – Этой кочергой я могла бы раскроить ему череп.

Она не понимала, почему удержалась. Причина была не в слугах. Она просто не решилась.

Эта тварь пыталась надругаться над моим сыном. Плоть Муссы была ее плотью. Все издевательства над ним били и по ней. Его мучения проистекали из ее крови, ибо его кровь – это ее кровь, и они оба были здесь совершенно чужими. Она обязана защищать честь сына, как свою собственную; жизнь Муссы находится в ее руках, пока он не вырастет и не станет хозяином своей судьбы. Много лет назад она приняла решение выйти замуж за французского графа и родить ему детей. Решение было правильным, но своекорыстным. Серена это знала еще тогда. И аменокаль тоже знал. Он предупреждал ее о трудностях, которые выпадут на долю ее ребенка. Он это ясно видел. А она, проявив себялюбие, подвергла сына опасности.

Эта тварь пыталась надругаться над моим сыном.

По моей вине.

Глава 15

На улице Ле-Пелетье перед зданием оперы выстроилось не менее сотни роскошных карет. Из-за войны туалеты женщин были несколько скромнее, но никто не отказался от перьев и кружев. На лицах играли веселые улыбки, раздавался смех, пусть и не такой громкий. Даже войска Бисмарка, державшие столицу в кольце, не могли помешать Парижу весело провести этот вечер.

Анри еще издали заметил идущую жену. Она с прирожденным изяществом лавировала в толпе зрителей.

– Как я и предсказывал, ты их всех покоришь. – Анри бросил оценивающий взгляд на ее шляпу, но удержался от смеха. – Тебе эта шляпа к лицу.

– А у меня ощущение, будто мне на голову села птица. Так и хочется ее прихлопнуть, – с улыбкой ответила она.

Невзирая на улыбку, Анри сразу же почувствовал ее напряжение.

– Что-то случилось?

Серена твердо решила не портить мужу праздник. Разговор обождет.

– Ничего особенного. Потом поговорим.

Анри взял ее под руку и повел в зрительный зал. Идя туда, граф отвечал на десятки приветствий, а графиня ловила на себе десятки взглядов.

В зале собрался весь цвет официального Парижа. Анри шепотом давал пояснения, кивая в сторону губернатора Трошю, мэра Монпарнаса, нескольких полковников и генералов, а также американского посла. Даже Виктор Гюго пожаловал. Серена училась читать по-французски по его книгам и сейчас с восторгом посматривала на знаменитого писателя. Его голова, увенчанная гривой седых волос, возвышалась над перилами ложи. По обе стороны от него сидели хорошенькие молодые женщины. В зале слышались оживленные разговоры, по большей части сплетни. Всем хотелось пусть и ненадолго, но забыть о бедах, оставшихся за стенами театра. Обе воюющие стороны соблюдали неофициальное рождественское перемирие. Вскоре после полудня на фортах смолкли пушки, и теперь ничто не помешает собравшимся наслаждаться зрелищем.

Опера с первой минуты захватила Серену. Как и обещал Анри, это было грандиозное представление с красивой музыкой. С мест, где они сидели, она хорошо видела весь оркестр. Серена смотрела на играющих музыкантов. В зале было холодно, и при дыхании у них изо рта шел пар, но холод не мешал вдохновенной игре. На сцену под гром аплодисментов вышли исполнители. Серена заслушалась сольной партией, исполняемой красивой певицей, голос которой парил над затихшим залом.

– Это и есть… – шепотом начал пояснять Анри, но Серена поднесла палец к губам.

Она сама поймет, кто это. В какой-то момент на сцене появились несколько епископов в фиолетовых сутанах, а среди них – великий инквизитор в ярко-красном облачении. При виде всех этих высоких церковных иерархов сердце Серены забилось быстрее. Она напомнила себе, что смотрит спектакль, и выкинула из головы мысли о настоящем епископе.

Во время антракта они вышли в фойе, где Анри показывал ей фрески и портреты знаменитых певцов, выступавших в этом театре. Вокруг теснились зрители. Анри постоянно останавливался, чтобы с кем-то поздороваться и переброситься несколькими словами. Разглядывая люстру, Серена едва не налетела на епископа Мюрата. Его окружало несколько человек. Они лебезили перед ним, жадно ловя каждое слово. Повернув голову, епископ увидел Серену. Глаза его и сейчас были остекленевшими от обильных дневных возлияний, но он успел протрезветь. При виде Серены глаза епископа потемнели. Он изменился в лице и отвернулся от собеседников. Серена догадалась: он собирается ей что-то сказать.

– А-а, графиня, – произнес он и с нескрываемой издевкой поклонился. – Второй раз за день вижу вас. Вряд ли я заслуживаю такое удовольствие.

Серена почувствовала, как кровь застучала в висках. От этого человека исходила неприкрытая злоба. Надо признать, выглядел он внушительно. Еще удивительнее, что после всех сегодняшних гнусностей он вел себя так, словно ничего не случилось.

– Сегодня я ушла слишком рано, священник, – тихим ровным голосом ответила Серена. – Надо было бы отходить вас кочергой. Если вы еще раз приблизитесь к моему сыну, я это сделаю. Я вас убью.

В глазах епископа вспыхнуло неподдельное веселье. Он засмеялся, затем наклонился к ней, чтобы дальнейшие слова слышала только она:

– Ну у вас и характер! Вообще-то, я намеревался встретиться с ним снова. Могу лишь удивляться, насколько миленьким получился этот ребенок, хотя он всего-навсего полукровка, родившийся от языческой шлюхи. Не правда ли, весьма любопытно?

Чудовищность сказанного дошла до Серены не сразу. Она слышала голос, ощущала брызги слюны, попавшие на лицо, видела кривую улыбку. На нее вновь нахлынул весь ужас дневных событий, отчего ее ненависть сделалась ослепляющей и страстной.

Серена не думала о том, что будет дальше. Она просто действовала. Она двигалась будто во сне, медленно, спокойно, методично. За спиной епископа стоял майор мобильной гвардии. Он был в парадной форме: голубой с красным мундир с золотыми обшлагами, кепи[54] и сверкающие сапоги до колена. На одном боку у него висела сабля, а на другом – пистолет. Серена сделала несколько шагов. Смех, разговоры, звон бокалов с шампанским звучали приглушенно и казались чем-то далеким. Молниеносным движением Серена вытащила у майора пистолет, затем повернулась к епископу. Все происходило так быстро, что никто не успел отреагировать. Ее движения видел только епископ. Его лицо исказилось от ужаса, ибо он начал понимать. Он поднял руки, что-то пробормотал и попятился. Серена не слышала. Сейчас она вообще ничего не слышала. Она вскинула пистолет, взвела курок и вспомнила кабана в Булонском лесу – другого злобного зверя, который несколько лет назад едва не погубил ее сына. Она выстрелила, затем еще раз и еще. Она стреляла в лицо, становящееся окровавленной маской, стреляла в отвратительное грузное тело, оседавшее на пол, вгоняла пулю за пулей в ненавистные мозги. Потом выстрелы стихли. Магазин пистолета опустел. Серена продолжала нажимать на спусковой крючок, но слышала только щелчки. И тогда она остановилась.

В фойе оперного театра началось столпотворение. Пронзительно визжали женщины, мужчины кричали и пригибались. Поначалу никто не понимал, что случилось. Люди в ужасе пятились от лежащего на полу епископа. Анри разговаривал с американским дипломатом. Услышав выстрелы, он повернулся и увидел Серену с пистолетом в руке, облачко дыма вокруг дула, а у ее ног – неподвижную фигуру епископа Булонь-Бийанкура. Потом Серена бросила пистолет на пол и тупо уставилась на тело. Анри оцепенел, до сих пор не веря в случившееся.

– Отойдите! Освободите проход и побыстрее! – раздался зычный голос.

Сквозь толпу проталкивался префект полиции. Какое-то время он просто смотрел, затем его лицо побледнело. Префект знал всех троих: епископа, графа и его жену. Убийство произошло почти у него на глазах. Казалось бы, все ясно, однако ясности как раз и не было.

– Боюсь, графиня, вам придется пройти со мной, – учтивым тоном произнес префект, приготовившись взять ее за руку.

Этого было достаточно, чтобы Анри очнулся. Он бросился вперед и оттолкнул префекта, затем схватил Серену за руку и потащил сквозь толпу зрителей, до сих пор пребывавших в возбужденном замешательстве. Времени на раздумья не было. Надо действовать. Нельзя, чтобы Серену арестовали. Нужно бежать. Все остальное не имело значения. Работая локтями и плечами, он расталкивал людей. Серена шла следом, крепко держась за его руку. Человек в форме пехотного офицера попытался их задержать. Не сбавляя шага, Анри левой рукой что есть силы ударил пехотинца, и тот зашатался. До дверей оставалось несколько шагов. Вокруг слышались крики и гул голосов. Казалось, от напряжения вот-вот рухнут стены. Кто-то громко свистел вслед беглецам.

Они выскочили на улицу. Анри по-прежнему держал Серену за руку. Вокруг было темно. Улицы покрывал тонкий слой снега, однако под снегом был лед, вынуждавший идти медленнее. Анри обернулся. Несколько зрителей выбежали наружу, ежась от вечернего холода и глядя им вслед. Но в погоню не бросился никто. Анри и Серена подошли к экипажу Анри. Он быстро посадил жену, запрыгнул сам и хлестнул лошадь.

– Надо взять Муссу и Поля, – сказал он, когда озябшая, огретая кнутом лошадь тронулась с места. – И поскорее выбираться отсюда.

Серена оцепенело кивнула.

– Я должна была это сделать, – только и сказала она. – Должна.

Анри едва слышал. Он торопился отъехать от оперного театра, держа путь к бульвару Османа. Холодный воздух обжигал лицо. Осознание того, что он сделал, заставило его вздрогнуть. Он действовал инстинктивно, но в голове у него быстро прояснилось, и он понял, что поступил правильно.

Его жена хладнокровно застрелила епископа. Это сомнению не подлежало. Почему – значения не имело, по крайней мере сейчас. Сейчас важнее всего увезти ее из города, от толп и безумия. Он отдал Жюля в руки правосудия, однако с тех пор сомневался в мудрости своего поступка. Относительно Серены у него таких сомнений не будет. Она была его жизнью. Он должен защитить ее, увезти из страны или хотя бы из Парижа. Анри не питал иллюзий по поводу участи, ожидавшей Серену, если они останутся. Он имел влиятельных друзей, но и покойный епископ тоже их имел. Анри был готов ради Серены лишиться всего, если обстоятельства сложатся таким образом. Он не позволит властям ее схватить.

Их экипаж мчался по темным улицам. Серена сидела рядом, крепко держась за сиденье. Анри обернулся. Погони пока не было, но скоро появится. Это он знал. Все его мысли были только о грядущем бегстве. Он подсчитывал, сколько угольного газа понадобится, куда сейчас дует ветер и какой брать балласт. У них все получится, только бы хватило газа и времени.

– На Северном вокзале есть шар, готовый к полету. Мы собирались запустить его завтра вечером. Сейчас заедем за Муссой и Полем и сразу туда. Мы сегодня же улетаем.

Префект был потрясен. Он опустился на колени перед епископом. Вокруг горы фиолетовых одеяний разлилась лужа крови. Епископ был мертв. Префект поморщился, глядя на кровавое месиво, в которое превратилось лицо убитого. Он протянул руку и краем сутаны прикрыл Мюрату голову.

Префект презирал епископа. Этот человек и его методы не вызывали ничего, кроме отвращения. Однажды их деловые интересы объединились, и префекту это принесло изрядную сумму денег. Но ему не раз приходилось подчищать за другими, когда они прекращали отношения с епископом. Кто-то из тех людей покончил жизнь самоубийством – все случаи были отвратительны и замалчивались, – одного убили. Епископ всегда оставался, что называется, на задворках, не давая оснований заподозрить его в причастности. После его смерти воздух в Париже станет чище. Префект навскидку предположил, что вскрылись какие-то неприглядные делишки графини с епископом и она наконец-то совершила то, о чем втайне мечтали очень и очень многие. Он бы с большим удовольствием выбросил эту груду мертвого мяса в Сену и поднял бы тост за очищение Парижа, но такой вариант, естественно, был начисто исключен. Появилась работа, и ее надо делать. Должность обязывала его действовать. Свидетелей происшествия было не меньше сотни, и все они видели графиню и пистолет в ее руке. Она должна ответить по закону.

Префект давно знал графа. Близкого знакомства он с ним не водил, держась на расстоянии. Граф удивил его своим бегством, но причина была понятна: человек пытался спасти свою жену. Но и граф должен понимать, что префект заботится о безопасности в городе.

Префект встал с колен:

– Берите двоих себе в помощь и спешно отправляйтесь в шато де Врис. Это близ Булонского леса, по дороге к Сен-Клу. Вам надлежит арестовать графиню за убийство епископа. Если граф станет противиться или вздумает препятствовать, арестуйте и его.

– Как прикажете.

Сержант отсалютовал и стал проталкиваться к выходу.

Серена заговорила, когда они подъехали к воротам Нёйи. Анри наклонился к часовому и попросил открыть ворота. Когда тот стал открывать, Серена вспомнила осенний день ее несостоявшегося изгнания из города и то, как епископ наблюдал за ней с балкона. И тогда слова хлынули из нее. Серена рассказала мужу про тот день, затем о ее утреннем разговоре с сестрой Годрик и о случившемся во дворце. Анри внимательно слушал, отчаянно гоня лошадь через Булонский лес. В темноте, под снегом, лес выглядел жутковато. Повсюду торчали заснеженные пни – остатки деревьев, срубленных парижанами на дрова в попытке защититься от неумолимого холода. Не стало даже старых узловатых корней.

Серена пересказала последние слова епископа, сказанные в опере, и у нее дрогнул голос.

– Анри, мне было не сдержаться. За то, что он намеревался сделать с нашим сыном, я бы застрелила его снова.

Анри молча обнял жену, продолжая гнать лошадь по дороге через лес.

Приехав в шато, Анри позвал Гаскона в гостиную и быстро пересказал случившееся, ничего не утаив. Секретов между ними не существовало. У Гаскона округлились глаза, но он ничего не сказал.

– Приготовь мне других лошадей, – велел граф. – Я увожу Серену и мальчиков из города.

– Слушаюсь, сир.

Гаскон поспешил в конюшню, где запряг две лучшие лошади и нагрузил карету всем, что, по его мнению, могло понадобиться графу, включая теплые одеяла и фонарь. В шато он достал из арсенала винтовку и два пистолета, которые полностью зарядил и добавил патронов. После этого он помчался на кухню – собирать провиант в дорогу.

Анри прошел в кабинет и очень удивился, увидев там Элизабет.

– Поль с тобой не поедет, – заявила она.

Элизабет слышала разговор графа с Гасконом. Анри не видел ее очень давно и не знал, где она живет и когда намерена вернуться.

– Просто я не знал, что ты здесь. Я всего лишь хотел защитить Поля. Естественно, теперь я его не заберу. Он останется с тобой.

Анри ходил по кабинету, собирая в портфель необходимые бумаги.

– И куда же ты собрался? – спросила Элизабет.

Ее разум бурлил от шокирующей новости, но внешне она изо всех сил старалась выглядеть спокойной. Подумать только: епископ мертв! Какое волнующее известие! Внутри Элизабет крепла уверенность, что у них с Паскалем все получится. До сих пор единственной угрозой ее замыслам оставался граф, но теперь он сам спешил убраться отсюда.

– Пока не знаю. Куда-нибудь в провинцию.

– Ты покидаешь город? – Элизабет вытаращила глаза. – Неужели пруссаки выдали тебе разрешение на беспрепятственный проезд?

– Мы полетим на воздушном шаре. На Северном вокзале как раз есть один, готовый к запуску.

– Ты что, с ума сошел?

– Да, Элизабет. А теперь, пожалуйста, не мешай мне собираться.

Серена поднялась в комнату к ребятам, разбудила их и стала укладывать в сумку одежду Муссы, беря лишь самое необходимое.

– Куда мы поедем? – протирая глаза, спросил Мусса.

– Мы покидаем город. На воздушном шаре. Я тебе потом расскажу. Нам нужно спешить!

Мусса неуверенно посмотрел на Поля:

– Покидаем город? Поль поедет вместе с нами, да?

– Нет, он останется с матерью. Она сейчас внизу. Вы с ним увидитесь позже. Вставай и живо собирайся!

Мальчики с недоумением смотрели друг на друга и чувствовали: происходит нечто такое, чего им никак не понять. Взрослые бегают как заведенные. Гаскон умчался в конюшню. В доме какое-то смятение. Что-то явно случилось, и очень нехорошее.

– Думаю, мы с тобой еще встретимся, – сказал Мусса, торопливо одеваясь.

Перспектива отправиться в полет на воздушном шаре его очень вдохновляла, но радость сильно омрачалась мыслью о расставании с Полем.

– Я тоже так думаю, – ответил Поль.

Оба знали: до конца осады еще далеко. Они долго не увидятся. Возможно, очень долго. Поль полез в ящик комода и достал перочинный нож, которым вырезал фигурки из дерева.

– Вот, возьми. Тебе может понадобиться.

Мусса кивком поблагодарил двоюродного брата.

Мысль, пронзившая Муссу на лестнице, вызвала у него панику.

– Отец, я не могу ехать.

– Что за чушь? Где твое пальто?

– Я должен вернуть амулет.

– Что-о?

– Мой амулет. Сестра Годрик его забрала. Он мне нужен. Без него я не могу уехать.

– Не говори глупостей! Мусса, нам дорога каждая минута. Ты можешь раздобыть себе другой амулет.

– Нет, отец, не могу. Этот единственный в своем роде. Особый амулет. Подарок аменокаля. Монахиня отобрала его у меня. Я должен его вернуть.

– Сынок, я знаю, чей это подарок, но у нас нет времени! Мы должны ехать! Давай быстро садись в карету.

– Это в соборе Сен-Поль. Ну пожалуйста, отец!

У него дрогнул голос. Анри прервал сборы и сурово посмотрел на сына. Граф не помнил, чтобы Мусса говорил с ним таким умоляющим тоном.

– Анри, мы можем туда заехать, – тихо сказала Серена. – Это почти по пути. Пожалуйста. Для Муссы это важно.

Анри вздохнул. Если они смогут беспрепятственно выехать за пределы шато, их преследователи далеко не сразу догадаются, что они сбежали на воздушном шаре. Так что времени должно хватить.

– Ладно, но нам надо торопиться. Они вот-вот сюда нагрянут!

– Сир, я постараюсь задержать их как можно дольше, – сказал Гаскон, провожая хозяина до кареты. – Если я вам понадоблюсь…

– Спасибо, Гаскон. – Анри похлопал слугу по плечу, но улыбки не получилось. – Я свяжусь с тобой позже, когда снимут осаду. Пожелай мне удачи.

– С Богом, сир! – ответил Гаскон, и карета тронулась.

Поль стоял в проеме входной двери и с тяжелым сердцем смотрел вслед удаляющемуся экипажу. В заднем окне виднелась фигурка двоюродного брата. Он знал, что Мусса сейчас тоже смотрит на него. Подавляя слезы, Поль помахал рукой. Карета находилась уже далеко, но ему показалось, что Мусса помахал ему в ответ.

Через двадцать минут после отъезда графа с семьей в шато нагрянула полиция. Все огни в доме были погашены. Элизабет ушла в свою комнату. Полицейские с криками принялись стучать в дверь. Гаскон стоял на темной кухне и тянул время, затем, почувствовав, что они собираются ломать дверь, ворчливым тоном произнес:

– Иду! Иду! – Он открыл дверь, что-то бубня себе под нос и протирая глаза, словно его подняли с постели. – Что случилось? Кто здесь?

– Полиция! – рявкнул сержант. – Где графиня?

Гаскон пожал плечами и зевнул:

– Прошу прощения, месье, но я не знаю. Наверное, с графом.

– А где граф?

Гаскон снова пожал плечами:

– Понятия не имею. Наверное, с графиней. Это я у него служу, а не наоборот. Нынче вечером их здесь не было. Может, вы оставите им записку на случай, если они ночью вернутся? Месье, я им охотно передам. – (Сержант покачал головой.) – Тогда не угодно ли вам пройти в дом и подождать? Сегодня же сочельник. Наверное, поехали к мессе и обязательно вернутся. Могу предложить вам вина, а то на дворе такая холодрыга.

Сержант задумался. Он решил, что оставит одного полицейского в замке, а сам вернется в префектуру. То, что они не нашли графиню, его не слишком волновало. И потом, куда она может скрыться? Из города не выедешь. Это было одно из преимуществ осады. Вскоре ее разыщут и арестуют.

– Да, – сказал он Гаскону. – Я оставлю здесь своего человека.

Сержант тронулся в обратный путь. Почти на выезде перед ним из темноты выросла человеческая фигура. Лошадь чуть не сбила ее. Сержант туго натянул поводья, сумев избежать столкновения.

– Вам что, жить надоело? – крикнул он. – Вас бы сейчас зашибло насмерть!

Элизабет подбежала к полицейскому кабриолету. Невзирая на темноту, она почти целиком закрыла лицо шалью, чтобы ее никто не узнал. Решение она приняла еще в кабинете, а когда услышала, как к дому подъезжает полиция, опрометью бросилась к задней двери. Положение Анри сейчас шаткое, и надо воспользоваться подвернувшейся возможностью. Если его арестуют как пособника, помогавшего Серене бежать после убийства епископа, доверие общества к нему навсегда будет подорвано. Смерть епископа и бесчестье графа сделают ее законной владелицей собственности.

– Вам надо поторапливаться! – сказала она, глядя на полицейских, сидящих в экипаже. – Граф и графиня пустились в бега!

– Через кольцо прусской осады не больно-то прорвешься, – засмеялся сержант, затем нахмурился. – Вы-то кто такая?

– Не важно, а вот вы не сваляйте дурака! Вы ловите не кого-нибудь – графа де Вриса!

– Ну и что?

– Вы видели воздушные шары, улетающие из города? Так это он их запускает! А сейчас он едет на Северный вокзал, откуда эти шары и взлетают! Он задумал сбежать на воздушном шаре!

– Как ты сказала, мама?

– Я выстрелила в него. И убила.

Сидя рядом с Муссой на заднем сиденье, она попыталась все объяснить сыну. Поначалу Серена думала вообще не говорить или придумать какую-нибудь ложь. Но в их жизни наступил момент бесповоротных перемен. Она должна ему рассказать. Он был уже достаточно большим, чтобы знать правду. От правды у Муссы задрожали губы. Он сильно испугался за мать и за всех них. Он уцепился за руку матери, сознавая, что все случилось по его вине и теперь эта ужасная беда превратила их в ночных беглецов. Муссе захотелось, чтобы лошади бежали еще быстрее.

Серена осталась ждать в карете, а Анри с Муссой вбежали в собор через главный вход. Послушник, готовивший церковь к рождественской мессе, удивленно покосился на них. Мусса провел отца по проходу прямо в ризницу, и они скрылись за дверью, ведущей в коридоры задней части. Анри не бывал тут очень давно, зато Мусса мог ориентироваться в этом лабиринте даже с завязанными глазами. Вскоре они подошли к двери его класса. Она оказалась запертой. Анри приналег на медную ручку, однако та не поддавалась.

– Я могу обежать вокруг и влезть со двора через окно, – предложил Мусса.

– Нет. Слишком долго.

Анри ударил в дверь плечом. Она шевельнулась, косяк треснул, но дверь была сделана из крепкого дуба. Тогда Анри ударил снова, приложив больше силы. Дверь с шумом открылась. Мусса вбежал в темный класс и споткнулся о стул, опрокинув его на пол. Анри увидел в окно качающийся свет фонаря. По двору кто-то шел, направляясь сюда.

– Сюда идет кюре, – сказал он сыну.

Мусса лихорадочно шарил в верхнем ящике учительского стола, уверенный, что сестра Годрик держит амулет здесь.

Амулета в ящике не было.

Он открыл второй ящик, затем третий. Его отчаяние нарастало. Муссу охватил страх. А вдруг она унесла амулет с собой? А если вообще уничтожила? Он отпихивал бумаги, обшаривал днище каждого ящика до самой задней стенки.

– Мусса, быстрее! – торопил его граф. – Сюда идут!

Мусса задвинул ящик и открыл самый нижний. Опять только бумаги, ручки и карандаши. Амулета не было и здесь! Он был готов заплакать.

И вдруг он нащупал знакомый кожаный мешочек. Мусса потянул за кожаный шнурок, вытащил амулет и торжествующе посмотрел на него:

– Нашел!

Они с отцом выбежали из класса, когда кюре уже открывал дверь в другом конце коридора.

В карете у Муссы появилась идея.

– Отец, я знаю, как еще можно выбраться из города.

– И как же?

– Через подвал собора. Я был там вместе с Полем. Из подвала идет туннель и тянется до самых прусских позиций. Мы могли бы прошмыгнуть мимо них.

– Вы были на прусских позициях? – Отцовский вопрос прозвучал как удар кнута.

– Отец, пруссаки нас не видели.

– Об этом поговорим потом. Но сейчас нам нужно не добраться до прусских позиций, а перебраться через них. Это можно сделать только по воздуху, и потому мы полетим на воздушном шаре.

Карета вновь помчалась по темным улицам.

Сержант нещадно хлестал крупную лошадь, тянущую кабриолет. Она тяжело и глубоко дышала. От шеи валил пар. Рядом с сержантом сидел второй полицейский, совсем молодой парень, недавно пришедший в полицию и потому нервничающий. В одной руке он сжимал винтовку, другой держался за край экипажа, стараясь не выпасть. При этом он изо всех сил пытался не превратиться в окоченевший труп. Служба в полиции оказалась совсем не простой. Кабриолет, в котором они ехали, был легким и быстрым, зато неустойчивым. На скользких участках его заносило, в других местах он отчаянно грохотал по булыжным мостовым. Колеса скрипели и подпрыгивали.

Сержант бормотал ругательства. Повезло, нечего сказать! Он знал, что сам виноват. Столько времени потерял зря. Из оперного театра в шато ехали ленивой рысцой, поддавшись ложному убеждению, что осада превратила город в надежную тюрьму. Если он позволит графине улизнуть, на этом его карьера закончится.

Однако сержант был полон решимости догнать беглецов. Он продолжал хлестать лошадь, понукая ее бежать еще быстрее. Кабриолет мчался по узкому проезду набережной Гренель, мимо протяженных покатых лужаек Марсова Поля, где тысячи солдат спали в палатках или жались друг к другу вокруг костерков, пытаясь хотя бы немного отогнать арктический холод. Потом вывернули на набережную д’Орсе. Лошадь мчалась вдоль Сены, из-за темноты и холода казавшейся еще более глубокой. На другом берегу высилась громада Лувра. Сержант свернул на мост Пон-Нёф и дал резкий крен в сторону, чтобы не врезаться в гущу пешеходов, едва успевших отскочить. Остров Сите, через который они ехали, тонул в ночном сумраке. Башни Нотр-Дама едва просматривались. Большая площадь перед собором была запружена прихожанами, собравшимися на рождественскую мессу. Кабриолет катился по улице Сен-Дени, а сержант все хлестал лошадь, заставляя ее бежать еще быстрее. Внезапный порыв ветра снес у него фуражку и шарф, но сержант и не подумал замедлить бег лошади.

– Осталось совсем немного! – крикнул он молодому полицейскому. – Мы почти на месте.

Оболочка воздушного шара покачивалась на фоне холодного темного неба. Ветровые флажки на крыше вокзала показывали легкий юго-западный ветер. Этого было недостаточно. Морозное покрывало над городом делало воздух малоподвижным. «А нам сейчас нужен сильный ветер», – взглянув на небо, подумал Анри. Он проклинал холод, от которого коченели пальцы. Содранные костяшки кровоточили. Анри колотил по вентилю, заставляя открыться и дать приток угольного газа в оболочку. Шар был почти полон, но графу требовался максимальный объем, чтобы на случай внезапного потепления у них имелся запас высоты для длительного полета. Но то ли смазка замерзла, то ли в вентиле что-то заклинило. Вместо привычного свиста в трубе слышалось лишь слабое шипение. Чем больше Анри торопился, тем дольше наполнялась оболочка.

Площадка для запуска примыкала к зданию вокзала. По обоим концам Анри зажег яркие газовые фонари, дававшие достаточно света для работы. Площадка была обнесена высоким железным забором, чтобы любопытные зрители ненароком не повредили оборудование и газовые трубы. С одной стороны забора располагались ворота для подвозки всего необходимого. У ворот дежурил сонный часовой, удивившийся, что граф появился в столь поздний час да еще в канун Рождества. Однако для запуска шаров всегда выбирали более чем странное время.

– А что, запуск сегодня? – спросил часовой.

– Да, – коротко ответил Анри.

Часовой привычно кивнул, пропустил карету на площадку и закрыл ворота. Снаружи уже собралась кучка зевак. Люди постоянно собирались поглазеть на запуск шара. Они привыкли, что площадка всегда освещается и в запуске участвует несколько человек, но все равно возбужденно переговаривались. Запуск каждого шара становился большим событием даже для тех, кто видел это десятки раз.

Анри занимался наполнением оболочки, оставив погрузку балласта Серене и Муссе. Они по одному подтаскивали к корзине мешки с песком, а когда мешков набралось достаточно, то одни привязали к внешней стороне корзины, а другие покидали внутрь. Мусса побежал к карете за одеялами и мешком с провизией. Одно одеяло развернулось, он споткнулся о его край и выпустил из рук мешок, содержимое которого разлетелось по холодному каменному полу. Мусса быстро собрал все свертки и пакеты, наспех запихнул обратно, после чего забросил в корзину.

Пошел легкий снежок. Оболочка постепенно наполнялась газом. Веревки, крепящие шар к оболочке, натягивались все туже. Анри мысленно прикидывал число кубических метров, которые успеют наполнить оболочку за оставшееся время. Три минуты, две минуты. Корзина начала подниматься. Для удержания ей требовалась дополнительная тяжесть.

– Серена! Мусса! Забирайтесь в корзину! – крикнул граф.

Его жена и сын послушно перелезли через борт. Шар напоминал живое существо, норовящее вырваться из оков. Над головой скрипели канаты, опоясывающие оболочку. Днище корзины потрескивало под грузом балласта и пассажиров.

Снаружи донесся грохот колес и неумолимый стук копыт. Эти звуки услышали все трое. Анри сразу понял, кто сюда явился. Дальше заполнять оболочку газом уже не было времени. Анри стал яростно закрывать вентиль, медные и железные части которого промерзли и поворачивались медленнее обычного.

– Оружие! – давясь словами, в панике крикнул Мусса. – Я же не погрузил оружие!

Оно лежало у задней стенки кареты.

– Пусть остается! – сказала Серена, но не успела удержать сына.

Мусса перемахнул через борт. Серене пришлось остаться в корзине и удерживать веревки. Оставалось лишь беспомощно смотреть, как сын помчался за оружием. Он схватил винтовку, пистолеты, распихал по карманам коробки с патронами и по обледенелым камням помчался обратно. Облегченно вздохнув, Серена протянула руки и втащила его в корзину.

Цокот копыт и стук колес прекратились. Экипаж остановился у внешней стороны вокзала.

– Анри, забирайся! – отчаянным голосом крикнула Серена. – Они здесь!

Сержант подъехал к вокзалу не с той стороны. Он не знал, где именно запускают шары, но по огням быстро догадался. Верхушка шара была ему не видна – мешали стены и крыша вокзала, – однако через сквозные окна он видел круглую горловину и опоясывающие веревки. Шар вот-вот взлетит! Сержант хлестнул лошадь, намереваясь переехать на другую сторону. Проклятье! Переехать мешали железнодорожные пути. Разворачиваться и искать подъезды к вокзалу с другой стороны не было времени.

– Merde! – выругался сержант. – Придется идти пешком. Вылезай!

Они выпрыгнули из кабриолета и стали перебираться через пути. Молодой полицейский споткнулся и рухнул на рельсы. Он разбил губу о холодную сталь, торопливо вытер кровь рукавом, вскочил и побежал дальше. Громко стуча сапогами, они добрались до забора, окружавшего площадку. Серена первой заметила их. Анри отвязывал веревки, которыми шар крепился к бетонным столбикам в каждом углу площадки. Ему оставалось отвязать еще две.

Сержант увидел его через забор.

– Эй! Граф де Врис! Arrêtez! Немедленно остановитесь! Графиня арестована! Вы меня слышите? Остановитесь!

Граф лишь взглянул на него, бросился к следующему столбику и отвязал веревку. Оставалась последняя. Сержант лихорадочно искал способ проникнуть на площадку. Ворота находились с другой стороны. Бежать туда не было времени.

– Остановитесь или я буду стрелять!

Услышав слова сержанта, молодой полицейский вскинул винтовку.

Анри игнорировал угрозу и со всех ног помчался к последнему столбику. Конец веревки упал на пол. Теперь единственная веревка, удерживавшая шар за земле, находилась под контролем Серены.

– Отвязывай веревку! – крикнул ей Анри.

Серена быстро отвязала веревку. Шар рванулся вверх, затем тут же опустился и снова начал подниматься. Видя, какое расстояние отделяет мужа от корзины, Серена запаниковала. А корзина уже оторвалась от пола. Анри бежал со всех ног, понимая, что ему придется запрыгивать.

– Первый выстрел предупредительный. Огонь! – распорядился сержант.

Молодой полицейский нервничал. Он умел метко стрелять, но никогда не направлял винтовку на другого человека. Он держал графа на мушке, целясь в удаляющуюся спину. Возможно, он слишком нервничал, а может, услышал только последнее слово – «огонь!». Парень глубоко вдохнул и нажал на спусковой крючок.

Анри был уже возле корзины, когда раздался выстрел. Серена протянула к нему руки, и в этот момент его настигла пуля. Она услышала глухой звук. Руки мужа дернулись, пальцы начали разжиматься.

– Анри! – закричала Серена.

Шар поднимался. Серена удерживала Анри силой своих рук, перегнувшись через бортик корзины. Его ноги болтались в воздухе. Он не мог ей помочь, сам превратившись в балласт. Серена понимала: долго ей не продержаться. Анри начинал выскальзывать из ее рук, а шар тем временем быстро набирал высоту.

– Мусса, помоги мне!

Мусса перегнулся через перила, и теперь они вдвоем отчаянно старались затащить Анри в корзину. На куртке графа расплывалось красное пятно.

Наконец им удалось втащить Анри внутрь. Он повалился на мешки с песком. Глаза его были закрыты. Серена села на пол и положила голову мужа себе на колени. Из уголка рта у него вытекала струйка крови. Анри открыл глаза, увидел жену, слабо сжал ее руку, улыбнулся и снова закрыл глаза. Его лицо находилось рядом, и Серена видела, как оно стремительно бледнеет.

– Анри, нет, нет, нет! – закричала она, сжимая мужа в объятиях.

Шар поднялся над внутренним пространством вокзала и уже находился вровень с крышей.

– Je t’aime, – прошептала она; снизу прозвучало еще несколько выстрелов. – Я люблю тебя, Анри. Je t’aime, je t’aime.

А внизу двое полицейских беспомощно наблюдали из-за забора, как шар уплывает в ночное небо. Услышав выстрелы, к ним подбежал часовой.

– Вы что, с ума посходили? – закричал он. – В корзине шара находится граф де Врис! Оболочка наполнена угольным газом! Если в нее попадет пуля, громыхнет такой взрыв! Да нас тут всех поубивает!

У сержанта мелькнула мысль посадить шар подобным образом, но он видел, что вместе со взрослыми в корзине находится ребенок.

– Назад в кабриолет! – скомандовал он молодому полицейскому. – Мы будем следить за ними с земли. Возможно, шар не вылетит за пределы города.

Он в это не верил, но попытка не пытка. Полицейские побежали к своему экипажу.

Мусса находился в смятении. События происходили слишком быстро. Он растерялся и не знал, что делать.

– Мама! – крикнул он, глядя то на раненого отца на дне корзины, то на оболочку массивного шара над головой.

Привычный мир стремительно удалялся. Мусса пугала высота, темнота и неизвестность.

– Мама, я не знаю, что делать! Я не умею управлять шаром! Мы в воздухе! Что я должен делать?

Но Серена не слушала сына. Она держала на коленях голову мужа, нежно качала, гладила по волосам, целовала в лоб и крепко сжимала руку, шепча ласковые слова. Ее теплые слезы падали ему на лицо. Она знала: осталось совсем немного. С воздушного шара начиналась их с Анри любовь. На воздушном шаре она и закончится. Дыхание Анри участилось. Серена чувствовала, как жизнь уходит из его тела. В отчаянии она вскрикнула, но помешать этому не смогла. Она уже ничего не могла сделать.

Его глаза вновь закрылись. Граф де Врис покинул этот мир.

Мусса услышал протяжный вопль матери и сжался от ужаса, поняв, что отец мертв. У него замерло сердце. Число событий этого дня превосходило его понимание. Он посмотрел вниз и заставил себя сосредоточиться на ситуации, в которой они очутились. Мать не отзывалась. Значит, надо действовать самому. Внизу проплывали крыши, кое-где в домах перемигивались огоньки, но все было подернуто дымкой. Мусса не знал, над какой частью города они находятся и куда летит шар. Он попытался успокоиться и думать связно. Им нужно сохранять набранную высоту, а он видел, что они уже чуть снизились. Тогда он перегнулся через борт и перочинным ножом, подаренным Полем, перерезал веревки одного из мешков с песком, прикрепленных с внешней стороны. Мешок полетел вниз, и Мусса сразу почувствовал разницу.

Снегопад усилился. Мусса решил, что нужно подняться выше снеговых облаков, не то обилие снежинок может повредить оболочку шара и оказаться дополнительным балластом. Он сбросил за борт еще несколько висящих снаружи мешков. Шар снова поднялся выше. Облака густели, и вскоре не только город, но и поверхность земли пропали из виду. Теперь шар летел в безмолвном пространстве, окруженный облаками.

Все болтающиеся веревки Мусса привязал к стенкам корзины. Через какое-то время шар прорвался сквозь пелену снежных облаков. Небо здесь было холодным, черным и густо усыпано ярчайшими звездами, каких Мусса еще не видел. Внизу тянулся бесконечный ковер облаков. Казалось, можно вылезти из корзины и пойти по ним. Зрелище было красивым. Мусса сбросил очередные мешки. Ветра он не ощущал, но по облакам чувствовалось, что шар движется. Наверное, они летели на юг, однако полной уверенности у него не было. Сейчас это не имело значения. Все, что Мусса мог сделать, он сделал.

Он сел на дно корзины рядом с матерью и телом отца и прикрыл всех одеялом. Серена обняла его за плечи. Мусса осторожно притронулся к отцовскому лицу, и только тогда окончательно убедился: отец действительно мертв. Мальчик тихо заплакал.

А далеко внизу, за пределами слышимости пассажиров воздушного шара, колокола башен Нотр-Дама возвещали радостный день Рождества и девяносто седьмой день осады. Парижский архиепископ поднял перед паствой чашу с кровью Христовой. За городскими стенами в окопах мерзли французские солдаты. В Версале Бисмарк стоял перед пылающим камином и поднимал тост за Вильгельма, грядущего императора всей Германии и хозяина Европы.

Утром шар приземлился на юге Центральной Франции, в провинции Овернь. Приземление на поле было жестким, но снежный покров его смягчил, и они обошлись без травм. Их посадку никто не видел. Мать с сыном похоронили Анри, насколько позволяли обстоятельства, наносив озябшими руками камней с окрестных полей. А когда закончили, то немного постояли, держась друг за друга и глядя на холмик из камней, затем побрели сквозь снегопад искать дорогу.

Всю долгую ночь, проведенную в воздухе, графиня де Врис качала на коленях голову мужа и думала, как теперь жить без него. Ей не хотелось жить дальше. Без него были лишь чернота, пустота и отчаяние. Но оставался Мусса, о котором она должна позаботиться.

И Серена приняла решение, показавшееся ей единственно верным. Она увезет сына из Франции. Они доберутся до Марселя и найдут корабль, идущий в Алжир, а из Алжира отправятся в Сахару.

В Сахаре они разыщут ее родное племя туарегов.

Она везла Муссу домой.

Часть вторая

Сахара 1876 год

Глава 16

Вдали что-то мелькнуло. Там кто-то был.

Большая долговязая птица перестала щипать траву и подняла голову. Острые коричневые глаза терпеливо высматривали знак, движение. Птица спокойно стояла в высокой траве вади, почти пересохшем русле реки Ахаггара, высокогорного плато Сахары. Этой птицей был страус – трехлетний самец ростом более двух с половиной метров. Легкий ветер колыхал траву, но запаха не приносил.

Страус был сильно изнурен. Три дня подряд он ускользал от охотников; долгие страшные часы паники перемежались полосами спокойствия. Охотники сначала напали на его след, но потеряли, затем возобновили погоню, и эта смертельная игра продолжалась. Результаты говорили сами за себя. Даже во время отдыха сердце страуса колотилось, а дыхание оставалось натужным. Сил почти не осталось.

Вся стая отчаянно нуждалась в отдыхе. Первыми не выдержали птенцы, потом и взрослые птицы. Поначалу их было сорок. Сейчас осталось девять или десять. Их длинные шеи просматривались сквозь траву, то задираясь вверх, то пригибаясь. Птицы бродили вдоль тоненького ручейка, еще бежавшего по песчаному руслу, и чувствовали приближение бури. Кого-то из их сородичей поймали, кто-то отделился, скрывшись в другом направлении. Охота заставляла преследователей и преследуемых перемещаться по голому вулканическому плато, усеянному острыми скалами, перерезанному глубокими долинами и густо покрытому валунами. Плато представляло собой гигантский лабиринт природных туннелей, пещер и проходов. Здесь были тысячи мест, позволявших птицам спрятаться, и тысячи тупиков, помогавших охотникам загнать добычу в ловушку. Выживание стаи зависело от правильно выбранных поворотов.

Мусса, находившийся по другую сторону скалистой гряды, осторожно высунул голову, почти целиком закрытую синим покрывалом, которое носили ихаггарены, благородное племя туарегов, правившего на Ахаггарском плато. Туарегов называли «синими людьми» за глубокий синий цвет их одежд и тагельмустов и за синеватый оттенок кожи, который появлялся от постоянного соприкосновения с окрашенной материей. Мягкая ткань тагельмуста была обернута вокруг головы Муссы наподобие шлема, высокого и расширяющегося вверху, откуда она слой за слоем опускалась вниз, закрывая лицо и шею и оставляя лишь узкую щель для глаз. Его одеяние состояло из синей летней рубашки из тонкого хлопка, закрывавшей все, за исключением кистей рук и ступней, и широких штанов. Из оружия у Муссы были только копье и дубина. А еще он взял на охоту моток веревки, бинокль, некогда принадлежавший отцу, и гербу, бурдюк из козьей шкуры для воды, который висел у него на плече.

Мусса двигался осторожно. К счастью, он находился с подветренной стороны, и птицы его не чуяли. Он лавировал между валунами, заполнявшими пространство долины, которая отделяла его от страусов. Был самый разгар сахарского лета, и камни раскалились до предела, угрожая волдырями каждому, кто к ним прикоснется.

Он тоже находился на пределе сил. Тело ломило от усталости. Он ничего не ел со вчерашнего утра, когда ограничился горстью фиников. Пустыня закалила его тело и сделала жилистым. Он привык есть от случая к случая, однако сейчас жалел, что не взял с собой больше еды. Желудок урчал от голода, мышцы горели от длительных усилий. Но это была его первая охота, и он гнал от себя все мысли о неудобствах.

Охота являлась вечным ритуалом между давними противниками: «синими людьми» и большими птицами. Целых пять летних сезонов не было погонь за столь большими стаями. Два лета подряд свирепствовала засуха, и страусы вообще не показывались. Но в этот раз, взглянув на грозу, бушевавшую над дальними горами, туареги ощутили, как в жилах забурлила кровь, и быстро собрались на охоту.

Эссамен! Молния! Подобно магии, великая искусительница-гроза одинаково влекла к себе людей и птиц. Когда приходили редкие летние грозы, небеса чернели от гнева и исторгали огонь. Птицы видели сполохи молний, и инстинкт толкал их собираться в пары; к одним парам примыкали другие, пока из пар не возникали стаи. Эти стаи разрастались. Стремясь к небесному огню, страусы преодолевали большие расстояния, зная, что молнии означают изобилие воды, а там, где вода, появятся цветы и травы. Будет чем прокормиться.

Из разных уголков пустыни собирались отряды охотников на быстрых легких верблюдах, беря запасных, чтобы менять животных, а самим продолжать изматывать добычу. Мясо страусов считалось большим деликатесом, но еще больше ценились их кожа и перья, которые отправят с караванами, идущими из южных земель на север, к морю. Там, говорят, их грузили на корабли и везли в дальние страны, где из кожи шили обувь, а перьями украшали шляпы. В эти истории никто не верил, даже когда Мусса рассказывал соплеменникам об удивительно красивых chapeaux[55], которые он видел на Елисейских Полях. В чем туареги не сомневались, так это в том, что удачная охота означала большое богатство для племени и почести для охотников, а также веселое развлечение для тех, кто видел погоню со стороны. Никогда не знаешь, кто выглядит глупее: охотники или дичь.

Найдя место для отдыха, Мусса остановился. Он следил за страусами и обдумывал свои действия. Вчера под вечер он отделился от других охотников. Сначала у него погиб верблюд. Нет, так неправильно говорить. Это он своим безрассудством погубил верблюда. А затем Махди покинул его, бросив одного и вынудив дальше передвигаться пешком. Думая об этом, Мусса вспыхнул от гнева и смущения. Он злился на собственную глупость и на вероломное поведение двоюродного брата. В отряде охотников Мусса был одиннадцатым. Он поехал на Табе, своем верблюде, которым очень дорожил. Охотники двигались разреженной цепью и гнали страусов на другой отряд туарегских охотников, ожидавших близ Темассинта. Расчет был таким: увидев их, страусы пустятся наутек, но наткнутся на такую же цепь. Расстояние между отрядами начнет смыкаться, мечущиеся птицы станут выбиваться из сил, и вот тогда-то их поймают.

Шкура у Табы была желтовато-коричневой. Эту породу верблюдов выводили племена, жившие на нагорье Тибести. Верблюда подарил Муссе аменокаль в тот день, когда Мусса стал мужчиной и получил право носить тагельмуст. Способности Табы были выше всяких похвал, проворный, податливый, быстрый, умеющий не спотыкаться на камнях. А как великолепно он проявил себя на охоте! Они вместе с Муссой загнали шесть страусов в тупик. Мусса ехал один, испытывая радостное возбуждение и предвкушая завершение погони. Он не позвал на помощь и не остановился, чтобы оценить ситуацию. Захлестнутый охотничьим азартом, Мусса нагонял страусов, пока те не оказались в каменном мешке. Птицы захотели вырваться, но путь им преградил высокий охотник, восседавший на верблюде.

– Будь осторожен, – предупреждал его аменокаль, отличавшийся немногословностью; это была первая охота Муссы и его единственный урок. – Страусы лягаются.

Мусса знал манеру аменокаля высказываться и в другое время стал бы искать скрытый смысл, лежащий за пределами обыденных слов. Но на этот раз он не утруждал себя долгими раздумьями.

Замедлив бег верблюда, Мусса осторожно приблизился к самой крупной птице в стае – здоровенному черно-белому самцу, ростом не уступавшему верблюду. Вот тогда-то он и допустил ошибку, о которой предупреждал его аменокаль. Разгоряченный охотой, Мусса подъехал слишком близко. Силы у птиц были уже не те, но внутри еще горел огонь сопротивления. Испугавшись, громадный страус взмахнул своей сильной ногой. Весь удар приняла на себя правая передняя нога Табы. Громко хрустнула перебитая кость. Верблюд взревел от боли, покачнулся и рухнул на землю, едва не придавив Муссу, но того отбросило в сторону. Раньше, чем юный охотник успел вскочить на ноги, страусы пронеслись мимо. Самый маленький, бежавший последним, мчался, не разбирая дороги, и бесцеремонно сшиб Муссу. Мусса сильно ударился спиной о каменистую поверхность, прочувствовав удар всем телом. Полежав какое-то время, он поднялся и помотал головой, возвращая себе ясность мыслей.

Горестные, пронзительные крики Табы ударялись об окрестные скалы, и эхо возвращало их, наполняя душу Муссы болью. Он стряхивал с одежды каменную пыль, когда рядом послышался смех. Мусса и так знал, чей это смех, и ему стало совсем тошно. Махди имел обыкновение появляться всякий раз, когда Мусса допускал какой-нибудь промах, и при этом не давал ему спуску, лишь усугубляя насмешками досаду двоюродного брата. Вот и сейчас Махди подъехал как нельзя вовремя, чтобы поглазеть на несчастье. Он спустился по крутому склону, но был слишком далеко и не смог остановить убегающих птиц. А те грациозно мчались по вади, то появляясь, то исчезая, взметая песок и разбрызгивая воду. Издали они были похожи на движущиеся метелки из перьев. Они даже расправили свои короткие крылья, чтобы бежать быстрее. И все это происходило почти беззвучно.

Махди проводил их взглядом и, прежде чем двинуться дальше, насладился плачевным положением Муссы. Махди ненавидел двоюродного брата, ненавидел то, как его отец-аменокаль относился к Муссе, ненавидел внимание, оказываемое этому полукровке, и подарки, которые тот получал. С родным сыном аменокаль был суров и ничего не прощал. В тот день, когда Серена привезла своего изнеженного ребенка из Франции и сказала, что они будут жить среди туарегов, глаза Махди пылали от ревности. В драке Махди легко побивал Муссу, поскольку был двумя годами старше и крепче телом, но такие победы не доставляли ему радости. По-настоящему Махди хотелось лишь одного: чтобы Мусса устал от тяжелой пустынной жизни и вернулся во Францию. С каждым годом это становилось все менее вероятным. И тогда Махди стал всеми мыслимыми способами отравлять каждый день жизни ненавистного родственничка.

– Ты хорошо постарался, братец, – насмешливо бросил Махди, не слезая со своего мехари[56]. – Еще один впечатляющий поступок благородного икуфара.

Словом «икуфар» называли чужестранцев-неверных. В устах Махди оно звучало постоянно. Мусса уловил презрение и на этот раз не возмутился. Сейчас он заслужил насмешки Махди.

– Я почти поймал его, – виновато пробормотал Мусса, имея в виду большого страуса.

– Это он почти тебя поймал, клянусь Аллахом! Отличная сделка: мехари в обмен на горстку пыли.

Махди развернулся, намереваясь продолжить погоню за страусами.

– Подожди! – крикнул Мусса. – Мне нужен другой мехари. Оставь мне одного из своих!

У Махди была дюжина свободных верблюдов. Он собирался разместить животных на дальнем краю охотничьего пространства, где они будут отдыхать, набираться сил и при необходимости сменят уставших сородичей. Он мог легко одолжить одного мехари, но не собирался облегчать участь Муссы.

– Чтобы своей глупостью ты погубил и его? Разве я похож на глупца? Если тебе нужен верблюд, возвращайся в лагерь. Пусть женщины и дети увидят благородного сына пустыни, бредущего пешком. Советую поторапливаться, братец. Когда охотишься пешим, нелегко поймать достаточное количество страусов, чтобы компенсировать потерю верблюда. – Усмехнувшись, Махди уехал.

Поддевая ногой песок, Мусса смотрел ему вслед и злился на Махди, но еще больше злился на себя. Аменокаль будет возмущен глупостью племянника. Нет, он не станет гневно сверкать глазами, и в голосе не появится резких интонаций. Аменокаль – человек воспитанный и не опустится до того, чтобы распекать его. Но дядино сердце наполнится разочарованием, отчего Мусса еще сильнее прочувствует последствия собственной беспечности. Верблюды в пустыне были сродни жизни. Они были богатством. Для туарегов верблюды означали все. Соплеменники, конечно же, станут говорить об этом, будут качать головами, смеяться и подшучивать над ним. В отличие от Махди, подшучивать беззлобно, но от этого степень его провала не уменьшится.

Он чувствовал себя несчастным и подавленным. Всего месяц назад ему исполнилось шестнадцать, и он надел покрывало взрослого мужчины. Покрывало! Долгожданный тагельмуст. Он мечтал об этом волшебном моменте, когда лицо подростка навсегда скроется под синим покрывалом взрослого мужчины. Ткань для тагельмуста привезли откуда-то с юга, целых восемь метров. Подарок матери. На торжество съехались ахаггарские туареги, живущие на семьдесят лиг окрест. Приехали знатные гости из других племен, вассалы даг-рали, женщины и дети, рабы и слуги, ремесленники, марабуты и правители. И все они собрались, чтобы увидеть торжественную церемонию, пережить великое мгновение, когда их собственная жизнь отходит на задний план и они смиренно замолкают. В тот момент Мусса чувствовал себя центром мироздания. Теперь все, кто его увидит, смогут лишь догадываться о гордой улыбке, скрываемой под складками тагельмуста.

В тот день он стоял, освещенный солнцем, а его великий дядя, святой марабут Мулай Хассан, призывал Бога явить свою милость, после чего торжественно вписал его имя в именную книгу племени кель-рела и перед всем миром провозгласил его взрослым мужчиной. Еще до того, как надеть тагельмуст, Мусса получил такубу – тяжелый боевой меч, соответствующий его положению в туарегском обществе. Такие мечи передавались из поколения в поколение, переходя от отца к сыну. Лучшие из них считались волшебными, наполненными силой мужчин, которые владели этими мечами прежде и впитали лучшие качества предков, сделавшие их самих великими: благородство, честь и храбрость. При вручении меча новому владельцу рассказывали о битвах с участием его предков, о ценностях, которые они тогда защищали, и о набегах, что им пришлось отражать.

Поскольку аменокаль был самым близким из ныне живущих родственников-мужчин, обязанность подыскать для Муссы достойное оружие легла на него. Он призвал к себе Кераджи, одноглазого инада, считавшегося лучшим оружейником в Ахаггаре, и отправил в Мурзук. Там Кераджи нашел у одного торговца подходящий меч. Торговец неохотно расстался с оружием, что и понятно: меч был прочным, острым, сделанным из превосходной сверкающей севильской стали. Кераджи прикрепил лезвие к эфесу в виде креста, а эфес инкрустировал яшмой и отполировал так, что он сверкал, как солнце. Меч легко входил в ножны из тисненой кожи, висевшие у Муссы на шее. Кераджи потрудился на славу. Правда, Мусса посетовал на то, что эфес великоват для его руки, но Кераджи лишь прищурил единственный глаз, затем повернул руку парня ладонью вверх.

– Прояви терпение, – посоветовал оружейник. – Сейчас твоя ладонь как щенячья лапа. Но она вырастет.

Мусса упражнялся часами, до боли в мышцах. Он делал выпады и вращал мечом над головой, пока звук рассекаемого лезвием воздуха не стал привычным и пока он не научился одним движением перерубать стебель виллика. Вслед за мечом он получил новую одежду и каменные браслеты для обеих рук, которые давали дополнительную силу и защищали от ударов вражеских мечей. А потом настал черед самого драгоценного подарка: аменокаль подарил ему Табу. От всех мужских перемен в его жизни у Муссы кружилась голова, и он наслаждался каждым прожитым днем. Целый месяц он от счастья не чуял под собой ног. Он учился держаться с важным видом, ходить, как ходят мужчины, держа спину прямой. Теперь он проводил время среди мужчин и их верблюдов, а не среди детей и коз, как раньше. У него мелькала мысль, что соплеменники относятся к нему по-другому. «Ничего особенного, – думал он, – просто это степень уважения и почтения, оказываемых мужчине».

Но та торжественная церемония далась ему гораздо легче, чем нынешняя реальность. Мусса смотрел на верблюда, корчащегося от боли, и чувствовал себя не мужчиной, а глупым мальчишкой, только разыгрывающим из себя мужчину. Пустыня вознаградила его за самонадеянность и невнимание. Жизнь в Сахаре была очень трудной. Чтобы полностью понимать все ее особенности, надо здесь родиться, но даже тогда человеку не выжить без огромного числа разнообразных навыков и смекалки.

Однажды ему разрешили отправиться с мужчинами в трехдневный поход. Был почти конец лета, когда дневной зной еще сохранялся в полной мере. Муссе поручили наполнять и перевозить бурдюки с водой. В первый день он нагрузил ими своего верблюда и тщательно следил, чтобы не пролить ни капли воды. Вечером, когда участники похода в последний раз напились чая, он поместил бурдюки рядом с ковриком для сна, расположив так, чтобы все они стояли вертикально и горлышко каждого было плотно завязано. Проснувшись утром, Мусса, к своему ужасу, обнаружил, что бурдюки за ночь опрокинулись и опустели. Невзирая на завязки, вся вода ушла в песок. Из-за его небрежности шестеро мужчин были вынуждены провести двое суток без воды.

Пустыня учила на каждом шагу, нещадно истребляя в человеке самоуверенность. Мусса с отчаянием думал, сумеет ли когда-нибудь по-настоящему научиться жить в здешних условиях. Действительно ли он готов носить оружие мужчины из знатного туарегского рода? Готов ли он принять на себя обязательства одного из правителей племени кель-рела, стать ответственным за жизни вассалов и рабов, за их семьи и имущество? Готов ли возглавлять сражения против тебу и шамба, разбираться с караванами, осмелившимися идти через пустыню, не заплатив дань, и договариваться с хозяевами этих караванов так, чтобы множилось богатство племени? Он находил все новые и новые пункты обязательств человека, принадлежащего к туарегской знати, однако не чувствовал ничего, кроме сомнений. Столько ответственности! Порой ему казалось, что ее излишне много. Больше, чем способен выдержать мужчина, а он ведь, по сути, еще не был мужчиной.

Он чувствовал себя… мошенником.

Мусса неохотно вернулся к ужасной обязанности, ожидавшей его сейчас: прекратить мучения верблюда. Сунув руку под одежду, он вынул из ножен меч. Изо рта Табы шла пена, глаза обезумели от боли. Верблюд попытался встать, но вновь рухнул и перевернулся набок. Последовал протяжный вздох гнева и отчаяния. Мусса взял меч обеими руками, набрал в легкие побольше воздуха, затем глубоко вонзил клинок в шею верблюда и быстро перерезал кровеносную артерию. Хлынувшая потоком горячая, липкая кровь попала Муссе на руки и одежду. Было слишком поздно отскакивать в сторону, и потому он опустился на колени, позволив ей вытекать. Так он и стоял, пока жизнь Табы вместе с кровью уходила в песок.

Полюбить верблюда так, как любят собаку или лошадь, было невозможно. Верблюды – существа странные, с дурным характером и скорые на плевки. Они могли запросто откусить человеку голову или метнуть в него тошнотворной зеленой жижей, показывая настоящие чудеса меткой стрельбы. Они могли без конца реветь, будучи чем-то недовольны. С точки зрения телесной механики они были плохо сконструированы и не годились ни на что, кроме путешествий по пустыне. Но своего верблюда Мусса успел полюбить. Таба обладал чувством собственного достоинства и покладистым характером. Мусса восхищался этим животным задолго до того, как получил его в подарок. Он помогал ухаживать за Табой и лечить потертости на коже, старался найти верблюду лучший участок пастбища, а когда стреноживал, то не завязывал веревки слишком туго. Мусса проверял состояние верблюжьего навоза – не заболел ли чем, а если колодец оказывался слишком глубоким, сам доставал воду и поил Табу. Как-то на рассвете, когда вокруг никого не было, он забрался на верблюда и проехался из одного конца загона в другой. Таба мгновенно реагировал на надавливание ног всадника. Когда верблюд вдруг помчался, как ветер, Мусса громко засмеялся от счастья, но постарался не гнать Табу на пределе возможностей. Оторвавшись от верблюжьей шеи, он увидел, что за ними наблюдает аменокаль. Мусса тут же осадил верблюда, устыдившись, что катается на Табе без разрешения.

– Прости меня, абба, – сказал Мусса.

Так он называл предводителя, когда они оставались вдвоем. Отец. Они были близки: аменокаль и мальчишка, однако аменокаль бывал суровым, жестким и холодным, а его слова могли обжечь, как удар кнута. Но в то утро предводитель лишь засмеялся и махнул рукой.

– Дай Табе свои крылья, – сказал аменокаль. – Посмотри, каков он в полете.

У Муссы от радости округлились глаза. Он пришпорил Табу, и хотя молодого верблюда еще никто так не гонял, тот бежал легко и размеренно, а Мусса в седле чувствовал себя уверенно. Ветер ерошил ему волосы. Поначалу Муссу качало в седле, но он быстро приноровился к бегу верблюда, выпрямился и погнал Табу быстрее, потом еще быстрее, пока они не достигли скорости атакующего туарегского войска на верблюдах. Мусса вообразил себя во главе большой колонны воинов, и его новый меч отсекал головы врагов, посягнувших на земли ихаггаренов.

«Да, Таба, ты был хорошим верблюдом», – подумал Мусса. Хорошим верблюдом, заслуживавшим лучшей участи, нежели смерть от рук неумелого хозяина. Не открывая глаз, он гладил голову верблюда и шептал ласковые слова, пока Таба не умер. По щекам Муссы текли горячие слезы. И хотя тагельмуст почти целиком закрывал лицо, хорошо, что рядом не оказалось зрителей.

Погоревав, Мусса отринул жалость к себе и стал думать, как извлечь пользу из случившегося. Лишиться верблюда – это уже плохо. Но Мусса был не настолько беспечен, чтобы вдобавок лишиться и верблюжьего мяса. Он без промедления содрал шкуру и разрезал тушу на четыре части. Соль ему не требовалась. Воздух пустыни быстро высушит мясо. Оно будет жестким, но тут уж ничего не поделаешь. Среди скал Мусса нашел укромное место, где можно оставить мясо и шкуру. Перенеся то и другое в хранилище, он завалил вход обломками скал, чтобы Таба не стал пищей для стервятников. Место он пометил пирамидкой из камней. Позже он приедет сюда на другом верблюде и все заберет. За работой прошел почти весь день. Закончив ее, Мусса не стал отдыхать. Он был настроен искупить вину перед Табой и пешком двинулся дальше.

Мусса забрался на гранитную скалу. Словно часовой, она возвышалась над окрестной равниной. На ее вершине рос одинокий кипарис. Массивное древнее дерево вот уже две тысячи лет служило надежным опознавательным знаком. В него десятки раз ударяли молнии, оставляя шрамы по всему узловатому стволу. Но кипарис оказывался сильнее молний. Ствол давно потерял естественную прямизну и прежний цвет, став изогнутым и почерневшим, однако дерево не покорялось стихиям и по-прежнему властвовало над здешней землей. Раскидистые ветви давали тень более влажному миру, в котором когда-то мчались колесницы и бегали гепарды и который сверкал заводями и реками, полными бегемотов, крокодилов и рыбы. Под кипарисом останавливались на привал римские легионы Корнелия Барба. Кое-где еще и сейчас попадались крокодилы, львы и рыба, однако в большинстве своем цветущие места сменились неумолимо наступающей пустыней.

Но, что бы ни случилось с окрестностями, это дерево останется жить. Мусса уселся в его тени и стал разглядывать горизонт. Над раскаленными скалами дрожал воздух. Вдаль уходили черные и золотистые полосы каменистой земли. Они тянулись до зубчатых вершин Атакора, самой высокой части пустынных гор. Ахаггарское плато было изумительным миром, чью красоту Мусса только начинал ценить. Вероломные шамба называли эти места Блед-эль-Шуф – «Земля жажды и страха». Но ахаггарские туареги, великолепно научившиеся здесь жить, считали шамба невежественными и пустоголовыми дикарями, неспособными постичь такую красоту. На Ахаггаре встречались возведенные природой каменные шпили и конусы; каменные фигуры, казавшиеся живыми, и фантастические силуэты, питавшие воображение и порождавшие многочисленные легенды. Туарегский фольклор дал каждой из этих гор мужское или женское имя. Здесь обитали ястребы, орлы, горные бараны, а также люди. Ахаггарское плато представляло собой крепость, где было больше воды и прохлады, чем в окружающей пустыне. Здешние скалы образовали нечто вроде огромного пустынного замка – каменного святилища, дававшего туарегам безопасный кров и пищу почти столько же лет, сколько было этому кипарису.

Настроение гор менялось на протяжении дня, менялись и их сочные, разнообразные краски. Любимым временем Муссы было раннее утро, свежее, прохладное и полное обещаний. В полдень, особенно в разгар лета, полновластным хозяином становилось солнце, беспощадным огнем подчиняя себе все. Когда огонь отступал, краски пустыни делались мягче; желтые тона сменялись золотистыми. На закате небо наливалось красным и оранжевым, затем его заполнял пурпур, а потом оно уступало место ковру из звезд.

Сегодня дожди смыли с неба всю пыль, и к концу дня его синева была настолько глубокой, что небо казалось почти ночным. Грозы истощили свою силу, и на небе от них не осталось и следа. Исчезли даже облака на горизонте. Исчезла и влажность. Интересно, будут еще грозы в этом году или в следующем? Они неизменно сопровождались сильнейшими ливнями. Небеса разверзались, чтобы исторгнуть на землю всю скопившуюся воду. В первые три года пустынной жизни Муссы дождей не было вообще. Тогда пересохли даже некоторые гельты. На четвертый год дожди вызвали наводнение, смывшее целый лагерь племени кель-улли и оставившее распухшие трупы сохнуть на палящем солнце. Мусса собственными глазами видел изуродованные тела мужчин и женщин, детей и коз. И все это утопало в цветах, буйно расцветших после гроз. Красота, жизнь и смерть, порожденные одним и тем же ливнем.

Мусса всматривался в окрестности через бинокль, вслушивался в звуки. Возбужденные крики означали бы, что погоня за страусами в самом разгаре. К человеческим крикам примешивался бы рев верблюдов, и все это многократно отражалось бы от скал. Но вокруг было тихо. Ни туарегов, ни страусов. Только легкий ветер, дувший с востока. Мусса ждал, смотрел и слушал. Тени становились длиннее. День незаметно сменился вечером. Когда стемнело, Мусса спустился вниз, приготовил чай, а затем свернулся калачиком на песчаной постели под каменным навесом. Чтобы не замерзнуть ночью, он накрылся плащом. Ум Муссы оставался взбудораженным и мешал уснуть. Он просто лежал, глядя на усыпанное звездами небо. Попробовал было считать их, но не смог и тогда просто искал на небе созвездия, которые когда-то ему показывала мать, и смотрел, как они описывают вокруг него сверкающую дугу.

Он помнил благоговейный восторг, охвативший его в первую ночь, проведенную в пустыне, прозрачный воздух и ярчайшую паутину звезд. Живя в Париже, Мусса никогда не видел небо таким. Там смотреть на звезды мешали слишком яркие огни города. Да, те огни… Прошло шесть долгих лет с тех пор, как он в последний раз видел их. А может, прошло уже семь или даже восемь лет? Здесь годы бежали друг за другом, время потеряло свою значимость, и иногда Мусса вообще не замечал, как оно течет. А Париж – это что-то очень давнее. Он был счастлив в пустыне, но порой его тянуло вернуться в город своего детства и посмотреть, как тот выглядит сейчас. Мусса многое помнил; плохое казалось уже не столь плохим, а хорошее стало еще лучше. Но чем дальше, тем труднее становилось ему вспоминать парижскую жизнь. Как бы он ни старался удержать воспоминания, эти сокровища прошлого постепенно тускнели. Забывались подробности, размывались лица людей. Некоторых он уже не мог мысленно представить. Мусса закрывал глаза и пробовал оживить в памяти лица Поля, Гаскона и тети Элизабет, но это получалось не всегда. Подобные неудачи наполняли его сильным беспокойством. Могло показаться, будто ему наплевать на свою прошлую жизнь. А ему было вовсе не наплевать, о чем он упрямо себе твердил. Мусса не хотел предавать детские воспоминания, не хотел окончательно потерять связь с той жизнью. Он попросил у марабута бумаги и кусочками древесного угля нарисовал отца. Рисунки получились грубыми, однако помогали ему вспоминать. Мусса тысячу раз давал себе обещание: даже если потускнеют все прочие лица из его воспоминаний, даже если он забудет, как выглядели те или иные места, он никогда не позволит себе забыть лицо отца. Аккуратно сложенные листы с рисунками Мусса хранил в кожаной сумке, висевшей у него на шее. По вечерам у костра он доставал рисунки и смотрел. От многочисленных сгибаний и разгибаний рисунки размазывались, и тогда Мусса рисовал новые.

Как-то зимой на песчаных просторах близ Амгида Мусса заметил одинокую гадюку и позвал своего раба Люфти.

– Смотри, там… – возбужденно начал Мусса и осекся.

Он забыл слово, обозначавшее эту змею по-французски, а слова на тамашеке вообще не знал. Открытие шокировало его. Весь остаток зимы Мусса мысленно произносил французские слова, обозначавшие все, что попадалось ему на глаза.

Думал он на обоих языках, но все чаще и чаще на тамашеке. Мусса боролся с этим, но не мог остановить медленное замещение французского языка туарегским. В его нынешнем окружении говорить по-французски было не с кем, кроме матери, которую теперь он видел редко, поскольку взрослел и все чаще ездил в составе отрядов по пустынным лагерям. Мусса спрашивал своих туарегских сверстников, хотят ли они научиться французскому, однако никто из его друзей не видел пользы в изучении варварского языка. Пришлось довольствоваться обучением Люфти. Тот восторженно и внимательно слушал речи хозяина на иностранном языке, но сам так ничему и не научился.

Мусса тосковал по Полю. Поначалу эта тоска была жгучей, но со временем притупилась. Интересно, вспоминал ли о нем Поль по ночам, когда не спалось? Может, двоюродный брат и сейчас не спит и смотрит на звезду, которая сияет над головой Муссы? А ощущает ли он тот же ветер, что дует Муссе в лицо? Мусса написал Полю пару десятков писем. Эти письма он передавал хозяевам караванов с просьбой отправить, когда караван достигнет побережья. И ни одного письма в ответ. Поль мог погибнуть во время войны. Пруссаки могли сжечь шато вместе с обитателями. У тех же хозяев караванов Мусса спрашивал о новостях из Франции. Но эти люди знали только пути движения своих караванов и стоимость рабов в Танжере. Они передавали слухи о чуме на юге, где живет чернокожий народ хауса. Они могли рассказать о новых налогах, установленных беем Константины, и о бунтах в Триполитании. Некоторые из них знали по шесть языков и прекрасно ориентировались на местности в пределах тысячи лиг. Но о Франции и ее войнах караванщики знали мало, а интереса к тамошним событиям проявляли еще меньше.

Так со временем весь внешний мир словно перестал существовать.

Иногда Мусса заговаривал о том мире с матерью, однако глаза Серены наполнялись слезами, а голос начинал дрожать. Он знал, что ей тяжело вспоминать прошлое. Постепенно между ними установилась негласная договоренность: не вспоминать о прошлом, целиком сосредоточившись на настоящем. С тех пор только по ночам вроде этой, когда он был один, Мусса мысленно возвращался в Париж. Перед глазами мелькали яркие краски французской столицы. Он вспоминал элегантные кареты, белый снег, листопад в Булонском лесу и холодные зимние вечера, когда отец сидел у себя в кабинете перед жарко пылающим камином, читая книгу, составляя письмо или рассказывая им с Полем какую-нибудь историю. Мусса вспоминал долгие катания на коньках и лениво текущую Сену, которая за час переносила больше воды, чем его новый мир видел за год. Иногда Мусса рассказывал друзьям о том мире и при этом задавался вопросом: что из рассказанного он действительно помнит, а что – лишь плод его воображения?

Нынешний этап жизни давался Муссе нелегко, ибо в ней отсутствовала определенность. Он застрял где-то посередине: не француз и не туарег, не мужчина и не мальчик. Он покинул Францию слишком юным, чтобы понять тогдашние события так, как их понимали взрослые, однако и сейчас, повзрослев, он не понимал и пустыню.

– Ты должен быть терпеливым, – говорил ему аменокаль. – Ты так торопишься жить, торопишься понимать. Ты Мусса, и пока этого достаточно.

Сон все-таки сморил его, и он проспал несколько часов. Небо на горизонте из черного стало серым. Мусса проснулся, ежась от ночной прохлады, быстро развел огонь, заварил чай и теперь, сидя на корточках перед костром, вспоминал вчерашний день. Он решил продолжить охоту в одиночку.

Когда рассвело, он уже был на ногах, быстро шагая по каменистой земле. Иногда он шел по вади, иногда перепрыгивал с камня на камень. Все его чувства были обострены. Мусса знал, что птиц надо искать там, где после дождей появилась самая густая растительность – лучшее пристанище для страусов. Он то бежал, то шел, то снова бежал, и так несколько часов кряду. Его ноги с легким шуршанием ступали по песку, ритм его движений отличался быстротой и плавностью. Повсюду Мусса высматривал знаки, указывающие на стаю. В середине утра он резко остановился, увидев на плотном песке следы страусов. Мусса еще недостаточно умел читать следы и не знал, сколько птиц в стае и с какой скоростью они двигались. Он даже не знал, как давно появились эти следы. Люфти рассказал бы ему обо всем, возможно, даже назвал бы пол и возраст каждой птицы, но Люфти остался в лагере, сраженный лихорадкой.

Мусса шел по следам несколько часов и вдруг заметил впереди большого самца, а чуть дальше – остальных страусов. Сдерживая волнение, он с ликованием смотрел на птиц:

– Это моя стая. Они заплатят мне за Табу.

Положив на камень веревку и гербу, Мусса провел разведку местности. Соблюдая предосторожность, чтобы не попасться птицам на глаза, он забрался повыше и огляделся по сторонам. Увидев, где находится стая, Мусса возликовал еще сильнее. Страусы паслись в узком конце долины, окруженной почти отвесными скалами. Там с плато, находящегося выше, стекал ручеек, образуя небольшой пруд. Желая удостовериться, Мусса обошел это место со всех сторон. Птицам отсюда не выбраться! Конечно, сначала он должен заставить их бежать в нужном направлении. Далее наступала самая трудная часть охоты. В какой-то момент страусы поймут свое бедственное положение, и тогда он должен всеми силами не дать им вырваться. Мусса запретил себе думать о том, что случится с его ногой, если его лягнет двухметровый страус.

Мусса стал собирать ветки и кустики. Среди камней было на удивление много кустарников, и вскоре перед ним высилась основательная зеленая горка. Из самых крепких веток Мусса соорудил каркас во всю ширину прохода, который стал маскировать кустиками. Веревкой он неплотно связал ветки. Получилось зеленое заграждение чуть выше его и длиной около трех метров. Если достаточно быстро натянуть это сооружение, то оно загородит страусам выход из долины. Мусса надеялся, что птицы достаточно глупы и не поймут, как просто прорваться сквозь это заграждение. Для них оно будет выглядеть непреодолимой стеной. Сам он, разумеется, поднимет крик, словно десяток дженумов, чтобы помешать страусам проверить его сооружение на прочность. А после этого… после этого он сам не знал, как будет действовать. Он ведь никогда еще не охотился на страусов.

Когда Мусса закончил, то потянул за конец веревки, чтобы проверить свое сооружение в действии. Часть верхних кустиков сбилась в кучу и прижалась к веревке. Все сооружение накренилось на одну сторону и рухнуло. Мусса терпеливо собрал все заново, изменив положение скрепляющей веревки. Конструкция все равно оставалась хрупкой, но придумывать нечто более прочное не было времени.

Осторожно переместив свое небольшое зеленое заграждение ближе к выходу из долины, Мусса опустился на корточки и растянул его на всю длину, закрыв выход. Поскольку Мусса был с подветренной стороны, страусы не выказывали признаков испуга. Склонив головы, они усердно выдергивали из земли нежные молодые побеги. Он подполз к птицам так близко, как только осмелился, а потом вскочил и бросился к стае, бешено размахивая руками. Страусы резко подняли головы и только теперь почувствовали его присутствие. Все как один, они понеслись по вади в противоположную сторону. Мусса визжал и кричал. Как только страусы миновали проход, который Мусса хотел перекрыть, он замолчал и помчался к своему заграждению. Он яростно натягивал заслон из веток, изо всех сил стараясь опередить птиц, поскольку те, убедившись, что им не выбраться, повернулись и на полной скорости побежали в его сторону.

Сооружение из веток и кустиков не отличалось устойчивостью. Дважды оно цеплялось за камни и опрокидывалось, но Мусса уговаривал свое детище продержаться, подправлял ветки и тянул дальше, пока не пододвинул к самому проходу. Бросив веревку, он перебрался на внешнюю сторону, чтобы еще немного подтянуть свою ловушку и перекрыть выход. В этот момент он услышал топот приближавшихся птиц. Они бежали к нему, все девять, и самый тяжелый весил более ста пятидесяти килограммов, а птенец, хотя и был самым легким, весом превосходил Муссу. Сердце у охотника ушло в пятки. Страусы неслись со скоростью около шестидесяти километров в час, изящно поднимая ноги, словно бежали не по земле, а по воздуху. Впереди был крупный самец, за ним два самца поменьше, а дальше самки и годовалые птенцы. Мусса вцепился в веревку, чтобы окончательно закрыть выход. И здесь его вторично охватила паника. Зеленое ограждение оказалось короче ширины прохода и не могло полностью перекрыть путь. Будучи не в силах что-либо предпринять, Мусса повернулся лицом к приближающейся орде. Он стоял перед оставшейся щелью, раскинув руки и стараясь придать себе как можно более внушительный и устрашающий вид. Он размахивал руками, подпрыгивал, подавляя панику, а на него неумолимо неслась птичья громада, мелькая крыльями, шеями и перьями. Мусса начал орать на них, и в последнюю секунду, когда он уже был готов со всех ног улепетывать отсюда, вожак вдруг развернулся и побежал в сторону каменного тупика.

Сердце Муссы гулко колотилось, во рту пересохло. Издали донесся человеческий крик. Он не узнал кричащего по голосу, но понял: помощь близка. За вожаком побежали остальные птицы, кроме одного самца, который заметил щель и преисполнился решимости пробиться сквозь нее. Страус приближался. Из открытого клюва раздавалось шипение, адресованное Муссе. Потом птица резко остановилась, словно решая, как быть дальше. Секундное колебание прошло, и страус продолжил путь. Повинуясь импульсу, Мусса подпрыгнул, протянул руки и схватил страуса за основание шеи. Он совершенно не понимал характера своих действий. Не понимал их и страус, отчаянно хлопавший крыльями. Сильные ноги птицы опрокинули Муссу, и он наполовину ехал, наполовину волочился за страусом, слишком ошарашенный случившимся, чтобы внять голосу здравого смысла и отпустить добычу. Эта поездка была сущим наказанием: страус паниковал, а голова Муссы на каждом шагу дергалась вверх и вниз. Потом страус одной ногой наступил на его одежду, и они вместе рухнули на землю. Мусса мертвой хваткой держался за птичью шею, не желая, чтобы его трофей ускользнул.

Позади слышался громогласный хохот туарегов, которые приблизились на мехари к заграждению Муссы и теперь изумленно и недоверчиво смотрели на новый способ ловли страусов. Плененный страус рывком поднялся на ноги. Он был слишком силен, и Мусса не мог удержать его на земле, но и отпускать не хотел. Мусса успел подняться на колени, когда страус наконец вырвался на свободу. Охотник ничком распластался на земле, а очумевшая добыча бросилась прочь.

Трое туарегов быстро развернули верблюдов, встав перед заграждением. Остальные погнались за стаей. В одном из всадников Мусса узнал Тахера. Рядом был Затаб. Оба держали наготове свои дубины. Даже под тагельмустами можно легко узнать туарега по манере ездить на верблюде, по походке, особенностям одежды, рукам, поведению, способу заворачивать тагельмуст и еще по тысячам других отличительных черт. Поэтому, чтобы узнать, кто перед тобой, туарегу не нужно видеть лицо.

– Тахер, это мои птицы! – крикнул Мусса. – Моя добыча!

Ему не хотелось, чтобы другие отобрали у него победу.

Тахер подъехал ближе. Глаза озорно блестели.

– Эуалла, Мусса! Конечно, это твоя добыча. Ахл-эт-Траб[57] мне свидетель, я и не стал бы лишать тебя славы. Но страусы пока еще не пойманы. Они не выглядят пойманными, во всяком случае, для меня. Хочешь, чтобы мы помогли тебе завершить дело, или ты намерен прокатиться на каждом страусе, пока они не упадут замертво?

– Нет, он пытался до смерти напугать их своими криками, – засмеялся Затаб.

– Криками? Разве это были крики? Я думал, это была французская поэзия, – ответил Тахер, которого ахаггарские туареги считали талантливым поэтом. – Наверное, Мусса хотел усыпить их своими стихами. Прекрасная затея, только боюсь, они бы от этого умерли.

– Ты прав, Тахер, его слова лучше яда. Сильная отрава. Это ведь так здорово – быстро помереть, чтобы больше не страдать от французской поэзии.

– Мусса, прочти нам еще раз свое стихотворение, – умоляющим тоном произнес Тахер. – Пожалуйста. Я про то, где руки у тебя гнутся, как пальмы на ветру, а рот бурлит, словно кишечник при поносе.

Тахер стал подражать крикам Муссы, размахивая руками и хохоча так неистово, что чуть не свалился с верблюда.

Мусса выслушал их шутки, ничуть не обидевшись. Ему задним числом было стыдно, что вчера он сомневался в помощи соплеменников. Однако, будь с ними Махди, результат оказался бы иным. Должно быть, Махди, расставшись вчера с Муссой, примкнул к другому отряду охотников.

– Эуалла, Тахер! Спасибо вам всем за помощь. Я вам так благодарен, что больше не раскрою рта и остальные стихи приберегу до тех пор, пока мы не вернемся в лагерь.

Туареги пустились в погоню за страусами, и через три часа кожа, мясо и драгоценные перья птиц уже были готовы для перевозки в лагерь. Богатая добыча значительно повысила настроение Муссы, и вчерашняя история с верблюдом уже не казалась столь трагичной. Он искупил свою вину.

В живых остался всего один птенец, которого Мусса загнал в угол, но не решился убить. Он уже был готов ударить страусенка дубиной, но перед этим заглянул в большие, подвижные, бархатные глаза. В них было столько одиночества и невинности, что Мусса опустил дубину и после многочисленных уговоров и прочих ухищрений сумел надеть на птенца веревочный ошейник. Это дало повод для новых шуток. Соплеменники прозвали его амадан, что в переводе означало «хранитель животных». Все знали, что это самая большая слабость Муссы. Туареги любили своих собак, однако любовь Муссы к животным простиралась гораздо дальше. Он даже успел полюбить коз, которых в первые годы здешней жизни ему поручали пасти. Туареги не помнили, чтобы, кроме него, кто-то когда-то любил коз, поскольку эти своенравные создания не вызывали любви.

– Чтобы их любить, Мусса должен любить их по-всякому, – пошутил кто-то.

Смысла шутки Мусса не понял. Ему было все равно.

Когда в этот день караван покидал узкую долину, пускаясь в обратный путь, в лагерь ехали восемь усталых мужчин, шли семнадцать верблюдов, нагруженных кожей, перьями и мясом, а замыкал процессию годовалый страусенок, вышагивавший с веревочным ошейником.

Разгоряченный событиями и уставший после охоты, Мусса на обратном пути решил заглянуть на свою гельту. Это было его любимым местом на Ахаггарском плато: глубокий естественный водоем в укромном уголке среди скал. Тахер обещал не сворачивать страусенку шею. Мусса передал ему веревку, а сам на одолженном верблюде отправился к гельте. Он ехал по каменистой местности, пока та оставалась проходимой для мехари. Там он стреножил животное и остаток пути проделал пешком, спускаясь по тропинке, невидимой для того, кто не знал о ее существовании. Еще шаг, и перед ним вдруг открылась глубокая синева, сверкающая на солнце. Эта гельта оставалась полноводной зимой и летом, не исчезая даже в засуху. Водоем питался от подземного источника, посылавшего на поверхность ленивую вереницу пузырьков. Пучки травы, недосягаемой для животных, цеплялись за камни. С двух сторон гельту обступали массивные скалы. В одной над самой водой находилась пещера естественного происхождения, а другая имела уступ, круто спускающийся к воде. Остальной берег был песчаным. Мусса часто видел там отпечатки копыт. На рассвете и закате животные приходили сюда на водопой: дикие берберийские овцы и небольшие стада коз, которых пригоняли пастухи. На клочке плодородной вулканической почвы рос одинокий олеандр с огненно-розовыми цветками, очень ядовитыми и имевшими сладковатый запах. Вокруг гельты хватало тенистых уголков, где Мусса скрывался от изнурительного зноя, и каменных выступов, куда он приходил холодным зимним утром погреться на теплом солнышке. Скалы полностью защищали водоем от ветров, а здешняя тишина была такой же совершенной, как синее небо.

Мусса приходил сюда один. Суеверные соплеменники побаивались злых духов, живших в воде, однако Мусса считал, что туареги просто боялись утонуть. Они со страхом и изумлением смотрели, как он плавает, уверенные, что, нырнув, он уже не вынырнет, а если и вынырнет, то непременно с дженумом на спине.

Он поднялся на скалу, нависавшую над водой, где привычно разделся и в нерешительности остановился. Как быть с тагельмустом? После церемонии он еще ни разу не плавал. Тагельмуст он тоже не снимал, даже во время сна и еды. Туареги носили тагельмуст постоянно, везде и всюду, но в нем неудобно плавать, и потом, здесь Муссу никто не увидит. Он снял тагельмуст, положил его рядом с рубашкой и штанами и нырнул в гельту. Ледяная вода обожгла тело. Этот природный водоем был глубоким и совершенно прозрачным. Мусса находился под водой, пока не запротестовали легкие, угрожая лопнуть. Он вынырнул, набрал побольше воздуха, наслаждаясь холодом. Его руки загребали воду, мышцы напрягались, а он все плавал под водой взад-вперед, изящно поворачиваясь в разные стороны. Нехватка воздуха заставила его вынырнуть, но он тут же погрузился опять. Мусса не знал, насколько глубока гельта. Дна он еще не достигал. Приходя сюда, он каждый раз играл с самим собой, ныряя все глубже и глубже, пока не появлялась резь в ушах и боль в легких, и это вынуждало его подниматься на поверхность. Ничего, когда-нибудь он достигнет дна.

Устав плавать под водой, Мусса лег на спину, закрыл глаза и позволил солнцу прожаривать грудь, а спина при этом оставалась холодной. Водная поверхность успокоилась. Мусса лежал, раскинув руки, и наслаждался каждым мгновением.

Через какое-то время ему стало зябко, и он решил вылезать. В этот момент идиллию нарушил шумный всплеск, донесшийся из дальнего конца водоема. Мусса мигом открыл глаза и опустил ноги. На воде появилась легкая рябь. Кто-то нырнул в гельту и сейчас находился под водой. Прошло не меньше минуты. Боясь, что тот человек случайно упал в воду и может утонуть, Мусса снова нырнул и поплыл на поиски. Поначалу он ничего не видел, но затем различил очертания человеческой фигуры. Подплыв ближе, он увидел другого пловца, который вовсе не тонул, а разглядывал камни. Мусса тронул того за одежду. Пловец обернулся, и тогда Мусса испытал шок, поняв, кто перед ним.

Даия!

Она улыбнулась и что-то сказала. Слов Мусса не услышал, но увидел цепочку пузырьков. Даия указывала на что-то среди камней, но он был слишком удивлен и смущен неожиданной встречей. Какое уж тут разглядывание! Мусса сейчас думал исключительно о собственной наготе. Повернувшись, он быстро поплыл к другому концу водоема, где вынырнул, судорожно хватая ртом воздух. Вскоре девушка вынырнула рядом и замотала головой, отряхивая воду с длинных кос. Она улыбнулась, показав безупречные белые зубы, ее глаза сверкали. В воде она чувствовала себя как рыба.

Даии было лет пятнадцать или шестнадцать. Точного возраста он не знал. Как и Мусса, она принадлежала к благородному клану кель-рела, но жила в другом эхене, поэтому виделись они редко. Даия осиротела еще в детстве. Отца убили шамба во время набега, а мать унесла лихорадка. Девушка отличалась неукротимым характером, жизнерадостностью и неисчерпаемой энергией. На верблюде она ездила лучше мужчин, а бегала быстрее мальчишек. О других сторонах жизни Даии Мусса не знал.

– Мусса! – со смехом воскликнула она. – Почему ты уплыл? Там были рыбки! Я их видела!

Похоже, она не замечала его замешательства. Мусса как можно глубже погрузился в воду и отвернул лицо, чтобы не показывать его Даии.

– Конечно, там есть рыба, – раздраженно бросил он. – В гельте полно рыбы. Но тебе лучше уплыть в другой конец. Я недостаточно одет.

– Недостаточно? – переспросила она и снова засмеялась. – Да на тебе вообще нет одежды!

С этими словами она снова нырнула. Мусса взглянул на выступ скалы, прикидывая, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться до оставленной одежды. «Дурак! Ну почему я хотя бы не оставил на себе штаны?» – подумал он. Но штаны лежали на скале. Мусса не мог вылезти и не мог плавать вместе с Даией. Он старался держаться в этом конце гельты, отвернувшись от девушки. И тут он похолодел, вспомнив, как совсем недавно лежал на спине, открытый взорам всех, кто его видел. Может, и Даия видела его, прежде чем нырнула? Определенно, видела. Весь вопрос, как долго?

Даия проплавала почти полчаса. За это время Мусса настолько озяб, что едва мог двигаться. Чтобы согреться, он плавал, однако теплее не становилось. Он ни единым словом не выдал своего затруднительного положения, решив не выказывать ни малейших признаков слабости. К тому же Мусса был уверен, что способен продержаться в воде дольше Даии. А пока он старался не приближаться к ней. Даия беззаботно плескалась, плавая по всему водоему и весело смеясь. Несколько раз она ныряла, и по волнам Мусса видел, что она движется в его сторону. Однажды она даже коснулась под водой его ног. От этого прикосновения он испытал странный трепет. Даия проплыла под водой до самого края гельты и только тогда вынырнула. «Должно быть, она часто здесь бывает, – подумал Мусса. – Удивительно, что до сих пор я ни разу ее не видел». Вздрогнув, он поймал себя на том, что во все глаза смотрит на нее, а она – на него. Мусса тут же нырнул.

Наконец, когда организм Муссы больше не мог противостоять холоду, Даия выбралась из воды. Он облегченно вздохнул. Но, к его ужасу, Даия улеглась на скалу у воды, где солнце жарило вовсю и она могла согреться. Тонкая хлопчатобумажная рубашка позволила Муссе рассмотреть ее тело. У нее было хрупкое телосложение. Мокрая ткань плотно облегала ее фигуру. Мусса увидел очертания маленьких грудей, бугорки сосков и почувствовал странное возбуждение у себя между ног, странное покалывание, вызывающее смущение и в то же время удивительное. Покалывание сопровождалось теплом и постепенно распространилось по всей спине до затылка, проникнув в голову. Тепло в теле смешивалось с холодной водой. Муссе было не отвести глаз от Даии, что лишь усугубляло постыдность его собственного положения. Он не знал, как ему быть. Он весь дрожал, кожа на руках сморщилась. Даия закрыла глаза. Мусса плескался в воде и ждал.

Он чувствовал, что еще немного – и холод его убьет. Пользуясь тем, что глаза Даии оставались закрытыми, Мусса тихо вылез из воды и поспешил туда, где оставил одежду. Сзади послышался девичий смех. Голова Даии по-прежнему покоилась на камне, но глаза были широко открыты. Она улыбалась и следила за движениями Муссы. Другой на ее месте отвернулся бы, чтобы его не смущать, однако проказливая Даия беззастенчиво глазела. Мусса оглядел себя. От холода его пенис основательно съежился вместе с гордостью. Казалось, он пытается втянуться в тело. То, что оставалось, не превышало размера горохового стручка. Мусса успокаивал себя тем, что издали эта часть его тела почти не видна.

– Отвернись! – охрипшим от холода голосом крикнул он.

Еще одно унижение. Мусса надеялся, что вскоре его голос изменится. А сейчас в его интонациях не было ничего громоподобного.

Даия ничего не ответила и не подумала отвернуться. Она по-прежнему улыбалась. «Наслаждается зрелищем, – сердито подумал Мусса. – И лежать ей тепло».

Муссу парализовала собственная нерешительность. Без помощи рук ему на скалу не забраться. Но тогда Даия увидит его во всей красе. Остается пятиться, но попробуй влезть на уступ, пятясь! Будешь выглядеть законченным идиотом. О возвращении в воду, конечно же, не было и речи. Мусса не знал, чем прикрыть наготу и что вообще делать. Одной рукой он инстинктивно прикрыл пах, а другой – лицо. Так он и стоял. Даия снова захихикала. После нового приступа болезненной нерешительности Мусса оставил все попытки. Он опустил руки и устремился к скале. Скрывшись с глаз Даии, он судорожно вздохнул и… ужаснулся. Меч был на месте, там, где Мусса его положил, а также кинжал и сандалии. И герба по-прежнему висела на ветке куста.

А одежда исчезла.

– Даия! – заорал он из-за скалы. – Куда ты спрятала мою одежду?

В ответ послышался смех. Мусса ждал, что Даия что-нибудь скажет, но она молчала.

– Даия! – снова крикнул он, и резкое эхо повторило его крик.

– Должно быть, твою одежду забрали дженумы! – послышался голос Даии. – Ты их разозлил, плавая голым в гельте!

– Прекрати! Хватит этих игр! Где моя одежда?

Молчание.

Мусса заглядывал в трещины, искал между камнями, надеясь заметить синюю скомканную ткань. А тут еще он ушиб ногу о камень и вскрикнул от боли, сел и стал растирать ушибленный палец. До него постепенно доходила вся неприглядность его положения. Неужели придется возвращаться в лагерь голым, как здешние мальчишки? От одной этой мысли ему делалось невыразимо тошно. Лучше покончить с собой, чем так опозориться. Нет, он возьмет меч и будет ждать появления каравана. Тогда, под покровом ночи…

Клянусь Аллахом!

– Даия! Это уже не смешно!

Ему пришлось вытерпеть новую пытку тишиной. Мусса подполз к краю скалы и глянул вниз. Даия не шевелясь лежала на прежнем месте. Мусса смотрел на нее, видел, как она дышит, и вновь глазел на ее тело под рубашкой. Теперь ему были видны ее ноги и бедра, начавшие округляться. Может, он попадет в ад за то, что беззастенчиво пялится на нее? Девочка-козопаска превращалась в женщину. Она была очень красивая. Мусса вновь ощутил покалывание. Он заставил себя отвернуться, сел, скрестив ноги, и стал думать, что ему теперь делать. Солнце щедро дарило ему свое тепло, но в воде он успел промерзнуть до костей, отчего у него стучали зубы.

Через какое-то время он не столько услышал, сколько почувствовал за спиной чье-то присутствие. Он взглянул через плечо. Даия бесшумно забралась по камням и стояла у него за спиной. Она широко улыбалась, держа на протянутых руках его одежду.

– Я нашла это внизу, – невинным голоском сообщила она. – Должно быть, дженумы бросили твою одежду, увидев, что я иду.

– Очень забавно! – буркнул Мусса, сидя к ней спиной и подтянув колени к груди, чтобы надежнее прикрыться. – Положи мои вещи рядом и оставь меня одного.

– Ты должен забрать их у меня, – издевательским тоном ответила она.

– Никогда!

– Хорошо, – весело произнесла Даия и пожала плечами. – Тогда я отнесу все это в твой лагерь и скажу, что нашла…

– Нет!

Мусса стремительно вскочил и, позабыв про стыдливость, потянулся к своей одежде.

Даия отвела руку с одеждой за спину. Мусса остановился как вкопанный. Даия рассматривала его с ног до головы. Ее глаза были полны изумления. Мусса чувствовал ее взгляд у себя на лице, потом ниже, еще ниже, пока ее глаза не переместились туда! Оцепенев, Мусса снова ощутил покалывание. Невзирая на мысленные приказы, его маленький пенис успел отогреться и ожил. Он поспешно прикрыл это место рукой, но Даия успела заметить.

– Тебе должно быть стыдно! – резко бросил ей Мусса.

– За что? Я-то одета!

Ее глаза вспыхнули, а рот растянулся в лукавой улыбке. Затем Даия молча бросила ему одежду, повернулась и побежала вниз. Мусса натягивал штаны и слушал звук ее удаляющихся шагов. Когда он надел рубашку и стал наворачивать тагельмуст, Даии в окрестностях гельты уже не было.

Если история с одеждой лишь немного расстроила Муссу, новость, которую он узнал по пути в лагерь, сильно испортила ему настроение. Сегодняшнее купание опозорило его не только перед девчонкой. Пока он отсутствовал, в лагере состоялась джемаа.

Люфти, его раб, с тревогой ждал Муссу на дне вади, ведущего в лагерь. Люфти был болен, о чем свидетельствовали покрасневшие, слезящиеся глаза. Он носил тагельмуст, оставляя открытым широкий нос, крылья которого сейчас густо покрывали капельки пота – еще одно свидетельство лихорадки. Люфти дрожал от холода, а потому, невзирая на дневной зной, надел поверх рубашки гандуру. При виде Муссы глаза больного просияли. Спешность известия, которое он должен был сообщить, не заставила его забыть о всегдашней учтивости, и потому Люфти сначала спросил, как хозяин провел день.

– Господин, поздравляю с успешной охотой. Говорят, ты поймал много страусов с помощью одной лишь поэзии!

– Это тебе Тахер сказал?

– Да, господин, он. Об этом знают все в лагере. Никто еще не слышал, чтобы страусов ловили таким способом. А твое купание было приятным?

– Запоминающимся.

Люфти взялся за поводья верблюда:

– Господин, а где же твой верблюд? Почему ты едешь на мехари господина Тахера?

Мусса покачал головой. Ему не хотелось говорить об этом.

– Господин, тебе надо торопиться, – словно только сейчас вспомнив, сказал Люфти. – В лагере был совет. Большой. Всю знать собирали. Господин аменокаль искал тебя! Боюсь, ты уже опоздал. Когда я отправился тебя встречать, остальные уже расходились. И все равно тебе нужно поскорее вернуться в лагерь!

– Аменокаль созвал джемаа? Без уведомления?

– Времени не было.

Люфти повел верблюда, чтобы стреножить на ночь, а Мусса поспешил в шатер аменокаля. В лагере шли обычные приготовления к вечеру. Мальчишки-пастухи пригоняли с дневного выпаса коз, их сверстники тащили охапки хвороста для костров. Голые детишки помладше играли в пятнашки возле больших скал, у которых разместился лагерь. Лаяли собаки, рабы доили коз и готовили еду. Лучи закатного солнца играли на красных крышах шатров, отчего цвет выглядел еще сочнее. Шатер аменокаля по размерам превосходил остальные и стоял на возвышении, откуда просматривался весь лагерь. Его крыша была сделана из шкур гривистых баранов. Стены заменяли циновки, сплетенные из травы. Их можно было опускать и поднимать, защищаясь таким образом от песка и ветра. В одном конце находился очаг, где жарились туши двух коз. К моменту появления Муссы в очаге тлели угли, а от туш остались лишь обглоданные кости. Муссу охватило уныние. Празднество прошло без него, как и джемаа. А ведь это был первый совет, где он бы присутствовал как взрослый мужчина. Прежде его охотно допускали на советы, но позволяли только слушать и готовить чай для взрослых. Теперь, когда он считался мужчиной, Мусса при желании имел право высказаться.

А он все пропустил из-за купания в гельте!

Муссе на глаза попадались «барабанные вожди», как называли предводителей малых племен. Все они покидали лагерь. Собрание был важным и внушительным, раз сюда съехались представители всех основных семей и племен ахаггарских туарегов. Войдя в шатер, он застал там только аменокаля и Махди.

Аменокаль страдал от той же лихорадки, что поразила Люфти. Обычно здоровый и крепкий, он уже несколько дней был прикован к постели. Болезнь сопровождалась невероятной слабостью и приступами кашля. Сейчас аменокаль полулежал, прислонившись к опорному шесту.

– Вот и Мусса вернулся, – произнес аменокаль.

– Вдоволь насладился послеполуденным отдыхом? – спросил Махди, радуясь возможности унизить Муссу перед аменокалем. – Но ничего особо важного, достойного твоего внимания, тут не было. Просто обсуждали войну.

– Правитель, что случилось? – спросил Мусса, пропустив мимо ушей язвительные слова двоюродного брата.

– Кель-аджер вновь взялись за старое, а они известны своим вероломством, – сказал аменокаль. – Мы узнали, что они собираются близ Адмера для нападения на нас. Все наши племена меня поддержали. Мы опередим кель-аджер и сами нападем на них. Вся знать отправляется на войну. Все вассалы из кель-улли, способные сражаться, получат оружие.

Туареги кель-аджер жили к востоку от Ахаггара, вблизи плато Тассили, где пролегал один из главных караванных путей между Триполитанией и южными землями. Война началась из-за защиты прав небольшого туарегского племени и длилась уже три года, характеризуясь отдельными стычками и ожесточенными боями.

– Турки помогут им своими войсками? – спросил Мусса.

В прошлом году турецкий бей Мурзука снабдил кель-аджер оружием и арабскими войсками, получив за это позволение разместить гарнизон в оазисе Гат. Турки, стремящиеся расширить свое влияние в Сахаре, нарушили баланс, из-за чего ахаггарские туареги едва не проиграли в крупном сражении.

– Думаю, они не хотят участвовать в этой войне, – ответил аменокаль. – Я посылал своего человека к бею. Тот сказал, что больше не желает тратиться на межплеменные войны. Думаю, он стремится ослабить кель-аджер, как до этого ослабил нас. Таким образом он рассчитывает сделать всех туарегов достаточно слабыми и неспособными посягать на его влияние. Но его замыслы меня не трогают. Пока что его позиция служит нашей цели.

– Значит, турки бросили кель-аджер, предоставив нам расправляться с ними, – сказал Махди.

– Или придумали вероломную стратегию, – возразил Мусса. – Я не доверяю туркам. А сражаясь с кель-аджер в Адмере, нам нужно все равно подтянуть резервные силы к Гату. На случай, если бей забудет свое обещание не вмешиваться.

Аменокаль улыбнулся и подумал: «Этот парень многому научился».

– Жаль, что ты пропустил джемаа. Твой совет подкрепил бы нашу решимость. Кстати, именно такой приказ я и отдал.

– Правитель, если бы я знал о созыве джемаа, то ни за что не пропустил бы встречу.

– Если бы ты не прохлаждался на своей гельте и не плескался там с рыбами, как чужестранец, то знал бы, – заметил Махди.

Мусса густо покраснел, радуясь, что под тагельмустом этого не видно, но снова не отреагировал на обидные слова сына аменокаля.

– Правитель, ты еще не рассказал Муссе о его обязанностях здесь, – напомнил отцу Махди.

Мусса внутренне сжался. В словах двоюродного брата звучала неприкрытая издевка.

– Тобол ихаггаренов отправится вместе с Ахитагелем. Он уже выехал с отрядом знати и будет командовать от моего имени.

Тоболом назывался боевой барабан – символ власти аменокаля. Ахитагель, двоюродный брат Серены и Эль-Хадж Ахмеда, считался преемником аменокаля. В случае болезни, когда сам аменокаль был не в силах вести войска, командование вполне логичным образом переходило к преемнику.

Мусса возликовал:

– Правитель, я немедленно выеду и присоединюсь к Ахитагелю!

Аменокаль покачал головой:

– Ты, Мусса, останешься здесь вместе с десятью кель-улли.

Туареги племени кель-улли – «люди коз» – были вассалами кель-рела. Сражались они весьма редко. Оружие выдавалось им по особому разрешению и всегда под командованием кого-нибудь из знати.

Участь остаться в лагере ужаснула Муссу.

– Но, правитель, мой долг… – начал он.

– Твой долг – делать то, что я скажу, – коротко ответил аменокаль и тут же скрючился в очередном приступе кашля; прошло какое-то время, прежде чем он сумел продолжить: – Кель-аджер – не единственные хищники в пустыне. Я не могу оставить защиту наших лагерей женщинам, детям и одному больному мужчине, – сказал он, имея в виду себя. – Ты останешься здесь и будешь прикрывать наши спины. После прибытия кель-улли ты, естественно, будешь ими командовать. Это и есть твой долг, Мусса, и он очень важен.

– Да, повелитель, – ответил горестно разочарованный Мусса.

Конечно, кто-то должен остаться. Но унизительно, когда этим человеком оказываешься ты. Становиться командиром над козами, детьми, вассальными лагерями и рабами – долг, несопоставимый с воинским. Это называется быть на вторых ролях. Может, абба так с ним поступил, поскольку не верил в его готовность? Три года Мусса наблюдал, как другие мужчины отправлялись на войну, получали раны в сражениях и возвращались героями. Было много и тех, кто не вернулся, но это не означало, что о них забывали. О живых и погибших воинах слагали стихи и песни. В лагере праздновали победу туарегского оружия, и к прежним легендам добавлялись новые.

Однако Муссу лишили этой привилегии, и его легенда так и останется мертворожденной. Он уже испытал на себе жгучие насмешки Махди.

– Итак, благородному икуфару вменили в обязанность надзирать за малыми детьми и верблюжьим дерьмом, – презрительно бросил ему двоюродный брат, когда они выходили от аменокаля.

Мусса и на этот раз попытался оставить колкость без внимания. Поздно вечером, после того как туарегская знать отправилась на войну, он проверил состояние лагеря, а затем покинул его, чтобы поразмышлять при лунном свете.

Они плавали под водой, описывая медленные круги и с каждым разом все больше сближаясь. Ее фигура была размытой, таинственной и прекрасной, но очертания постепенно обретали ясность. Он видел, что на ней нет одежды. Невероятно, она голой нырнула в гельту, чтобы присоединиться к нему. Он смотрел на нее, пытаясь разглядеть потайные места ее тела, но темная бурлящая вода вокруг нее сохраняла тайну, от которой закипала его кровь. Он пытался ее догнать, но стоило ему приблизиться, как она удалялась. Она плавала быстрее, чем он, поглядывая через плечо и улыбаясь. Плавание было для нее совершенно естественным и не требовало усилий. Кажется, она даже не выныривала на поверхность за воздухом. Он плыл за ней, пока легкие не взбунтовались. Тогда он вынырнул, судорожно хватая воздух. Яркая луна осветила ему лицо. Вокруг было светло как днем. Сияла вода, похожая на россыпи серебристого жемчуга. Ни на прибрежном песке, ни на скалах вокруг гельты не было никого. Он знал, что они одни.

Он понял, что и она это знает, отчего почувствовал прилив возбуждения.

Набрав побольше воздуха, он снова нырнул, пытаясь разглядеть в рассеянном свете ее фигуру, и на этот раз он не столько увидел, сколько почувствовал ее. Она появилась откуда-то снизу и коснулась его. От этого прикосновения он испытал дрожь во всем теле. Он повернулся к ней, и она поднялась снизу. Ее тонкие пальцы двигались медленно и с каким-то любопытством. Вот они дотронулись до его лодыжек, потом до икр. Она погладила ему впадину под коленями, потом бедра. Он закрыл глаза и плавал в этом состоянии, наслаждаясь прикосновениями ее шелковистой кожи и теплом, мягкими волнами идущим от нее. Каждый волосок, каждая пора в его теле были воспламенены и возбуждены ее присутствием. Она коснулась его бедер и легконько провела пальцами по его бокам. Теперь их лица находились рядом. Возбужденный, с окаменевшим членом, он притянул ее к себе, чувствуя ее нагое тело, прижавшееся к его телу. Их тела дрожали. Он водил руками по ее спине, медленно, осторожно, прикасаясь лишь кончиками пальцев. Это чувство захватило их обоих. Как зачарованные, они плавали в воде; изгибы ее бедер и груди прижимались к нему, тогда, не зная, что делать дальше или чего ожидать, он крепко прижал ее к себе. Они держались друг за друга, а вокруг неистовствовали мириады пузырьков. Обоим было жарко, оба были охвачены страстью. Вместе они стремительно поднялись на поверхность и закричали от восторга. Потом она выкрикнула его имя, а он почувствовал, как теряет власть над собой, а из чресел вырывается огонь…

Возбужденный, сбитый с толку, Мусса проснулся в поту. Он тяжело дышал, мыслями и ощущениями оставаясь в том прекрасном месте, похожем на удивительную теплую ванну. В сознание стали проникать негромкие звуки ночи. Он услышал ветер, шелестящий на крыше шатра. Где-то неподалеку горел костер, и оттуда доносились приглушенные голоса. Разум Муссы медленно выбирался из тумана его сна.

Он смутно осознал, что его член и наяву остается окаменевшим, теплым и пульсирующим. Мусса потрогал свой член. Рубашка в этом месте была теплой, мокрой и липкой. Прикосновение заставило его снова вздрогнуть; волна наслаждения пронзила его, словно молния, заставив напрячься, потом расслабиться, когда член выбросил новые струи горячей жидкости. У него покалывало все тело.

От удивления у Муссы закружилась голова. Такое происходило с ним впервые. Он не знал, где находится сам и где находится она. Было ли это на самом деле? Была ли она там? Он знал, что ее не было, но отрицал это, растягивая сладостные мгновения. Он попытался удержать все это в уме и воссоздать снова те ощущения, сон, Даию. Однако все усилия не давали результатов. Закрыв глаза, он искал ее под водой, но не мог увидеть. Он плотнее запахнул рубашку, думая, что тем самым сумеет вновь прикоснуться к Даии, но ему не удавалось ее почувствовать. В его святилище ворвался внешний мир. Даия медленно ускользала от него, скрываясь в подсознании, пока совсем не исчезла. И тогда он снова уснул.

Глава 17

18 августа 1876 года

Дорогой Мусса!

Наконец-то мне исполнилось шестнадцать. Думаю, ты помнишь дату моего дня рождения. В июле, когда тебе исполнилось шестнадцать, я думал о тебе. День твоего рождения всегда предшествовал моему. Я сидел в старой башне собора Сен-Поль и смотрел на реку. Я всегда туда прихожу, когда жизненные обстоятельства начинают брать за горло. Собор так и не отремонтировали после пожара, случившегося во время войны. В прошлом месяце мы там устроили нечто вроде вечеринки, припозднились, и после полуночи нас застукали. Начался ад кромешный. Мне в течение двух недель запретили покидать шато, за исключением походов в школу и обратно. Потом вход в собор заколотили, но я сломал доску в одном неприметном местечке и по-прежнему могу проникать внутрь и подниматься наверх.

Виновником нашего торжества был Антуан. Я ведь писал тебе о нем в предыдущем письме? Уже и не помню. Сейчас он мой лучший друг. Мы пригласили нескольких девушек, знакомых со старшим братом Антуана, и распили бутылку «Пино-де-Шарант», которую я стащил из погреба. Моей девушке было девятнадцать! Я сумел потрогать ее за грудь, но дальше ничего не получилось, поскольку от выпитого меня начало тошнить. Антуан говорил, что у них с его девушкой все получилось, однако я ему не верю. Он даже не мог рассказать, как все это происходит, отделывался туманными фразами, почему я и считаю, что он все придумал. Когда шумиха уляжется, мы снова их пригласим и устроим новое торжество. Если у меня что-нибудь получится, я тебе обязательно напишу. Я про настоящие ощущения, а не про всякие выдумки. Знаю, что ты тоже все бы мне описал.

Я всегда думал: шестнадцатилетие будет какой-то особенной, важной датой, но никаких особых чувств не испытал. Хочу, чтобы мне исполнилось двадцать. Думаю, тот возраст получше. Возможно, самый лучший. Тогда я смогу делать, что захочу, а моей матери останется лишь смотреть со стороны. Впрочем, ты помнишь ее характер. Она будет цепляться ко мне до моего столетия. В день рождения она взяла меня на скачки в Шантийи. В первый раз празднование обошлось без разных условностей и церемоний. Мать была вместе с одним из своих кавалеров, как она их называет. Их у нее целая куча. Она заставляет меня называть их месье Такой-то или месье Сякой-то, но для меня каждый из них – месье Дерьмо. Так вот, этот месье Дерьмо дал мне сто франков и сказал, на какую лошадь поставить, словно настоящий знаток скачек. Еще до начала я спустился и посмотрел на лошадей. Та, на которую он советовал мне поставить, дышала так, словно у нее чахотка. Я поставил на другую лошадь и выиграл семьсот франков. А лошадь месье Дерьма пришла последней. Он сказал, что потерял двадцать тысяч, и вел себя так, словно ничего не случилось. Думаю, он просто старался произвести впечатление на мою мать. Он какой-то министр в правительстве. В нынешнем. С тех пор как вы улетели, у нас сменилось много правительств. Они держались неделю или две, затем кабинет министров разгоняли. Примерно с такой же скоростью моя мать меняет своих кавалеров. До сих пор ни один из них мне не нравился. Надеюсь, когда-нибудь она найдет кого-нибудь, с кем я могу более или менее поладить, хотя сомневаюсь. В любом случае это случится не раньше, чем я уйду из-под ее опеки. По моим расчетам, это произойдет, когда мне стукнет двадцать. Старший брат Антуана поступил учиться в военную академию Сен-Сир, а потом отправится в Индокитай или куда-нибудь еще. Я хочу поехать в Африку. Думаю, моему отцу это понравилось бы. Он там бывал, а теперь и вы все там живете.

Мне осталось еще год промучиться в школе. По сравнению со здешними иезуитами сестра Годрик – просто милашка, но я учусь как надо, и они ко мне не лезут. Кстати, она и сейчас учительствует, но в другой школе, поскольку школу при соборе Сен-Поль закрыли. Теперь другие малолетние оболтусы получают от нее паддлом по рукам. Знаешь, когда однажды я встретил ее, то даже не поверил. Она ничуть не изменилась, только стала меньше ростом. А может, мне так кажется. Я хотел отомстить ей за тебя, например ударить кирпичом по голове или сбить лошадью, но в тот момент я был вместе с одним из наших учителей, а потому пришлось вести себя учтиво. Хотя и противно так думать, но мне кажется, она из тех людей, кто умирает только от старости.

В марте неожиданно заболел Гаскон. У него в животе появилась опухоль. Ее даже было видно снаружи, и ему становилось все хуже. Все это случилось слишком быстро. Я каждый день навещал его. Он снял квартиру на Монпарнасе. Когда ему стало совсем плохо, я подумал, не перевезти ли его в шато, но они с матерью никогда не ладили. По сути, она выжила его из шато. К нему мало кто приходил, только старые армейские друзья и я. Невзирая на болезнь, он, как и раньше, рассказывал мне всякие истории. Мы много говорили о тебе. Однажды пришел священник, чтобы соборовать Гаскона, и от него я узнал, что Гаскона похоронят в общей могиле для нищих. Наверное, у него не было денег даже на собственные похороны. Мне было невыносимо думать, что этого человека похоронят вместе с бродягами. Я заплатил священнику, чтобы тот устроил достойные похороны.

Гаскон отдал мне все свое оружие, решив, что дни его сочтены. А потом произошла очень странная история. Через пару дней он сказал, что ему лучше, и встал с постели. Опухоль начала уменьшаться и довольно скоро совсем исчезла. Гаскон снова был здоров. Вернуть ему оружие он не просил, да и я не пошел к священнику требовать свои деньги назад. Как повернулось, так повернулось. Гаскон сказал, чтобы я не волновался насчет денег. Если случится так, что он умрет и его не похоронят достойным образом, я смогу из его пистолета застрелить священника-обманщика. Сейчас Гаскон – мой единственный взрослый друг. Я могу рассказать ему обо всем, и он не будет смеяться. При каждом удобном случае я таскаю деньги из фонда домоправительницы, которые ей выделяют на домашние нужды, и отдаю Гаскону. Я знаю, что это деньги твоего отца, но уверен: он не станет возражать.

Я постоянно думаю обо всех вас. Я скучаю по тебе, дяде Анри и тете Серене. Все, кто был мне дорог, неожиданно и слишком быстро покинули меня. Сначала отец, потом вы втроем. С тех пор мне бывает очень одиноко. Мать считает, что все вы мертвы. Я ничего не знаю о судьбе отца. Может, он и умер после того, как ушел от нас, однако в ваши смерти я не верю. Я бы не стал писать письма мертвому двоюродному брату. Меня удивляет, что ты ни разу не написал мне ответного письма, но я уверен: на то есть веская причина. Я, со своей стороны, буду писать тебе и дальше.

Твой двоюродный брат Поль

Он сложил письмо и поместил в конверт, на котором, как всегда, написал адрес:

Месье Муссе Мишелю Келла де Врису,

Лагерь туарегов,

Пустыня Сахара,

Африка

Письмо он отдал домоправительнице, попросив отправить, а та, имевшая четкие инструкции насчет подобных писем, отнесла послание Поля его матери.

Глава 18

Шамба налетели глубокой ночью, когда луна на небе висела низко, а лагерь туарегов находился в самом уязвимом состоянии. Один за другим шамба бесшумно появлялись из-за скал, останавливались, всматриваясь и вслушиваясь, и двигались дальше. Они видели неясные очертания шатров на пологом холме, защищенных с одной стороны высокими скалами. Глубокие тени между шатрами указывали на проходы, ведущие к колодцам и скудным пастбищам за пределами лагеря. Перед одним шатром еще дотлевали угли костра, на котором готовили ужин. Налетчики предпочли бы безлунную ночь, когда вокруг хоть глаза выколи, но не они выбирали время для нападения. За них это сделали туареги кель-аджер, затеявшие войну с ахаггарскими.

Незваные гости явились из Уарглы, северного оазиса, где проживали шамба. Их главарь Абдул бен Хенна был младшим братом хозяина каравана, водившего торговцев из Ин-Салаха в Гадамес. У Абдула были свои счеты с туарегами, жившими на этом караванном пути. Началось это в тот год, когда брат заболел и передал управление караваном ему. Каждый караван составлялся из независимых торговцев, перевозивших золото или рабов, страусиные перья или соль. Торговцы вверяли себя и свои товары хозяину каравана, который знал маршрут, мог в случае необходимости одолжить им верблюдов, умел находить в пути колодцы и пастбища, помогал преодолевать сопутствующие опасности и умел договариваться о безопасном прохождении каравана с властителями здешних краев – туарегами. Будучи молодым и самоуверенным, Абдул охотно возложил на себя эту большую ответственность.

Став хозяином каравана, Абдул бен Хенна настолько ошалел от размеров платы, собираемой с торговцев от имени брата, что решил оставить треть денег себе. Почти целый день он раздумывал о краже, после чего решил присвоить половину. Вторую половину он быстро отправил брату, чтобы не поддаться искушению. С этим он легко справился еще до отхода каравана. Когда настало время расплачиваться с проклятыми туарегами, как того требовал неписаный закон, он допустил сразу две ошибки.

Он заплатил слишком много и… совсем не тем туарегам.

Караван прошел половину пути, когда Абдулу встретились настоящие хозяева дороги и потребовали денег. Возмущенный двуличием туарегов, он поначалу отказался. Проявив упрямство, он приказал каравану двигаться дальше и не пожелал слушать возражения торговцев, которые знали, что еще никто не отказывался платить туарегским дьяволам за право прохода.

В ту же ночь неведомо кто убил младшего брата Абдула бен Хенны, а из каравана исчезло пять верблюдов. Утром туареги вернулись: всего двое высоких надменных мерзавцев. Преградив путь каравану, они заявили, что из-за разбойников, бесчинствующих в здешних местах, плата за безопасный проход выросла вдвое. И вновь Абдул оказался глух к мольбам торговцев, убеждавших его заплатить. Он велел туарегам убираться прочь, а в случае отказа угрожал убить. Караван продолжил путь.

На следующую ночь кто-то убил еще одного человека и похитил четырех верблюдов. Торговцы начали роптать, однако Абдул утверждал, что справится с ситуацией. Когда караван остановился на ночлег, самоуверенный хозяин каравана удвоил число караульных по периметру лагеря и приказал жечь костры, куда подбрасывали хворост и верблюжий навоз. Абдул лично обходил лагерь вдоль и поперек, всматриваясь в темноту. Но около часу ночи его сморил сон, а около двух убили одного торговца и перерезали горло верблюду Абдула. Никто не услышал ни малейшего шороха.

До Гадамеса оставалось еще двадцать суток пути. Торговцы вдоволь насмотрелись на самоуправство чванливого молодого хозяина каравана. Они сказали Абдулу, что следующей жертвой туарегов станет он. Абдул пошел на попятную, однако этим его унижение не кончилось. Денег, украденных у старшего брата, оказалось недостаточно для оплаты. Пришлось опуститься до того, чтобы занимать у торговцев недостающую сумму. Брату понадобился год, чтобы восполнить потерю верблюдов и денег. Абдула он выгнал из своего дома.

Абдул бен Хенна терпеливо ждал возможности отомстить туарегам. И такая возможность появилась вместе со слухами о возобновлении войны между ихаггаренами и кель-аджер. Опытных хозяев караванов эта новость сильно огорчила. Любая война среди туарегов нарушала отлаженный ритм движения караванов. Зато Абдул ликовал. Для него любая война проклятого туарегского дьявола с туарегским демоном была хорошей. Хвала Аллаху, если эти твари истребят друг друга! Но главное, война «синих людей» между собой сулила богатство. Тут и неохраняемые лагеря пограбить можно, и верблюдов украсть.

Не теряя времени, он собрал для набега шайку, куда вошли его сыновья Каддер и Баба и двое братьев – Башага и Хаммад. Никому из них он не доверял, но все они не раз ходили с караванами, умели быстро перемещаться и знали пустыню не хуже Абдула, а самое важное – разделяли его ненависть к туарегам. Вражда между шамба и туарегами терялась в глубине времен, переходя из поколения в поколение: от отца к сыну и от дяди к племяннику. Туареги убивали шамба, шамба убивали туарегов. Эта вражда не имела ни начала, ни конца, оставляя вдов и сирот и орошая пески горячей злой кровью.

Из одного каравана шайка похитила быстроногих верблюдов и запасы еды, после чего устремилась по пустыне на юг. Перед каждым набегом требовалось исполнить установившиеся обряды, что Абдул делал неукоснительно. Перво-наперво это касалось раздачи пожертвований нуждающимся. Поскольку они находились в пути, все приношения отдавались главарю, а тот уже после набега раздавал полученное, как сочтет нужным. Чтобы получить пожертвования, Абдул поклялся именем отца и деда. Сыновья и братья знали, что деньги он прикарманит, а потому ограничились скромными суммами. Далее приносилась торжественная клятва отдать пятую часть добычи Аллаху. На самом деле эта часть могла уменьшиться до десятой или до обещания воздать со следующего набега. Здесь все целиком строилось на отношениях между человеком и его Богом. И наконец, все молились о ниспослании успеха, прося Аллаха быть настолько же безжалостным к их врагам, насколько он милосерден к правоверным. Молитву читал сам Абдул бен Хенна, и его сильный голос разносился над пустыней:

– О господин Абд аль-Кадир[58], помоги нам наполнить страхом сердца неверных и низринуть их в ад, где Аллах отделит грешников от праведников!

К такой молитве Аллах, скорее всего, прислушается, ибо среди верующих «синие люди» единодушно считались отвергнувшими Бога.

На подступах к плато Ахаггар шайка Абдула стала передвигаться только по ночам, а днем пряталась среди скал, тщательно заметая следы своего присутствия. Они прекратили готовить пищу на кострах, отказались от чая и не ели ничего, кроме фиников. Они не производили шума и ни на мгновение не теряли бдительности. Рассчитывая, что большинство туарегских мужчин отправилось на войну, шамба тем не менее проявляли осторожность. Пусть Аллах и сопровождал их, беспечность при въезде в пределы крепости – а Ахаггар был не чем иным, как крепостью, – могла стоить жизни. Здешние скалы и долины таили тысячи опасностей. Их присутствие могла выдать любая сопливая девчонка-пастушка, любая собака.

Туарегский лагерь они нашли там, где и ожидали, – близ Тадента, где хорошие пастбища и прохладный воздух. Сбылась и другая их надежда: мужчин в лагере было раз-два и обчелся.

– Только один синий дьявол! – возбужденно прошептал Абдул, увидев идущего по лагерю Муссу. – Остальные – это рабы, женщины и дети.

Он смотрел на безмятежный лагерь, а в висках стучала ненависть. Ему не терпелось убить всех. Да, и детей тоже, поскольку мертвый мальчишка уже не вырастет и не наденет тагельмуст. Абдул мысленно приказал себе собраться и сосредоточиться на непосредственной задаче. Этот туарег непременно погибнет, но целью Абдула было прославиться богатой добычей, а не расправами. Он явился сюда, чтобы завладеть верблюдами. Если в результате налета погибнут дети, мактуб – так предначертано Аллахом, и это благое дело, даже если они и не ставили такой цели.

Абдул приказал своему брату Башаге обследовать ущелья за пределами лагеря, где могут находиться верблюды. Башага вернулся после наступления темноты, запыхавшись от бега.

– Хамдуллила! – выдохнул он, указывая на верхнее ущелье. – Там близ колодцев более сорока верблюдов! И никакой охраны. Даже пастухов нет.

Абдул бен Хенна благословлял свою несказанную удачу. Сорок верблюдов! Сколь же щедр Аллах! Разве это не знак Его милости? Туареги не скоро оправятся после сегодняшнего отмщения Абдула бен Хенны. Он вновь станет хозяином каравана и повезет товары на спинах туарегских верблюдов!

Абдул отдал распоряжения:

– Хаммад и Каддер, вы проникнете в лагерь и перережете глотки их козам. – (Строго говоря, этого не требовалось, но пусть врагам животы сведет от голода.) – Но помните, только тем, что подальше, чтобы вас не услышали. Двигайтесь тише ветра. Ты, Баба, заберешь стреноженных верблюдов возле лагеря. Мы с Башагой возьмем верблюдов у колодца. Встретимся на том месте, где две ночи назад у нас был привал. Держите глаза открытыми! А теперь ступайте с Аллахом!

Члены шайки разделились и растворились в темноте. Хаммад разделся и свернул одежду в узел. Внутрь узла он положил свой пистолет, оставив торчать рукоятку, чтобы в случае чего быстро выхватить оружие. Узел он перевязал веревкой и закинул на спину. Потом поймал на себе изумленный взгляд племянника Каддера. Раздевание перед налетами было распространено среди арабов северных оазисов, Орана и Марокко, но не у шамба.

– Моя одежда слишком светлая, – пояснил Хаммад. – Голого человека будет труднее увидеть. Тебе тоже стоит раздеться.

– Достаточно того, что один из нас выглядит глупцом, – усмехнулся Каддер.

– Как знаешь, – пожал плечами Хаммад.

Ему нравилось участвовать в налетах голым. Это его возбуждало: ветер, дующий в спину, земля под ногами и кровь повсюду…

Через несколько часов лагерь угомонился. Люди уснули. Хаммад бесшумно двигался среди коз, быстро взмахивая ножом. Его руки и ноги были густо залиты козьей кровью. Он испытывал странное чувственное ощущение от собственной наготы и оттого, что перерезает козам глотки. Сунув руку в свежую рану, он натирался кровью, пока тело не стало липким. Оно сделалось мокрым и теплым, отчего возбуждение так и струилось по всем жилам. Он действовал быстро, глубоко погружая нож в горло очередной козы. Козы словно жаждали принести себя в жертву и освобождали ему пространство, но двигались молча. Хоть бы одна мекнула. Только слабое бурление крови, вытекающей из горла, и вскоре одной козой становилось меньше. Этих звуков никто, кроме Хаммада, не слышал. «Какие покладистые», – думал он, вытирая руки о бедра. Хаммад заметил, что оказался в опасной близости от туарегских шатров. Запах крови был сильным, но он почуял еще более сильный запах.

Запах благовоний. Сладкий. Женский. Хаммад вслушался. Каддер не издавал никаких звуков. Хаммад решил, что с него достаточно коз. Он подполз к палатке, чтобы разузнать, кто внутри.

Поскользнувшись, Каддер упал, что-то пробурчав себе под нос. Коза испуганно мекнула и вырвалась из его хватки. Он выругался сквозь зубы и застыл, ожидая, что сейчас поднимется тревога.

Обошлось.

Он продолжил резать козьи глотки. Десять, пятнадцать, восемнадцать. Козы умирали быстро и тихо. Жаль было убивать их понапрасну, но зато какое наслаждение лишить синих дьяволов стада.

– Твори возмездие во имя Аллаха, – сказал ему отец, и Каддер усердно продолжал начатое.

И вдруг он напрягся и стремительно развернулся, присев на корточки. Впереди он увидел очертания человеческой фигуры. Небольшой, но находившейся довольно близко и явно его видевшей. Каддер не понимал, почему в лагере до сих пор не поднялась тревога, почему воздух не прорезали крики, однако это не имело значения. Он беззвучно приблизился, встав во весь рост. Рука с ножом взметнулась, нанеся молниеносный, смертельный удар. Только сейчас он увидел, что перед ним всего лишь мальчишка-пастушонок, которого все-таки разбудили умирающие козы. Сбитый Каддером, ребенок упал на землю. Лезвие ножа передало Каддеру знакомые ощущения кожи, кровеносных сосудов и мышц. Он вонзил нож еще глубже, чувствуя, как у самого колотится сердце. Потом с удивлением почувствовал, что это мало отличается от убийства козы.

Сопротивление кончилось. Ненавистный маленький дьявол был мертв.

Что-то тяжелое навалилось на Серену, подмяв собой и разом пробудив от глубокого сна. Одна рука зажала ей рот, другая опустилась вниз и принялась грубо шарить у нее между ног. Серена чувствовала на лице жаркое дыхание напавшего; его борода царапала ей щеку. Сон мгновенно пропал, когда она поняла, что происходит. Она яростно отбивалась, приподнимала плечи, пытаясь сбросить напавшего, но тот был слишком тяжелым и сильным. Он срывал с нее одежду. Найдя конец шали, незнакомец затолкал его Серене в рот, лишив возможности закричать.

– Тихо! – прошипел он по-арабски и приставил кончик ножа к ее горлу. – Понимаешь меня, туарегская шлюха? Тихо!

Широко открытыми глазами Серена показала, что поняла.

Тело напавшего было мокрым от козьей крови, набухший пенис подрагивал. Араб заставил ее взять член в руку. Серена почти ничего не видела в темноте, но ощущения повергли ее в ужас, затем внутри поднялась волна тошноты, а далее страх, омерзение и отвращение смешались с ненавистью. Но сталь ножа холодила ей горло, и она прекратила сопротивляться. Ее грудь тяжело вздымалась. Она чувствовала, как напавший возится с ее рубашкой, пытаясь сорвать, а когда она разжала пальцы, он вернул ее руку на прежнее место, прижал, настойчиво показывая, что она должна делать, после чего снова полез ей под подол.

Серена закрыла глаза. Нападавший по-прежнему держал нож у ее горла. Она отчаянно пыталась думать связно. В мозгу проносились сотни пугающих мыслей. Неужели эти разбойники убили Муссу? Или аменокаля? Неужели это кель-аджер? Они бы так со мной не поступили, и у этого лицо не закрыто тагельмустом. Тебу? Шамба? Да, эти способны на подобное. Натешатся, а потом убьют меня. Они всех нас убьют!

Усилием воли она заставила себя успокоиться, запихнув внутреннюю истерику подальше. Нельзя поддаваться панике. Мысленным взором Серена окинула палатку, ища оружие. Вечером она трудилась над выделкой кожи.

Где же мой нож?

Дрожа всем телом, Люфти снова лег на коврик для сна. Жар прекратился, однако чувствовал он себя по-прежнему отвратительно. Голова гудела, а перед закрытыми глазами мелькали огни. Он до сих пор часто просыпался ночью и вставал, чтобы помочиться. Встав в очередной раз, он испытал позывы к рвоте. Желудок торопился исторгнуть содержимое. Люфти опустился на колени, поддерживая себя трясущимися руками, пока тело сжимали рвотные судороги. Они не прекращались целых двадцать минут. Когда ему полегчало, он вернулся на коврик. На время болезни он перенес свое спальное место на другой конец поляны, подальше от шатров знати. Он рассеянно брел, морщась от невидимых молотков, ударявших внутри головы, и вдруг обо что-то споткнулся. Удержаться на ногах не удалось. Люфти рухнул вниз, больно ударившись головой о камни. Из горла вырвался стон; эта ночь из плохой грозила превратиться в скверную. Он сел, потирая ушибленный лоб, когда рука ощутила что-то мокрое. Люфти принюхался. Кровь! Он пошарил рукой впотьмах и наткнулся на козу. Потом еще на одну, и еще. Все они были мертвы. Его сердце забилось. Он начисто позабыл про лихорадку. Люфти встал на колени. Глаза различали неясные очертания козьих туш. Они валялись повсюду! Мертвые козы! Что за чертовщина?.. Потом он наткнулся на тело Салы. Немой мальчишка, пастушонок из кель-улли, валялся в скрюченной позе с перерезанным горлом. Пальцы Люфти ощупывали тело убитого, сообщая мозгу то, что его хозяин не мог понять. Как такое могло случиться? Ведь все было тихо, никакого шума. Кто мог совершить такое…

И вдруг он понял, отчего выпрямился во весь рост.

– Уксад! – закричал Люфти, поднеся ко рту сложенные чашей ладони. Его голос прорезал ночную тишину. – Уксад! Арада-а-а-а-а-а-ар-р-р!

Хаммад держал руку Серены, заставляя сжимать его пенис, толкая ее вверх и вниз, вверх и вниз, быстрее, еще быстрее, пока его бедра не начинали выгибаться. Другой рукой он путешествовал по всему ее телу: трогал грудь, между ног, грубо и требовательно лапая женщину. Он задрал на ней рубашку и приготовился в нее войти. Серена беззвучно стонала, разум кричал от беспомощной ярости на двуногое животное, которое ей было не остановить.

А потом снаружи раздался пронзительный крик Люфти. Она почувствовала, как Хаммад напрягся и на мгновение замер.

Этого было достаточно.

Серена изо всех сил дернула его за яички, после чего обвила их рукой, сдавила и продолжала тянуть вниз, пока рука не задрожала от напряжения. Она почувствовала, как под пальцами что-то хрустнуло. Взревев, Хаммад выпрямился и отпустил ее. Серена оттолкнула его, и он повалился на пол. Она вскочила, мгновенно перебралась через него, вытащила шаль изо рта и рванулась туда, где в кожаной сумке лежал нож.

Сквозь слезы гнева и боли Хаммад видел, что она вырвалась. Нож по-прежнему оставался у него в руке. Он взмахнул и ударил Серену по ноге. Лезвие пропороло ткань и задело кожу, но Серена успела выбраться за пределы досягаемости. Держась одной рукой за пах, а в другой сжимая нож, Хаммад попытался встать. Ей-богу, эта ведьма едва не кастрировала его! Яички жгло, как огнем, живот скрючило от такой сильной боли, что захотелось исторгнуть все съеденное накануне. Хаммад старался не потерять самообладания. Он хотел убить проклятую ведьму. Он знал, что должен ее убить, причем как можно быстрее. Нужно убираться из лагеря, пока сюда не набежали туареги и не перекрыли ему все пути к отступлению. Она что-то схватила с пола и повернулась к нему лицом. Непонятно что, но явно оружие. До пистолета в связке одежды ему не добраться. Нужно прикончить эту шлюху ножом, и немедленно. Он убил десятки человек и совсем не боялся этой туарегской негодяйки.

Забыв про боль, Хаммад бросился на Серену.

Муссе не хотелось просыпаться. Ему совсем недавно начали сниться такие приятные сны, полные впечатлений. Он только-только научился удерживать и чувствовать их, позволяя разуму сплетать мягкие шелковистые нити между реальностью и фантазией. Это было сладостное междумирье, мимолетное, но этого драгоценного момента хватало, чтобы затем наслаждаться ощущениями весь день.

Но потом он услышал Люфти; мозг сразу понял, что пронзительный крик не является частью сна, и Мусса мгновенно проснулся. Теперь он ясно слышал слова, выкрикиваемые слугой.

Арадар! Налет!

Отбросив покрывало, Мусса вскочил с постели, схватил меч и выбежал из шатра. Все его чувства были предельно обострены, глаза выхватывали из темноты неясные очертания предметов. Мусса бежал по лагерю, который превратился в гудящий потревоженный улей. Соплеменники метались между шатрами, но никаких признаков налетчиков он не видел. Люфти он тоже не видел. Мусса устремился к верблюдам. Разумеется, незваные гости явились за верблюдами. Их всегда и при всех обстоятельствах интересовали только верблюды.

– Мусса! – услышал он голос матери и вскоре заметил ее около палатки.

В руке мать держала зажженный факел. Ее нога была наспех перевязана. Сквозь повязку проступала кровь.

– Мама! Ты не пострадала? Что…

– В моем шатре, – указав плечом, сказала она. – Думаю, шамба. Наверняка не знаю. Для тебу он слишком светлый. У него было вот это.

Она протянула нож с характерным искривлением на конце лезвия. Почти наверняка шамба. Серена пыталась держаться, но Мусса видел, как у нее трясутся руки, а сама она дрожит всем телом. Ярко-красное пятно на повязке быстро ширилось. Он помог матери войти в шатер, где она опустилась на постель. Мусса инстинктивно тут же принялся осматривать ее рану.

– Не трать время! – велела Серена. – Рана пустяковая. Проверь, в каком состоянии другие и весь лагерь.

Мусса знал, что мать права. Он встал и только сейчас увидел тело на полу. Рядом валялась связка одежды. Склонившись, Мусса быстро развязал веревку. Внутри он нашел пистолет и патроны, завернутые в кусок ткани. Пистолет оказался заржавленным и при стрельбе наверняка дал бы осечку, а то и убил бы стрелка. Мусса отбросил бесполезное оружие. В сумке лежали три серебряные монеты. Рваная рубашка, штаны и сандалии. Больше у убитого не было ничего. Деньги для пожертвования, лохмотья и непригодный пистолет. Напавший лежал на боку, подтянув ноги к груди. Одна рука застряла между ног и зажимала пах, другая обхватила рукоятку ножа Серены, торчавшего у него из горла. Лицо у него было густо красным, глаза широко открыты и неестественно выпучены. Он был весь в крови. Муссу передернуло. Напавший сопротивлялся до последнего. Значит, шамба проникли в лагерь с намерением убить их всех. От этой мысли Мусса вновь содрогнулся.

«У моей матери из раны течет кровь, – думал он, чувствуя, как внутри нарастает гнев. – Они пытались убить мою мать!»

В шатер вбежал Люфти:

– Хамдуллила! Ты не пострадал, господин, и твоя мать тоже! Но они убили Салу. Перерезали мальчишке горло и убили всех его коз. Я… а-а-ай! – Увидев тело на полу, раб попятился. – Ой-ой-ой, без Иблиса сегодня не обошлось!

Дьявол был повсюду. Люфти знал: чтобы отвратить последствия этой страшной ночи, ему понадобится больше амулетов, намного больше, чем у него есть. Придется неоднократно заплатить марабуту, чтобы тот прогнал злых духов.

– Господин, с нижнего пастбища исчезли верблюды, – вперившись глазами в окровавленное нагое тело, сообщил он. – Я… я еще не успел проверить верхнее.

– К этому времени налетчики увели всех наших верблюдов, – сказала Серена.

Она откинулась назад, чтобы успокоить жжение в раненой ноге. Положение, в каком они очутились, она поняла раньше остальных. Лагерь остался практически беззащитным, если не считать Муссу. Рабы сражаться не умели. Мужчин из числа знати не осталось, равно как и вассалов, способных помочь. Все они несколькими днями ранее отправились на войну с кель-аджер. Шамба идеально выбрали время для набега. Мысль о том, что сын вынужден нести эту ношу один, вызвала у нее дрожь. «Он ведь не готов!» – думала Серена. Да, теперь он носит мужскую одежду, его лицо закрыто тагельмустом, но он все еще мальчишка, ребенок. С ее материнской точки зрения, сын никогда не будет готов. Она потеряла Анри, и сама мысль о потере Муссы казалась ей невыносимой.

В ее жизни с самого детства присутствовали набеги – эта жуткая мужская забава по испытанию мужской силы и ловкости, которая вполне вписывалась в общепринятые правила. Никто об этом особо не задумывался. Однако сейчас она смотрела на набег глазами матери и воспринимала его совсем по-другому. Вместо привычного отношения был только страх.

Помимо шамба, это могли быть кель-аджер или тебу, скорпионы или песчаные бури. Серена не могла ни спрятать сына, ни защитить его. У нее не было выбора. Из воинов в лагере остались лишь Мусса и…

– Аменокаль! – вспомнив про брата, воскликнула она. – Мусса, живо беги к нему!

– Останешься с моей матерью! – велел Люфти Мусса. – Осмотри ее ногу.

Серена крепко сжала руку сына. Мусса поспешил к шатру аменокаля. Еще на подходе он позвал:

– Абба!

Ответа не было. Мусса отодвинул циновки, загораживавшие вход, и увидел, что внутри никого нет. Держа меч наготове, он прошел дальше. Аменокаля он нашел в нескольких шагах от шатра – черный силуэт на фоне ночной темноты. Аменокаль стоял, ссутулившись, держа в руке меч. Возле него на спине лежал убитый.

– Абба!

Аменокаль поднял руку. Мусса услышал его хриплое дыхание. Предводитель был ослаблен поединком и болезнью, но не ранен.

– Он кинулся на меня, – наконец произнес аменокаль, протягивая кинжал. – Пытался меня убить вот этим.

В голосе аменокаля Мусса уловил гордость и насмешливые нотки.

– Абба, я помогу тебе лечь.

Мусса потянулся к руке аменокаля, но тот оттолкнул руку:

– Мусса, я не пострадал. А ты должен отправляться в путь, и как можно быстрее. У этого молодца остались сообщники. К этому времени они наверняка увели наших лучших верблюдов с верхнего пастбища. Тех, что были у колодца. Теперь они, насколько возможно, будут прятаться между скалами, чтобы затруднить преследование. Возьми с собой Люфти. Ты хотя и зрячий, но в пустыне он будет твоими глазами, ибо знает много такого, чего не знаешь ты. Налетчики оставят одного из своих прикрывать им спины. Следи за ним, как и он будет следить за тобой.

– Конечно, абба, но…

Аменокаль вновь поднял руку, требуя тишины:

– Мусса, ты всегда скор на разговоры, но тебе не хватает терпения выслушать до конца. Из кель-рела в лагере остались только мы с тобой. Я пойти не могу, поскольку буду тебе лишь помехой, а быстрота сейчас – твой главный союзник. Когда появятся кель-улли, я отправлю их тебе на подмогу. Однако я понятия не имею, когда это случится. Дожидаться их – лишь понапрасну терять время. Скорость сейчас – это все.

– Эуалла, абба! Я понимаю.

– Их много, а ты один, – напомнил аменокаль.

Муссу это не волновало. Их может быть пять или даже двадцать. От него ждут, что он призовет негодяев к ответу за совершённый налет, даже если это будет стоить ему жизни. Поручение аменокаля он принял без раздумий.

– Учти, Мусса, твоя жизнь будет зависеть от ума и находчивости, а не от силы. Не забывай, как уставший страус обошелся с твоим сильным мехари. Вот и ты схожим образом должен обойтись с шамба. – Это был первый и единственный раз, когда аменокаль вспомнил о загубленном верблюде, однако в его словах Мусса не уловил ни тени упрека. – Не пытайся преследовать их в скалах. Этого-то они и ждут. Поскорее отправляйся в обход. Налетчики двинутся через обширные дюны в сторону Гасси-Туиль. Вот там ты их и встретишь. Но повторяю: не пытайся их преследовать. И обязательно возьми еще кое-что.

Аменокаль переступил через тело Бабы и вернулся в шатер, позвав с собой Муссу. Там он зажег факел и с почетного места вверху деревянной распорки снял длинный сверток. Осторожно развернул внешний слой, представлявший собой кусок кожи, затем хлопчатобумажную тряпку. Винтовка ничуть не потускнела с того дня, как граф Анри де Врис преподнес ее аменокалю. Мусса следил за ней и регулярно чистил. Помимо аменокаля, он был единственным, кто стрелял из винтовки. Аменокаль дорожил подарком, но и спустя двадцать лет не мог попасть в крупный камень.

– Бери, – сказал Эль-Хадж Ахмед. – Тебе это понадобится.

Винтовку он отдавал неохотно, и не потому, что Мусса не умел стрелять, а потому, что так туареги не сражались. В убийстве из огнестрельного оружия не было ничего достойного. Винтовки и пистолеты были изобретениями трусов. Ими пользовались слабые мужчины, которые могли стрелять с большого расстояния, даже не зная, в кого попали и попали ли вообще. Пуля была чем-то анонимным, безличностным. Она никогда не вылетала из ствола с тем же изяществом, с каким летело копье. Возможно, результаты были одинаковыми, но отсутствовало вдохновение. Куда лучше, когда противники сражались мечами, копьями, ножами и смекалкой, ибо тогда победитель знал, что действовал успешно и победил, а побежденный перед смертью мог увидеть лицо того, кто его одолел.

Но аменокаль боялся, что враги напали на них в самый уязвимый для лагеря момент. По его расчетам, в лагере сейчас должно было бы находиться не менее десяти мужчин, включая Муссу, однако что-то задержало кель-улли в пути. Муссе придется действовать в одиночку, а сам аменокаль практически ничем не мог ему помочь. Его снедало чувство вины из-за того, что не может сам отправиться в погоню, но Эль-Хадж Ахмед сознавал, что был бы не столько помощником, сколько обузой. Лихорадка не желала отступать, и все его кости горели, как в огне.

Трудностей, с которыми столкнется племянник, хватало. Мусса вступил в возраст мужчины, но еще далеко не мужчина. Обстоятельства вынуждают его действовать в одиночку. К тому же туарег он только наполовину. И теперь его посылают на задание, к которому он подготовлен лишь частично. Правда, отец и отцовский вассал Гаскон хорошо научили парня. Это аменокаль всегда признавал. Мусса умел метать нож, а его рогатка оказалась новым для пустыни оружием и наделала много шуму. Здесь его учил владеть мечом Абу Бакар – лучший воин. Мусса хорошо усвоил уроки и имел все задатки сильного бойца. Но ему не хватало отточенности, равно как и инстинкта убийцы, присущего Махди.

Сейчас аменокаль жалел, что в лагере вместо Муссы не остался Махди. Сын неоднократно участвовал в сражениях, а племянник еще ни разу. Аменокаль часто ловил себя на том, что сравнивает обоих парней. Да, Мусса был его любимцем. Эль-Хаджу Ахмеду было неловко признаваться в этом себе, не говоря уже о других. Он старался никогда не показывать своего предпочтения, поскольку оно вызывало горестные чувства относительно родного сына. Пусть это было неправильным, но что есть, то есть. Махди доставлял ему слишком много неприятностей.

Первого человека Махди убил в восьмилетнем возрасте. Жертвой оказался тебу, налетчик, отставший от подельников, поскольку упал с верблюда и сломал себе что-то внутри. Махди в тот день послали искать пропавшего верблюда. По пути он набрел на человека, который находился в полубредовом состоянии. Изо рта шла кровь. Естественно, что догнать своих товарищей он уже не мог. Махди ничего не знал о налете, но увидел украденного верблюда, пасущегося неподалеку от раненого. То, что налетчик принадлежит к тебу, Махди понял с такой же уверенностью, как если бы узрел дьявола. Этого для худощавого мальчишки с сердитыми глазами оказалось достаточно.

Тебу увидел туарегского ребенка, склонившегося над ним, и слабым голосом попросил воды. Махди без предупреждения набросился на раненого. Ни о какой пощаде не было и речи. Единственным оружием Махди была палка, которой он и начал избивать налетчика, а когда палка сломалась, стал тыкать в тело раненого острым концом. Махди не замечал, что тебу давно уже мертв, продолжая остервенело тыкать в него обломком палки. Потом мальчишку случайно увидел один из туарегов, отправленных в погоню за налетчиками. Он окликнул Махди, но тот, охваченный жаждой мести, ничего не слышал. Кончилось тем, что туарегу пришлось спешиться и оттащить Махди от окровавленного тела.

В десять лет Махди повздорил со взрослым рабом из соседнего аривана. Причиной спора стал доступ к водопою. Всех ахаггарских детей, будь то знать, вассалы или рабы, отправляли по очереди пасти стада. Махди выполнял эту обязанность крайне неохотно. В тот день он пас дюжину коз. Стадо у раба было больше. Когда Махди появился у водопоя, раб как раз поил своих коз. Поскольку раб пришел к колодцу первым, обычай позволял ему первым и закончить, однако Махди не пожелал ждать.

– Освободи место! – велел Махди. – Я хочу напоить своих коз!

– Потерпи немного, маленький господин, – дружелюбным тоном ответил раб. – Все божьи твари должны пить. Я почти закончил поить своих.

– Освободи, я сказал! И живее, не то пожалеешь! – сердито бросил Махди, и его глаза вспыхнули от такой дерзости.

Он выпрямился во весь свой тогда еще невысокий рост и положил руку на рукоятку ножа, висевшего на поясе.

– Как скажешь, маленький повелитель, – ответил раб, добродушно улыбаясь тону властного ребенка.

Однако двигался он медленно, и к тому времени, когда собрал свои пожитки, готовясь вернуться на пастбище, все его козы успели напиться. Махди провожал раба гневным взглядом. В тот вечер он размышлял о наглом поведении раба, которое в его уме разрослось до неслыханного оскорбления.

Через несколько дней раб пригнал трех коз в ариван Махди – расплатиться за участок земли, арендованный его хозяином. Махди его увидел, и скопившаяся злоба вырвалась наружу. Выкрикивая проклятия, сын аменокаля набросился на изумленного раба с кулаками. Тот легко держал мальчишку на расстоянии, не нанося ответных ударов. Аменокалю самому пришлось оттаскивать Махди от раба, который упал на землю и принялся извиняться:

– Прости, повелитель! Кажется, я чем-то разгневал твоего сына, хотя у меня и в мыслях этого не было.

Привыкший к выходкам сына, аменокаль кивнул и отпустил обоих.

А еще через несколько дней этот раб не вернулся с пастбища в свой ариван. Его искали и нашли с перерезанным горлом. Махди отрицал свою причастность к убийству раба. Но аменокаль пристально заглянул сыну в глаза и увидел правду.

Взросление не повлияло в лучшую сторону на характер Махди. В драке он бывал страшен. Его побаивались даже соплеменники. Лишь у немногих внутри бушевал такой огонь, как у Махди, огонь, угрожавший однажды вырваться из-под контроля и сжечь все на своем пути. Но если этот огонь умело направить, он принесет пользу. Махди был убийцей, умным и безжалостным, рожденным для жизни в пустыне. Против него не устоял бы ни один араб. Аменокаль знал: его сын не успокоился бы, пока не отсек бы головы всем шамба, напавшим на лагерь.

Но этого не будет. Махди уехал на войну, а аменокаль не мог мгновенно научить Муссу всем требуемым навыкам и пробудить в нем инстинкт убийцы. Положение отчасти исправит Люфти. Раб был проворен и сообразителен по части мелочей, знать которые может лишь тот, кто здесь родился. Он предугадает хитрости шамба, на которые Мусса не обратит внимание. Остальное, как надеялся аменокаль, сделает винтовка. И потом, только Мусса по-настоящему умел из нее стрелять. Когда они ходили на охоту, Мусса с соколами, а аменокаль с винтовкой, только соколы Муссы и его меткие выстрелы приносили им добычу.

Взглянув на винтовку, Мусса покачал головой:

– Абба, нельзя сражаться огнестрельным оружием. Я часто слышал это от тебя.

– Да, верно. Но ты слышал и другие мои слова: шакалу в одиночку не напасть на льва. Бывают времена, когда одна реальность должна взять верх над другой. Сейчас как раз такое время. А потому бери винтовку.

Мусса внутренне обрадовался. Он знал, на что способна винтовка, однако пообещал себе не применять оружие без необходимости.

– Не давай им пощады, – сказал на прощание аменокаль. – Они тебя не пощадят.

– Да, абба. Я не дам им пощады.

В предрассветных сумерках они спешно покидали лагерь, взяв с собой только самое необходимое: бурдюки с водой, сумку с едой и оружие. Мусса шел, ловя на себе взгляды соплеменников, стоявших у шатров. Он ощущал груз их ожиданий. Он был ихаггареном, и тяготы соплеменников легли на его плечи. Люди ждали, что он вернет украденных верблюдов и отомстит за немого пастушонка Салу. Мусса шагал целеустремленно, высокий, прямой, как и полагалось знатному туарегу. Полы его одежды развевались. Он был слишком горд поручением аменокаля, чтобы испытывать страх.

С пастбищ исчезли все верблюды. Мусса и Люфти с самого начала знали, что так и будет, однако все равно искали отбившихся от стада. Здешние пастбища отличались густой травой, и верблюды, пасшиеся там, вряд ли сами забрели бы далеко. После недолгих поисков сомнения развеялись: верблюдов угнали налетчики. Люфти был настроен увереннее своего хозяина.

– Господин, нужно идти в ариван кель-улли. Там нам дадут мехари, – сказал он. – Их лагерь в двух долинах отсюда. Пешком за день дойдем.

Мусса мешкал. Ему хотелось вернуться обратно, поговорить с аменокалем, посоветоваться. Он еще никогда самостоятельно не принимал таких решений. Как на его месте поступил бы абба? Голова гудела от вопросов. Над горизонтом появились первые лучи солнца. Начался новый день.

– Господин! – Люфти смотрел на него с тревогой и ожиданием. – Нам надо торопиться, очень-очень торопиться. А мы теряем время.

Мусса знал: решение принимать ему, и только ему. Он не сможет вернуться за советом. Ни сейчас, ни в будущем.

Он был ихаггареном.

– Да, – ответил он. – Мы должны торопиться.

Они перебрались через скальную гряду и двинулись дальше.

Глава 19

Через день после налета Абдул бен Хенна прищурился на предзакатное солнце, взвесил все за и против и решил вверить брата и сына-первенца их собственной судьбе.

Кража верблюдов оказалась потрясающе легкой. Абдул с Башагой на удивление быстро пригнали стадо в сорок голов к месту встречи. Вскоре туда подъехал Каддер с оставшимися верблюдами, которых увел с дальнего пастбища. Он был один. Сердце Абдула возликовало. Цель набега была достигнута. От радости он почти не обратил внимания на слова сына.

– В лагере начался шум, – сообщил Каддер. – Поднялась тревога. Хаммад с Бабой в тот момент находились в лагере, резали коз. Что с ними – не знаю. Я их дожидаться не стал.

Абдул задумался о возможной судьбе отставших. Не исключено, что Хаммад и Баба мертвы, попали в плен или вынуждены идти пешком. Либо за ними явится ангел смерти, либо рука Бога их вызволит. Абдул бен Хенна не собирался вмешиваться.

Малеш, мактуб. Принимай все, как есть. Так написано в Коране.

Он нервозно разглядывал окрестные скалы в поисках синей смерти, поскольку знал: туареги этого так не оставят, а потому жди скорой погони. Он уже чувствовал, как туареги следят за каждым его шагом. Следят и ждут. Их глаза скрыты тенями, их кинжалы остры. В животе беспокойно заурчало.

– Мы не станем ждать, – скрепя сердце объявил Абдул, достал из поклажи старинное кремневое ружье, самое старое из двух, и передал его брату, а то, что получше, оставил себе. – Башага, ты будешь замыкающим. Будешь прикрывать наши спины и собирать отставших верблюдов. Сам особо не отставай. Сегодня мы сделаем привал всего на час. Нужно как можно дальше отойти от туарегского лагеря. Если какой-нибудь верблюд ослабеет, не жди и не уговаривай. Убивай не раздумывая.

Чтобы не потерять все стадо, Абдул был готов пожертвовать даже теми, кто начинал спотыкаться. Но оставлять их живыми, чтобы достались врагам, он тоже не собирался. Перерезать глотки – и весь разговор.

Налетчики быстро двинулись к северу. Шли по тропам и каменистым осыпям Ахаггара. Верблюды громко ревели, недовольно сопели и сопротивлялись. Три дня и три ночи караван шел почти без остановок. Верблюды везде искали пастбища, а люди постоянно озирались по сторонам. Абдул нещадно хлестал верблюда, на котором ехал, лягал в бока, ругал последними словами. От постоянных побоев шкура очередного мехари покрывалась кровоподтеками. Он постоянно пересаживался с одного верблюда на другого. Абдул потел, молился и гнал караван сквозь удушающую пыль, гнал по дневному пеклу и холодными ночами.

Издали караван представлял собой впечатляющее зрелище: вереница верблюдов, неутомимо двигающаяся сквозь пески. Казалось, время для них перестало существовать. Но вблизи было ясно, что караван начинает страдать от последствий этой бешеной гонки. Амадрор[59] представлял собой горнило, которое у людей высушивало легкие и запекало мозги, а у верблюдов сжигало нежную кожу на ногах. На четвертый день пути они потеряли первых двух верблюдов, молодых уроженцев нагорья Тибести, изможденных гонкой. Каддер перерезал им глотки. Их кровь еще впитывалась в песок, когда караван двинулся дальше.

Абдул держал путь к колодцам Тан-Тана, куда они добрались после пяти дней почти безостановочного перехода. Если бы не превосходное состояние верблюдов, он бы ни за что не решился на такой сумасшедший темп. Абдул восхищался животными. Пусть туареги и считаются дерьмом в заднице человечества, но Аллах ему свидетель: ухаживать за своими мехари они умеют! В Уаргле он даст им отдых на полгода. Нагуляют бока на сочных травах и вкусной воде и восстановят силу. Эти верблюды станут основой его новых стад и произведут потомство, которым шамба будут гордиться.

В мареве равнины перед Абдулом мелькали картины одна заманчивее другой. Он видел себя в окружении четырех жен и многочисленных сыновей, все в шелковых нарядах. И ради осуществления всего этого он хлестал плетью окровавленные бока своего измочаленного верблюда.

– Господин, духи накормлены. Я об этом позаботился. Можешь спокойно отдыхать.

Люфти бродил среди скал, разыскивая наилучшее место для приношения духам, а когда нашел, принес туда миску с кашей и небольшой тыквенный сосуд, наполненный водой. Каким бы усталым он ни был, этот ежевечерний ритуал соблюдался неукоснительно. Исключений раб себе не позволял. К утру пища и вода исчезали. Так было всегда.

– Господин, кель-хад, Люди Ночи, очень страдают от жажды.

– Люфти, я уже спокойно отдыхаю, – преодолевая усталость, ответил Мусса, у которого от нескольких дней пути болело все тело; он терпимо относился к суевериям Люфти, находя их забавными. – Думаю, на эту ночь духи оставят нас в покое.

– Непременно оставят, господин. И не сомневайся. Но только потому, что я накормил их. – Чувствовалось, он несколько обижен недоверием Муссы. – Прости, господин, но ты не должен сомневаться в том, что я делаю. С тех пор как ты стал моим хозяином, случались ли у тебя приступы болезни?

– Никогда.

– Бывал ли ты одержим злыми духами? Страдал ли от головной боли?

– Нет.

– Кусала ли тебя змея?

– Пока нет.

– Случалась ли у тебя лихорадка или оспа?

– Ничего такого не было.

– Тогда, может, ты умер?

– Жив, как видишь.

Люфти торжествующе поднял руки, словно ученый, доказавший верность своей теории:

– Видишь, господин? И все потому, что я надлежащим образом забочусь и отвожу от тебя эти беды.

– А я думал, это твои амулеты обо мне заботятся, – хмыкнул Мусса.

Раб был увешан амулетами с головы до ног. Они крепились к его одежде и тюрбану, висели на шее. Внутри амулетов находились орлиные когти и хвосты ящериц, фразы из Корана, львиные зубы, мятые бумажки с нарисованными магическими квадратами. Все скромные деньги, которые удавалось заработать Люфти, шли на уплату марабутам за новые и более могущественные амулеты, способные уберечь его от падения в колодцы, отогнать болезни, сохранить мужскую силу и рассудок.

– Амулеты, господин, оберегают меня, а не тебя. Ты ведь не желаешь их надевать. Ой-ой-ой, как же я умолял тебя их надеть! Но пока ты не соизволишь это сделать, я буду ради тебя ублажать духов.

Давным-давно, холодным утром, летя над Францией на воздушном шаре, Мусса расстался с единственным амулетом, который у него был. Столько зла приключилось из-за этого амулета, столько боли причинил кожаный мешочек всей их семье! Мусса сознавал, что отец погиб по его вине. Если бы он не уговаривал отца завернуть к собору Сен-Поль за амулетом, они бы улетели с Северного вокзала гораздо раньше, опередив полицейских. Услышав об этом, Серена отругала сына, но он знал, что прав. Все самое худшее, что происходило в его жизни, было связано с амулетом. Сестра Годрик превратила амулет в орудие помыкания им, а отец расплатился своей жизнью. В то утро Мусса понял: не нужны ему никакие амулеты, и Бог тоже не нужен. Он выбросил амулет за борт корзины и смотрел, как тот неспешно падает, пока мешочек не исчез в облаках, унося с собой груз отцовской души. В лагере появлялся талеб, святой человек, который приносил новые амулеты и собирал плату за бараку, благословения и гарантии здоровья для скота и успешного прохождения караванов. Талеб с его загадочной силой напоминал Муссе священников и епископов. Все они, уперев руки в бока, давали пустые обещания, грозили праведным Божьим гневом, а потом собирали деньги с благодарных и перепуганных душ. Мусса был единственным из кель-рела, кто вообще не носил амулетов. Люфти очень заботился о бараке своего господина и потому от имени Муссы старался ублажить духов.

– Хорошо, Люфти. Только проследи за тем, чтобы не отдать им последнее из наших съестных припасов.

– Конечно, господин.

– Хозяин, у меня к тебе просьба.

Люфти несколько раз откашливался и ворошил угли в костерке, на котором закипал чайник. Муссу одолело любопытство. Он давно чувствовал: раб хочет что-то ему сказать. Несколько раз он едва удерживался, чтобы не спросить напрямую. Нет, так нельзя. Когда Люфти дозреет, сам скажет. И вот дозрел.

– Говори.

– Прости меня за прямоту, но есть одна женщина… – (Опять пауза.) – Словом, господин, когда мы вернемся с верблюдами, я бы очень… я бы очень хотел получить твое согласие на… – Люфти снова откашлялся. – Господин, если ты соблаговолишь позволить мне…

– Что именно?

– Жениться! – выпалил Люфти. – Жениться на ней, господин. Я очень хочу стать ее мужем.

– Что это за женщина? О ком ты говоришь?

– Прости, я не назвал ее имени. Ее зовут Шади. Она из эхена Мано Биски.

– Шади! – Мусса несколько раз видел эту женщину. Симпатичная. Улыбчивая. – Хочешь на ней жениться? Так женись, Люфти, если столь сильно этого хочешь.

– Мне нельзя поступать, как желаю я, господин. Я должен поступать, как желаешь ты.

– Что касается этой женщины, мое желание совпадает с твоим.

– Господин, ты очень добр, – забубнил Люфти. – Да изольет на тебя Аллах свою всегдашнюю благодать! Господин, за невесту надо уплатить калым – четыре козы. – Подумав, Люфти увеличил размер платы. – Пять коз.

В обязанность Муссы входила уплата калыма за невесту своего раба, а в дальнейшем – обеспечение новой семьи всем необходимым.

– Хорошо, пусть будет пять коз, – согласился Мусса.

– Хозяин, еще и овец добавить надо. Скажем… три овцы.

– Что-нибудь еще? – с улыбкой спросил Мусса.

– Нет, господин, больше ничего. Пять коз и пять овец. Это все, совсем все. И пять отрезов хлопчатобумажной ткани. Больше ничего. Заплатить больше было бы бессовестно. А еще лучше шесть отрезов. Ведь она такая же рабыня, как я, зато она станет ценным приобретением для твоего эхена.

И вновь Мусса кивнул в знак согласия. Люфти пританцовывал от радости, расплескивая чай на угли. Угли шипели, и от костра поднималось облачко пара.

– Ой, господин, прости меня ради Аллаха! Мне это только сейчас пришло в голову.

– Люфти, твои мысли становятся все дороже. Что-нибудь еще?

В священную обязанность Люфти входила защита имущества Муссы. Рабу надлежало следить, чтобы ничего не портилось и не тратилось понапрасну. Но в случае с его невестой не все обстояло так просто.

– Видишь ли, Мастан из эхена Затаба Меля… он тоже сватается к Шади. Я не хочу осложнять дело. Я лишь хочу, чтобы все решилось в мою пользу. Господин, если добавить верблюда, это было бы…

– Слишком много, – твердо произнес Мусса.

– Вот-вот, – торопливо поддакнул Люфти. – И я подумал, что слишком много. А если седло? Это было бы идеально.

Мусса вздохнул. Седло стоило недорого. Невеста Люфти становилась ему кем-то вроде невестки, и плата за нее повышалась.

– Отлично. Но на этом твои просьбы заканчиваются.

Мусса испытал всегдашнюю неловкость, когда его общение с Люфти переходило в плоскость отношений хозяина и раба. Он и подумать не мог, что ему придется нести подобную ответственность за другого человека, особенно за человека, который на десять лет его старше. А может, на пятнадцать или даже на двадцать? Мусса ни разу не видел лица Люфти и потому ничего не мог сказать о возрасте раба. Зато Люфти обладал такими знаниями о Сахаре, которые ему самому не приобрести и за всю жизнь.

Когда Муссе было всего четырнадцать, он отправился с аменокалем в Иделес. Люфти тогда принадлежал другому знатному туарегу, проявлявшему полное небрежение к своему рабу. Ни одежда, ни условия жизни не соответствовали мало-мальски человеческому уровню и были намного хуже того, что заслуживал Люфти. Ему велели приготовить и подать именитым гостям чай. Глаза всех собравшихся были устремлены на аменокаля, за исключением глаз раба. Он высоко держал чайник, наполняя стаканы для церемониального чаепития, а сам осторожно поглядывал на молодого парня из кель-рела, лицо которого еще оставалось открытым. Парень вел себя учтиво, и лицо у него было добрым. Мусса считался своеобразной диковиной, и о нем еще до появления в этом лагере говорили все: знать, вассалы и рабы. Ведь он был сыном французского варвара, летавшего на воздушном шаре, и Серены, сестры аменокаля. Люфти смотрел, нет ли у Муссы по шести пальцев на ногах, ибо ходили слухи о шестипалости варваров. К великому облегчению, Люфти убедился, что туарегская кровь взяла верх и пальцев на ногах только пять. Во всем остальном парень не отличался от чистокровных туарегов. Люфти поддался импульсивному желанию и отрезал кончик уха у верблюда Муссы, который стреноженным стоял возле палатки. По туарегскому закону, такой поступок имел лишь один исход: раб, причинивший ущерб имуществу знатного туарега, становился его собственностью.

Уловка Люфти быстро раскрылась, и у Муссы появился раб.

– Он мне не нужен, – выслушав новость, без обиняков заявил Мусса аменокалю и прежнему владельцу.

Ему еще только раба не хватало! Жизнь Муссы и так была трудной, чтобы еще взваливать на себя ответственность за другого человека. Он насмотрелся на рабов и знал, как нелегко управляться с ними. Для хозяев они были кем-то вроде детей, требующих присмотра и заботы. Мусса был слишком молод, чтобы обзаводиться детьми.

– Мусса, у тебя нет выбора! – с непривычной резкостью ответил племяннику аменокаль. – Он твой. Таков закон.

– В таком случае, повелитель, это плохой закон, – возразил Мусса.

– Ты пока ходишь с открытым лицом и не умеешь правильно писать на нашем языке, но уже считаешь себя вправе обсуждать закон. – Эль-Хадж Ахмед вздохнул. – Получить раба таким образом – это честь. Теперь он принадлежит тебе. Возражения не принимаются.

– Хорошо. – Мусса не стал спорить. – Если он мой, тогда я отпускаю его на свободу. Немедленно.

– Я запрещаю эту глупость! – громко возразил аменокаль. – Изволь дождаться, пока тебе не исполнится хотя бы восемнадцать, и тогда берись переписывать человеческие законы и законы ихаггаренов. Тогда, но никак не раньше, можешь тешить свое безумие. А сейчас попридержи язык. Это твой вассал.

Так Мусса стал хозяином раба.

Люфти отличался беззаботным и покладистым характером и гордился своим положением бузу, как называли раба, путешествующего вместе с хозяином. Это было более высокое положение, чем у обычного иклана, выполнявшего всю тяжелую и непривлекательную работу по дому. Люфти считал себя не столько рабом, сколько кель-ахаггаром – человеком с плато Ахаггар. Он носил тагельмуст, жил в хозяйском шатре и странствовал по пустыне, выполняя распоряжения хозяина. Впереди маячила перспектива в один прекрасный день сделаться свободным человеком и стать имрадом – вассалом, которому разрешено держать свой скот и да, иметь своих рабов. Но он не спешил. Люфти был доволен. Он имел лучшего хозяина на всем Ахаггаре, даже если сам хозяин этого не знал. Мусса не обременял его требованиями и даже был благодарен, когда Люфти делал то, что входило в его прямые обязанности.

Туарегская знать рождалась не для работы. Они были прирожденными властелинами пустыни. Они рождались, чтобы вести за собой, править, сражаться. Они играли в разные игры, слагали стихи, устраивали гонки на верблюдах и жили за счет труда своих вассалов. Настоящий знатный туарег скорее даст костру погаснуть, чем подбросит туда хвороста. Но к ужасу сверстников, Мусса спокойно подбрасывал в огонь верблюжий навоз и следил, чтобы пламя не гасло. Он часто сам заваривал чай и порой даже делал это для Люфти. Мусса обращался с ним как с равным и, похоже, не находил в этом ничего необычного. Другие рабы втихомолку качали головой, озадаченные угрозой достоинству господина Муссы. Люфти внутренне переживал, крепился, но однажды не выдержал. Как-никак, в его обязанности входило обучение хозяина. Парень не виноват, что его кровь была подпорчена европейским вкраплением.

– Голова – это голова, а хвост – это хвост, – наконец выплеснул Люфти накопившееся внутри. – Господин, ты должен принять ту сторону, на которой родился, а мою оставить мне.

Однако все они недооценивали Муссу. Его упрямство оттачивалось на школьном дворе французской приходской школы. Чем больше скалилась туарегская знать, чем больше судачили за спиной рабы, тем упрямее он становился. И Люфти он ответил с непривычной резкостью:

– Плевать мне на головы, хвосты и прочую чушь! – заявил он рабу. – Но если хочешь, я разрешаю тебе отрезать кончик уха у мехари кого-нибудь другого.

От таких слов Люфти похолодел. Больше он не пытался говорить на эту тему, постепенно смирившись с эксцентричным характером хозяина и возблагодарив судьбу. Он зорко следил за другими рабами, которые днем болтали о неподобающем поведении его хозяина, а ночью пытались отрезать кусочек уха у одного из хозяйских верблюдов. Люфти знал, насколько бессовестными бывают порой рабы, и потому никакая бдительность не являлась излишней.

Он больше не мешал хозяину самому заваривать чай.

Ихаггарен и его бузу, отправленные в погоню за шамба, были прекрасным отрядом. Командир Мусса, который не хотел командовать, а потому нервничал и спешил, и Люфти – волшебник пустыни, умеющий читать ее знаки. Он мог добыть еду почти в любом месте и знал, какие растения съедобны, а какие ядовиты. Он знал, где искать воду, и показывал хозяину практически незаметные следы, оставленные налетчиками. Хозяин смотрел и внимательно слушал.

Мусса стремился покрыть за день как можно большее расстояние. Наступала темнота, а он не слезал с седла и, только когда верблюды начинали спотыкаться, поддавался на осторожные увещевания Люфти, говорившего, что они сегодня проехали достаточно и пора отдохнуть. Однажды, пустившись в дорогу в предрассветной мгле, Мусса задремал, и его мехари отклонился в сторону.

– Хозяин! – негромко окликнул его Люфти, и Мусса тут же проснулся. – Мы едем по следам шамба, – напомнил раб. – А эта дорога, – он указал на путь, избранный хозяйским верблюдом, – прямиком ведет в ад.

Потом Люфти хлопал в ладоши и смеялся. Муссе оставалось лишь поблагодарить судьбу за такого спутника.

Когда Ахаггар остался позади и они въехали на равнины Амадрора, Люфти стал внимательно приглядываться к попадавшемуся верблюжьему навозу, всматриваться в следы, видимые только ему, и обращать внимание на положение камней. Его глаза подмечали все.

– Их трое, но едут порознь. Двое впереди, третий сзади. Отстает от них не менее чем на дневной переход.

– Только трое? – удивился Мусса, ожидавший, что налетчиков окажется больше.

– Да-да, трое. А тебе, господин, троих мало?

– Вполне достаточно.

Через день Люфти объявил, что они наверстывают упущенное время и движутся быстрее налетчиков и стада украденных верблюдов. Мусса не удивился, ибо, когда гонишь верблюжье стадо, тут уже не до скорости. И потом, никто на свете не умеет путешествовать так, как туареги, обходясь минимумом воды и еды. Муссе было удобно в легком седле. Когда горизонт превращался в бесконечную линию, а зной накрывал его своим жарким, душным одеялом, он позволял себе погрузиться в состояние полудремы. Единственными звуками вокруг были шуршание ветра и равномерное шуф-шуф, слышавшееся из-под копыт мехари. Мусса покачивался в седле и терялся в мыслях о ней, о Даии. Его вновь охватывало возбуждение, а воображение рисовало картины близости с этой женщиной.

В одном месте его приятное состояние было нарушено зрелищем мертвых верблюдов, которых бросили налетчики, перерезав каждому горло. Мусса мысленно отругал себя за сладостные мечты. «Они убили Салу, – сурово напомнил он себе. – Они пытались убить мою мать».

– Они держат путь к колодцам Тан-Тана, – предсказал Люфти, оглядев землю. – Там они вынуждены будут задержаться, иначе погубят всех верблюдов, которых украли. Воды в колодцах мало. Чтобы напоить стадо, им придется остаться там хотя бы на ночь. К этому времени и мы подоспеем. – (Мусса кивнул.) – Господин, позволь узнать, как ты собираешься на них нападать? Ты намерен убить шамба?

Глаза раба так и сверкали в щели, оставленной тагельмустом. Люфти безоговорочно верил своему господину.

Мусса задумался и честно признался:

– Я пока еще не придумал никакого плана.

Люфти ему явно не поверил. Мусса не столько увидел, сколько почувствовал лукавую улыбку раба, вспыхнувшую под тагельмустом. Люфти засмеялся и хлопнул себя по колену, словно только что услышал самую смешную в мире шутку.

– Господин, ты совершенно прав, что не раскрываешь мне своих замыслов. Уверен, у тебя уже есть замечательный план. Когда Аллаху будет угодно, ты мне расскажешь, чтобы я смог тебе помочь.

Люфти пришпорил верблюда, после чего, довольный, замурлыкал себе под нос.

Мусса постоял еще немного. В висках стучало, в голове роились хаотичные мысли, сдавливая ему горло и грудь.

До колодцев Тан-Тана рукой подать, а у него еще нет никакого плана.

Местность изменилась, став более пересеченной. Обветренное пространство было испещрено небольшими вади, в незапамятные времена проделанными дождями в мертвой земле Амадрора. Повсюду встречались валуны и обломки скал. Казалось, это боги когда-то раскидали их не глядя, а потом позабыли.

Устроившись на вершине крупного валуна, Башага следил за приближением туарегов. Он увидел их около часа назад со своего верблюда. Туарегов было двое. Они неотступно приближались, почти пропадая в знойном мареве, которое делало их похожими на призраков.

«Клянусь Аллахом, эти дьяволы так и несутся сюда!» – подумал Башага. Он понял, что ему не скрыться. Придется дать им бой. Он быстро нашел подходящее место и устроил засаду, предварительно исхлестав верблюдов так, что они скрылись из глаз. Тогда он забрался на валун и зарядил кремневое ружье, осторожно разложив на тряпке запас пороха и пули. Он сделает один выстрел, после чего передвинется и перезарядит ружье. Туарегам со своими мечами к нему вовек не подобраться. Он может перезаряжать и стрелять сколько угодно, пока не ухлопает обоих. Вытерев потный лоб, он приставил ружье к плечу и стал смотреть в прорезь прицела на приближающихся врагов. Он был готов – иншаллах![60] – пролить кровь этих нечестивцев.

Когда раздался выстрел, Мусса ехал впереди. Люфти намного отставал от него. Услышав свист пули, пролетевшей над ухом, Мусса инстинктивно пригнулся и едва не упал с верблюда. Торопливо озираясь по сторонам, он потянулся за своей винтовкой, прикрепленной к задней части седла. Потом он увидел, как на вершине валуна что-то шевельнулось, и спешился.

Башага ругал себя за промах. Встав на колени, он пополз по валуну назад, чтобы перезарядить ружье. Его внимание рассеялось, и тут он с ужасом обнаружил, что находится у самого края, который шел под уклон, а затем почти отвесно обрывался вниз. Башаге стало не до ружья, и оно с грохотом повалилось вниз. Пальцы царапали камень, ища хоть что-нибудь, за что можно уцепиться. И не находили. Башага с воплем рухнул вниз, сильно ударился о каменистую землю и снова завопил, уже от боли.

Мусса бросился вперед, держа в одной руке винтовку, в другой – тяжелый меч, который успел выхватить из ножен. Он слышал стоны. Медленно, ожидая западни, он обошел валун. Башага распластался на спине, придавив собой неестественно вывернутую левую ногу. Нога была сломана, сквозь кожу торчал зазубренный осколок кости. Башага со страхом и ненавистью смотрел на приближающееся чудовище, лицо которого скрывал тагельмуст. Сделав над собой усилие, Башага выхватил из складок одежды кинжал и метнул. Мусса пригнулся. Кинжал упал, не причинив ему вреда. Теперь Башага был безоружен. «Аллах, забери меня побыстрее!» – мысленно молился он. По щекам текли слезы боли. Увидев покалеченного шамба, Мусса выпрямился во весь рост и поддел ногой кремневое ружье, откинув подальше.

Люфти робко наблюдал из-за скалы за действиями господина. Когда прогремел выстрел, он спрыгнул с верблюда, взял поводья обоих животных и отвел их в безопасное место. При виде распростертого шамба, безоружного и беспомощного, глаза Люфти вспыхнули.

– Хамдуллила, хозяин! – крикнул он, уверенный, что это дело рук Муссы. – Отличная работа!

Башага пытался увидеть лицо своего палача, но видел лишь одни ненавистные глаза и больше ничего. Он сжался в комок и закричал.

– Хозяин, ты должен его добить, – сказал Люфти.

О таком моменте Мусса мечтал с детства. Он слушал легенды о туарегских воинах и рассказы Гаскона. Он видел себя участником тысячи сражений, доблестным, победоносным. Он повергал в ужас сотни врагов, вступая с ними в поединки, и их отсеченные головы едва успевали падать под ударами его меча.

Но между ним и налетчиком не произошло никакого сражения. Тот упал и покалечился по собственной неосторожности. Муссе повезло, как везет дуракам, и теперь он распоряжался судьбой этого человека, не имевшего оружия и хнычущего, как ребенок. Но везение было лучше боевых навыков, даже если оно и не имело вкуса победы. «Используй любое преимущество, любую подвернувшуюся возможность, – твердил Муссе здравый смысл. – Убей его одним ударом. Пусть твой меч наконец отведает крови и откроет дорогу к славе. Это ведь так легко».

Пленных в пустыне не брали. Никогда.

Мусса передал винтовку Люфти и обеими руками взялся за меч. Мозг наводнили картины жестокостей и вероломства шамба. Это бич пустыни. Ненавистный враг. Вор и убийца. Человек, помогавший в нападении на мою мать. Возможно, это он убил Салу.

Была тысяча причин оборвать жизнь налетчика.

– Не давай им пощады, – говорил ему аменокаль. – Они тебя не пощадят.

Мусса поднял меч, острое лезвие которого сверкнуло на солнце. Мышцы рук напряглись под тяжестью оружия. Он прикинул угол удара, чтобы тот был быстрым и точным. Люфти с затаенным дыханием следил за действиями господина, запоминая каждую мелочь, чтобы потом рассказать всем бузу. Вокруг было тихо, если не считать всхлипываний и бормотаний обреченного. Мусса смотрел на него, на седую бороду, пухлые щеки, грязный тюрбан и выпученные от ужаса глаза. Потом вздохнул и опустил меч.

– Мы оставим его здесь, – наконец произнес Мусса. – Разыщи его гербу и сумку с едой. Принеси сюда и положи рядом. Забери все его оружие, потом собери всех верблюдов. Того, на котором он ехал, тоже возьми. Их мы погоним с собой.

Башага в страхе смотрел на туарега, не понимая ни слова. Что за жуткую казнь придумал ему этот синий дьявол? Неужели туарегу мало просто добить его мечом.

– Прости меня, господин, – замотал головой Люфти, решив удержать хозяина от подобной глупости. – Ты должен его убить. Быстро-быстро, пока остальные не ушли. Он же шамба. – Последнее слово Люфти не произнес, а выплюнул. – Он отрежет себе ногу и поползет за тобой, а когда найдет, ночью перережет горло, как Сале.

– Он не в состоянии даже ползти. Он умрет здесь по собственной воле или по воле пустыни. Мы вернули себе то, что он украл. Этого достаточно. А теперь делай то, что я сказал.

Когда они тронулись дальше, вой Башаги сопровождал их до тех пор, пока не потонул в шуме ветра.

Весь день Мусса терзался жуткой неуверенностью. Казалось, она так и преследует его по жизни. Он был горько разочарован своим поведением. Он сумел вернуть четырех верблюдов, но позорно провалился, не сумев по-мужски завершить то, что должен был сделать. Merde! Его мать сделала бы это без колебаний.

Люфти ехал позади и за несколько часов не проронил ни слова. Поначалу он был уверен, что хозяин допустил ошибку. Но по мере раздумий его сомнения сменились гордостью. Ведь он собственными глазами видел, как Мусса унизил шамба. Затем Люфти начал возбужденно кивать, убеждаясь в правильности своих мыслей. Поступок Муссы виделся ему все в более привлекательном свете. Только великий воин способен снизойти до милосердия и пощадить такую тварь, как шамба. Какое великодушие проявил господин Мусса! Совсем молодой, а уже столько мудрости. Воистину великий воин! В голове Люфти стали складываться сказания, конечно, не без некоторого приукрашивания, что превращало этот день в легенду. Потом его мысли переместились на незадачливых налетчиков, торопящихся улизнуть с крадеными верблюдами. Люфти не терпелось их нагнать.

– Господин, сегодня был славный день! – заявил он, поехав рядом с Муссой, тот ничего не сказал, а Люфти с воодушевлением продолжил: – Как же ты здорово обошелся с ним! Помнишь ужас в его глазах? Перепугался, как ребенок, увидевший змею. Наверняка думал, что ты сейчас отсечешь ему голову! А его сообщники еще не догадываются, какая буря движется вслед за ними. На их месте я бы забыл про верблюдов и спасал свои шкуры!

Муссе не хотелось поддерживать разговор. Он смотрел перед собой и слушал болтовню раба. Он помнил неодобрение, звучавшее ранее в голосе Люфти, и сейчас, охваченный неуверенностью и злостью на себя, думал: не насмехается ли раб над ним, как вскоре будут насмехаться все соплеменники? Эти мысли добавили к стыду изрядную порцию гнева, и смесь начала бурлить у него внутри. «Хозяин – я, – твердил себе Мусса. – Я ихаггарен. Что чувствует Люфти, меня не касается».

– Заткнись! – прошипел он. – Слышал, что я сказал? Заткнись!

Уязвленный и смущенный реакцией хозяина, раб понурил голову. Он придержал своего верблюда и вновь поехал позади Муссы. Недавняя радость сменилась стыдом.

Мусса скрипел зубами. Опять ошибка. Настоящий туарег не выказывает гнева и не говорит грубо с другим, тем более с рабом. В таком поведении нет никакого достоинства. Неужели он так и не научится?

Мусса ощущал пустоту под стать обширным пустым пространствам Амадрора, тянущимся перед ним. Пересохшее горло наполняла горечь. Внутри все болело. Голова гудела. Жаркий воздух жег глаза.

Никакой я не ихаггарен. Я трус и дурак.

Его слезы впитывались в тагельмуст.

Абдул бен Хенна голыми руками копал песок вокруг колодцев Тан-Тана, создавая подобие канавы, из которой могли бы напиться верблюды. Рядом тем же самым занимался Каддер. Отец и сын работали в лихорадочном темпе, стремясь поскорее заполнить канавы водой, напоить животных и отправиться дальше. Опасения Абдула подтверждались: вода набиралась медленно. Некоторые пустынные колодцы были глубокими; чтобы зачерпнуть драгоценной воды, туда на веревке опускали бурдюки, воду из которых переливали в песчаные корыта, откуда животные могли напиться. В других колодцах, вроде этого, вода просачивалась с глубины. Внешне такой колодец выглядел сухим, но, если раскопать песок, углубления наполнялись водой. Придется ждать, пока канавы заполнятся настолько, что верблюды смогут пить. Шумные животные расталкивали друг друга, торопясь подобраться к воде, и потом жадно, с чавканьем пили. Песок вокруг становился истоптанным; что еще хуже, верблюды пили и тут же мочились, отчего канавы превращались в зловонное месиво. Если Аллах им благоприятствует, к утру они напоят все стадо.

Время от времени Абдул разгибался и всматривался в пространство на юге.

– Они будут висеть у нас на хвосте, – повторял он.

– Башага угостит их пулями из своего ружья, – с надеждой отвечал Каддер.

Абдул презрительно фыркнул и прорычал:

– Мой братец глуп. Если он что и остановит, так только туарегский меч.

Солнце из белого стало золотистым и начало клониться к горизонту. Краски делались мягче, а тени от пьющих верблюдов – длиннее и длиннее, пока не превратились в плоских черных великанов, протянувшихся по пустыне.

Однако Мусса и Люфти следили за налетчиками вовсе не с юга, а с севера. Убедившись, что караван обязательно сделает остановку у колодцев Тан-Тана, Люфти предложил обогнуть водопой и расположиться с северной стороны. Они с Муссой нашли неглубокое вади, позволявшее спрятать верблюдов. Животных оставили там, стянув ноги двойными путами. Мусса и Люфти почти ползком подобрались к колодцу и сейчас лежали на животах, наблюдая за обстановкой. У Люфти был короткий нож. Он заверил хозяина, что с готовностью и охотно пустит оружие в ход, в чем Мусса сомневался.

Мусса следил за колодцами, чувствуя, как у него колотится сердце. Двое шамба находились к нему спиной, но обзор загораживали сгрудившиеся верблюды. Местность вокруг Тан-Тана была идеально плоской. Подобраться ближе означало бы выдать себя.

– Здесь нам негде укрыться, – тихо сказал он Люфти, сжимавшему нож. – Придется ждать, пока не стемнеет.

– Конечно, господин, – ответил Люфти. – Обязательно дождемся темноты. А что, господин, мы будем делать, когда стемнеет? – подумав, спросил раб.

– Я тебе потом скажу.

– Конечно, господин, – кивнул Люфти.

К четырем часам утра шамба едва стояли на ногах. Им удалось напоить почти всех верблюдов. За ночь Абдул дважды вскакивал и обходил лагерь по периметру, уверенный, что поблизости кто-то есть. Нервно сжимая винтовку, он вслушивался в темноту, видел тени там, где их не было, а перед глазами мелькали силуэты туарегов. Он знал, что где-то в темноте притаилась смерть, но как сражаться с тем, чего не видишь? Слишком много драгоценного времени они потратили у колодца. Да и Башага до сих пор не появился, а это дурной знак.

– Каддер! – рявкнул он, расталкивая задремавшего сына. – Вставай! Пора снимать путы с верблюдов. Готовь своего мехари. Надо трогаться в путь.

Каддер застонал. От рытья песка его руки были все в кровавых волдырях. У него ломило спину и каждый мускул требовал отдыха. Он повернулся спиной к отцовскому сапогу.

В это мгновение вокруг колодца начался настоящий ад. Первым закричал Люфти, созывая украденных верблюдов. Услышав знакомый крик, на него отозвались самые крупные самцы. Еще через мгновение с противоположной от лагеря стороны Мусса выстрелил из винтовки и издал душераздирающий крик. Вот тогда-то верблюды и обезумели. Крупный верблюд, напуганный шумом, рванул прочь, увлекая за собой веревку, которой были соединены путы всех верблюдов. Остальные последовали за ним. Животные быстро поднимались на ноги, неуклюже раскачиваясь из-за мешающих пут и веревок. Со стоном и ревом верблюды двигались на Абдула и Каддера. Каддер вскочил, сжимая в одной руке меч, в другой нож, и двинулся прямо на верблюдов, пробивая себе дорогу сквозь их ноги и тела. Он знал, что где-то позади верблюдов находится туарег. Абдул в панике схватил винтовку и наугад выстрелил в темноту. Выстрелом он ранил верблюда, чьи крики влились в общий хаос. Громко ругаясь, Абдул стал перезаряжать винтовку.

Боковым зрением Мусса видел, как Люфти двинулся на шамба, что помоложе, а затем потерял раба в клубке сцепившихся ног и тел. Внимание самого Муссы сосредоточилось на другом шамба, вооруженном винтовкой. Он поднял свою и стал всматриваться в темноту, дожидаясь, пока верблюды отойдут и он сможет поймать врага в прорезь прицела. Забыв о собственной безопасности, шамба возился с винтовкой и представлял собой легкую добычу. Мусса знал, что не промахнется. На этот раз он не колебался.

Его палец нажал на спусковой крючок.

Выстрела не последовало.

Он нажал вторично, и опять ничего. Винтовка оказалась бесполезной. Мусса отбросил ее, вынул из ножен тяжелый меч и помчался сквозь темноту к противнику. Абдул увидел развевающиеся одежды и тусклый блеск стали. Словно дубиной, он взмахнул винтовкой, отводя удар меча, со свистом приближавшегося к его шее. Лезвие откололо кусок приклада. Мусса замахнулся еще раз, и опять Абдул парировал удар, однако теперь винтовка вылетела у него из рук и упала на песок. Абдул мгновенно выхватил нож, лезвие которого метнулось навстречу туарегу, пропоров ткань и задев кожу. Мусса почувствовал, что ранен в бок, но продолжал наступать, уворачиваясь и отклоняясь в сторону, пока вновь не оказался лицом к лицу с Абдулом. Оба настороженно двигались кругами. Мусса держал меч обеими руками. Все его внимание было поглощено смертоносным ножом шамба, а в голове слышались голоса Гаскона и Абу Бакара, направлявших его действия. У Муссы слегка кружилась голова. Страха он не испытывал. Мусса сделал энергичный выпад. Абдул успел пригнуться, и меч не задел его плеча. Еще один выпад, и снова налетчик оказался проворнее. И вдруг, неожиданно для Муссы, шамба бросился на него, и лезвие ножа мелькнуло рядом с его горлом. Меч выпал из рук Муссы. Оба противника повалились на песок, катаясь и поднимая пыль. Мусса успел схватить Абдула за запястье, не дав тому полоснуть его по горлу. Абдул дважды его ранил, и дважды Мусса отталкивал руку противника, даже не зная, куда ранен. Времени на раздумья и ощущения не было, только противостояние мускулов и руки, дрожащие от натуги. Собрав все имеющиеся силы, Мусса оттолкнул Абдула и добрался до своего ножа, спрятанного в рукаве. Абдул вскочил на ноги, Мусса тоже вскочил, но теперь они оба были вооружены.

Абдул атаковал. Мусса пригнулся, но с секундным опозданием, за что и поплатился. Он тихо вскрикнул, почувствовав обжигающую боль в правой руке. Боясь выронить нож, он переложил оружие в другую руку и двинулся на врага. Абдул обрадовался своему успешному удару. Он видел, как туарегский дьявол пытается задействовать обе руки, однако правая – самая сильная – была опущена и почти ни на что не годилась. Потом туарегский дьявол пошатнулся. Абдул рванулся к нему, чтобы нанести смертельный удар, сделал несколько обманных движений, а затем нанес удар, метя дьяволу в горло. И в самое последнее мгновение он понял, что промахнулся. Лезвие запуталось в складках ткани, закрывающей голову и шею туарега. Раньше, чем Абдул почувствовал удар вражеского ножа, он понял, что проиграл. Лица противника он не видел, только глаза. Это было одной из причин его ненависти к туарегам. Они убивали, оставаясь невидимыми.

Когда острый нож Муссы пронзил мозг Абдула бен Хенны, его последние мысли были о мести.

Люфти очнулся на рассвете. Внутри головы стучал молот. Верблюды сбили его с ног, и он потерял сознание. Кряхтя, раб встал, поморгал и огляделся. Угли костра еще дымились. Рядом валялось тело Каддера, которому перепуганные животные сломали шею.

Муссу он увидел у колодца. Хозяин сидел, привалившись спиной к мертвому верблюду. Люфти бросился к нему. Вид у Муссы был ошеломленный. У ног лежал второй шамба, тоже мертвый. Еще в темноте Муссе удалось отрезать лоскут от тюрбана противника и кое-как перевязать руку. Ткань была мокрой от крови. Мусса слегка дрожал.

– Господин, ты как себя чувствуешь? – опустившись на колени, спросил Люфти.

Хозяйский тагельмуст сполз вниз, почти заслонив глаза. Взгляд у Муссы был отстраненным. Непонятно, куда он смотрел и что видел.

– Господин… – повторил Люфти, осторожно коснувшись хозяйского плеча.

Мусса все так же отстраненно посмотрел на раба, затем едва заметно кивнул.

– Господин, это был замечательный план! – затараторил обрадованный Люфти. – О-о, какой замечательный! Хамдуллила! Они так и не узнали, кто на них напал. Наверняка решили, что сюда явились все ихаггарены! – Люфти распирало от гордости.

Мусса взглянул на мертвеца у своих ног и вспомнил произошедшее. Он убил шамба, пусть не мечом, но ножом. Наказ аменокаля выполнен. Он искупил свою вину. Он стал мужчиной. Мусса взглянул на руки, запачканные кровью другого человека.

Его руки. Руки знатного туарега. Руки ихаггарена.

И вдруг события минувшей ночи обступили его со всех сторон. Мусса скрючился, и его начало выворачивать. Волны тошноты следовали одна за другой. Люфти был озадачен. Он не понимал, что с его хозяином не так, почему не слышно ликующих возгласов. Только эта странная рвота. Наверное, еще один недостаток, обусловленный французским наследием хозяина. Но Люфти перережет глотку каждому, кто дерзнет высказать такое предположение. Его господин показал себя превосходным воином.

Рабу не оставалось ничего иного, как отвернуться и пойти собирать верблюдов, чтобы подготовить их к долгому путешествию домой. Люфти решил больше не смотреть на мучающегося хозяина и вообще стереть эту сцену из памяти. Достоинство его господина не пострадает.

Их возвращение в лагерь туарегов не сопровождалось даже радостью победы. Едва войдя туда, Мусса сразу понял: случилась какая-то беда, причем большая. Не звучало ребячьих голосов; дети не носились по лагерю и не пытались проскочить между ног бредущих верблюдов, а почему-то стояли и молчали. Никто не готовил еду на кострах и не занимался повседневными делами. Только рабы, сбившись в маленькие кучки, негромко переговаривались между собой.

Серену он увидел возле ее шатра. Она ждала возвращения сына. Солнце освещало ее красивую фигуру, ветер слегка теребил ей волосы. В глазах матери Мусса увидел радость и облегчение. Она с гордостью смотрела, как он едет впереди вереницы отбитых у шамба верблюдов. Но к материнской радости примешивалась непонятная глубокая печаль.

– Мама, что здесь случилось? – подъехав к ней, спросил он.

– Аменокаль мертв, – ответила она.

– Абба?

Мусса торопливо спешился. Он обнял мать за плечи. Вместе они вошли в шатер. Оцепенев от известия, он слушал материнский рассказ.

– Через три дня после твоего отъезда явились кель-аджер. Их было двадцать, может, и больше. Они напали на лагерь даг-рали. Противостоять им смогли только аменокаль и трое кель-улли. Остальные еще не подоспели. Я пыталась его отговорить, подождать подкрепления. Он был еще слишком слаб, чтобы сражаться, но он и слушать не хотел. Сегодня утром пастух нашел их тела.

Мусса обнял мать и нежно погладил по щеке. Вечером мать и сын, как когда-то давно, стояли на ветру над грудой могильных камней, похоронив вместе с аменокалем часть своей жизни.

Глава 20

Октябрь 1880 года

– Значит, вы хотите отправиться в Африку?

Подполковник Флаттерс временно расположился в кабинете коменданта военной академии Сен-Сир, находящейся недалеко от Версаля под Парижем. Перед ним лежало личное дело младшего лейтенанта двадцати одного года от роду, который стоял перед столом по стойке смирно. Подполковник взглянул на его лицо, полное юношеского рвения.

– Да, господин подполковник.

– Говорят, Африка – хорошее место, чтобы сделать быструю военную карьеру. Вас это интересует?

– Господин подполковник, так принято считать, но, по моему мнению, Африка – хорошее место, чтобы послужить своей стране. Если это поможет мне в плане карьеры, я не стану возражать. Мне кажется, я смогу быть вам полезным в выполнении вашей миссии.

– Да, это хорошее место, чтобы послужить своей стране. А еще – неплохое место, чтобы сложить там голову.

– В мои намерения не входит погибнуть там.

– Уверен, что так. Но мне интересно, чем, по-вашему, вы могли бы быть мне полезным? Ваше личное дело, к сожалению, отличается краткостью. Вы говорите на арабском?

– Нет, господин подполковник. Но я знаю латынь.

– Латынь! Уверен, лейтенант, в Сахаре вам это очень пригодится, – язвительно произнес подполковник. – А язык берберов вы знаете?

– Нет.

– Вы бывали в Алжире?

– Нет, господин подполковник.

Поль бывал в Испании, но считал неблагоразумным сообщать подполковнику об этом.

– Вы когда-нибудь ездили на верблюде?

– Нет, господин подполковник, – переминаясь с ноги на ногу и глядя перед собой, ответил Поль.

– М-да… – Флаттерс откинулся на спинку стула и продолжил чтение личного дела. – Я знал вашего отца, – вдруг сказал он, не поднимая головы от бумаг.

– Да, господин подполковник.

Поль часто это слышал, особенно от офицеров старшего возраста. Обстоятельства знакомства подполковника с его отцом могли сыграть как благоприятную, так и неблагоприятную роль. Порой люди, заявлявшие о знакомстве с отцом, говорили неправду и вспоминали этого опозоренного человека лишь затем, чтобы оценить реакцию сына. Поль научился не реагировать, а ждать, что́ последует за словами: смущенное покашливание, отведенный взгляд, сочувствие или горячая поддержка. История Жюля де Вриса по-прежнему вызывала неоднозначную реакцию, однако в глазах подполковника Поль не прочитал никакого намека.

– Комендант рекомендовал мне вас не только из-за ваших успехов в Сен-Сире, но и в память о вашем отце.

– Я бы предпочел, чтобы вы оценивали меня по моим заслугам, – сухо сказал Поль.

– Тогда у меня крайне мало материала для оценки, – ответил подполковник. – Вы склонны к проявлению инициативы, что является вашей сильной стороной. У вас неплохие оценки. Смотрю, вы превосходно знаете историю и математику – предметы, почти столь же бесполезные в пустыне, как и латынь.

– Однако вы, господин подполковник, написали книгу об истории пустыни до появления там арабов. Осмелюсь заметить, прекрасная работа.

– Вы ее читали? – недоверчиво спросил Флаттерс.

– Да, господин подполковник. Вы высказали мнение, что арабы и ислам никогда не укоренятся в стране берберов.

– А теперь я предлагаю проверить, повезет ли в этом французским христианам. Вы должны удивляться моему оптимизму.

– Ничуть, господин подполковник. У французов это лучше получится.

– И почему же?

– Потому что Франции судьбой предназначено править.

Флаттерс рассеянно кивнул и едва слышно пробормотал:

– Надеюсь, ей предназначено править не только жуткой пустыней. – Подполковник помолчал, поерзал на стуле, пытаясь найти такое положение, при котором его ишиас не отзывался бы острой болью, а потом остекленевшими глазами взглянул на молодого человека. – Чем еще вы могли бы произвести на меня впечатление, лейтенант?

– У меня отличные отметки по географии, господин подполковник. Я умею читать карты.

– Карт тех мест, куда мы отправляемся, совсем немного. И почти все они неправильные.

– Господин подполковник, я могу помочь в их исправлении. Я хорошо умею пользоваться секстантом и ориентироваться на местности. – Поль изо всех сил старался, чтобы подполковник включил его в состав экспедиции. – Я не бывал в Алжире, но жена моего дяди – она родом из туарегов, – выпалил он и тут же пожалел о сказанном.

– Да. Я знаю историю графини. Убийца, которой удалось сбежать, – сухо ответил подполковник. – Этот факт едва ли говорит в вашу пользу. Вы знаете, где она сейчас?

– Нет, господин подполковник.

– А как по-вашему, она до сих пор жива?

– Я ничего не слышал о ней и о графе со времен… со времен осады, господин подполковник. Стало быть, десять лет.

– Тогда ее считали мертвой. Помню, один полицейский клялся и божился, что застрелил графа, однако тело так и не нашли. Она и сын – насколько понимаю, ваш двоюродный брат? – бежали на воздушном шаре и попали в сильнейшую пургу. Дальнейшая их судьба неизвестна. Интересная история. И трагичная. Но от графини нам в любом случае не было бы никакой пользы. И тем не менее она ведь из рода ахаггарских туарегов?

– Да, господин подполковник.

– Маршрут нашей экспедиции как раз пройдет по Ахаггару.

– Я это знаю, господин подполковник. Я читал доклады министра Фрейсине на эту тему. Все.

Экспедиция, предложенная министром общественных работ Шарлем Фрейсине, была самой крупной из экспедиций, когда-либо отправлявшихся Францией в Сахару. Подполковник Поль Флаттерс уже организовал одну экспедицию в пустыню и сейчас готовил вторую. Целью экспедиции было изучить условия для прокладки железной дороги через Сахару, чтобы затем наладить торговлю Франции со ста миллионами потенциальных чернокожих покупателей. Этот проект был призван поднять престиж Франции. Нация физически оправилась после унижения, которому ее подвергли пруссаки, но душевные раны оставались кровоточащими. И не было лучшего лекарства для ущемленной гордости французов, чем грандиозный проект. Во всех залах и коридорах Национального собрания только и было разговоров об этом дерзком и вдохновенном предприятии. Более десяти лет назад американцы соединили железной дорогой свои побережья, проложив рельсы через суровые земли. Пусть весь мир узнает: то, что сделали американцы, французы сделают еще лучше, грандиознее и с бо́льшим талантом.

Возражения насчет того, что американский Запад – это не Сахара, пропускали мимо ушей, равно как и опасения о судьбе будущей железной дороги. А ведь ее предстояло прокладывать сквозь движущиеся пески и одновременно решать вопросы с обеспечением поездов водой, углем или дровами.

– Ограниченные умы вечно увязают в деталях, – раздраженно отвечал своим критикам министр.

Политики считали, что развитие обширных пустынных пространств должно стать важным связующим звеном между французскими провинциями на севере Алжира и Сенегалом и Тимбукту на юге. Французские интересы быстро меняли внутреннюю карту Африки, и Сахара не должна оставаться преградой между этими интересами и метрополией.

– Если Франция не предпримет быстрых действий и не заполнит существующую пустоту, вместо нас это сделают англичане и немцы, – заявлял депутатам Национального собрания министр.

Французской нации бросали такую перчатку, не поднять которую она просто не могла. Французам предстояло завоевывать новые рубежи от Индокитая до богатых джунглей Африки. Нельзя, чтобы все досталось другим странам. Если сама Сахара и не была драгоценным камнем, через нее пролегал путь к россыпям таких камней. «Из Парижа в тропики за шесть дней!» – кричали заголовки газет, и Национальное собрание, поддавшись общей лихорадке самонадеянности, выделило необходимые средства.

Рассматривалось несколько маршрутов, но наиболее вероятным казался выбранный экспедицией Флаттерса. Он начинался из Уарглы – городка в пустыне, на который Франция уже распространила свое влияние. Экспедиция Флаттерса состояла из инженеров и изыскателей. Безопасность обеспечивало военное сопровождение – отряд примерно из пятидесяти стрелков Африканской армии под командованием французских офицеров. Погонщиков верблюдов предстояло набрать из числа шамба, которые славились легендарным умением водить караваны по пустыне, что должно будет способствовать успеху экспедиции.

Штат экспедиции был практически укомплектован. Оставалось последнее вакантное место. Выпускники Сен-Сира не проявляли особого интереса к африканскому проекту, и у Поля был всего один соперник. Зато в Сен-Сире хватало любителей выпивки и азартных игр, которых вполне устраивало получить вожделенное назначение в какой-нибудь гарнизон вблизи Парижа. Поль не мечтал о тепленьком местечке. Десять лет назад он стоял на Елисейских Полях, держась за руку Гаскона, и смотрел на прусские войска, ведомые Вильгельмом и Бисмарком. А потом они с матерью прятались в подвале шато от безумных pétroleuses[61], разливавших реки огня по всему Парижу. Брат шел на брата в гражданской войне, называемой Коммуной. Поль ничего не понимал в тогдашних событиях; ему было просто страшно, и он, как трус, прятался у матери под юбкой от обезумевших женщин и их огня. Потом он мечтал только об армии и пустыне. Его отец служил там. Невзирая на материнские возражения, он поступил в Сен-Сир, где всерьез учился, пока однокашники играли в карты. Услышав о готовящейся экспедиции Флаттерса, он едва сдерживал волнение. Он хотел попасть в экспедицию. Это был шанс стать сильным, шанс войти в историю.

Подполковник оценивал силу молодого офицера, стоящего перед ним. Он не поделился с Полем мелкими неприятностями, вставшими перед готовящейся экспедицией. Он написал Ахитагелю, аменокалю ахаггарских туарегов, и попросил пропустить вторую французскую экспедицию через их территорию. Ответ пришел совсем недавно. Подполковник не рассказывал о нем никому, даже своей жене. Ответ аменокаля гласил:

Вас здесь не ждут. Поищите другие пути.

Флаттерс провел не один год в Арабском бюро и в пустынных северных оазисах. Ответ он расценил как пустую угрозу слабого правителя. Реагировать на подобную грубость следовало силой. Сначала подполковник попытается заплатить туарегам, дабы те забыли свои возражения. Все знали, что они жили на подкупе и взятках. Если это не поможет, он отметет их, как докучливых насекомых, а если понадобится, то и раздавит.

– В пустыне у нас могут возникнуть трудности с местными племенами, – сказал Полю подполковник, не вдаваясь в подробности. – Вас это не тревожит?

– Ничуть, господин подполковник. Для этого я и учился в Сен-Сире.

– Чтобы быть готовым ко всему, я должен полагаться на своих офицеров.

– Господин подполковник, аборигенам не тягаться с нашими силами. Насколько я понял, сопровождать экспедицию будут шамба, живущие на северной границе пустыни. Я слышал, что среди арабов нет лучших воинов, чем они.

– Это романтическая чушь, лейтенант де Врис. Советую вам поскорее забыть эти невежественные домыслы. Они трусливы, как и все арабы. Но могу вас уверить: они лучшие из трусов. Подобно некоторым породам собак, они едва поддаются дрессировке. Крадут все, что попадается под руку. За ними нужен постоянный надзор.

Поля разочаровали презрительные слова подполковника о людях, которые будут находиться у того в подчинении, но он промолчал. Флаттерс провел в пустыне достаточно времени и имел право на свое мнение. Он наверняка знал, как вести себя с арабами. Однако, глядя на подполковника, Поль не мог скрыть удивление: реальный Флаттерс был совсем не похож на Флаттерса, нарисованного его воображением. Ничего общего с умудренным воином пустыни. Поль считал, что такой офицер должен обладать бо́льшей… притягательностью. Флаттерс вел себя как человек, уставший от мира. Казалось, жизнь доставляет ему страдания, а не радость открытий. Располневшее тело, высокий лоб и короткая толстая шея. У него было круглое красное лицо с аккуратно напомаженными усами. О его характере ходили легенды; говорили, что он подвержен приступам депрессии. До Поля доходили слухи о неудачах первой экспедиции Флаттерса, о трусости и недочетах в управлении. Но подобные сетования окружали любую военную кампанию, и Поль отметал их. Соответствовал сидевший перед ним подполковник идеалу французского воина или нет, Полю было ясно одно: он сделает все, чтобы Флаттерс не отверг его кандидатуру.

Флаттерс смотрел на нетерпеливого молодого офицера:

– Такое ощущение, лейтенант, что у вас внутри пылает огонь. Что ж, пустыня очень быстро его погасит. Она перемелет вас, как и любого, кто отправляется туда.

– Со мной этого не произойдет, господин подполковник.

– Хм… Так говорит каждый человек. Тем не менее вы кажетесь мне вполне пригодным, за вычетом определенных недостатков. – Флаттерс принял решение и без всякого энтузиазма кивнул. – Хорошо, лейтенант де Врис. Полагаю, вам нужно набраться собственного опыта. Я улажу с комендантом вопрос о вашем назначении. Мы отправляемся через две недели. Советую поторопиться. Вам нужно успеть еще много чего сделать.

– Ты это делаешь в пику мне! – презрительно фыркнула Элизабет.

Они с сыном сидели в кабинете перед пылающим камином.

– Не говори чепухи, мама. Я это делаю, потому что хочу. К тебе это не имеет никакого отношения.

– Это меня и тревожит. Нынче все твои поступки не имеют ко мне никакого отношения. Не понимаю, зачем лезть в какую-то дыру, кишащую дикарями? У нас есть деньги и связи. Ты можешь получить назначение здесь, в Париже. Я бы могла устроить…

– Мама, я не хочу, чтобы ты что-то устраивала. Мне не надо связей. Я хочу всего добиваться сам.

– До чего же ты упрямый, Поль! Скажу тебе честно, мне бы хотелось, чтобы ты вел себя с бо́льшим достоинством, как подобает графу.

– Мама, не начинай! Я не граф.

– Так будешь, когда суд официально объявит твоего дядю умершим.

– А тебе хочется, чтобы его объявили умершим?

– Какие жуткие вещи ты говоришь! Разумеется, нет. Но мои желания тут ни при чем. Он умер. Я лишь хочу, чтобы суд признал это и официально зафиксировал. И тогда ты станешь новым графом де Врисом.

Мать и сын не впервые вели этот напрасный спор.

– Если дядя Анри мертв, тогда графом является Мусса, а не я. В любом случае это уже не имеет значения. Если ты забыла, позволь тебе напомнить: Франция теперь республика. Дни графов и королей миновали. У нас больше нет аристократии.

– Остались титулы и традиция.

– Они ничего не значат. Так, для виду.

– Но это поместье не для виду! Оно вполне осязаемо! – Элизабет шумно вздохнула. – Боже мой, Поль! Я тысячу раз твердила тебе: они попытались спастись бегством и все погибли! Все, включая Муссу! Никто из них не выжил. Будь они живы, они бы давно дали знать о себе. Если не явно, то тайно. Ты это знаешь! Десять лет прошло, а от них – ни одного письма! Ни строчки! Чем еще может быть вызвано такое молчание, как не смертью? Почему ты упорно не желаешь принять очевидное?

– Потому что, мама, я не тороплюсь их хоронить. И того, что принадлежит им, мне не надо. Я всего-навсего хочу служить в армии. Хочу отправиться в Африку.

– Африка! Армия! – Казалось, с языка Элизабет срывались не слова, а отвратительные змеи. – Ну чем тебя прельщает армия? Что в ней достойно уважения? Или тебе мало того, как армия обошлась с твоим отцом? Мало, что она наглоталась унижения от… пруссаков? Армейская служба – неподходящая карьера для человека с твоими способностями! И потом, тебе вообще не нужна карьера! В Париже есть все, чего только можно пожелать! Мадам Дево постоянно просит, чтобы я уговорила тебя свозить ее дочь Монику на какой-нибудь бал!

– Мама, эта Моника – круглая дура. Я бы не пошел с ней даже на петушиные бои.

– Поль! Что у тебя за лексикон?

– Я говорю, как есть. Я устал от твоих попыток найти мне жену. И от попыток управлять моей жизнью я тоже устал. Если желаешь, сама вези Монику на бал! Я отправляюсь в Африку!

Поль вышел, хлопнув дверью. Элизабет осталась сидеть. У нее колотилось сердце и дрожали руки. Боже мой! Подумать только, как он обращается с родной матерью! Снаружи доносился громкий цокот копыт лошади Поля. Элизабет налила себе бренди и подошла к письменному столу, за которым Анри провел столько счастливых вечеров, сидя у такого же пылающего огня. Она опустилась на стул и вперилась глазами в ящик стола.

Этот ящик вызывал у нее ненависть и одновременно притягивал к себе.

На шее Элизабет на тонкой золотой цепочке висел ключ. Вставив его в замок, она открыла ящик. Внутри лежали две пачки писем. Она развязала одну и рассеянно стала перебирать конверты. Даты на почтовых штемпелях относились к разным годам прошедшего десятилетия. Рука, выводившая адрес на конвертах, год от года становилась все более взрослой и уверенной. Все письма были адресованы Полю, и все они приходили из отвратительного места в пустыне, именуемого Ахаггаром. Элизабет знала об Ахаггаре. Первые несколько лет она внимательно читала каждое письмо и знала, что́ стало с графом, его женой и сыном. Убедившись, что Серена и Мусса не вернутся во Францию, она перестала читать письма и просто добавляла их к пачке. Два года назад письма перестали приходить.

Во второй пачке были собраны письма от Поля к Муссе, написанные ее сыном за те же годы. Их Элизабет читала все; некоторые по несколько раз. Только оттуда она могла узнавать о замыслах и поступках сына. Они составляли дневник его жизни, рассказывали о том, чем Поль никогда бы не поделился с ней. И хотя написанное порой больно задевало ее чувства, Элизабет продолжала читать письма, находя их полезным подспорьем, когда ей требовалось подтолкнуть сына в ту или иную сторону.

На самом дне лежало короткое жалкое письмецо, которое Жюль написал сыну накануне своей гибели. Элизабет не понимала, почему до сих пор не уничтожила содержимое ящика. Ей бы следовало сжечь их все, как она сожгла письмо Жюля к Анри. Оставлять то письмо было слишком опасно, ибо оно выдавало ее с головой.

Элизабет задвинула ящик и снова заперла его. Ее волновало, что в пустыне Поль вполне может встретиться со своим двоюродным братом. Кто бы мог подумать, что он свяжется с этим безумцем Флаттерсом и отправится не куда-нибудь, а в то самое место, где, как она считала, прошлое исчезло навсегда! Ну до чего ж это несправедливо! Элизабет всерьез боялась, что непредсказуемый поворот событий разрушит ее планы, которые она так тщательно выстраивала. С тех пор как граф и та убийца – Элизабет с наслаждением произносила это слово – исчезли в темноте декабрьской ночи, она стала графиней во всем, кроме титула. Она могла распоряжаться деньгами, имуществом и вообще всем, и никто не смел оспорить ее право. Отныне шато принадлежало ей. Она устраивала роскошные приемы. Мебель Анри она сожгла и расставила в комнатах свою. Но она по-прежнему жаждала официально именоваться графиней, что до сих пор ей не удавалось. Муж так и не сумел получить графский титул, зато теперь его получит сын. Она выждала требуемые девять лет и начала процесс по официальному признанию исчезнувшего графа умершим. Других наследников, способных ей помешать, не было. Если Серена когда-нибудь и вернется, эту язычницу тут же схватят и упрячут в тюрьму.

Оставалась лишь одна опасность: проклятый полукровка Мусса. Элизабет с радостью читала, как он резвится наподобие шейха пустыни. Ее сердце ликовало, когда он писал о своей любви к пустыне и о том, что хочет остаться там навсегда. Наконец, почувствовав себя в безопасности, Элизабет обратилась в суд. И до завершения процедуры оставалось совсем немного.

Элизабет продолжала сидеть в кабинете, не замечая наступающих сумерек. Один из полудюжины слуг заглянул туда и робко спросил:

– Желает ли графиня распорядиться насчет обеда?

Она жестом прогнала слугу, продолжая пить бренди и смотреть на огонь.

Глава 21

И как в одном сердце могут уживаться ликование и страдание? Для Даии это было потрясением. Ее терзания продолжались день за днем; настроение то взмывало вверх, то стремительно неслось вниз. Она не знала, что ей делать. Даия жила в ариване, управляемом Мано Биской, одним из второстепенных ихаггаренских вождей. Там она выросла, превратившись из тощей девчонки-козопаски в красивую женщину. Несколько лет ее осаждали многочисленные ухажеры, но она отвергала их ухаживания, не испытывая к ним никакого интереса. Интерес у нее вызывал только один мужчина, но тот не проявлял взаимности. К тому же она не торопилась замуж. А потом в их ариван зачастил Махди, появляясь там чаще, чем требовали дела. Он всегда находил время, чтобы заглянуть к ней. Другие девушки ей завидовали. Махди принадлежал к знати, был сыном Эль-Хаджа Ахмеда, великого аменокаля, убитого в войне с кель-аджер. Махди вобрал в себя все самые сильные качества, присущие ихаггаренам. Такой человек непременно оставит свой яркий след в истории Ахаггара. Но Махди даже не глядел в их сторону. Он обращал внимание только на Даию.

Если Махди и мог стать замечательным мужем, характер у него был не из легких. Даия знала, что он склонен к жестокости, вспыльчив, а его язык разил острее любого меча. Невзирая на молодость, он прославился воинскими подвигами. Его семья никогда не голодала и не бедствовала. Но вспышки гнева доставляли немало бед даже родным. Отец прилюдно стыдил его за эти вспышки. Среди ихаггаренов он был одним из немногих приверженцев ислама. Когда Махди говорил о вере, у него вспыхивали глаза. Он был подобен змее, свернувшейся тугими кольцами, и так же скор на бросок.

Однако рядом с Даией Махди становился другим человеком. Он дарил ей украшения и ткани. В ее присутствии вся его свирепость пропадала, он казался кротким как ягненок, хотя держался скованно и нервничал, ошеломленный ее близостью.

Как-то прекрасным зимним лунным вечером в лагере устроили ахал, романтическое торжество, где женщины пели под печальные звуки однострунного имзада, а мужчины читали стихи, сопровождаемые негромкими ударами вечерних барабанов. Голос Махди звучал мягко и ласково, и слова, произносимые им, были удивительно нежными и неожиданными в устах человека, от которого веяло жаром, словно он родился в огне кузницы. Перед благодарной толпой он прочитал стихотворение, которое написал для нее.

Сердце мое – орел,

Чьи крылья касаются горной вершины,

Зовущейся Даией,

Но не владеют ею.

Я прилетаю туда отдохнуть и узреть красоту,

Что не видна с высоты.

Мягкие линии, изгибы из шелка

Радуют мне сердце.

Даия – чудо-вершина —

Ныне становится песней.

Мой разум полон ее нежных и сладостных ритмов.

Кто же она, эта женщина, приручившая орла

И взявшая в плен мое сердце?

Даия знала, как трудно Махди произносить слова, которых в обыденной жизни от него не услышишь и которые от этого становились еще сладостнее и значимее. Она знала, что у них могут родиться замечательные дочери и сыновья, достойные дети пустыни. Махди во многих отношениях был бы идеальным мужем. И все же Даию пусть и немного, но тревожила темная и жестокая сторона его жизни. Своими тревогами она поделилась с Анной, старой рабыней, по сути заменившей ей мать. Та отчитала ее за сомнения.

– Твердость лезвия – вот что приносит славу мечу, – сказала рабыня. – Ты заслуживаешь его внимания, как и он заслуживает твоего. Было бы ошибкой отвергнуть его ухаживания.

Да, Даия знала, как ей повезло. Она твердила себе, что своим влиянием погасит огонь гнева, бушевавший внутри Махди.

Спустя четыре дня после ахала Махди отправил в ее ариван своего посланца, одноглазого кузнеца Кераджи. Согласно обычаю, тот явился поговорить о замужестве. Поскольку у Даии не было родителей и ближайших родственников мужского пола, а обсуждать такие дела с Анной не полагалось, он обратился непосредственно к Даии. Она тщательно обдумывала предложение. Решение оказалось не таким легким, как ей всегда представлялось, но в конце концов она согласилась.

Это было тридцать дней назад. Словно в другой жизни. До смеха на дороге. Ах этот смех…

Даия сидела на мехари и тихо наблюдала за источником ее бед. Мусса держал в руках охотничьего сокола. Руки у него были длинными и изящными, почти женскими, а прикосновение – мягким, как перья этой прекрасной птицы.

– Ее зовут Така, – с гордостью сообщил Мусса. – Меч Ориона.

Это была маленькая быстрая, сильная и почти целиком белая птица, если не считать серого пятна на груди. Он поймал ее на скалах Атакора и много месяцев терпеливо дрессировал. За несколько дней совместного путешествия Даия много узнала об этой птице. И о себе самой тоже.

С момента истории на берегу гельты, когда она увидела лицо и голое тело Муссы, вогнав его в изрядное смущение, прошло четыре года. За это время они с Муссой пересекались только дважды. Та картина крепко врезалась ей в память. Однажды Даия даже попыталась передать ему через посредников, что рада продолжить общение. Ответа не последовало. Стыд за прошлое, злость на нее или просто отсутствие интереса к ней – о причинах можно было только гадать. Потом яркие образы начали меркнуть, и Даия перестала думать о нем. Последние два года она вообще не видела Муссу, а в ее жизни появился Махди.

Мусса совершал объезд вассальных лагерей даг-рали, когда узнал, что созывается джемаа. Ахитагель, нынешний аменокаль, созывал всех мужчин кель-рела, чтобы обсудить предстоящую экспедицию французов. Те уже находились в Уаргле и готовили свой караван. Собрание должно было начаться через десять дней и пройти в Абалессе, зимнем лагере аменокаля. По пути туда Мусса случайно встретил Даию, которая тоже ехала в Абалессу, чтобы повидать Махди.

Первым удивлением для нее стала сама встреча с Муссой. Даия увидела его еще издали, на большом расстоянии, но сразу узнала. Она покраснела, неожиданно обрадовавшись этой встрече. Вид у Муссы, ехавшего на мехари, был величественный, горделивый и завораживающий. Синие одежды, белый тагельмуст. На плече у него сидел задумчивый и в то же время настороженный сокол, голова которого была закрыта колпаком. Когда Даия подъехала ближе, птица почуяла ее и наклонила голову. Девушка видела нескрытые под тагельмустом сверкающие синие глаза, выдававшие улыбку.

– Смотрю, ты выросла и похорошела, Даия, – вместо приветствия произнес Мусса. – Я очень рад тебя видеть.

В интонациях его голоса не было ничего, кроме обычной учтивости, однако Даия почувствовала, что краснеет.

– И я тоже рада. Давно мы не встречались.

– Путешествуешь одна?

– Я ехала с эхеном Мано Биски, – ответила она. – Потом рассталась с ними, чтобы навестить двоюродную сестру в Иделесе. Теперь еду в Абалессу.

– И я туда же. Хочешь, буду твоим сопровождающим?

– В этом нет нужды, – с оттенком высокомерия ответила Даия. – Я в состоянии позаботиться о себе.

– Это я знаю. Ты и мечом владеешь лучше многих мужчин, – сказал Мусса. – Хоть ты и не появлялась в нашем лагере, рассказы о твоих достижениях проникли и туда. Я просто предлагаю составить тебе компанию, а не быть защитником в пути.

– А мне кажется, ты собрался меня охранять.

– Ну что ж, – вздохнул Мусса, – в таком случае ты согласна стать моей сопровождающей до Абалессы?

– Ты обещаешь, что в пути не будешь раздеваться? – невинным тоном спросила Даия.

Упоминание о происшествии на гельте застало Муссу врасплох, но он быстро преодолел смущение:

– Если поблизости не окажется воров, тогда не буду.

– В пустыне воры повсюду.

– В таком случае, мадемуазель, пусть остерегаются голого человека, – ответил Мусса, смешивая два языка, что делал часто, и блеснув глазами.

– Насколько помню, там было мало того, чего можно остерегаться, – моментально ухватилась за его слова Даия.

Они оба засмеялись. Так началось их совместное путешествие. Их верблюды двигались рядом, войдя в общий ритм. И здесь Даию поджидало второе удивление. Она действительно обрадовалась встрече с Муссой, но еще больше ее обрадовало то, что они одни. Она тут же отругала себя за подобные мысли и выбросила их из головы.

До Абалессы было пять дней пути. Мусса ехал неспешно и часто останавливался, чтобы заняться с Такой. Рано утром и ближе к вечеру сокол сидел у него на плече, а днем, когда солнце стояло высоко, укрывался в собственном домике. На луке седла Мусса соорудил миниатюрную палатку с открытым входом, чтобы Таке было прохладнее. Даия изумлялась трепетной заботе о птице.

– Я слышала, что только султан Марокко путешествует в таком паланкине, – сказала она.

– Будь султан не таким толстым и умей летать, как Така, я бы и ему с удовольствием сделал нечто похожее, – ответил Мусса.

Несколько раз в день, когда Мусса замечал добычу для сокола, они останавливались. Иногда это была ящерица или змея, греющаяся на камне, иногда тушканчик, похожий на мышь зверек, быстро перемещавшийся между укрытиями. Порой это был скорпион, ползущий по песку. Иногда попадался даже заяц. В каменистой пустыне, по которой они ехали, добычи хватало, надо лишь обладать зорким зрением. А глаза Муссы не уступали соколиным.

Он неплохо приспособил охотничий процесс к условиям пустыни. Обычно первым добычу видел он сам, но вспугнуть ее и показать ожидавшей Таке было некому. И тут Муссе на помощь приходила игрушка его детства. Движением, говорившим о долгих упражнениях и бесконечном терпении, он извлекал из-под одежд рогатку и одной рукой ухитрялся вложить в кожеток камешек. После этого он снимал с головы Таки колпак, освобождал лапы от ремешков и отпускал ее в небо. Пока она кружила, взмахивая своими сильными крыльями, он выстреливал камешком из рогатки. Камешек взметал фонтанчик песка возле добычи, та пускалась наутек, и охота начиналась. Движения сокола были стремительными, сильными и в то же время грациозными. Така делала круг над добычей и падала вниз, прямая как копье. Настоящая крылатая смерть. Така следила за каждым движением добычи, норовившей шмыгнуть под камни или затеряться в кустах репейника, разбросанных по пустыне. Иногда зверьку или пресмыкающемуся удавалось спастись, юркнув в какую-нибудь дыру или забравшись под камень. Така гневно верещала, громко хлопая крыльями, потом возвращалась на зов Муссы. Какое-то время она пребывала в дурном настроении, потакая уязвленной гордости, затем успокаивалась и дожидалась новой возможности.

Но Така редко испытывала горечь поражения. Гораздо чаще ее сильные когти хватали добычу, ломая той шею. Если попадалась змея, Така поднимала ее в воздух и бросала на камни, приводя в бессознательное состояние или убивая. После этого Така тоже кричала, издавая громкое, торжествующее ииик-ик-ик, а затем опускалась на добычу. Мусса быстро звал свою охотницу обратно. Така посматривала на него, словно принимая решение, затем неохотно поднималась и летела к хозяину, опускаясь на кожаный браслет на его запястье. Мусса вознаграждал ее печенью или мозгом добычи и тихим нежным голосом воздавал хвалу ее охотничьим качествам. Потом он надевал ей колпак. Така успокаивалась, и он возвращал ее в домик на луке седла. Така тщательно следила за собой. Пробудившись, она первым делом топорщила перья, становясь похожей на ежа, потом отчаянно трясла ими, возвращая в прежнее положение. После этого она клювом смазывала каждое перышко. Закончив эту часть туалета, она вытягивала каждую лапу, крылья и хвост.

Мусса гордился Такой.

– Чудесная птица! – восхищался он. – Воспитанная и целеустремленная. А какой охотничий дух! Лучшая из всех соколов, какие у меня были.

Каждая охота требовала своего подхода; хозяин и птица составляли гармоничную пару, где безупречно соединялись усилия Муссы и природные навыки Таки. Мусса намечал план, а Така его выполняла.

– Твоя охота с ней – как сложение стихов, – сказала восхищенная Даия, наблюдавшая за ними. – Но почему она всегда возвращается назад? Ведь могла бы улететь. Что ее держит?

– Потому что она меня знает. Нам хорошо вдвоем. Она выполняет мои просьбы, а я – ее. Я кормлю ее, она – меня. Мы заботимся друг о друге.

– А если она все-таки улетит?

– Тогда она станет свободной, – пожав плечами, ответил Мусса. – Снова станет дочерью пустыни. Однажды так и будет. Если сама не захочет, я заставлю ее. Когда-то она была дикой. Это ее ждет в будущем. Я лишь на время позаимствовал у пустыни ее дух. Така родилась не затем, чтобы жить с колпаком на голове и путами на лапах. Она моя только на какое-то время. На самом деле она никогда не была и не будет моей собственностью. Когда она улетит, я поймаю другого сокола и все начну сначала. Таков порядок вещей. Хотя я сомневаюсь, что мне встретится вторая Така.

Бесконечное терпение сочеталось у Муссы со страстью к птицам и охоте. Даия видела это в его глазах и движениях.

– Отец научил меня соколиной охоте, – сказал он. – За нашим домом начинался лес, и мы почти каждый день ходили туда охотиться на кроликов и перепелов. Однажды, когда мне было шесть лет, мы даже подстрелили кабана.

– А это что за зверь?

– Это большой и сильный зверь. На него с соколом не поохотишься, – смеясь, ответил Мусса.

Он стал рассказывать о том далеком дне, когда близ Булонского леса Поль спас ему жизнь. Потом рассказал о замке, который у них с двоюродным братом был построен на ветвях громадного дуба. Дуб рос рядом с озером. Оттуда он однажды видел французского императора. Несколько часов подряд Мусса говорил о другом мире, где мужчины носят цилиндры, где по улицам ездят кареты, где воды в избытке. Зимой эта вода превращалась в лед, а снег там лежал повсюду, не только высоко в горах.

– В Париже есть широкие бульвары. Там по обеим сторонам высажены деревья, – рассказывал Мусса, пытаясь разведенными руками показать ширину бульваров. – А дома там почти такие же высокие, как наши дюны.

Даия слушала его с широко раскрытыми глазами, потом спросила:

– Откуда у французов желание жить в таком людном месте? Зачем жить в домах, сложенных из неподвижных камней? Зачем им крыша над головой? Как тогда они определяют положение звезд на небе? Как ощущают свободу? – Она покачала головой. – Странно, что французы выбирают такой отсталый образ жизни. Они ничем не лучше харратинов, которые возделывают землю и навечно прикованы к своим клочкам земли.

Мусса не знал, что ей ответить.

Но, помимо домов, ограничивающих свободу, французы показались Даии достаточно интересным народом. Она внимательно слушала, завороженная широтой воображения Муссы. По ее мнению, если не все, то часть диковин, о которых он рассказывал, могли существовать только в придуманном мире. А Мусса рассказывал ей о фейерверках, рассыпавших цветные огни, о пушках, газовых фонарях и дворцах с фонтанами, где вода выливалась изо рта каменной фигуры.

– У тебя красивые истории и придуманы умно, – сказала Даия. – Я часто думаю: может, ты просто очень искусный врун? – решила поддразнить она Муссу, когда он рассказал ей про телеграф.

В ответ Мусса засмеялся, заявил о своей невиновности и заверил ее, что все это – правда, за исключением тех вещей, которые он придумал.

Верила ему Даия или нет, но истории Муссы, его рассказы о своем детстве захватили ее. Он был обаятельным, остроумным и вообще самым странным из мужчин, встречавшихся ей. Все в нем говорило о его знатном происхождении, но такой знати среди ихаггаренов она прежде не видела. Он сидел прямо, двигался с легкой грацией, даже изящные руки и стройные ноги говорили о его высоком происхождении. Но в нем не было высокомерия и скрытности, столь ценимых туарегами. Смышленость в нем перемешивалась с непочтительностью, и эта смесь очень нравилась Даии.

– Варварская сторона твоего происхождения – это сплошное безумие, – не раз говорила она, смеясь описаниям, которые он давал себе и другим.

– Еще какое! – не без гордости соглашался Мусса.

Его поведение было заразительным. Общаясь с ним, Даия не чувствовала никакой скованности. Их верблюды проходили милю за милей, Така охотилась. Вечером они устроили привал и развели костер. Мусса устроил целое представление, пока, словно раб, готовил ей ужин, хотя она почти ничего не ела из пойманного Такой.

– Эта ящерица могла быть твоим дядей, – напомнила она Муссе, настороженно поглядывая на трофей Таки, жарившийся на углях.

Туареги прекрасно знали, что в телах рептилий обитают их предки. За исключением Муссы, ни один ихаггарен не стал бы есть ящерицу. Мусса беззлобно посмеялся над ее суеверием и с аппетитом уплел жаркое.

– А по вкусу родственник совсем не плох, – с улыбкой заметил он.

Даии он приготовил кускус. Она испекла лепешки, замесив тесто и выложив прямо на песок под углями.

Поев и устроив верблюдов на ночлег, они вновь сели у огня, прислонившись к скале, и пили крепкий чай. Мусса рассказывал ей истории, пока ночная тьма не сменилась серыми предрассветными сумерками. Они сидели почти рядом, завернувшись в накидки от холодного ночного ветра. И только когда встало солнце, поддались настойчивому зову сна.

Все, что они делали в пути, было густо пронизано смехом. Они смеялись легко, с удовольствием, по каждому поводу. Они смеялись над тем, над чем не смеялись прежде. То, что порознь не казалось им смешным, теперь, увиденное вместе, вызывало смех. Они смеялись над проделками тушканчиков, прыгавших перед огнем и тащивших кусочки лепешек в свои норы; смеялись над недовольным мычанием мехари, не желавших по утрам взваливать на себя ненавистную поклажу. Мусса в лицах изображал учительницу-монахиню по имени Годрик. Представление было в высшей степени кощунственным. Даия понимала лишь часть его спектакля, но все равно смеялась до слез.

Это было время, которое для них обоих текло слишком быстро.

И тем не менее Даия сознавала, что Мусса не ухаживает за ней, а он понимал, что она едет к своему жениху. Но здесь, в пустыне, на них никто не давил; они чувствовали себя свободными и наслаждались обществом друг друга вдали от чужих глаз и ушей. Здесь никто не посмотрит на них с осуждением и не разнесет слух. Здесь для них существовала свобода быть глупыми и молодыми, говорить что пожелают. Свобода чувствовать себя живыми.

Даия не знала, когда все изменилось, но изменилось. Это произошло на третье утро, когда она поняла, что ее легкая дрожь вызвана не голодом и не ночным холодом, а присутствием Муссы. Эту дрожь она чувствовала всякий раз, когда он оказывался рядом. Прежде Даия не испытывала такого чувства. Но и такого времени в ее жизни никогда еще не было.

Она всеми силами старалась утаивать это состояние от него и от себя. Она ловила себя на том, что пристально смотрит на него, на то, с какой легкостью он едет на мехари, на его руки, гладящие перья сокола или смешивающие воду с мукой для лепешек. Когда Мусса оглядывался на нее, Даия быстро отводила глаза, чтобы он не заметил, как она наблюдает за ним. А когда ночью он уснул, она приподнялась на локте и до самого рассвета с нежной улыбкой смотрела на него.

Утром четвертого дня они стояли у костра. Их тела еще не преодолели ночную скованность, в голове не успело проясниться, но в обоих уже пульсировала радость. Они весело болтали и смеялись, готовясь к дневному переходу. И вдруг оба замолчали. Их глаза встретились. Поддавшись порыву, Даия потянулась к нему и почти коснулась тагельмуста, но уже в следующее мгновение опомнилась. Она чувствовала взгляд Махди, прожигавший до глубины души, где происходило то, чего не понимала даже она. Ее окутало облаком вины. Даия опустила руку и отвернулась. Странное мгновение прошло.

Она решила больше не вести себя так, чтобы потом не испытывать чувства вины, и весь оставшийся день укрепляла эту решимость. Ей удалось разыгрывать безразличие по отношению к Муссе. Она отворачивалась и старалась не смеяться, когда он рассказывал что-то забавное. Впервые между ними возникла неловкость.

– Тебя что-то тревожит? – осторожно, с искренней заботой спросил Мусса.

– Нет, – ответила она. – Просто я думала о своем замужестве.

Это была правда, но Даия не могла понять, почему тут же возненавидела себя за сказанное. Кажется, Мусса слегка вздрогнул от этих слов. Потом он замолчал, став непривычно тихим. Впервые почти за четыре дня они ехали в печальной, неестественной тишине, такой же удушливой, как пустынный зной. Каждый шаг верблюда вдруг стал казаться необычайно длинным. Даия не знала, что делать. То ей хотелось, чтобы их путешествие закончилось побыстрее, хотелось очутиться в Абалессе, где наступит конец всему замешательству. Но другая часть ее личности – бо́льшая часть – хотела, чтобы это путешествие длилось бесконечно.

Каждый час усиливал ее терзания. Мусса остановился для охоты. Даия наблюдала за ним, не слезая с мехари. Когда он пошел за добычей, пойманной Такой, ему встретился пятачок земли с цветами, выросшими под кустом. Сорвав цветок, Мусса посмотрел на него. Лепестки были ярко-синими. Жизнь здешних цветов коротка. Уже к вечеру они увянут, а потом и вовсе исчезнут. Мусса оставил цветок, намереваясь отдать Даии. Но когда он подошел к месту, где она ждала, когда увидел ее в седле мехари, увидел боль на ее лице, решил, что подарок будет ошибкой. Он не вправе дарить ей цветы.

Убедившись, что Даия не смотрит на него, Мусса выронил цветок.

Но она увидела.

В ту ночь Мусса лежал у догорающего костра, дрожал от холода, проникающего под накидку, и смотрел на яркие звезды. Усталость мешала ему заснуть. Тело оцепенело, но разум не унимался. Мусса слушал ровное дыхание Даии, лежащей рядом и тоже завернувшейся в накидку. Стоило закрыть глаза, и перед ним начинали мелькать картины нескольких прошедших дней. Мусса удерживал каждую, пока та не тускнела и не сменялась другой. Потом начинал снова. Он чувствовал, что улыбается, а один раз даже громко рассмеялся. Потом шмыгнул носом, загоняя вглубь слезу. Никогда еще он не был так близок к другому человеку и никогда еще не чувствовал себя таким одиноким. Ему хотелось столько ей сказать, но между ними, словно тень, возникал Махди. И все-таки усталость взяла свое, и он забылся беспокойным сном.

Потом он увидел сон, который однажды уже видел, но на этот раз сон отличался поразительной яркостью. Он чувствовал присутствие Даии. Она проникла к нему под одежду. Ее тело было нежным и теплым. Она улеглась рядом с ним. Это был великолепный сон, гораздо лучше других. Сон, в котором Мусса ощущал каждый изгиб ее тела, ее дыхание, каждое прикосновение ее шелковистой кожи к его телу. Он чувствовал ее пальцы, путешествующие по его телу. Его возбуждение нарастало. В этом сне он ласкал ее с необычайной нежностью, на какую вряд ли был способен наяву. Он касался ее с бо́льшим чувством, доселе ему незнакомым, словно она состояла из песка и могла рассыпаться от его ласки. Вспышка желания накрыла их обоих, и они слились воедино, со стоном, шепча имена друг друга и отчаянно хватаясь друг за друга. А потом он вошел в нее, и были слезы радости, и на мгновение их страсть ослепительно вспыхнула, как солнце. Этот сон продолжался всю ночь, на протяжении долгих великолепных часов познания, удивительных чувств и неземных ощущений. В эти часы его губы касались ее щек, а пальцы – ложбинки поясницы, сосков и всех нежных, сладостных таинственных мест, которые прежде он мог лишь рисовать в своем воображении. Его сердце гулко колотилось, ему хотелось одновременно смеяться и плакать, хотелось, чтобы сон не кончался и чтобы все сны были похожи на этот…

И каждое мгновение ночи Мусса сознавал: это не сон, отчего оба еще неистовее сжимали друг друга в объятиях. Они знали: вместе с ночью эта сказка закончится и больше уже не повторится.

А тем временем из-за французского подполковника Флаттерса и его миссии по всей Сахаре бушевали бури интриг.

В Мурзуке, оживленном перекрестке караванных путей, турецкий бей пытался успокоить нервы торговцев, боявшихся лишиться доходов, если французам удастся построить железную дорогу. Бей получил распоряжения из Триполи, после чего встретился со своими агентами. Их он отправил с подробными инструкциями и изрядной частью казны в Ин-Салах дожидаться прибытия аменокаля ахаггарских туарегов.

В оазисе Гат собрались фанатики из секты сенусситов, чтобы обсудить угрозу со стороны неверных. Их жизни были посвящены Аллаху и джихаду против еретиков. Секта была небольшой, но быстро растущей. Создавалась армия правоверных, готовых пожертвовать жизнью ради святого дела, которое не закончится истреблением неверных. Сенусситов не заботило, что нынешняя угроза исходила от французов. Она вполне могла исходить от итальянцев или турок. Все иностранцы были дьяволами, даже турки, хотя те являлись единоверцами и тоже могли рассчитывать на вечное блаженство возле Аллаха. Но туркам не выдержать священного гнева сенусситов. Сахара – не полноводная река, откуда позволено пить каждому. Сахара предназначена для сахарцев, и Аллах однажды установит там свое верховное правление даже среди язычников-туарегов. А пока нужно убивать всех иноземцев.

Но среди сенусситов был человек, у которого имелись давние счеты с французами. Его звали Тамрит аг Амеллаль. Он примкнул к секте более двадцати лет назад. До того как отправиться в добровольное изгнание, он был туарегом из клана кель-рела. Он попытался убить икуфара де Вриса, французского аристократа, которому соплеменница Серена дала гарантии безопасного путешествия. Тамрит любил Серену больше жизни, больше Аллаха. Но его любовь давно прошла. Сейчас огонь в его глазах пылал лишь от преданности Богу. В появлении французов он видел возможность взять реванш за давнее унижение.

Султан Марокко выслушивал просьбы своих подданных, умолявших его вмешаться и защитить оазисы Туат от французской угрозы. Мятежник Бу Амама поклялся: если султан позволит французам продвинуться дальше, он начнет собственный джихад. Мятежник Абд аль-Кадир отправился в Ин-Салах на встречу с аменокалем Ахитагелем, которого нужно склонить на свою сторону.

В Уаргле шейхи шамба обсуждали собственный ответ на дерзкое появление невежественных и самонадеянных европейцев, отправлявшихся прямиком в гнездо скорпионов.

В Ахаггаре, через который французы намеревались пройти, аменокаль и туарегская знать слушали Махди и Аттиси, самых ярых противников французского вторжения, приводивших свои доводы в пользу расправы над незваными гостями. Мусса и его друг Тахер призывали к умеренности.

– Пока мы тут разговариваем, этот нечестивец Флаттерс готовится покинуть Уарглу, – горячился Махди. – Наши шпионы сообщают, что для своего похода он собрал триста верблюдов. Он заявил о намерении пройти через Ин-Салах. А Ин-Салах принадлежит ихаггаренам! Как смеет он думать, что ему и его шайке неверных позволено пачкать эти земли?! Наш повелитель аменокаль уже говорил, что их здесь не ждут, но это их не остановило. Таких наглецов нужно встречать с небесным мечом, а не с пальмовой ветвью дружбы.

– Махди, ты слишком торопишься нанести по ним удар, – сказал Тахер. – Мы также слышали, что французы везут много денег и подарков. В частности, среди подарков есть две белые лошади чистейших арабских кровей. Разумнее будет облегчить караван подполковника, а потом пусть идет себе дальше. Это нам никак не повредит, зато его богатства нам пригодятся.

– Пригодятся! А проводниками караванов у них будут шамба. Французы нанимают их на базарах, с легкостью подкупая. Шамба! – Махди выплюнул ненавистное слово. – Неужели за французские подачки вы позволите проехать по Ахаггару этим арабским нечестивцам, спутавшимся с дьяволом? Разве сладостное дыхание льва делает его пасть менее зловещей?

– Французы хотят всего-навсего пройти через наши земли. Вот я и говорю: давайте заберем их деньги и пропустим!

– Да, заберем их деньги! А их убьем! – в ярости выкрикнул Махди. – Или французы перестали быть неверными? Разве неверный вправе вступать на нашу землю, какими бы ни были его цели? Какой икуфар заслуживает иного, нежели меч Аллаха?

Аттиси предостерегающе поднял руку, чтобы остудить пыл Махди. Упор на религию мог лишь завести обсуждение в тупик. Доводы, выдвигаемые Махди, не находили отклика у туарегов. Аттиси хотел перевести разговор в более житейское русло: ихаггарены должны держать под контролем караванные пути и ни в коем случае не поддаваться никакой внешней силе.

– Вы верите, что это последние варвары, которым захочется сюда прийти? – спросил собравшихся Аттиси. – Что дьявол Флаттерс – последний иноземец, кому приглянулся Ахаггар? Кто из вас верит, что французы не вмешаются в прохождение караванов, которые до сих пор ходили только с выгодой для нас? Кто среди вас верит, что французы однажды не попытаются запретить торговлю рабами? Тот, кто в это верит, должен верить и в способность верблюдов летать!

– Французы этого не сделают, – возразил Мусса, сам не очень-то веря своим словам.

В действительности он и понятия не имел, что́ могут сделать французы. Однако он не считал их способными причинить вред туарегам. Как-никак, французы частично были его соплеменниками, хотя воспоминания о них с годами потускнели. Нельзя полагаться на воспоминания детства. Но на протяжении всей встречи Мусса защищал французов от самых нелепых утверждений, звучащих в шатре аменокаля: дескать, французы не щадили ни взрослых, ни детей, а женщин предварительно насиловали; французы бросали своих жертв в кипящую воду и варили заживо. Туареги обвиняли французов в отравлении колодцев и сжигании финиковых пальм в северных оазисах.

– Ахаггар принадлежит нам, – возражал Мусса. – Для французов здесь нет ничего привлекательного. Им незачем вмешиваться в нашу торговлю. Вообще незачем! В этом нет ни логики, ни нужды! Если им когда-нибудь вздумается увеличить торговлю, они попросту обложат налогами сами караваны на алжирской стороне! Это вполне в духе французов!

– В Муссе говорит французская половина его происхождения, которая не лучшим образом действует на его мозги, – раздраженно бросил Махди. – Французы крадут все, до чего могут дотянуться. А что украсть не удается, портят своими языческими способами и варварскими законами. Разве в Алжире они не забрали себе бо́льшую часть плодородных земель? Не они ли отобрали землю у харатинов, а самих харатинов загнали в свои города, где те мрут от грязи и смрада? Не они ли наполнили тюрьмы своими жертвами, которых предварительно обобрали подчистую? И не французы ли рушат все, к чему прикасаются?

– Махди, тому, о чем ты говоришь, нет доказательств, – сказал Тахер.

– У меня хватает доказательств. Я опираюсь на слова Абу Хассана, который многократно бывал там, где творились эти злодеяния. Кто из вас посмеет усомниться в его словах? – с вызовом бросил собравшимся Махди.

Никто не решился оспаривать слова почитаемого марабута, проведшего немало лет в северных провинциях Алжира.

– Все так, как говорит Махди, – негромким старческим голосом подтвердил Абу Хассан. – Когда французы грабили Сиди-Ферук, их снаряды целыми днями падали на женщин и детей. Они жгли дома и оливковые рощи. Им ничего не стоило искалечить женщину, увидев украшения в ее ушах, на руках или ногах. Ради серебра сабли неверных отсекали несчастным кисти рук и ступни ног. В Кабилии французы погубили большие плантации финиковых пальм, срубив деревья под корень. Они забирали скот и землю, не собираясь за это платить. Целые деревни облагались данью. Ни в чем не повинных людей казнили. Если французы появлялись на базарах, они изгоняли оттуда мусульман. Харатинов действительно обобрали до нитки. В тамошних селениях об этом знают все. Так что у нас нет причин верить, будто в наши лагеря французские шакалы явятся уже сытыми и смирными.

– Харатины получили то, что заслужили, – буркнул Тахер. – Возделывать землю – позор для семьи. Но для нас их судьба ничего не значит. Крестьян среди нас нет и не было. Уж не хочешь ли ты сказать, что французы захватят нашу землю? И что они будут с ней делать? Обрабатывать? Чепуха! Тысячи лиг ахаггарской земли непригодны для обработки! Здесь могут жить только такие кочевники, как ихаггарены.

– Нет, землю обрабатывать они не будут. Они захотят получить власть над нашей землей, стать хозяевами караванных путей, которыми мы владеем с незапамятных времен! А потом они уничтожат рабство. Спрашивается, где окажутся без рабов караваны? А где без караванов окажемся мы? Что станет с нашим укладом жизни?

– Я не верю, что французы решатся на все это, – гнул свою линию Мусса.

– Мусса, если у них нет замыслов по части наших караванов и торговли, тогда зачем они говорят о железной дороге? – спросил аменокаль, до сих пор молча слушавший высказывания туарегов. – Разве железные дороги строят не для перевозки товаров? И разве с прокладкой дороги у них не появится возможность перемещаться по Ахаггару, когда им вздумается?

Мусса и сам недоумевал по поводу железной дороги.

– Правитель, если они вздумали строить железную дорогу в пустыне, я не могу поручиться за их рассудок, – ответил он аменокалю.

Наклонившись, он стал рисовать на песке. Остальные вытягивали шеи, чтобы лучше видеть. Почти никто из собравшихся не видел ни железной дороги, ни паровоза, и к этим познаниям Муссы относились с уважением.

– Насколько помню, железная дорога устроена так, – начал он. – Сначала на землю кладут одинаковые куски дерева, а уже к ним прикрепляют стальные пруты. Это и есть рельсы. Рельсы должны быть тяжелыми и прочными, чтобы выдержать вес поезда. Их придется делать во Франции или в Испании, морем везти в Алжир и потом в пустыню. Куски дерева – их называют шпалами – тоже придется везти издалека, поскольку на севере Африки нет таких больших деревьев. Но проложить рельсы – еще полдела. Нужно позаботиться о самих поездах. Чтобы у паровоза крутились колеса и он тащил за собой поезд, ему нужен пар. А для пара нужна вода, очень много воды. И нужно топливо, чтобы постоянно поддерживать огонь и нагревать воду. На всем пути между Уарглой и южными землями нет мест, где можно быстро пополнить запасы воды. И с топливом дела обстоят очень плохо. Но даже если бы того и другого хватало, дорогу собираются прокладывать через обширные пространства дюн, через Гасси-Туиль, где Большой Эрг движется со скоростью пятьдесят шагов в день. Рельсы быстро занесет песком. Что может противостоять песчаным заносам? Естественно, не сам поезд. – Мусса покачал головой, показывая свое удивление. – Поэтому, правитель, я должен признать, что в замыслах французов нет никакой логики.

Ахитагель задумался над его словами.

– Если принять во внимание, что французы отнюдь не глупцы – а у нас нет никаких оснований считать их таковыми, – остается предположить, что их поход имеет какие-то другие цели.

– Правитель, наши шпионы сообщают, что французы наняли стрелков, – снова заговорил Махди. – Спрашивается, зачем для постройки железной дороги нужны алжирские стрелки? Ответ прост: французы преследуют враждебные нам цели. А на их враждебность мы должны ответить своей.

– Неужели мы отправляемся в чужие земли безоружными? – усмехнулся Тахер. – Так почему это удивляет нас во французах?

– Кто боится их винтовок? Что такое пять французов для одного сына пустыни?

– Не бояться винтовок значит обрекать себя на глупую смерть, – предостерег Тахер. – Винтовка делает последнего труса равным великому воину. Какой ихаггарен похвастается своей неуязвимостью перед пулями?

– Французы слишком сильны, чтобы их так просто остановить, – согласился Мусса. – Мальчишкой я видел их оружие. Оно уже тогда вселяло страх, а за эти годы они лишь усовершенствовали его. Лучше всего встретить их миролюбиво и показать, что для них здесь нет ничего интересного. Руку, которую не можешь отсечь, приходится целовать. Когда они вздумают сюда явиться, мы ничем не сможем их остановить.

– Ничем не сможем их остановить, – медленно повторил Махди, наполняя каждое слово сарказмом и презрением. – Это слова настоящего сына пустыни или хныканье слабого ребенка, которому досталось от сверстников? Трусишь перед львом – так не жалуйся, что его зубы в тебя впились! Впрочем, сильны французы или нет – в пустыне это значения не имеет. На одной силе далеко не уедешь. Они быстро ощутят нехватку воды. И потом, они явятся сюда в таком количестве, которое сделает их уязвимыми. Так происходило со всеми нашими врагами. Пустыня высосет из них все соки, а мы подберем кости того, что осталось.

– Что доблестного в их убийстве? – спросил Мусса.

– А что доблестного являться без приглашения? – парировал Махди, который теперь сердито расхаживал взад-вперед. – Логика и доводы – это путы труса. Если Муссе недостает мужества открыто противостоять французам, пусть хотя бы перестанет прятаться за свои умные рассуждения. Наверное, в его жилах слишком много французской крови. А может, французы ему приплачивают.

Махди не успел опомниться. Мусса вскочил и плашмя ударил мечом двоюродного брата по голове. Вскрикнув, оглушенный Махди упал, но быстро поднялся и в ярости выхватил свой меч.

– Прекратите! – прогремел голос аменокаля, и в палатке стало тихо; Мусса и Махди сердито смотрели друг на друга, но не смели ослушаться приказа. – Поединки на джемаа непростительны, – хлестанул по ним словами Ахитагель.

– Непростительно, когда он называет меня предателем, – огрызнулся Мусса.

– Отличный удар, братец, – прошипел Махди. – Потом мы закончим…

– Ничего вы не закончите, – сказал Ахитагель. – Нам внешних угроз хватает, чтобы еще устраивать междоусобицу.

Аменокаль был глубоко встревожен. Обсуждения не принесли ему ясности. Инстинкт воина требовал быть беспощадным, ибо, если он пропустит одну французскую экспедицию, за ней непременно последуют другие. Но если не пропустит, если прикажет перебить всех незваных гостей, будут ли последствия другими? Разве французы малочисленны, разве он не знает об их мстительности? Выдержат ли туареги в одиночку войну против них? С незапамятных времен Ахаггар был неприступной крепостью туарегов, внушающей страх каждому, кто вступал в пределы плато. Святилищем, в котором благородные ихаггарены являлись неоспоримыми хозяевами, управлявшими движением караванов и всеми прочими делами. Они всегда умели защищать это святилище и сохранять его неприкосновенность. Всегда знали своего врага в лицо и понимали вражеские замыслы. И теперь чужеземные захватчики угрожали их власти над Ахаггаром. Ахитагеля захлестывали мрачные предчувствия.

Тревожила его и загадка молодого Муссы. Несмотря на десять лет, прожитых в лагере, несмотря на кровь матери, двоюродной сестры Ахитагеля, Мусса оставался наполовину французом. Кто взялся бы возражать против этого неоспоримого факта? Ахитагель не верил, что Мусса способен выступить против ихаггаренов. И в то же время он не верил, что Мусса способен выступить против французов. Его преданность разделится между двумя народами. Само присутствие Муссы может добавить туарегам бед. И эта двойственность уже начинает проявляться.

– Я выслушал ваши доводы, – сказал аменокаль участникам джемаа. – Сейчас мне нужно ехать в Ин-Салах. Турки и итальянцы прислали туда своих людей. Наверняка и другие народы захотят повлиять на наши решения. Удивительно, как вдруг все заинтересовались шейхом Флаттерсом. Мы должны тщательно продумывать каждый свой шаг. – Махди начал возражать, но аменокаль жестом велел ему молчать. – Мусса, есть другие дела, безотлагательно требующие моего внимания. Как ни печально, но мне не разорваться. И то, что не могу сделать сам, я поручаю тебе. Ты отправишься в Адмер, встретишься с кланом кель-ови и обсудишь с ними все, что связано с торговлей солью на этот год. У меня есть для тебя и другие поручения. О них мы поговорим вечером.

– Но, правитель, я обязательно должен встретиться с французами! Я могу говорить с ними, как никто другой! Я могу тебе помочь понять их замыслы!

– Мы уже говорили с ними на арабском, – ответил Ахитагель. – Поговорим снова, когда понадобится. И отнесись внимательно к моим словами. Сейчас не мы должны понимать их замыслы. Это они должны понять наши. А теперь выполняй то, что я поручил тебе, и готовься к поездке в Адмер.

Ахитагель встал, собравшись уйти. Обсуждения закончились.

Глава 22

– Боже мой, какая красота!

Поль де Врис стоял на гребне дюны на южной окраине мира, известного французам, и с восторгом смотрел на бесконечную пустыню, которая лежала перед ним, окутанная покрывалом тайны. Рядом с ним стоял Реми Кавур. Сильный, крепко сбитый, сержант был на целую голову ниже Поля. У него были густые черные волосы, сверкающие глаза и смуглое лицо. Они встретились на корабле, увозившем экспедицию из Франции. Офицеры, плывшие вместе с Полем, держались замкнуто и неохотно вступали в разговор. Сержант Реми вырос в парижских трущобах. Почтительностью к начальству он не отличался и почти во всем являл собой противоположность младшему лейтенанту де Врису. Однако они быстро сдружились, невзирая на разницу в десять лет. Узнав, что Поль из де Врисов, Реми постоянно отпускал шуточки на этот счет.

– Впервые я нос к носу сталкиваюсь с родовой аристократией, – сказал сержант. – Конечно, если не считать детства, когда я ступил ногой в навозную кучу, оставленную императорской лошадью.

Позади них, внизу, раскинулся городок Уаргла – оазис, насчитывавший более полумиллиона пальм. Настоящий лес, зеленый кордон, преграждающий путь безбрежной Сахаре. Он был старейшим сахарским городом, приятным местом среди равнины ослепительно-белого песка. С юга и запада к Уаргле подступало пересеченное плато, а к северу находился шотт, как здесь называли соляные озера. К северо-востоку примыкала оконечность цепи дюн, составлявших часть Большого Восточного Эрга – настоящего моря дюн алжирской части Сахары.

Город окружал ров и две стены, защищавшие от мародеров. В центре находилась площадь, окаймленная колоннами. Здесь располагался центральный рынок, окруженный лавками и магазинчиками, внутри которых было сумрачно и прохладно. По обеим сторонам площади стояли мечети. Над каждой возвышался живописный минарет, и оттуда по несколько раз в день звучали гипнотические голоса муэдзинов, читавших отрывок из Корана и созывавших правоверных на молитву. В базарные дни площадь кишела народом, собиравшимся отовсюду. Здесь продавали, покупали, меняли, спорили, ругались и просто проводили жаркий день. Здесь можно было встретить лица и одежды из всех уголков пустыни. Поль и не подозревал о существовании столь красочного зрелища, таких звуков и запахов, экзотических блюд, фокусов и музыки.

– Что, не терпится? – спросил Реми, видя, с какой жадностью Поль всматривается в пустыню.

– Чувствую, там моя судьба.

– Из того, что я слышал в гарнизоне, ты скорее встретишь там мух, – усмехнулся сержант.

– Уж лучше мухи, чем ожидание. Врагу не пожелаю заниматься снабжением каравана.

Полю поручили закупать провиант и все необходимое для экспедиции. Едва начав, он сразу же понял, как ему несказанно повезло с новым помощником по имени Хаким, невероятно тощим шамба, одетым в лохмотья. Зубы у совсем еще молодого парня, почти мальчишки, успели сгнить от сладкого чая. Помимо арабского, он хорошо владел французским и знал, где найти все, что только можно пожелать, в таинственном лабиринте улочек Уарглы.

Поль руководствовался общим списком, подготовленным подполковником Флаттерсом. Тот ежедневно проверял ход закупок и сетовал по поводу каждой суммы.

– Trop cher![62] – непременно ворчал, даже если это и было не так, а Поль обещал впредь тратить экономнее.

Однако при всем усердии Поля дело двигалось медленно. Он думал, что совершать крупные закупки будет легко, и ошибся. Посещая базары, он или Хаким спрашивали насчет нужного товара. Начинались подробные расспросы, затем их знакомили с нужным торговцем. Тот красочно расписывал безупречность своей репутации и говорил, как Полю повезло встретиться не с кем-то, а именно с ним. По этим прелюдиям Поль научился оценивать самих торговцев: чем неприятнее был сам человек, тем цветистее он расхваливал свое доброе имя.

Подобными речами обычно и заканчивался первый день. Только на следующий Поль с Хакимом приходили в магазин. Торговец начинал долго и восторженно рассказывать о высочайшем качестве своих товаров, уверяя, что лучше им не найти ни в одном уголке пустыни. Он угощал потенциальных покупателей чаем и разными историями про оазис. Этим заканчивался второй день.

На третий день, если не возникало чего-нибудь непредвиденного, Поль и Хаким могли взглянуть на одеяла, овец или интересующий товар. Продавец требовал комплиментов и не желал что-либо обсуждать. За вечер покупатели должны были понять, какие сокровища они приобретают. До разговоров о цене добирались только на четвертый день. И снова покупателей ждало продолжительное чаепитие, где смех и шутки перемежались обвинениями в маловерии и поднимались вопросы происхождения. Большинство переговоров вел Хаким. Умение торговаться было у него в крови. Он тараторил на арабском, произнося страстные, пламенные речи. Поль имел все основания считать, что благодаря помощи Хакима французская сторона платила лишь двукратную стоимость за каждый товар вместо четырех- или даже пятикратной.

Чтобы окончательно договориться о цене, мог понадобиться еще целый день или даже два. Потом возникали новые споры насчет количества того или иного товара и сроков поставки. Торговец стонал, всплескивал руками и жаловался на неминуемую бедность, в которую заключаемая сделка ввергнет его самого и потомков. Сумев-таки договориться о цене, покупатели приходили на следующий день обсудить поставку. И тут их ждал новый сюрприз. Оказывается, продавец слышал, что на другом базаре за тот же товар дают больше, и потому отказывается от прежней договоренности, причем только здесь он проявлял завидную быстроту. Очередная задержка в снабжении каравана вызывала у подполковника очередную вспышку гнева, а Полю приходилось все начинать сначала. Весь процесс закупок характеризовался сводящей с ума предсказуемостью, когда терпеливость значила больше, нежели хитроумные уловки. Нетерпение никогда не давало результатов. Любые попытки Поля ускорить процесс имели обратное действие.

Как-то он посетовал Хакиму, что тот полчаса покупал горсть фиников, которыми они обычно перекусывали на ходу.

– Да, хозяин, – ничуть не обиделся Хаким. – Но согласись: чем финики выдержаннее, тем они лучше. А эти стали старше на полчаса. – Поль поморщился, а Хаким лишь посмеялся над его раздражением. – Прошу меня простить, хозяин, что я лезу к тебе с советами, но тебе нужно научиться думать помедленнее. Разве дюна появится за ночь?

– Конечно нет, если ее возьмутся насыпать арабы Уарглы, – согласился Поль.

В один из вечеров, завершив работу, Поль с Реми шли за Хакимом по базару. Неожиданно парень дернул Поля за рукав.

– Гляди! – с детским восторгом произнес он, указывая туда, где уличный факир собрал большую толпу.

Они приблизились. Факир стоял, задрав голову, а по его лбу и щекам ползали два скорпиона, направляясь в густые заросли черной бороды. Их движения отличались изяществом с оттенком неуравновешенности. И вдруг факир пронзительно закричал. Стремительным движением он сбросил скорпионов с лица, швырнув одного в толпу, которая быстро попятилась, после чего оборвал у второго хвост и когти, отправив корчащееся туловище себе в рот. Факир с явным наслаждением поедал ядовитую тварь. Зрелище было одновременно захватывающим и отталкивающим, однако никто не отвел глаз. Естественно, Поль не заметил, что первый скорпион устремился прямо к нему. Реми увидел и улыбнулся во весь рот. Не сказав ни слова, он отступил на несколько шагов, оставив скорпиона наедине с младшим лейтенантом. Даже охваченный паникой, Поль не утратил слаженности движений, однако не устоял на ногах и рухнул на землю. Скорпион поспешил прочь, держа хвост высоко поднятым. Вреда Полю он бы не причинил, поскольку факир заранее вырвал у него жало. Участие кафира сделало все еще забавнее, и толпа весело гоготала. Реми смеялся наравне с арабами. Поль встал, отряхивая базарную пыль. Щеки у него пылали, но смех захватил и его. Факир подхватил скорпиона и тоже отправил в рот.

– Расскажи мне снова, как тебя учили на офицера, – смеясь, попросил Реми. – Я тоже хочу стать офицером, но, думаю, поищу других преподавателей.

Когда появлялось свободное время, Поль с Реми бродили по обширным садам под пальмами. По берегам неглубоких оросительных каналов тянулись дорожки. Вода тихо журчала и пузырилась, наполняя узкие русла, которые регулярно чистили широкоплечие рабы. Чаще всего французы видели их согнутые спины. Рабы что-то пели или произносили нараспев. Их песни смешивались с птичьим щебетанием и шелестом ветра в листьях пальм. Оазис был наполнен звуками; прекрасное место, где хорошо пережидать дневной зной, пока базары закрыты.

Женщин они никогда не видели, только молчаливые силуэты, сгрудившиеся в проемах домов или на крышах. Едва поймав на себе мужской взгляд, местные женщины торопились исчезнуть.

– Куда только не заносила меня армейская жизнь. Был в Италии и даже в Мексике, – рассказывал Реми. – И везде за бутылку рома я уже через двадцать минут мог залезть местной красотке под юбку. А эти женщины напоминают прокаженных.

– Они не для глаз посторонних мужчин, – деликатно пояснил Хаким. – Лучше забудь о своем желании познакомиться с ними.

В один из дней у Поля появился Недотепа.

Нагнувшись, Поль вошел в низкую дверь магазинчика, поздоровался с хозяином и сказал, что хочет купить кур, которые содержались во дворе дома. На этот раз Поль решил обойтись без помощи Хакима, объясняясь на зачатках арабского.

Услышав просьбу, торговец пришел в возбуждение и не захотел ничего ему продавать. Поль сумел понять лишь несколько слов. Пришлось обратиться к Хакиму. Помощник стал задавать вопросы. Несколько раз он о чем-то спорил с хозяином, отчего тот сделался еще упрямее. Наконец торговец ударил кулаком одной руки по ладони другой и встал, давая понять, что разговор окончен. Смущенный Хаким повернулся к Полю:

– Прошу прощения, хозяин, но он никак не желает продавать кур. – Хакиму не удалось придумать правдоподобную и в то же время учтивую причину отказа, и он выложил правду: – Хозяин, владелец кур говорит, что не видит смысла кормить мертвецов. Кур в Уаргле и так слишком мало.

– Скажи ему, что я не собираюсь кормить мертвецов, – потребовал Поль. – Я пытаюсь купить провиант для французского каравана.

– Хозяин, я ему это говорил.

– И?..

– По его словам, это одно и то же.

Такое мнение высказывал не первый торговец. По всей Уаргле шептались об обреченности экспедиции. На базарах появилось развлечение: делать ставки на количество дней, которые сумеет продержаться в пустыне экспедиция, прежде чем умрет последний ее участник. Невзирая на обилие слухов, большинство торговцев заботила не судьба своих товаров, а то, сколько можно заработать на продаже.

– Хаким, нам нужны куры. Предложи ему больше денег.

– Хозяин, я пробовал. Но он столь же глуп, как и его куры. Он сказал, что куры ему дороже твоих денег.

Видя бессмысленность дальнейших уговоров, младший лейтенант де Врис пожал плечами и повернулся, чтобы уйти. В этот момент со двора донеслось паническое кудахтанье сотни куриных глоток. Хозяин отрывисто выругался и кинулся во двор. Снедаемые любопытством, Поль и Хаким побежали следом.

На дворе, обнесенном стенами, творилось светопреставление. Повсюду летали перья вместе с облаками пыли, поднимаемой крыльями обезумевших кур. Их владелец проворно нырнул в самую середину, отталкивая птиц и продолжая ругаться. Послышался громкий визг, и через мгновение торговец появился снова, держа за загривок тощего щенка дворняжки. Щенок неистово вилял хвостом, не издавая больше никаких звуков, поскольку держал в пасти курицу вдвое больше себя.

Хозяин с размаха ударил пса по морде. Щенок взвизгнул и разжал челюсти. Рука торговца потянулась к палке в углу двора, которую он схватил с намерением отходить четвероногого ворюгу.

– Стойте! – по-французски крикнул Поль и шагнул к нему.

Торговец замер, и то, что он увидел в глазах Поля, решило судьбу щенка. По-прежнему держа пса за загривок, торговец что-то сказал Хакиму и швырнул собаку Полю. Трясущийся блохастый щенок во все глаза смотрел на своего спасителя.

– Что он сказал? – спросил у Хакима Поль.

– Раз он собирался убить эту собаку, то посчитал, что будет еще лучше отдать ее мертвецу. Кур он тебе все равно не продаст, а щенка отдает бесплатно.

Поль засмеялся и поднял испуганного пса на вытянутых руках.

– Назову-ка я тебя… Недотепой. Курятины нам с тобой не видать, а вот основательное мытье я тебе обещаю.

Новое имя вполне отвечало нескладному облику щенка. Его шерсть была красивого золотистого цвета, но все портили слишком обвислые уши и непропорционально большие лапы. К этому добавлялась запаршивленность. И тем не менее мытье он воспринял как пытку. Недотепа следовал за Полем повсюду, забираясь в корзины и прочие места, откуда его не раз приходилось вызволять. Он быстро стал любимцем членов экспедиции, его баловали лакомствами и чесали за ушами. Исключение составлял подполковник Флаттерс, сладить с которым и людям было нелегко. Одно происшествие едва не погубило пса.

Подполковник решил устроить у себя в палатке званый обед, на который пригласил Абд аль-Кадира бен Амара, правителя Уарглы, членов его свиты, а также капитана местного французского гарнизона. Флаттерс тщательно подготовился к торжеству. Среди прочего, гостей ожидала музыка и изысканный чай. Барашка для жаркого подполковник выбирал сам. Экспедиционный повар получил подробные распоряжения насчет приготовления мяса. Брам, денщик Флаттерса, накрыл великолепный стол, насколько это позволяли ограниченные условия, в которых он находился.

Гости расселись. Были произнесены тосты. Затем повар церемонно внес блюдо с барашком, и по палатке разнесся соблазнительный запах жареного мяса. Подполковник взял у него блюдо, осмотрел и улыбнулся, что делал редко. Поблагодарив, он отпустил повара, добавив, что за пределами Франции вряд ли можно было найти более нежную баранину.

А незадолго до обеда Недотепа решил, что палатка подполковника – лучшее место, где можно вздремнуть. Он прошмыгнул мимо часового, нырнул под полог и выбрал себе угол под койкой Флаттерса. Пес привык, что в палатку Поля постоянно кто-то входил и выходил, и потому спокойно спал. Но, когда повар принес баранину, равнодушно отнестись к такому аромату Недотепа не смог.

Подполковник, занятый разговором с гостями, не заметил щенка, а Поль еще не успел обучить того правилам поведения за столом. Вытянувшись по весь свой щенячий рост – Недотепа был довольно крупным щенком, – он оперся о стол передними лапами, подтянул морду, повел носом и отчаянно завилял хвостом, предвкушая угощение.

Вздрогнув, подполковник встал чересчур торопливо, толкнув бедрами стол, отчего сам покачнулся и потерял равновесие. Он не смог ни выпрямиться во весь рост, ни снова сесть. Пошатнувшись, он упал, ударившись спиной о деревянный столб, на котором держалась крыша палатки. Столб обломился, и крыша палатки рухнула на подполковника, денщика и всех гостей.

Повар, находившийся снаружи, подумал, что беда приключилась из-за приготовленного им угощения, и стал лихорадочно искать вход в палатку. В темноте это было непросто. Наконец он нашел полог и крикнул часового на подмогу. Вместе они подняли край палатки.

Недотепа мгновенно воспользовался проходом и выскочил в темноту, унося в зубах нежную баранину, которую так и не отведали гости подполковника.

Поль и Недотепа затаились на несколько дней. Поль считал благоразумным не попадаться подполковнику на глаза, а Недотепа сидел на цепи в хозяйской палатке. Поль сомневался, что Флаттерс знает, чья это собака, но в небольшом лагере слухи распространяются быстро. Подполковник, однако, не выглядел более угрюмым, чем обычно.

Только через несколько дней, когда они обсуждали ход закупок, Флаттерс упомянул о четвероногом воришке. Он отпустил Поля, и тот уже был у выхода из палатки, как вдруг…

– Кстати, лейтенант, – произнес подполковник, заставив Поля остановиться и повернуться к нему.

– Да, господин подполковник.

Флаттерс что-то писал, и младшему офицеру пришлось ждать, пока старший закончит. Отложив ручку, подполковник поднял на него глаза, мерцающие, как угли.

– Если я когда-либо снова увижу этого пса, то прикажу его застрелить, – сказал Флаттерс.

Поль переминался с ноги на ногу, не зная, что говорить, наконец он кивнул, пробормотав:

– Так точно, господин подполковник.

Разумеется, Поль и не собирался расставаться со своим четвероногим другом. Все сводилось к надлежащей дрессировке. По вечерам он выходил из палатки, седлал верблюда и приучал Недотепу к сумке. Она висела сбоку. Поначалу Поль засовывал туда задние лапы пса. Недотепа ненавидел эту процедуру. Пока ехали, он вертелся вьюном и при каждой остановке выпрыгивал, нарочитым визгом показывая, как ему больно. Поль каждый раз брал его на руки, снова сажал в сумку и вознаграждал кусочками вяленого мяса, гладил и шептал ободряющие слова, пока интонации его голоса не успокаивали пса.

Через какое-то время Недотепа решил, что ему нравится сидеть в сумке. От верблюжьего бока исходило тепло, а плавное движение верблюда убаюкивало. Наконец пес нашел себе удобное положение. Он сидел на поджатых задних лапах, почти как человек на корточках, положив передние на край сумки и упершись в них мордой. Поля это тоже устраивало, поскольку при закрытом клапане сумки видимым остался только черный нос Недотепы, покоящийся на лапах.

Хаким с некоторым недоумением следил за терпеливой дрессировкой, проводимой Полем. Столько возни с заурядным псом! Хозяин старался как можно дальше бросить палку, затем давал Недотепе лакомый кусочек мяса за то, чтобы пес принес ее обратно. Увидев это впервые, Хаким не совладал со своим любопытством. Сохраняя внешнюю невозмутимость, он подошел, чтобы получше рассмотреть палку. Оказалось, это ни что не годная пальмовая ветвь. Хаким лишь пожимал плечами, видя, как пес получает мясо всего-навсего за то, что ложится и лежит неподвижно, а не бежит за Полем, когда тот отходит. Эта уловка француза больше всего изумляла Хакима. Если вознаграждать всех городских собак за подобный трюк, жителям Уарглы было бы нечего есть.

Однажды Поль спросил Хакима, что тот думает о Недотепе. Как всегда учтивый в своих ответах, Хаким ненадолго задумался, затем ответил вполне искренне и серьезно:

– Аллах мне свидетель, когда-нибудь из него вырастет замечательный пес. Великолепный пес. – Хаким взглянул на Недотепу. – Но пока, хозяин, он всего-навсего голодный рот на больших лапах.

Поздними вечерами, закончив дрессировку, Поль с Недотепой отправлялся на длительные прогулки. Они бродили по дюнам, залитым лунным светом, переваливали через гребни и садились на мягкий холодный песок. Там они отдыхали, наслаждаясь тишиной и красотой окрестных дюн, казавшихся под луной шелковыми, затем стремглав неслись наперегонки вниз, скатываясь по крутым склонам.

Дни младшего лейтенанта де Вриса были заполнены до предела, хотя он всячески старался держаться подальше от местного гарнизона, самого южного из всех французских гарнизонов. Тяготы изоляции сказывались на солдатах, которые вели себя грубо и вульгарно, позабыв о дисциплине, а внешний вид соответствовал их манерам. Отношения между участниками экспедиции и контингентом гарнизона не сложились с первых же дней; возникла гнетущая напряженность, граничащая с враждебностью. Служебные дела вынуждали Поля не менее раза в день встречаться с гарнизонным квартирмейстером. Поведение этого человека приводило его в замешательство. От квартирмейстера разило пальмовым вином; когда он смотрел на Поля, в остекленевших глазах появлялось сожаление, а чаще он попросту отводил взгляд.

– Что-нибудь не так, сержант? – наконец не выдержал Поль. – Может, я чем-то вас обидел?

– Не так? Вовсе нет, лейтенант. Просто я всегда смотрю подобным образом, когда вижу человека, уснувшего под ножом гильотины. Боюсь, это у вас все может пойти не так, – заплетающимся языком ответил сержант и засмеялся собственной шутке. – На вашем месте я бы забыл про все эти одеяла и прочую чепуху и загрузил бы побольше амуниции.

– Вы настолько уверены, что мы попадем в беду?

– В беду? Merde! Смертные приговоры каждому из вас уже подписаны турками, а туареги поставили на них свою печать. Самая последняя тварь в пустыне знает об этом, только вашему подполковнику невдомек.

– Вы пьяны! – раздраженно бросил ему Поль. – За подобные оскорбления я мог бы отправить вас под трибунал.

– Это было бы превосходным ответом! – издевательски фыркнул сержант. – Держу пари, вас этому научили в Сен-Сире. Дисциплина, все по форме, а на факты плевать с высокой дюны. – Он усмехнулся своим словам. – Пока что, лейтенант, я не пьян. Точнее, еще не настолько пьян. А вот через час я наберусь по полной. И тогда винищем будет разить совсем не так, как сейчас. Мне уже будет с места не сдвинуться. Потом, если меня угораздит проснуться поутру, все повторится. Признаюсь вам, в этой пустынной дыре я предпочту смерть от перепоя. Это лучше, чем удар туарегским копьем в брюхо. В одном, лейтенант, я уверен: никто из нас не доживет до старости.

– Туарегам не хватит сил напасть на нас.

– Ха-ха! Испугались они ваших стрелков. Нельзя стрелять по тому, кого не видишь. Туареги дождутся, когда вы ослабите бдительность или будете смотреть в другом направлении. Вы подумаете, что они где-то перед вами, а они у вас за спиной. Или решите, что они явятся ночью, а они нападут в полдень. В одном, лейтенант, можете быть уверены: туареги найдут способ выпустить вам кишки и не попасться на прицел ваших замечательных дальнобойных винтовок.

– Le cafard[63], – отреагировал Реми, когда Поль пересказал ему слова квартирмейстера. – Пустынное помешательство. – Реми никогда не служил в Африке, но вдоволь навидался Богом забытых мест, сводящих людей с ума. – Этим страдают многие. От томительного безделья предаются тягостным размышлениям. Время – их главный враг. Когда вокруг полно дрянной выпивки и ни одной доступной женщины, оно тянется еще невыносимее. Пустыня вытягивает из них все соки. У них даже задницы саднят от песка.

– Я ни за что не позволю пустыне проделать то же со мной, – заявил Поль. – Еще раньше я вернусь домой.

Реми не удержался и слегка высмеял наивный энтузиазм Поля:

– Думаю, тебя заносит в другом направлении. Сейчас соображу, понимаю ли я твою точку зрения. На базаре тучи мух сражаются с толпами нищих за удовольствие отведать верблюжьего дерьма, смешанного с гнилыми овощами. То, что они не успевают сожрать, забирает повар. Он сдабривает это старой слюной и посыпает сверху смесью кускуса, камешков и песка. Затем он подает это месиво тебе, запрашивая раз в шесть дороже, чем взял бы с местного жителя. Ты знаешь, что́ ешь, поскольку видел, как он все готовил, однако наслаждаешься вкусом. Ведь это же экзотическое блюдо.

– Вот-вот, – улыбнулся Поль. – L’haute cuisine d’Afrique[64].

Реми покатился со смеху.

Пустыня, которая открывалась Полю с гребня дюны, отличалась от той, что видели гарнизонные солдаты. То была пустыня из историй его тети Серены: бескрайние пространства, где обитали доблестные воины и ждала великая судьба. Из всех, кто помогал готовить караван в дорогу, Поль отчетливее других сознавал, что судьба Франции лежит на его плечах. Холодные ветры, дующие над зимними песками, рассказывали ему о грядущей славе, неведомой опустившимся солдатам местного гарнизона. Как хорошо, что вскоре он забудет об этих жертвах тоски!

– Расскажи о туарегах, – попросил Хакима Поль в их последний вечер перед отправкой каравана.

Хаким важно кивнул, польщенный тем, что хозяин обратился к нему с просьбой.

– Хозяин, достоверно известно, что все туарегские обычаи странные и жестокие. Они совокупляются с горными баранами и овцами, как мужчины, так и женщины. Мужчины прячут лица под покрывалами, поскольку они слишком уродливы даже для их женщин. А вот женщины ходят с открытыми лицами и отличаются бесстыдством. Все туареги – воры и разбойники. Все без исключения, даже дети. Понятия о чести у них нет. Они зазовут чужестранца к себе в шатер, окружат ложным гостеприимством, а сами в это время оберут его до нитки. Этим не кончится. Ночью они убьют гостя и выкинут труп хищным птицам. Хозяин, они сущие безбожники, и даже более злостные, чем кафиры. – Спохватившись, Хаким закрыл себе рот рукой. – Прости меня, хозяин. Мой язык бежит слишком быстро, и мозги за ним не поспевают. Или наоборот? Я вовсе не хотел…

Услышав непреднамеренное оскорбление, Поль лишь засмеялся и попросил Хакима продолжать.

– Хозяин, их земля заколдована. Там полным-полно ужасных чудовищ и случаются страшные засухи. Такие места лучше пройти поскорее и потом забыть. Потому шамба никогда не пытались отобрать у них землю. Конечно, воевать туареги умеют. Но, за исключением их аменокаля, самые лучшие туарегские воины заметно уступают самым слабым воинам шамба.

– А что ты скажешь про аменокаля?

– Так, хозяин, называют их шейха. Он первенец от союза между дьяволом и туарегской шлюхой. Ростом он с самца мехари. Руки у него огромные, как стволы самой мощной пальмы в Уаргле. На каждой руке по шесть пальцев. Он напрямую говорит с дженумами, чего смертные не могут. Его глаза – угли дьявольского огня.

– Выдающийся человек, – слегка улыбнувшись, произнес Поль.

Он помнил тетины рассказы о ее брате, который совсем не соответствовал описаниям Хакима.

– Еще он считается одним из самых образованных людей Сахары. Скажу тебе больше. – Хаким понизил голос. – У него два пениса.

– Два пениса? Должно быть, он всерьез занят мужскими делами.

– Сущая правда, хозяин. Когда он не убивает людей, то вплотную занимается мужскими делами. Один пенис у него для женщин, второй – для овец.

– Ты его боишься?

Услышав вопрос, Хаким выпрямился и набрал полную грудь воздуха. Держался он вызывающе. Воином он не был; помимо тщедушного телосложения, у него отсутствовала склонность к сражениям. Однако бравада шамба была свойственна и ему.

– Хозяин, я не боюсь никого, в особенности туарегов, – соврал он. – И потом, истинному сыну ислама нечего бояться. Аллах уже написал дату моей смерти у себя на лбу. В тот день я умру, может, от укуса змеи или от вражеского меча. Но до того, хозяин, ничто не причинит мне вреда. И чего же мне тогда бояться?

Лицо парня светилось простой уверенностью его веры, хотя он упустил один важный момент: неразумно торопить судьбу, провоцируя туарегов. Особенно без надобности.

Глава 23

– Господин подполковник, за минувшую ночь мы потеряли еще четырех верблюдов, – доложил Поль.

Глаза Флаттерса гневно сверкнули в сумраке палатки. Приходы к подполковнику даже по второстепенным делам быстро превратились в самую неприятную обязанность младшего лейтенанта. Он всерьез побаивался вспышек гнева своего командира.

– И что, по-вашему, я должен предпринять, лейтенант? Вы не можете самостоятельно распорядиться насчет мертвых верблюдов?

– Конечно, могу, господин подполковник. Просто я подумал, что вам необходимо знать. С них уже сняли шкуры. Таким образом, число потерянных нами верблюдов составляет тридцать два.

– Вы испытываете мое терпение, де Врис. Я умею считать не хуже других.

– Да, господин подполковник.

– Проследите, чтобы проводники не продали мясо какому-нибудь встречному каравану. Вероятно, они отравили верблюдов, рассчитывая нажиться. – Подполковник лежал на походной койке, пытаясь утихомирить огонь ишиаса, полыхавший у него по всей пояснице. – Позовите Брама, – морщась, распорядился он.

Поль разыскал денщика. Услышав приказ, тот лишь вздохнул.

– Опять укол, – пробормотал он.

Нынче все офицеры знали тайну Флаттерса. Подполковник не доверял офицерам, проводникам и вообще кому-то бы ни было.

Единственным его надежным спутником являлся морфий.

Такие тайны можно было сохранять во Франции и даже в Уаргле. Но в путешествии все на виду, и тайны быстро раскрываются. Когда караван двигался, Флаттерс ехал на своем большом белом верблюде впереди экспедиции. Он сидел напряженно, морщился от боли и не желал никого видеть рядом. Когда караван останавливался на ночлег, Флаттерс редко выходил из своей палатки. Его настроение напоминало температурные скачки, достигая то точки кипения, то точки замерзания. Он вдруг становился добрым и столь же неожиданно впадал в ярость. Казалось, ему трудно принимать решения. Простые вопросы, не требовавшие особых раздумий, ставили его в тупик. Глаза Флаттерса часто бывали остекленевшими, взгляд – рассеянным. Он в одиночку бродил среди дюн и скал, болезненно шаркая ногами и что-то бормоча. Если Поль и другие офицеры заговаривали с ним, он почти не обращал на них внимания.

Правда витала в воздухе, но заговорить на запретную тему решился не кто иной, как Реми. Если бы не их дружба, Поль отчитал бы его, как положено офицеру. Однако была и другая причина: слова Реми были отражением его собственных страхов.

– Подполковнику следовало остаться в Париже, – проворчал Реми, глядя, как Брам вошел в палатку Флаттерса. – Уж не знаю, что подвигло его отправиться в пустыню с больной спиной. В силе воли ему не откажешь, но его пристрастие к морфию нас всех погубит.

Поль мрачно кивнул:

– Половину времени он не в себе, а в другую половину к нему не подступиться.

– Вчера в течение часа он трижды приказывал мне седлать верблюда, а потом забыл, – сказал Реми. – Я слышал, как он спрашивал Брама, кто это сделал. А тут он как-то потерял дневник, в котором строчит вечера напролет. Шуму было! У себя в палатке все вверх дном перевернул. Накинулся на Брама: дескать, это ты спрятал дневник. А дневник преспокойно лежал у него в седельной сумке.

Пусть и неохотно, но Поль все яснее осознавал непригодность Флаттерса для руководства экспедицией.

– Мы должны взять это на себя, – сказал он Реми.

После подполковника следующим по старшинству был капитан Массон. Лейтенант Диану, наиболее близкий к Полю по званию, держался холодно, но свои обязанности выполнял исправно. Побеген и Деннери были сержантами, имевшими большой опыт странствий по пустыне. И конечно же, Реми Кавур, который ничего не знал о Сахаре, зато обладал смекалкой бывалого солдата и развитой интуицией.

– Мне это надо было сделать раньше, – признался Реми. – Положение дрянное. Это как оттяпать голову гильотиной, а потом ждать, что тело поведет себя так, будто ничего не случилось.

К концу января экспедиция уже находилась в нескольких сотнях километрах от Уарглы, двигаясь все дальше на юг. Инженеры продолжали свою изыскательскую работу. Вечерами они склонялись над столами и при свете керосиновых фонарей отмечали пройденный за день путь, составляя подробные карты.

Караван миновал кратер Амгид, а туарегов по-прежнему было не видно и не слышно. А между тем экспедиция двигалась уже по туарегским землям, так и не получив разрешения на проход. Молчание туарегов порождало страх и предрассудки. По ночам шамба вертелись как на иголках. Стрелки тоже проявляли нервозность. Порой, давая волю страху, они стреляли в призраков. Когда останавливались вблизи дюн и дул ветер, из темноты доносилось странное гудение далеких песков.

– Это смех дженумов, – говорили шамба. – И вой Ангела смерти.

Пустыня у их ног была испещрена следами. Значит, до них здесь проезжала большая группа всадников.

– Это туареги, – ворчал Реми. – Тогда почему не показываются? Они играют с нами.

Так проходили недели. Проводники – ифорасские туареги, которых наняли в Уаргле, – держались особняком. Они жили далеко на юго-западе, между Гао и Тимбукту, и всегда находились в дружеских отношениях с ахаггарскими туарегами. Но даже эти замкнутые, угрюмые люди побаивались предательства. У колодцев Эль-Хаджаджа экспедиции встретился караван, идущий с юга на север. Хозяин каравана ткнул пальцем в сторону подполковника и сказал:

– Ахитагель с ненавистью относится ко всем чужеземцам. Ваша миссия вызывает у него недоверие. Мудрее всего вернуться туда, откуда пришли.

– Чепуха! – заявил в тот вечер своим офицерам Флаттерс. – Я отправлял аменокалю послание за посланием, заверяя его в том, что мы не имеем злых намерений. Он позволит нам пройти. Мы зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад. Мы обязательно пройдем.

– Господин подполковник, моральное состояние алжирских стрелков низкое, – сказал капитан Массон. – Нескольким был объявлен выговор за призывы повернуть назад.

– И слышать не желаю! – заорал подполковник, лицо которого затряслось от гнева. – К чертям их моральное состояние! Ваша обязанность – следить, чтобы они не распускали свои грязные языки! Каждого, кто подстрекает к возвращению, расстреливать на месте. Слышите? – закричал на своих офицеров Флаттерс. – Вы меня слышите?

Через два дня экспедиция получила ответ аменокаля. И свидетельством этого стало поведение восьми ифорасских проводников-туарегов. Обычно они ехали далеко впереди, становясь пятнышками на горизонте. Первым их возвращение заметил капитан Массон и остановил своего верблюда. Заслонив глаза от солнца, он стал всматриваться в даль. Проводники уже не маячили на горизонте, а быстро двигались в сторону каравана, становясь все заметнее. Все восемь. Прежде они никогда так себя не вели. Подполковник подъехал к капитану, а следом подъехали Диану и де Врис.

– Похоже, мы скоро встретимся с посланцами аменокаля, – не отрываясь от бинокля, сообщил Массон. – Я насчитал тридцать два человека. Вооружены до зубов. Копья, щиты, мечи. Думаю, кое у кого есть и винтовки. Сказать о другом оружии пока не могу.

Позади проводников, которые были уже совсем близко, тянулась призрачная высокая золотисто-синяя цепь. Издали посланцы аменокаля казались нереальным существами, явившимися из иного мира. Раскаленный воздух вокруг их фигур сжимался и дрожал. Капитан передал бинокль подполковнику Флаттерсу.

– Капитан, прикажите стрелкам выстроиться в цепь. Оружие в руки не брать. Караван остановить.

– Диану, де Врис, выполняйте! – распорядился Массон.

Оба лейтенанта рванулись с места, передавая приказ Кавуру, Деннери и Побегену. Все пятеро повернули назад и поехали вдоль протяженной колонны людей и верблюдов, отдавая распоряжения и наводя порядок в караване. Весть о приближающихся туарегах распространилась с быстротой молнии. Стрелки выстроились в цепь за спинами офицеров и сержантов, встав перпендикулярно к длинному каравану, лихорадочно пытавшемуся сомкнуть ряды. Вьючных верблюдов погонщики выводили вперед, выстраивая позади стрелков почти впритык. В воздухе слышались их крики и ругань. Невзирая на шум и суматоху, они быстро добились нужного результата. Месяцами погонщики только и говорили о людях пустыни, которые теперь ехали им навстречу. И сейчас, когда до встречи оставалось совсем немного, они не теряли ни минуты.

Цепь туарегов находилась в десяти метрах от французов, когда человек, ехавший на правом фланге, замер. Остальные последовали его примеру, остановившись практически одновременно. Облако пыли догнало их и почти целиком скрыло из виду.

Поль внимательно следил за обеими цепями. Теперь двигались только верблюды, которые норовили встать поудобнее, фыркали и вытягивали шеи. Их всадники с обеих сторон сидели неподвижно, изучая друг друга. Наконец пыль улеглась, верблюды успокоились, и воцарилась тишина.

Подполковник сидел прямо на своем могучем белом верблюде, с парадной саблей на боку. Помимо пистолета в кобуре, другого оружия при нем не было. За его спиной, ближе к центру, остановились офицеры, а позади офицеров замерли в тревожном ожидании алжирские стрелки. Вместо формы на них была привычная для пустыни одежда. Головы большинства стрелков покрывали тюрбаны, когда-то белые, но из-за редкой стирки поменявшие цвет на оттенки желтого и коричневого. Кое-кто носил фески, надетые набекрень. Грязные одеяния делали их похожими на разношерстную ватагу пустынных бродяг. Но от бродяг они отличались суровым выражением прожаренных солнцем и обветренных лиц, а также дулами винтовок Гра, тускло поблескивающих на солнце. Позади стрелков находились смертельные враги туарегов – караванщики-шамба, хозяева северных пустынь, называемых Хааб эль-Рех – «Дуновение ветра».

Поль был поражен контрастом между двумя силами. У туарегов он не увидел даже отдаленного намека на грязь и неряшливость. «Синие люди» Сахары, ахаггарские туареги, благородные ихаггарены, гордо восседали на своих верблюдах, облаченные в синее и черное. Их лица, кроме глаз, были закрыты тагельмустами. Если большинство шамба носили тюрбаны вкривь и вкось, как придется, туареги относились к своим головным уборам как к украшению и искусству. В расцветке хлопчатобумажных тагельмустов преобладали темные тона. Метры мягкой ткани были навернуты вокруг головы и под подбородком, а концы либо закинуты на плечи, либо собраны в изящные складки на груди. Судя по узким полоскам кожи, доступным постороннему взгляду, лица туарегов были светлее, чем у алжирцев, сидевших напротив. Но в основном посторонний взгляд видел только глаза. Многие были в красивых синих накидках со швами на плечах и прорезями для шеи и рук, но оставлявших открытыми грудь. Края накидок украшала изящная вышивка. Одежда других напоминала балахоны, доходившие почти до икр. Длинные, темного цвета штаны туарегов почти скрывались под накидками. На ногах у них были кожаные сандалии.

Более половины туарегов имели винтовки, но их оружие не шло ни в какое сравнение с винтовками Гра. Это была удручающая коллекция старья, заряжавшегося с дула, кремневых ружей и капсюльных винтовок, изготовленных почти век назад. Традиционное вооружение туарегов отличалось большей однородностью. В левой руке они держали щиты из прочных шкур антилопы, тщательно выделанных и плотно натянутых на деревянные каркасы; в правой – копья с медными наконечниками, поднятыми вверх. Длинные древки копий украшали вертикальные узоры. У каждого туарега висел в кожаных ножнах большой обоюдоострый меч, а под одеждой явно были припрятаны кинжалы, привязанные к предплечьям; у некоторых кинжалы, убранные в ножны, висели прямо на шее. У туарегов имелись также длинные кривые сабли для нанесения ударов и отсекания вражеских голов и рук.

Численность их отряда втрое уступала численности французской экспедиции, но они подавляли одним своим присутствием. Поль воочию видел людей, населявших истории его детства, и реальные туареги вполне соответствовали воображаемым. Они были величественными и свирепыми, гордыми до высокомерия, настоящими аристократами Сахары. Если французы просто сидели на верблюдах, туареги на своих восседали, как на троне. Поль понимал, почему они вселяют во врагов такой ужас. Эти воины на быстроходных мехари, вооруженные устрашающим оружием, выглядели настоящими гигантами и казались неуязвимыми. Невозможность видеть их лица только усиливала и подпитывала благоговейный страх перед ними.

Замерев в седле, Поль поочередно всматривался в глаза каждого туарега, пытаясь уловить хоть что-то знакомое. Его взгляд перемещался от одной пары глаз к другой. Интересно, сумеет ли он после стольких лет узнать Муссу и узнает ли Мусса его? Но если Мусса и находился среди отряда, двоюродный брат ничем себя не проявлял.

Тот же туарег, который остановил процессию соплеменников, медленно двинулся вперед. Внешне он ничем не отличался от остальных, если не считать барабана, прикрепленного к задней части седла. Это был тобол – барабан, символизирующий власть. Туарег понукал верблюда ногами. Подполковник тронул поводья и двинулся навстречу, едва слышно скомандовав:

– Мадани, за мной!

Эль-Мадани, сержант с седеющими волосами, выехал из цепи алжирских стрелков, двигаясь по левую руку от Флаттерса и слегка отставая. Подполковник говорил по-арабски, но в ответственных переговорах пользовался услугами переводчика, чтобы точно понимать смысл сказанного. Эль-Мадани давно служил в Африканской армии. Его отец был торговцем в Акабли, стоящем на перекрестке караванных путей. Еще мальчишкой Эль-Мадани выучил туарегский язык, на котором мог и читать. Его французский был безупречен.

Туарег заговорил первым:

– Меня зовут Аттиси. Передаю вам приветствия нашего правителя аменокаля.

Пока Эль-Мадани переводил его слова Флаттерсу, Аттиси сунул руку под накидку и достал свернутую бумагу, перевязанную тонким кожаным шнурком. Игнорируя протянутую руку Эль-Мадани, туарег подался вперед и вручил послание самому Флаттерсу. Аттиси молча ждал, пока подполковник развяжет шнурок. Послание было написано чернилами, сделанными из верблюжьей мочи и древесного угля. Взглянув на него, подполковник передал лист Эль-Мадани.

Пока стрелок вчитывался в написанное, Флаттерс сказал:

– Я, подполковник Поль Флаттерс, передаю миролюбивое приветствие и подарки правительства Французской республики аменокалю Ахитагелю и народу Ахаггара.

Прервав чтение, Эль-Мадани перевел эти слова, добавив слово «правитель» перед именем аменокаля. Затем он прочитал подполковнику послание Ахитагеля:

– «Дорога на юг небезопасна. Есть определенные сложности. Суданцы убили весь караван, шедший из Триполи, посчитав, что в составе каравана могут находиться христиане. Следуйте по самой прямой дороге, ибо мы не возражаем, чтобы вы проходили через наши ариваны».

– Правитель аменокаль сейчас находится на юге, близ Абалессы, – вновь заговорил Аттиси. – Он отрядил своего толкового посланца, который проведет вас через Ахаггар. – Аттиси указал на проводника. – Он знает путь не хуже самого Ахитагеля. Он и еще трое будут вас сопровождать. Вашим проводникам здесь нечего делать, и они должны немедленно покинуть караван.

Ифорасские туареги не выказали ни малейшего удивления. Они этого ожидали.

– Мы согласны, – ответил за подполковника Эль-Мадани, – и благодарим вас за гостеприимство.

Поль подъехал к подполковнику и заговорил почти шепотом, чтобы не слышал даже Эль-Мадани:

– Прошу прощения, господин подполковник, может, стоит спросить о моей тетке и двоюродном брате. Думаю, это бы нам пригодилось…

– Не сейчас, де Врис! – раздраженно отмахнулся Флаттерс. – Дождитесь, пока мы окажемся вблизи их лагерей.

– Конечно, господин подполковник.

Поль вернулся на место. Эль-Мадани пригласил туарега разделить трапезу:

– Подполковник почтет за честь пригласить вас к нам, чтобы…

Не дослушав, Аттиси резко тронул своего верблюда, проехал через цепь алжирских стрелков, остановившись перед двумя великолепными желтыми верблюдами из Тибести. Погонщики-шамба с нескрываемой ненавистью смотрели на него.

– Это подарки для правителя аменокаля, – сказал Аттиси.

Он не спрашивал, а утверждал.

– Подполковник лично вручит верблюдов и лошадей, – начал было Эль-Мадани, но Аттиси уже держал поводья верблюдов, уводя их с собой.

Шамба двинулись, словно намереваясь преградить ему путь, но подполковник жестом велел им отойти. Не ответив на приглашение и не поблагодарив за подарки, Аттиси вернулся к соплеменникам. Все, кроме четверых новых проводников, повернулись и поехали за ним. Туареги исчезли столь же быстро, как и появились.

– Наглые ублюдки! – проворчал Реми.

Ифорасские туареги окружили Побегена, чтобы получить причитающиеся им деньги, после чего двинулись в западном направлении и тоже исчезли из виду.

«Как быстро все произошло!» – думал изумленный Поль.

И почти столь же быстро исчез пессимизм, донимавший участников экспедиции. Их сомнения относительно подполковника оказались беспочвенными. Флаттерс знал, что делает. Туареги дали ответ.

Туареги сказали «да».

Место для предстоящей расправы было выбрано на редкость удачно. Махди присел на корточки, щурясь от яркого солнца. Его цепкий взгляд путешествовал по каменному амфитеатру, на дне которого рос тамариск. Поблизости находился колодец Тадженут Тин-Тарабин. Махди решил, что сами они расположатся на западе, за каменной грядой, где их никто не увидит. Оттуда они в любое время смогут подойти к колодцу. Окрестные ущелья заслоняли подходы к лагерю и служили дополнительным прикрытием.

Рука Махди опиралась на меч, убранный в красивые ножны. Кожа, обтягивающая эфес меча, со временем стала гладкой. Руке Махди было приятнее ощущать ее, нежели винтовку, которую он держал в другой руке. Винтовки. Оружие трусов. Но Аттиси настаивал, а Аттиси был возможным преемником аменокаля, и его слово имело вес.

Махди был доволен. За грех вторжения и за свою самоуверенность французская экспедиция, приближавшаяся к этим местам, заплатит очень дорого. Тадженут был идеальным местом. Тамрит и Аттиси тоже останутся довольны.

Впервые за несколько недель у Махди повысилось настроение. После джемаа он находился в раздумьях. В тот вечер Даия приехала к нему. Он встретил ее с радостью в сердце. Осыпал ее заботливо выбранными подарками: серьгами из страны хауса, тканью из Тимбукту. Ему было так приятно вручить их невесте, и в ответ он ожидал… иного ответа, нежели холодное безразличие. А потом, когда стемнело, когда зажгли костер, он впервые это увидел. Махди плохо разбирался в женщинах. Рядом с ними он испытывал неловкость и даже не надеялся проникнуть в их тайны. Но необязательно быть семи пядей во лбу, чтобы увидеть взгляд Даии, полный желания, и понять, что этот взгляд предназначен не ему. Поодаль сидел Мусса, тихо беседуя со своим дружком Тахером и попивая чай. На Даию он не обращал внимания. Поначалу Даия осторожничала, и Махди лишь случайно перехватил ее взгляд. Он решил, будто ему показалось, и стал наблюдать дальше, пока все сомнения не развеялись. Даия попыталась это скрыть, но от Махди, боготворившего свою невесту и остро реагировавшего на каждый ее взгляд и жест, скрыть было невозможно. А если видел он, значит могут увидеть и другие. Эта мысль наполнила его беспокойством. Внутри Махди все бушевало, но он заставлял себя проявлять терпение.

Махди и представить не мог, что простой взгляд способен причинить ему столько душевной боли. Он злился на свою слабость. Неужели женщина может так на него повлиять? Он чувствовал беспомощность и тупую боль оттого, что Даия, даже не подозревая, вонзила в него меч безразличия. У Махди не было оружия для сражения с таким взглядом и таким чувством. Он пытался себе внушить, что ничего этого нет, однако тягостное состояние не проходило. Тогда он постарался привлечь внимание Даии интересными рассказами и остроумными шутками. Но он знал: ей он совсем не интересен, и она слушает его только из вежливости.

Рука Махди сжала эфес меча. Может, ему убить Муссу? Глубокой ночью это было бы совсем несложно; убить и обставить все так, словно Муссу убили шамба. Даже Даия ничего бы не узнала. Нет. Такое для него немыслимо. Муссу он убьет в честном поединке, безупречно, не уронив достоинства. Рано или поздно ему все равно придется это сделать, учитывая удар, нанесенный Муссой на джемаа. В том, что из поединка с полукровкой он выйдет победителем, Махди не сомневался. Однако Мусса казался совершенно равнодушным к взглядам Даии и ни разу не взглянул на нее сам. А вдруг это хитроумная уловка. Вдруг они с Даией сговорились и ночью куда-нибудь скроются, насмехаясь над глупостью Махди?

– Я видел твой взгляд, – сказал он Даии, когда они наконец-то остались наедине.

Махди смотрел на нее ранеными глазами, а за обманчиво кротким голосом скрывался человек, подверженный внезапным вспышкам ярости.

– Не понимаю, о чем ты, – соврала Даия, сердце которой забилось от упрека.

Неужели она потеряла бдительность и Махди все увидел?

– Это было совсем недавно, в лагере, когда мы ужинали. Ты вроде бы говорила со мной, а сама не сводила глаз… с него.

– У тебя разыгралось воображение, – сказала Даия и покраснела. – Махди, я поклялась стать твоей женой. Разве ты не слышал моих слов?

– Слышал, но на меня ты смотришь совсем не так. Твое сердце не живет в согласии с твоими словами. Я убью его, и на этом все кончится.

– Нет! Ты не посмеешь! – слишком торопливо произнесла Даия, зная, что Махди следит за ней, но ничего не могла с собой поделать.

Она опасалась за жизнь Муссы. Махди убивал людей и по менее серьезным причинам. Непонятным образом все зашло слишком далеко. Ее вело сердце, а она послушно следовала и теперь рисковала всем, что ей дорого. Неужели она такая легкомысленная женщина? Неужели ее так легко сбить с избранного пути?

В тот момент она поняла, что должна убрать желания сердца подальше, отказаться от запретных мыслей и вспомнить о своей чести. «Я должна сойти с этой дороги, – мысленно твердила она себе. – Я не предам Махди. И не подвергну опасности Муссу, который все равно ко мне равнодушен. Я выбрала свой путь».

– Махди, он не сделал ничего предосудительного. Ты напрасно гневаешься на него. Оставь его в покое.

– А во время твоей с ним поездки из Иделеса?

– Это была всего лишь совместная поездка. Мы вместе ехали из одного места в другое. Мусса вел себя очень достойно. Такова суть. Я поклялась тебе в верности, и так тому и быть, – сказала она твердым голосом, однако Махди все равно не поверил.

– Я запрещаю тебе когда-либо снова ездить с ним.

От этих слов Даия взвилась:

– Запрещаешь? Этому тебя научили твои сенусситы? Ты из-за этого целыми неделями пропадаешь у них, перенимая их обращение с женщинами? Или ты намерен размахивать перед женой Кораном, как палкой? Учти, Махди, я не ослица, чтобы учить меня палкой! Ты не смеешь ничего мне запрещать! Ты вообще не вправе мне что-либо разрешать или запрещать! Прибереги свои приказы для имрадов, для тех, кто тебе подчиняется!

– Не клевещи на сенусситов, Даия. Они святые люди. Их дело праведное.

– Святые люди, которые учат недоверию?

– Я не желаю об этом спорить. У меня и в мыслях не было приказывать тебе.

– Махди, мне хочется, чтобы ты научился убеждать. Так было бы лучше для нас обоих.

Махди перед ней был беспомощен. Сенусситы не простили бы какой-то женщине подобного оскорбления да еще и высмеяли бы его за слабость. Но Даия не была какой-то женщиной, а сенусситы – по большей части арабы – не понимали образа жизни и традиций туарегов. Обостренная гордость туарегов и такая же обостренная независимость не позволяли им навязать свою волю другому даже во имя Аллаха. Махди молился о наставлении, но оно не приходило. Это он был пленником Даии, а не наоборот. Никогда она не станет податливой и покладистой. Такое вообще несвойственно ихаггаренским женщинам, а ей тем более. Даия была свободной, слишком свободной. Замужество не привяжет ее к нему, однако Махди молил Аллаха, чтобы оно помогло.

Он попытался загладить вину:

– Прости меня, Даия. Я наговорил сгоряча, не подумав. Я вовсе не хотел тебя обидеть. – Даия молча кивнула, и он продолжил: – Вот разберемся с французами, и мы сразу поженимся, – сказал Махди и торопливо добавил: – Конечно, если ты этого хочешь.

– Да, – ответила она, мысленно напомнив себе, как ей повезло с избранником, и в то же время появление французов радовало ее, давая ей дополнительное время. – Конечно. Я уже говорила. После французов.

На этом они расстались, оба неудовлетворенные.

В последующие недели Махди странствовал по пустыне, подготавливаясь к столкновению с французами. Однако конфликт с Даией продолжал занимать все его мысли, не отпуская даже во время разговоров с Тамритом, упрекавшим Махди в невнимательности. Более того, думы о невесте одолевали его и когда он молился, простершись перед Богом.

Прежде Махди всегда умел сосредоточиваться. Однако сейчас, невзирая на все усилия, он не мог отринуть мысли о Даии. Он должен как можно скорее жениться на ней. Но и этого было недостаточно.

Мусса! Махди снедала ненависть к этому икуфару.

Мусса. Разве не Мусса украл у него аменокаля? Его родного отца? И так ли уж важно, входило это в намерения двоюродного брата или сам отец проникался к Махди все бо́льшим безразличием, привечая у себя в шатре одного Муссу, словно тот, а вовсе не Махди был его единственным сыном?

Имело ли это какое-то значение сейчас, в отношениях с Даией? Неужели он позволит Муссе вслед за отцом забрать у него и любимую женщину?

Нет, одной женитьбы будет недостаточно. Он должен поквитаться с Муссой.

Экспедиционный караван продолжал свой путь и почти прошел через равнину Амадрор, где нет ничего, кроме раскаленного гравия. На юге наконец-то обозначилось Ахаггарское плато. С появлением проводников Аттиси маршрут экспедиции сдвинулся на двадцать градусов к востоку. Заметив это, офицеры насторожились, поскольку ифорасские туареги не отклонялись от намеченного маршрута, но были вынуждены оставить свои опасения при себе, когда подполковник спросил, кто из них возьмется указывать путь.

Амадрор начинал терять свое удручающее однообразие. Появлялись участки песка, на которых кое-где росли акации. Над головой часто пролетали одиночные птицы и даже небольшие стаи. Участники экспедиции показывали на них друг другу, встречая криками и смехом.

На равнине появились холмики, которые через какое-то время превратились в холмы, а те – в скалы Ахаггара. Вверх тянулись причудливые вулканические пики и шпили. Казалось, их окружала переливчатая фиолетовая дымка. Французы никогда еще не видели подобных мест и ехали в зачарованном состоянии. Верблюды ступали осторожно, так как гравий сменился мелкими камнями и острыми обломками скал, обходить которые становилось все труднее. Это замедляло прохождение. Порой караван растягивался более чем на два километра, представляя собой колышущееся нагромождение верблюжьих горбов, корзин, мешков и людей, медленно ползущее по скалистым ущельям и протяженным вади. Поранив ноги, верблюды стонали так, словно раны были смертельными, и унылое эхо усиливало их стоны, многократно отражаясь от каменных стен. Казалось, эти «корабли пустыни» заботятся сейчас только о собственных ногах в ущерб поклаже, которая сползала у них набок или вовсе падала, вынуждая погонщиков останавливаться и возвращать ее на место. В самых тяжелых местах люди спешивались и вели животных за собой.

В один из дней, поздним утром, караван вышел на обширный открытый участок среди гор. Они находились вблизи массивной вершины, называемой проводниками Серкут. На вопросы французов проводники отвечали редко и с заметной неохотой. Но сейчас один из них подъехал к Флаттерсу. Туарег указал на понижение у края площадки. Судя по цвету гранитных стенок, прежде там была вода.

– Мы рассчитывали найти воду в этой гельте, – сказал туарег, и Эль-Мадани перевел его слова подполковнику. – Дождей было мало, и она пересохла. Идти дальше с имеющимися запасами воды нельзя. Мы добирались сюда четыре дня. В течение ближайших семи дней нам не встретится ни одного колодца. – Проводник указал на долину, которая уходила в сторону дальних гор, теряясь из виду. – Там есть другой колодец – Тадженут. Верблюды дойдут туда за полтора часа. Мы должны наполнить бурдюки.

– Так тому и быть, – ответил подполковник, всматриваясь в долину. – Сделаем небольшой крюк.

– Нет, – решительно покачал головой туарег. – Поход туда слишком труден для вьючных верблюдов. Вы должны нагрузить их только бурдюками, а всю остальную поклажу оставить здесь до нашего возвращения.

Переводя ответ туарега, Эль-Мадани осмелился дать подполковнику совет. Обычно молчаливый, сержант не боялся говорить открыто, когда дело казалось безопасности его людей.

– Господин подполковник, можно мне вставить пару слов?

– Чего тебе, Мадани?

– С вашего позволения, было бы лучше идти к колодцу всем караваном. Я не доверяю туарегам. Это же их излюбленный прием. Они хотят разделить наши силы, чтобы ослабить нас. А в нашем караване нет разведчиков, чтобы…

– Довольно, Мадани! – взвился подполковник. – Твои советы неуместны. – (Экспедиция не впервые пополняла запасы воды таким образом. На пересеченной местности это казалось вполне разумным.) – Когда мне потребуются твои наставления по части действий, я к тебе обращусь.

Флаттерс не старался говорить тихо, и ближайшие к нему стрелки слышали, как он отчитал сержанта, но приняли это спокойно, даже не пытаясь возражать. Эль-Мадани высказал свою точку зрения, подполковник ее отверг. Репутация сержанта не пострадала. Подполковник повернулся к капитану Массону. Тот внутренне согласился с доводами Эль-Мадани о нецелесообразности разделения сил, но уже давно перестал спорить с подполковником.

– Капитан! Распорядитесь, чтобы с верблюдов сняли поклажу. Всех навьючить бурдюками для воды. Пусть Кавур и Деннери возьмут пятнадцать человек для охраны и заливки воды. Де Врис и еще пятеро будут осуществлять наблюдение на подступах к колодцу. Остальные будут ждать здесь под командованием Диану. Мы с вами поедем на лошадях. Доктор и инженеры могут присоединиться к нам, если пожелают.

Отдав распоряжение, подполковник перебрался с верблюда на лошадь и двинулся вверх по склону холма в сторону колодца Тадженут.

Странствия Муссы длились уже четвертую неделю. Покинув Абалессу, он прибыл в Адмер, где совещался с кель-ови о ценах на соль и верблюдов. Оттуда он с небольшим караваном отправился в Тимиссао. После этого ему пришлось разрешать спор о пахотной земле между вассальными семьями даг-ралли и иклана Тавсита. Ихаггарены постоянно занимались такими делами, однако сейчас они казались Муссе бессмысленными. Его злила необходимость решать второстепенные вопросы на юге в тот момент, когда с севера к Ахаггару приближалась французская экспедиция. Он знал, как это отразится на его репутации. Приказ аменокаля ложился пятном на его честь. «Аменокаль мне не доверяет», – думал Мусса. А ведь он не давал никаких поводов для недоверия, если не считать, что был наполовину туарегом и наполовину французом. Полукровка. Словно болезнь, это сопровождало его всю жизнь.

В этом путешествии было и одно светлое пятно. В Адмере торговец показал ему редкий манускрипт, тщательно исполненный и красиво переплетенный. То были предания, которые, если верить торговцу, собрал и записал некий египетский марабут. Так это или нет, Мусса не знал, поскольку не умел читать по-арабски, но, едва взяв в руки и полистав книжечку в переплете из тисненой кожи, инстинктивно почувствовал ценность манускрипта. Увидев раритет, он сразу подумал о Даии, которая неутомимо обучала грамоте детишек своего аривана. Он представил, как она читает им отрывки из этой книжки, и от мысленной картины ему стало тепло на душе. Он купил манускрипт, завернул в промасленную ткань, решив преподнести Даии в качестве свадебного подарка.

Недели странствий не притушили в Муссе грусть и тоску, охватывавшие его всякий раз, когда он думал о ней. После джемаа, поздно вечером к нему пришел Махди. После того как они схлестнулись в шатре аменокаля, Мусса ожидал поединка, однако Махди был непривычно спокоен. Он начал расспрашивать Муссу о намерениях, но скованность мешала ему говорить. Махди замолчал, так и не задав главного вопроса. Мусса догадался сам.

– Она мне четко и ясно сказала, что вы собираетесь пожениться. Разве это не так? Брат, я не собираюсь вам мешать.

Наутро сам аменокаль объявил о свадьбе. Начались обычные в таких случаях приготовления. Как бы трудно ни было Муссе, он уважал выбор Даии. Пусть получает такого мужа, какого выбрала.

Накануне своего отъезда на юг Мусса зашел к матери проститься. Они говорили об обыденных вещах, но Серена по глазам сына поняла: его что-то тревожит, и спросила, что именно.

– Ничего особенного, – пожал плечами Мусса.

– А я думала, это из-за Даии, – сказала Серена, продолжая заниматься выделкой кожи.

– И вовсе нет, – с излишней торопливостью ответил он.

Мусса пытался уклониться от материнского взгляда, однако ему это никогда не удавалось. Сейчас он не видел надобности притворяться.

– Даия – невеста Махди. Они собираются пожениться. Я это слышал от обоих.

Серена отложила нож:

– А что на это сказал ты?

– Я сказал, что не стану им мешать.

– Мусса, я спрашиваю не о твоем разуме. Я спрашиваю о сердце.

– Это одно и то же.

Серена улыбнулась:

– Мусса, я не понимаю, почему верблюд сразу узнаёт о твоих чувствах, а перед женщиной ты таишься. – Серена встала, разворошила угли в очаге и занялась приготовлением чая. – Когда я встретила твоего отца и сказала, что хочу выйти за него, аменокаль упрекнул меня в своекорыстии и в том, что я думаю только о себе. По его словам, мое желание было в корне неправильным. Вся наша знать и марабуты целиком соглашались с ним. Разум мне говорил, что аменокаль прав. Одно только сердце не соглашалось с доводами соплеменников. Но, едва увидев Анри, я безошибочно знала, что послушаю сердце. Должна ли я тебе говорить, кто оказался прав?

Мусса постоянно вспоминал разговор с матерью, думал о том, что могло бы быть и что будет на самом деле. «Малеш, мактуб», – говорил в таких случаях имам. Чему быть, тому быть. Так написано. Мусса передернул плечами. А написано ли? И все ли подчинялись написанному? Мусса выплеснул остывший чай на угли костра и встал, собираясь поохотиться с Такой… Мехари, двигавшегося в его сторону, он не столько увидел, сколько почувствовал. Кого же занесло в эти места, далекие от караванных путей? Подойдя к сумке, висевшей на боку его верблюда, Мусса достал бинокль в медном корпусе и навел на всадника, двигавшегося в облаке пыли. Это был Люфти. Раб торопился к нему так, словно спасался от пожара. Наконец, увидев хозяина, Люфти замахал руками:

– Хамдуллила! Я тебя нашел, господин. Хвала Аллаху!

У верблюда от быстрого бега по жаре были выпучены глаза. Он натужно дышал.

– Смотрю, ты не щадил своего скакуна, и это на таком-то пекле, – встревожился Мусса. – Никак в ариване что-то случилось?

– Не волнуйся, господин. Там все в порядке. Но госпожа Серена угрожала мне множеством несчастий, если я спешно не разыщу тебя. В Тимиссао я опоздал всего на одну ночь. А потом – Аллах мне свидетель – я потерял твой след! – с гордостью и недоверием признался Люфти.

Уж если раб, учивший его премудростям передвижения по пустыне, потерял его след! Такое признание дорогого стоит.

– Ты хорошо обучился, господин, если твой раб в этом признаётся! Никакие дьяволы тебу тебя не найдут, можешь быть уверен! А ведь было время… Ладно, нечего поминать старое! – Люфти соскочил на землю, вытащил из-под одежды кожаную сумку и осторожно извлек из нее письмо. – Хозяйка послала тебе это и наказала прочитать как можно быстрее.

Мусса сразу узнал материнский почерк.

Мусса! Надеюсь, мое письмо застанет тебя в добром здравии. Пишу по-французски, чтобы никто не узнал об этой новости. Жена аменокаля показала мне послание, полученное от французской экспедиции и адресованное Ахитагелю. Он в это время уже уехал в Ин-Салах, и потому жена попросила меня вскрыть и перевести письмо. Оно было ответом на прежнее послание от Ахитагеля и касалось места встречи и маршрута, предложенного французами. Они также просили о встрече с самим аменокалем. В конце перечислялись имена некоторых офицеров из состава экспедиции. Одним из них… мне пришлось перечитать это место несколько раз, дабы убедиться, что я не ошиблась… так вот, одним из них был лейтенант Поль де Врис. Я не верила своим глазам! Учитывая возраст, он вполне мог стать армейским офицером. Даже после случившегося с его отцом я могла легко себе представить Поля в военной форме. Мужчины в роду твоего отца неизменно выбирали военную карьеру. И, судя по всему, он осуществил свою детскую мечту и попал в пустыню. Мусса, ты только подумай! Разве это может быть кто-то, кроме нашего Поля? Это после стольких лет молчания!

Но у меня была и другая причина тебе написать. Я узнала, что в Ин-Салахе с аменокалем, в числе прочих, должен встретиться некто Тамрит аг Амеллаль. Я никогда не рассказывала тебе об этом человеке. Не считала нужным, поскольку думала, что он исчез навсегда. Когда-то этот человек пытался подлым образом расправиться с твоим отцом. Говорят, он вступил в секту сенусситов, которые полны решимости помешать экспедиции подполковника Флаттерса. Не знаю, насколько это правда, но Тамрит жестокосерден и полон ненависти. Ему знакомо лишь вероломство. От его участия можно ждать только бед.

Чувствую, вокруг французской экспедиции что-то затевается, но внешне это не проявляется никак. Я и представить не могла, что ихаггарены умеют быть настолько скрытными. Если ты узнаешь, каким маршрутом пройдут французы, то одновременно узнаешь и о намерениях наших соплеменников. Если французы повернут на запад, это добрый знак. В таком случае они пройдут вблизи Абалессы и беспрепятственно двинутся дальше на юг. Но если они свернут на восток, к Серкуту, значит они обречены.

Как же мне сейчас не хватает прежнего аменокаля! Твой абба сумел бы дать тебе дельный совет. Вынуждена признаться, что я на такое не способна. Если дойдет до трагических событий, тот факт, что французы сами в этом виноваты, не уменьшает степени трагедии. А то, что среди них может оказаться наш Поль, вызывает у меня страх за него. Возможно, уже слишком поздно что-либо предпринимать.

Постоянно думаю о тебе. Да будет твое путешествие безопасным!

Мусса сел на землю и еще раз прочитал письмо.

Поль!

При мысли о двоюродном брате его сердце радостно забилось. Муссу охватило волнение. Нахлынули воспоминания. Все эти годы Мусса не переставал задаваться вопросами о судьбе Поля и часто думал о нем. И на тебе! Поль здесь, в пустыне! Какая удивительная новость! Мусса взглянул на дату письма. С момента написания прошло три недели. Черт бы побрал аменокаля, уславшего его подальше от французов! Мусса безошибочно знал, как ему действовать.

– Люфти, дай своему верблюду отдохнуть. Затем возвращайся в ариван, – распорядился Мусса, торопливо укладывая свои вещи в сумку. – И никому не говори, что видел меня.

– Даже демон Кель-Асуф[65] не сможет выведать это у меня, – пообещал Люфти. – Господин, а куда теперь отправишься ты?

– Точно не знаю. Поеду искать французов.

Мусса вдруг вспомнил о подарке и вытащил из сумки манускрипт. Потом достал бумагу, ручку и быстро написал послание Даии.

Даия!

Пусть тебе будет приятно читать детям из этой книги и знакомить их со светом ее мудрости. Возможно, однажды ты научишь и своего ребенка жизни, читая ему слова отсюда. Желаю тебе большого счастья в браке.

Мусса

Ему хотелось сказать намного больше, но он не знал, как это выразить. Все было слишком личным, а записка не должна компрометировать Даию. Покачав головой, Мусса порвал записку и написал новую, повторявшую первую, но без слов «в браке». Возможно, мать была права, и его сердце пока не готово отступиться.

– А вот это отдашь госпоже Даии, – сказал Мусса, подсовывая сложенную записку под шнурок, которым был перевязан подарок.

– Непременно, господин.

Пришпорив верблюда, Мусса поехал на северо-восток. Люфти провожал хозяина взглядом, пока тот не превратился в пятнышко. Вскоре исчезло и оно.

Глава 24

Солнце плясало на воде, которая наполняла выдолбленный в скале желоб. Солнечные блики отражались на золотистых шеях животных, превращаясь в размытые желтые пятна. Сгрудившись возле водопоя, верблюды жадно и шумно, литр за литром, поглощали воду. Мышцы на их длинных глотках перекатывались в одном ритме с солнечным светом, поднимавшимся по склоненным верблюжьим шеям. В ветвях тамарисков резвились и порхали две красные мунии, которых ничуть не тревожил шум внизу.

Французы расположились в тени деревьев лицом к колодцу Тадженут и смотрели, как шамба, взмокшие от жары и напряжения, наполняли водой желоб и кожаные бурдюки. Колодец был глубоким. Один шамба опускал в его темные недра веревку с ведром, ждал, когда оно ударится о дно, после чего дергал веревку, пока ведро снова не появлялось над поверхностью воды. Тогда шамба начинал его поднимать, перехватывая веревку то правой, то левой рукой и ощущая тяжесть наполненного ведра. Под грязной одеждой проступали напрягшиеся мышцы. Так продолжалось, пока он не подтягивал ведро к себе и не выливал воду в бурдюк, подставленный помощником. На его место вставал другой шамба; этот, зачерпнув воды, выплескивал ее не в бурдюк, а в желоб для верблюдов. Оба трудились быстро, но, чтобы наполнить все бурдюки и напоить всех верблюдов, требовалось не меньше часа. Лошадей напоили первыми. Так делали всегда. Жару эти великолепные породистые животные переносили гораздо тяжелее верблюдов. Напоив лошадей, проводники, оставленные Аттиси, сразу же повели их пастись на редкие пятачки травы, разбросанные по каменистой долине.

Капитан Массон отставил жестяную кружку. Какое-то время он рассеянно следил за бликами солнца на верблюжьих шеях, затем вновь взялся за кружку. Мысли его были далеко. Он вспоминал прекрасные, прохладные вечера в Париже. И вдруг что-то нарушило это дремотное состояние. Какое-то тревожное ощущение. В затылке появилось тепло и покалывание, словно его слегка тронули за волосы. Это чувство охватывало его не впервые, но определить источник ему не удавалось. Тогда он торопливо огляделся по сторонам.

Подполковник, занятый разговором с доктором Гиаром и инженерами Беринже и Рошем, пил чай, вместе с другими ожидая, когда шамба закончат свою утомительную работу. Разморенные солнцем стрелки разбились на кучки и тихо беседовали между собой, опираясь на винтовки. Реми Кавур с остальными находились наверху, за гребнем, следя за тянущейся цепью верблюдов. Кажется, это были последние из еще не напоенных животных. Массон задержался взглядом на фигуре Реми. Сержант стоял, не выказывая признаков беспокойства. Верблюды тоже вели себя спокойно, а красные мунии продолжали резвиться.

Капитан мысленно пожал плечами и снова погрузился в полудрему, нарушаемую лязгом ведер и плеском воды.

Двигаясь за последними верблюдами, Реми Кавур поднялся по склону холма. Он шел пешком, ведя за собой своего верблюда. Миновав гребень, он взглянул вниз. Его глаза повсюду натыкались на верблюдов, пьющих воду, просто стоящих или опустившихся на четвереньки, как это умеют делать только верблюды. Он поймал взгляд капитана Массона; взглянув на него, капитан тут же отвернулся. Зной донимал, но в остальном место было вполне спокойным. Потом Реми увидел, как туареги куда-то повели напившихся лошадей. Лошади пытались задержаться и пощипать скудную траву, однако проводники дергали их за поводья, не давая остановиться. Это показалось сержанту странным.

Он перевел взгляд на змеящийся спуск, который тянулся по крутому склону. Сплошные камни. Как же ему сейчас не хватало лошади! Эти несчастные верблюды умели с неуклюжей грациозностью передвигаться по песчаным равнинам, однако на пересеченной местности вся грациозность исчезала. Оставалась одна неуклюжесть. Верблюд, которого вел Реми, перебирался через крупный камень, когда взгляд сержанта зацепился за что-то движущееся внизу по левую руку от него. Это был туарег-проводник на верблюде и двигался он туда же, где недавно скрылись его соплеменники вместе с лошадьми. Нагромождения валунов загораживали обзор всей западной части долины. «Неужели там проход? – подумал Реми. – Они что же, украли лошадей и бросают нас здесь?» Он сложил руки рупором и крикнул. Проводник обернулся через плечо и лишь сильнее пришпорил верблюда. Что же делать? Ошеломленный таким поворотом событий, Реми сдернул с плеча винтовку, потом взглянул на офицеров внизу. Те ничего не видели из-за верблюдов, толпящихся вокруг колодца. Стрелки – эти чертовы дурни! – вообще стояли спиной. Похоже, кроме туарега, его крик не услышал никто.

Реми вскинул винтовку.

Один из инженеров рассказывал анекдот. Доктор Гиар улыбался и делал вид, что слушает. Его внимание было поглощено сражением с собственным кишечником. Вот уже несколько дней Гиара мучили судороги. Конечно же, всему причиной вода, которую он, опытный врач, выпил некипяченой. Вот тебе и заслуженное наказание. Чай не принес ему никакого облегчения. Гиар поморщился. Надо бы уединиться за валуном и опорожнить желудок.

Доктор сидел, подтянув колени к груди, чтобы хоть как-то уменьшить спазмы. Кружку он держал вровень с коленями. Он наклонился, чтобы поставить кружку на землю и затем встать. И вдруг кружка взорвалась у него в руках, а ее куски полетели ему в грудь. Гиар повалился на спину. Он ничего не услышал, совсем ничего. Возникло ощущение, будто его доской ударили в грудь. Кому и зачем это понадобилось, он понятия не имел, равно как не понимал, что за чертовщина приключилась с его кружкой.

Поль находился где-то посередине между временным лагерем и колодцем. Он дважды спускался вниз и поднимался обратно. Туарег не преувеличил: добираться сюда было нелегко, но верблюд Поля оказался выносливее остальных животных и двигался уверенно, хотя и медленно.

Недотепа носился повсюду, наслаждаясь свободой. Пес исследовал естественные пещеры, что-то вынюхивал и бегал среди камней. При каждом удобном случае он норовил проскочить между ног хозяйского верблюда. Однажды, не выдержав, верблюд лягнул пса, но полученный урок ничему не научил Недотепу. Он просто стал бегать еще быстрее.

Поль остановился, чтобы поговорить с Эль-Мадани. Тот вместе с четырьмя стрелками нашел себе удобное место, откуда можно было наблюдать за тропой. Полю нравился этот немолодой, умудренный жизнью человек. Эль-Мадани было около пятидесяти. Двадцать лет он провел на французской службе и знал множество историй о жизни в пустыне и о прежних днях в Акабли. Из всех алжирцев только он приветливо относился к Недотепе. У сержанта были добрые карие глаза. Поначалу он постоянно улыбался, но с недавнего времени перестал.

– À votre santé, Lieutenant[66].

– И тебе тоже, Мадани… Что-то не так?

– Да вроде ничего, но мне не верится, – проворчал сержант, всматриваясь в окрестности. – Какое-то нехорошее ощущение. День уж больно тихий.

– Я думал, ты порадуешься тишине, – засмеялся Поль.

– Порадуюсь, когда эти горы превратятся в воспоминания, – сказал Мадани. – Туареги – коварные сыны шлюх. Доверять можно только тем, кто лежит в могилах. В Акабли они частенько торговали краденым, убив прежних владельцев. А грабили они целые караваны. Потом приходили другие караваны и покупали у туарегов. Еще через какое-то время все те же товары вновь появлялись в Акабли и опять у туарегов. – Он покачал головой. – А в тех караванах люди держались вместе и не разделялись, как в нашем. – Эль-Мадани плюнул и продолжил наблюдение.

– Пока все у нас идет без приключений.

– А вот и нет. Взгляните-ка туда. – Эль-Мадани махнул в южном направлении.

Оттуда во весь опор двигался всадник на верблюде, сопровождаемый собаками экспедиции. Это был проводник, оставшийся в основном лагере.

– Что это он затеял? – удивился Поль.

– Ни один туарег просто так не помчится по жаре, – сказал Мадани. – Он удирает от нас.

– Похоже, ты прав. Нужно срочно сообщить подполковнику.

Оба развернули верблюдов. В это время из-за скал выскочил Недотепа. В зубах у пса была зажата ящерица, хвост которой раскачивался, словно язык.

– Недотепа, в сумку!

Пес остановился и умоляюще заскулил.

– В сумку! – резко повторил Поль, верблюд которого уже начал спуск.

Недотепа бросил ящерицу, подбежал к верблюду и, выбрав нужный момент, подпрыгнул. Они с Полем хорошо освоили этот маневр. Поль одной рукой поймал пса за передние лапы и, воспользовавшись инерцией собачьего прыжка, поднял Недотепу, развернул и засунул в сумку. Пес принял привычную позу, положил голову между лапами и угрюмо проводил взглядом удалявшуюся ящерицу.

Проехав еще какое-то время, Поль услышал крики и звук, похожий на гул отдаленного грома.

Махди улыбнулся. Его винтовка была самой новой. Он специально упражнялся в стрельбе, однако сознавал, что на самом деле ему просто повезло.

Честь начать расправу с экспедицией Аттиси предоставил ему. Алжирские стрелки находились ближе всего. Они переминались с ноги на ногу, опираясь на свои винтовки. Но алжирцы были единоверцами. Поэтому Махди выбрал одного из неверных, пьющего чай.

Жестяная кружка послужила отличной мишенью. Неверный удачно держал ее: солнечный луч, игравший на круглой стенке, сам указывал направление прицела. Махди улыбнулся в складки своего тагельмуста и нажал на спусковой крючок.

Доктор Гиар опрокинулся назад, отчего пуля попала не в грудину, а прямо в сердце. Крови было мало, поскольку остановившееся сердце уже не могло перекачивать кровь. Руки оказались у него за спиной, ноги нелепо торчали в разные стороны. Погасшие глаза смотрели в небо, а на лице застыло изумление.

После выстрела Махди тишину долины нарушили еще два десятка выстрелов и пронзительные крики сотни туарегских воинов, устремившихся к колодцу с западной стороны. Громко стучали копыта их верблюдов, а с места стоянки, надежно укрытого на гребне, вниз неслись ритмичные звуки тобола, барабана войны. Каждый звук уже сам по себе был устрашающим, но вместе с другими они создавали звучащую стену ужаса, усиливаемую окрестными скалами.

Увидев рухнувшего доктора, подполковник Флаттерс и капитан Массон отреагировали мгновенно. Их богатый боевой опыт и воинский инстинкт подавили более естественную склонность тела оцепенеть от жутких звуков атаки туарегов. Оба распластались на земле, откатившись от убитого Гиара, схватили свои винтовки и начали с колена стрелять по воющей синей орде, несущейся навстречу. Оба искали глазами лошадей, чтобы стрелять из седла и иметь возможность передвигаться, но лошади куда-то пропали. Значит, придется сражаться на земле, держась спиной к колодцу. В их руках чувствовалась уверенность, движения были точными, каждый выстрел попадал в цель. Но туареги превосходили численностью и напирали, двигаясь наперекор яростному огню французов. С какой бы скоростью ни стреляли офицеры, туареги приближались еще быстрее. Французские пули косили людей и верблюдов. Возникшие заторы мешали тем, кто двигался сзади. Туареги спрыгивали с верблюдов и пробивались сквозь месиво тел и туш, атакуя французов. А те продолжали стрелять, не останавливаясь ни на мгновение.

В какой-то момент у подполковника закончились патроны. Запас находился в сумке на ремне. Он полез туда и яростно дернул металлическую защелку. Драгоценное время было упущено. Прорвавшись сквозь груду тел, на него набросился туарег, неистово размахивая копьем, пока острие не пробило Флаттерсу плечо. Боли он не почувствовал, только тяжелый удар, после которого выронил винтовку. Подполковник споткнулся о валявшиеся тела, но устоял на ногах и здоровой рукой потянулся за саблей. Выхватив саблю, Флаттерс парировал несколько ударов копьеносца, нанеся свой, оказавшийся смертельным. Туарег упал, однако на его месте появился другой, потом еще. Они навалились на подполковника. Сверкнув на солнце, лезвие тяжелого туарегского меча перерезало Флаттерсу горло. С момента убийства доктора прошло менее трех минут.

У капитана Массона тоже закончились патроны. Тогда он вытащил пистолет и стал стрелять в упор по наседающим туарегам. Перед ним вырос целый холм из мертвых тел, но он знал, что обречен. Он видел, как упал сержант Деннери, как подмяли стрелков, находившихся рядом. Шамба у колодца полегли почти одновременно с Гиаром, попав под яростный туарегский залп. Однако Массон продолжал стрелять. У него не было времени целиться в прорези, оставленные тагельмустами, но и потребность в этом отпала. Капитан и так слышал их тяжелое дыхание, шелест одежд и, конечно же, их жуткие пронзительные крики. Туареги набросились на него. Меч вонзился ему в ключицу, располосовав грудь и оставив громадную зияющую дыру. Наступило оцепенение. Второй удар Массону нанесли сзади, повредив спину. Где именно – он не знал, поскольку боли не почувствовал, просто сильный рывок, а затем жуткий звук разрезаемых внутренностей. Капитан продолжал давить на спусковой крючок, вдыхая запахи крови и пороха. Потом он упал на что-то мягкое, ударившись головой о землю. Его взгляд скользнул мимо напирающих туарегов и нашел тамариски. Красных муний в листве деревьев уже не было.

Реми выстрелил почти одновременно с Махди, опрокинув с верблюда убегавшего проводника. «Боже, скажи, что я поступил правильно!» – мысленно воззвал он. Через несколько секунд он услышал гул, увидел синий поток туарегских одежд, вырвавшийся из-за тех самых валунов, за которыми скрылись проводники с лошадьми, и все понял.

Он выбрал небольшую ровную площадку и хотел было заставить своего верблюда опуститься на четвереньки, но от жутких звуков бойни, происходящей внизу, животное в испуге раздуло ноздри и не желало подчиняться. Верблюд натянул поводья и двинулся вверх по склону, увлекая за собой Реми, ноги которого почти уже оторвались от земли. Пытаясь сдержать упрямца, сержант услышал, как что-то резко звякнуло, ударившись в скалу у него за спиной. Все ясно: нужно соорудить укрытие.

Достав из кобуры пистолет, Реми застрелил верблюда и отскочил, чтобы не придавило падающей тушей. Мертвый верблюд тяжело ударился о землю и стал сползать вниз, пока не уперся в выступ. В то же мгновение Реми притаился за тушей.

Сержант расстегнул пряжку ремня, снял патронную сумку и бросил рядом с собой. Потом передернул затвор винтовки, повернулся в сторону долины и открыл огонь. Поначалу стрелять было легко. Большинство туарегов ворвались в долину на верблюдах и, естественно, выделялись на фоне одичавшей массы верблюдов экспедиции. Реми бил без промаха, сосредоточенно, удовлетворенно хмыкая при виде падающих живых мишеней и считая их: six, sept, huit[67]. Он делал паузы, только чтобы взять очередную порцию патронов. Несколько туарегов заметили его и двинулись вверх по склону, но он легко, почти небрежно, перестрелял их. Он был один, однако занимал выгодную позицию. По его расчетам, он может удерживать свой плацдарм часами, до тех самых пор, пока все синие дьяволы не окажутся мертвы.

В первые же секунды верблюды экспедиции, оказавшиеся в долине, обезумели от страха. Они ревели, брыкались и мчались, не разбирая дороги, убегая от чудовищных звуков эха и надвигающихся туарегских всадников. Спасения из этого ада не было. Верблюды сталкивались друг с другом; кто-то падал и ревел от боли, затоптанный сородичами. Трещали кости ломаемых ног. Один верблюд угодил задними ногами в колодец. Передние повисли в воздухе, а морда уперлась в каменную кромку с противоположной стороны. Положение было неустойчивым. Верблюд отчаянно сучил передними ногами, пытаясь найти опору и выбраться. Но в этот момент на него наскочил другой верблюд, сломал ему шею и столкнул в колодец. Бока и задние ноги несчастного задевали за неровные стенки колодца, пока мертвый верблюд с шумом не погрузился в воду. Второй, потерявший равновесие, отправился следом, оглашая воздух предсмертным ревом.

Кто-то из верблюдов пытался вскарабкаться на почти отвесные склоны, ударяя ногами по камням. Все попытки кончались одинаково: верблюды теряли равновесие и скатывались обратно, сбивая тех, кто лез за ними. Верблюжьи тела сталкивались между собой, верблюжьи ноги переплетались чудовищным образом, и все это превращалось в золотистую лавину, состоящую из животной ярости и испуга. В одном месте она подмяла двоих стрелков, бьющих по туарегам, выбив у них винтовки и припечатав к земле.

Поль первым достиг вершины гребня, увидев море смерти, бушевавшее в долине. Густое зловоние крови, пороха и пота заставило его содрогнуться.

Ему хватило нескольких секунд, чтобы впитать в себя яркие цвета смерти и увидеть мертвых стрелков, офицеров и инженеров, синие молнии напиравших туарегов и столпотворение обезумевших от страха верблюдов. Он вполне представлял, как выглядела долина до его появления. Но он решительно не понимал происходящего сейчас. Причина была не в хаосе, не в зловонии и не в поражении, нанесенном экспедиции. Он не понимал того, что затеяли туареги, одержав победу.

Когда они собрались вокруг тел убитых членов экспедиции, казалось, их жажда крови только возросла. Их жертвы были мертвы, и это не вызывало сомнений. Окровавленные тела валялись в неестественных позах, не подавая никаких признаков жизни. Однако по всему чувствовалось: настоящая расправа туарегов еще только начиналась. Они забирали у убитых винтовки, сабли, кольца и все мало-мальски ценное, попадавшееся под руку. Потом они сорвали с трупов одежду, сложили голые тела в кучу и начали колоть, рубить и резать, отсекая руки, ноги, головы и пальцы и превращая убитых в липкое кровавое месиво. Одежду туареги подожгли, но из-за обилия крови она горела плохо.

И вдруг из потаенного места, недоступного глазам Поля, раздался звучный голос Тамрита аг Амеллаля. Поль не понимал слов, плывших над долиной и отражавшихся от амфитеатра стен. Туареги прекратили издеваться над мертвыми. Впрочем, по зловещей интонации можно было догадаться, о чем вещает туарегский главарь. Закончив, он повторил те же слова на арабском, адресуя свое послание не только туарегам, но и шамба.

– А неверные будут ввергнуты в ад, дабы Аллах смог отделить грешников от праведников. Грешников он соберет по кускам в одну кучу и навечно обречет на пребывание в аду. Вот что ждет тех, кто потерпел поражение. И сказал Аллах: «Я же вселю ужас в сердца тех, которые не веруют. Рубите им головы и рубите им все пальцы…»[68]

Поля начало тошнить. Он не мог остановиться. Он даже не мог повернуть голову в сторону. Все произошло слишком быстро, и то, что исторгал его желудок, покрывало шею мехари. Держась за живот, Поль подался вперед. Он сидел с закрытыми глазами, кашляя и давясь собственной блевотиной.

На гребень поднялся Эль-Мадани с четырьмя алжирскими стрелками и увидел младшего лейтенанта, которого выворачивало, и сцену внизу. Сержант почувствовал внутри знакомый привкус желчи, но он умел сдерживать позывы, пока не минет опасность. Огонь почти прекратился. Стрелял один Реми, пристроившись за мертвым верблюдом. Его положение было безнадежным. Верблюд Эль-Мадани остановился. Сержант сдернул с плеча винтовку, но вдруг понял: своим выстрелом от лишь выдаст их местонахождение. Поэтому он не стал стрелять, жестом велев солдатам сделать то же самое.

К Реми, оставшемуся без подкрепления, подбирались туарегские всадники. У него закончились патроны, но до этого он сумел уложить не менее двадцати туарегов. Схватив винтовку за дуло, он превратил ее в дубину. Для удобства сражения он взобрался на мертвого верблюда и сразу же был вынужден отражать атаку первого всадника. Реми пригнулся, увернувшись от туарегского копья, взмахнул винтовкой и нанес всаднику яростный удар снизу. Туарег покачнулся. Реми вцепился ему в грудь и сбросил с верблюда, потом снова взмахнул винтовкой, но в этот момент туареги обступили его со всех сторон.

Услышав пронзительные крики туарегов, Поль поднял голову. Он видел, как Реми замахнулся винтовкой и… В следующее мгновение тяжелый туарегский меч отсек сержанту левую руку, и она, все еще сжимая винтовку, медленно взлетела вверх, унося с собой силу Реми. Описав длинную дугу, рука вместе с винтовкой упала на землю. Самого Реми ударили копьем в грудь. Инерция удара лишила его равновесия. Реми покачнулся. Туарег пронзил его насквозь и опрокинул на землю, где сержант и умер, пригвожденный копьем, словно насекомое булавкой. Синие воины окружили его, и отвратительный ритуал срывания одежды и издевательства над мертвым телом повторился.

Рвотные судороги вновь сдавили Полю грудь. Он едва не выпал из седла. Эль-Мадани подъехал к нему, желая успокоить. Но слов, чтобы успокоить молодого парня, у него не находилось. Полю было стыдно, однако позывы на рвоту не позволяли даже шевельнуться. Он слышал, как Эль-Мадани почти шепотом произнес:

– Les chameaux.

Разум Поля не сразу отреагировал на это слово. Разум был поглощен увиденным, а тело пыталось очиститься, как умело. И вдруг до Поля дошло: «Верблюды!» Бойня возле колодца закончилась, но в основном лагере оставались люди, и все пешие. Без верблюдов погибнут и они. Туарегам даже не придется стрелять. Нужно собрать уцелевших верблюдов и вернуть их в лагерь. Эта мысль соперничала с новой серией рвотных позывов. Поль глубоко дышал, сосредоточившись на дыхании, затем выпрямился. Его лицо было мертвенно-бледным. К подбородку прилипли комки рвотной массы. Он вновь взглянул на долину. Уцелевшие верблюды разбрелись по всей долине, сбившись кучками. Да, животных еще можно собрать. Для этого нужно обойти место, где сражался Реми. У Поля появилась надежда. Он взглянул на Эль-Мадани. Тот внимательно рассматривал долину.

– Ты останешься здесь, – прошептал старому стрелку Поль. – Мы пойдем сами.

Он ожидал спора, но Эль-Мадани кивнул. Это дело требовало более молодых и выносливых ног. Здесь от сержанта будет больше толку.

– Вам надо торопиться, – сказал Эль-Мадани. – Они уже начали.

Он кивнул в сторону западного схода. Несколько туарегов выводили трофейных верблюдов. Поль соскочил на землю, взял винтовку и отдал короткие распоряжения стрелкам. Те быстро спешились, понимая неотложность действий. Без единого слова все пятеро стали спускаться по склону. Сделав несколько шагов, Поль вдруг остановился и, выругавшись, бросился к своему верблюду. Подбежав, он положил руку на сумку:

– Недотепа, останешься здесь!

Хозяйский приказ оказался ненужным. Шум и запахи убедили Недотепу, что сейчас лучше всего сидеть в сумке.

Эль-Мадани спешился, достал патроны и осмотрелся вокруг, ища удобное место для наблюдения и стрельбы.

Поль и четверо алжирских стрелков чуть ли не кубарем скатывались с каменистого склона, двигаясь с максимальной быстротой. Они успели обойти то место, где туареги издевались над телом Реми. Под бешеные вопли победителей все пятеро спустились в долину, исчезнув среди разбредшихся верблюдов. Поль и стрелки сгоняли животных, действовали на них криками, угрозами и уговорами, пытаясь собрать и вывести из долины. Поначалу им это не удавалось. После недавнего хаоса верблюды не знали, в какую сторону идти. Но к этому времени в долине стало значительно тише, и животные, более или менее успокоившись, начали откликаться. Стоило увести одного-двух верблюдов, остальные начинали двигаться следом.

Поль находился у восточного края долины, уйдя дальше всех и действуя в одиночку. Причиной того был его спуск. Поль дал крюк, а не пошел напрямик, как остальные. Верблюды надежно заслоняли его от вражеских глаз, а он делал все, чтобы не выходить за пределы своего живого заслона.

Собрав столько поводьев, сколько можно было удержать в одной руке, другой он сжимал винтовку. Сначала верблюдам от него доставалось, отчего один даже взбрыкнул. Потом Поль лишь слегка похлопывал прикладом по верблюжьим бокам, направляя животных то вправо, то влево, пока двое не побрели в нужном ему направлении. Потом к ним присоединились еще двое. Вскоре подтянулись и остальные верблюды. Привычное движение в стаде действовало на них успокаивающе.

Вскоре Поля окружало полтора десятка верблюдов. К его удивлению, животные брели именно туда, куда требовалось ему. Он продолжал уговаривать их, слегка похлопывая по бокам и убеждая не останавливаться. Поль то и дело приседал на корточки, чтобы взглянуть сквозь лес верблюжьих ног и сориентироваться. Сперва он не видел ничего, кроме ног и скал. В другой раз ему повезло больше, и он чуть не закричал от радости. Он заметил, что стрелки стали подниматься по склону холма, ведя с собой не менее полусотни верблюдов. Сверху их прикрывал Эль-Мадани. Самое приятное, что вокруг не было ни одного туарега.

Поль уже разгибал спину, когда один из ведомых им верблюдов взбрыкнул, вырвав из руки все поводья. Верблюды остановились, с презрением глядя на неумелого погонщика, затем развернулись и двинулись в другом направлении. Выругавшись, Поль бросился за ними, стараясь говорить спокойно, чтобы не напугать животных. Наконец ему удалось поймать троих, но от поимки четвертого он был вынужден отказаться, поскольку его самого заметила группа туарегов, находившаяся метрах в сорока. Туареги побежали в его сторону.

Это подхлестнуло Поля. Он спешно повел пойманных верблюдов туда, где находились остальные. Хорошо еще, они никуда не ушли, а просто стояли. И вновь Поль был вынужден заставить их двигаться в нужном направлении. Задача усложнялась тем, что верблюды быстро впадали в апатию, а ему еще требовалось следить за действиями «синих людей». Он вновь и вновь слышал ободряющие выстрелы винтовки Эль-Мадани, но не представлял, откуда они звучат. Он попытался сориентироваться, глядя вправо. Поля тревожило, что он больше не видит синих одеяний. А ведь туареги должны были бы уже настичь его. Он шел, пригибаясь к земле, осторожно подталкивая верблюдов, радуясь, что они дают ему прикрытие. Но они же загораживали ему обзор.

Потом он услышал голоса и все понял. Собирая четвероногих упрямцев, он упустил драгоценное время. Туарегам удалось вывести его из-под прикрытия Эль-Мадани. Они двигались перед стадом, которое он гнал, а он и не замечал. Туареги повернули верблюдов туда, куда им было нужно, и теперь дожидались Поля, держа мечи наготове.

Морщинистое, запыленное лицо Эль-Мадани расплылось в улыбке. Он прищурился и выстрелил. Хвала Аллаху, они почти исполнили задуманное! И туареги не смогли им помешать. Он уже видел ноги стрелков, гнавших верблюдов вверх по склону.

Туареги перестали стрелять. Теперь стреляла только винтовка Эль-Мадани. Сержант сразу понял причину внезапной тишины и обрадовался. У туарегов закончились патроны как для их старинной рухляди, так и для винтовок Гра, отобранных у жертв бойни.

Эль-Мадани продолжал регулярно стрелять, пока верблюды и люди не достигли гребня справа от него. Когда четверо стрелков оказались в безопасности, сержант переключил внимание на Поля. Между верблюжьими горбами и головами мелькала голова младшего лейтенанта. Эль-Мадани затаил дыхание. Впереди верблюдов, которых гнал Поль, двигалась почти дюжина туарегов. Лейтенант де Врис был оторван от своих и обречен на гибель.

Эль-Мадани переместил винтовку в сторону Поля, попытался прицелиться и тут же выругался. Поток верблюдов мешал стрельбе. Чтобы помочь Полю, сначала нужно перебраться на другую сторону. Сержант вскочил и, пригибаясь, бросился вперед, расталкивая верблюдов винтовкой. Но чертовы верблюды не давали ему пройти. Они брели по четыре-пять голов в одном ряду, низко опустив шеи и повинуясь крикам стрелков, не дававших им остановиться. Эль-Мадани втянуло в их поток. Он споткнулся о ногу верблюда и упал, больно ударившись коленями. Кое-как поднялся и снова упал. Верблюды тащили его с собой. Отчаяние сержанта нарастало с каждой секундой. Он терял время! Разъярившись, он ругал верблюдов, ударял винтовкой по ногам, пытаясь высвободить себе клочок пространства, чтобы встать и выбраться.

– Лейтенант! – кричал он, надеясь, что стрелки его услышат. – Помогите лейтенанту!

Поняв, в каком положении он очутился, Поль почувствовал жаркую волну страха.

– Боже мой! – прошептал он, вытаращив глаза и лихорадочно соображая, как теперь быть.

От поджидавших туарегов его отделяло шесть или семь верблюдов. Еще несколько секунд – и его увидят. Он безнадежно потерял время.

Не рискуя вставать во весь рост, он выпустил поводья верблюдов, идущих за ним, и достал из кобуры пистолет. Поль смотрел сквозь ноги передних верблюдов, выбирая момент. Осталось четыре верблюда, три… пора!

Сжав в руке винтовку, Поль выпрямился и что есть силы запихнул дуло в задний проход верблюда, шедшего впереди. Взревев от боли, тот метнулся вперед, сбил с ног четверых туарегов, споткнулся об одежду одного из них и тяжело рухнул еще на двоих. Поль выстрелил из пистолета в воздух и заорал во всю мощь своих легких. Остальные верблюды взбрыкнули и помчались прямо на туарегов.

Поль застал их врасплох, но лишился прикрытия. Он бежал со всех ног влево, высматривая в скалах место, где можно спрятаться. Если он сумеет добежать до больших столбов на восточной оконечности долины, может, тогда получится забраться наверх, туда, где остался Эль-Мадани. Это был его единственный шанс. Оглянувшись назад, он увидел столпившихся верблюдов, а еще ближе – синие одежды четверых туарегов, бежавших за ним. Они находились менее чем в пятнадцати метрах от него; до столбов – все сто. Поль выругался. Куда подевался Эль-Мадани? Винтовка сержанта замолчала. Времени самому стрелять по туарегам не было. Ну, уложит он одного или двоих, после чего остальные расправятся с ним.

Сапоги давали ему преимущество перед туарегами. «Синие люди» чувствовали себя здесь как дома, но зато его одежда и обувь не замедляли движений. Поль бежал, внимательно глядя под ноги. Если он споткнется – ему конец. Если сбавит скорость – ему конец. И если Эль-Мадани не возобновит стрельбу – тоже. Возможность погибнуть подстерегала его на каждом шагу, однако бег вызывал у Поля странное ликование. Он знал, что не погибнет, достигнет укрытия и останется в живых. Поль это знал, бросая взгляд на скалы и заставляя себя бежать быстрее. Казалось, он не бежит, а летит. Сила воли давала его ногам крылья.

Будучи на грани отчаяния, Эль-Мадани наконец протолкнулся сквозь верблюдов и выбрался на другую сторону. Он и не знал, что способен бегать так быстро. Добежав до края гребня, он распластался на животе. Затем, упираясь локтями, направил винтовку туда, где в последний раз видел Поля. Младшему лейтенанту каким-то образом удалось вырваться из кольца верблюдов, и теперь он бежал к восточному выходу из долины, настигаемый несколькими туарегами.

Старый воин сосредоточился, прицелился и начал стрелять.

Стрелки, пригнавшие верблюдов наверх, услышали, что Эль-Мадани возобновил огонь. Это заставило их взглянуть вниз, поскольку туареги преследовали и их. Подъем по крутому склону, да еще со стадом верблюдов, изрядно утомил алжирцев, не успевших еще и дух перевести. Но им было не до отдыха: туареги находились от них в каких-то тридцати метрах. Стрелки инстинктивно образовали цепь и вступили в бой.

Каменистый гребень холма, где сгрудились верблюды, был тесной и узкой площадкой, не позволявшей разбредаться. Спуск в любом направлении представлял опасность. Тропа, по которой их вели из основного лагеря к колодцу, и та была крутой и опасной с ее нескончаемыми зигзагами. Там, где они оказались сейчас, тропы в верблюжьем понимании отсутствовали вообще. Только отвесные склоны со всех сторон. Их было почти шестьдесят голов – громадная, движущаяся масса, потерявшая дорогу. Вместе с выстрелами к верблюдам вернулась недавняя паника, породив новую волну страха.

Стрелки, целиком занятые подбиравшимися к ним туарегами, не обратили на это внимание. А два верблюда, подошедшие к противоположному краю гребня, оступились и с испуганным ревом покатились вниз по крутому склону. Те, что находились поблизости, в страхе попятились, стремясь найти более ровное место и невольно толкая других. Вскоре все стадо пришло в движение, а оглушительный грохот выстрелов только усилил страх животных.

Страх требовал выхода, и выход нашелся. Не выдержав напора сородичей, один верблюд, стоявший у ближнего края, двинулся вниз, к колодцу. За ним мгновенно последовали другие, потом еще и… всего стада как не бывало. Стрелки спохватились, но слишком поздно. Оставалось лишь беспомощно наблюдать, как их тяжелый, рискованный труд пошел насмарку. Верблюды спускались вниз, двигаясь прямо к туарегам, и помешать этому было невозможно.

Эль-Мадани слышал шум, но не отвлекался. Он стрелял по туарегам, охотившимся за Полем. Одного он убил, но по чистому везению. Туареги находились далеко и бежали не в его сторону, а в противоположную, преследуя Поля. Их удаляющиеся фигуры мелькали среди скал. Эль-Мадани упорно продолжал стрелять, но все было тщетно. Он видел, как Поль приближается к каменным столбам восточной оконечности долины. Парень мчался, как газель, и сумел увеличить расстояние между собой и преследователями, но для Эль-Мадани место, куда бежал Поль, выглядело каменной ловушкой.

Однако Поль, не сбавляя скорости, достиг столбов и скрылся между ними. Эль-Мадани и сейчас продолжал стрелять по туарегам; выстрел сменялся лязгом затвора, а тот – новым выстрелом. Но надежда сержанта с каждой секундой таяла, а потом исчезла вместе с туарегами.

Отложив винтовку, Эль-Мадани вытер пот со лба и удрученно взглянул в сторону товарищей. Шум, на который он почти не обращал внимания, теперь гремел у него в голове. Он не верил своим глазам и не чувствовал ничего, кроме ослепляющей ярости. На склоне холма туареги добивали его шансы остаться в живых. Они вновь заполучили верблюдов экспедиции!

Эль-Мадани опять схватился за винтовку, намереваясь перестрелять как можно больше ускользавших животных, чтобы лишить туарегов хотя бы этих трофеев. Потом опомнился. Это будет бессмысленным; вторая бойня за день. Людей все равно уже не вернуть. Он опустил винтовку, ссутулив плечи.

Сержанта настигла другая мысль. Он торопливо всматривался в удалявшиеся верблюжьи спины и вдруг увидел то, что впервые заставило его ощутить полное поражение. В общем-то, пустяк, жалкая мелочь по сравнению с таким обилием смертей.

Почти в самом конце верблюжьей вереницы, подчинившись стадному инстинкту, двигался мехари Поля. Эль-Мадани узнал его по седлу и сумке, прикрепленной сбоку. Верблюд удалялся, унося с собой Недотепу.

Поль не видел и не слышал туарегов, гнавшихся за ним, но чувствовал их смертельно опасное присутствие. Словно копье, упирающееся в спину, их близость наполняла его страхом и побуждала бежать с такой скоростью, с какой он еще никогда не бегал.

Он не погибнет от рук туарегов!

Эта мысль, овладевшая им, подстегивала его, поддерживала в нем пламя страстного желания уйти от погони. Он не решался оглядываться. Камни под его ногами трещали, скрипели, скрежетали, оставаясь позади. Ноги ощущали начинающийся подъем. В каждом камне ему виделась опасность, и каждая опасность превращалась в руку – ту жуткую руку, кувыркавшуюся в воздухе вместе с зажатой винтовкой.

Он не погибнет, как Реми!

Поль достиг каменных столбов, но и тогда не сбавил скорость. Он лавировал между столбами, постоянно ожидая оказаться в тупике, но находя очередной проход. Его глаза двигались с такой же скоростью, что и ноги. Судя по всему, долина переходила в протяженный каньон, изобиловавший вулканическими столбами и шпилями. Они маскировали вход в каньон, создавая иллюзию непреодолимости. Место было более чем странным, окутанным тишиной. Солнце играло на сверкающих вершинах монолитов, отражаясь пятнами света на песке, по которому бежал Поль. Столбы напоминали каменный лес деревьев, чья темно-серая кора была изваяна в виде спиралей, тянущихся до самого верха. Между ними кое-где росли акации. Попадались островки травы. В этой тишине неслышно порхали бабочки, и их крылышки переливчато вспыхивали в отраженном свете солнца.

Чем дальше, тем круче становились стены каньона, пока не превратились в почти вертикальные. Иногда в них появлялись узкие крутые теснины, глубоко врезанные в камень и исчезавшие неведомо где.

Каменистая поверхность под ногами все заметнее сменялась песчаной. Островки песка превращались в общий тонкий слой, хрустевший под сапогами. Этот слой становился все гуще, и вот уже сапоги Поля увязали в песке, который теперь мешал бежать и вынуждал тратить больше усилий. Первыми это ощутили мышцы бедер, отзывавшиеся болью на каждый шаг. Затем начало саднить легкие. Дыхание сделалось хриплым и напряженным, а перед глазами заплясали пятна света. Уже четверть часа Поль бежал на пределе сил. Он находился в хорошей физической форме, но Ахаггар располагался намного выше уровня моря, и здесь ощущалась нехватка кислорода. В какой-то момент Поль был вынужден остановиться и перевести дух. Его грудь тяжело вздымалась. Не выпуская винтовки, он оперся рукой о ближайший столб и обернулся. Глаза не увидели ничего, кроме каменного леса. В ушах звенело от напряженного бега, и потому никаких других звуков он не услышал. На мгновение он возликовал, подумав, что туареги отказались от преследования. Конечно, где им угнаться за ним! Ликование Поля действительно продлилось всего лишь мгновение, ибо из-за дальнего столба показался туарег. В одной руке он держал меч, в другой – трофейную винтовку Гра. Туарег был разгорячен погоней. Чтобы бежать быстрее, он даже разулся и успел в кровь стереть себе ноги.

Друг друга они увидели одновременно и оба удивились, хотя и ожидали этого момента. Туарег шумно вдохнул, бросил меч и вскинул винтовку. Грянул оглушительный выстрел, но еще раньше Поль успел спрятаться за каменным столбом, на который опирался. Туарег пронзительно крикнул, схватил меч и бросился за Полем. Через несколько секунд появился второй туарег, а за ним третий.

Они все кричали. Туареги знали, куда бежит француз и что его там ждет. Они его перехитрили.

Поль побежал дальше, изумляясь быстроте и решимости туарегов. Поглощенный собственными усилиями, он не придал значения расчетам противников и считал, что далеко оторвался от них. Нужно просто увеличить скорость. Пробежав еще несколько минут, он остановился как вкопанный. Впереди больше не было каменных столбов. Он очутился в конце последнего прохода. Оказалось, туареги загоняли его в каменный мешок, и теперь он достиг конца этой ловушки. Глаза Поля лихорадочно скользили по стене, останавливаясь на тенях, всматриваясь в ниши и выискивая хоть что-нибудь, что позволило бы выбраться отсюда. Но перед ним была лишь отвесная зазубренная скала с крутыми ущельями, уступами и обнажениями. Поль не умел лазать по горам. До сих пор он рассчитывал преодолеть каньон, затеряться среди каменных столбов и ускользнуть от преследователей, но каньон сужался, сужался, пока не уперся в эту проклятую стену. Туареги, конечно же, знали, каково ему сейчас, и готовились к расправе. Поль не представлял, сколько их гналось за ним и у всех ли есть винтовки или только у одного. В любом случае место, куда он попал, не годилось для обороны. Нужно каким-то образом выбираться отсюда.

Его охватило отчаяние. Единственным шансом спастись было одно из крутых ущелий, пробитых за тысячелетия яростными потоками воды. Человек едва мог туда пролезть. Самое главное, все они были невероятно крутыми. Ущелье просматривалось не более чем на десять метров вверх. Может, оно не такое уж и крутое и он сумеет выбраться? Может, ущелье выведет к гребню каньона, до которого было метров сто пятьдесят? По крайней мере, тогда ему удастся занять более выгодное положение и найти прикрытие. Надо попытаться.

Пока Поль бежал к ущелью, раздался второй выстрел. Пуля просвистела далеко позади. Значит, хотя бы один из туарегов – никудышный стрелок. Поль обернулся и на бегу трижды выстрелил из пистолета, быстро, не целясь, просто чтобы заставить туарегов укрыться. Усиленные эхом в узком пространстве, звуки выстрелов почти оглушили Поля. Они были скорее похожи на пушечные, чем на пистолетные. Достигнув ущелья, он подпрыгнул и поднялся на первые несколько выступов. Они были легкими и короткими, словно большие ступени лестницы. Но чем дальше, тем эти ступени становились выше. Поль быстро убедился, что оружие ему только мешает. Одна рука должна была оставаться свободной. Он перекинул винтовку за спину. С пистолетом в другой руке он начал карабкаться вверх по выступам, лишь отдаленно похожим на ступеньки. Камень почти везде был гладким. Поль подтянулся, выбрался на очередной уступ, затем повторил маневр, продолжая подниматься.

Он достиг середины ущелья, когда снизу снова выстрелили. Пуля ударила в камень над головой Поля, осыпав его дождем осколков. Тогда он опустился на плоскую площадку, поднял пистолет и обернулся. Никого. Одни природные ступени, криво уходящие вниз. Поль ждал, опустившись на корточки и максимально пригнувшись к площадке, но так, чтобы не потерять равновесия. Он держал пистолет на вытянутой руке, готовый стрелять. Туареги сейчас могли находиться только в каком-то одном месте. Расстояние слишком большое, точного выстрела из пистолета не получится. Но снимать винтовку и лезть за патронами было непозволительной тратой времени.

Потом внизу, там, где ущелье делало изгиб, он увидел матовое черное дуло и край черного тагельмуста. Поль прицелился и стал ждать, пока появятся голова и плечо. Тогда он выстрелил. Он целил в голову, но промахнулся. Пуля угодила в камень рядом с головой, и на туарега полетели острые осколки. Раздался жуткий крик. Тагельмуст исчез. Судя по звуку, туарег выронил винтовку. Поль выстрелил еще раз, затем поднялся выше, найдя себе новую площадку. Ущелье опять сделало изгиб. Вскоре он будет вне досягаемости их винтовок и, возможно, найдет место, где сможет выстрелить из своей. Отчаянные крики туарега мешали Полю сосредоточиться. Они заполняли все ущелье. Поль сглотнул и поморщился. Должно быть, каменные осколки повредили туарегу глаза. Выкинув эту мысль из головы, он полез дальше.

Наклон и высота опорных камней резко увеличились, затрудняя подъем. Сейчас Полю требовалась помощь обеих рук. Значит, и его преследователям тоже. Он убрал пистолет в кобуру, одолел более трех четвертей пути наверх и очутился там, где для дальнейшего подъема уже и двух рук не хватало. Вершины опорных камней здесь имели скос, а потому вставать и удерживаться на них становилось все тяжелее. Поль толкался ногами, пальцами ног ощупью искал место, куда можно встать, подтягивался на руках, хватаясь пальцами за выступы. Каждый новый участок подъема становился труднее предыдущего. Наконец Поль оказался перед почти вертикальной каменной плитой. И все равно он продолжал лезть вверх, грудью и животом постоянно соприкасаясь с каменной поверхностью. Его опоры делались все ненадежнее. Поль задрал голову. С обеих сторон над ним нависали каменные стены. Он молил Бога, чтобы и там оказалось пространство для подъема, поскольку отсюда не мог что-либо разглядеть. Поль полез дальше. Ему по-прежнему попадались небольшие выступы, за которые можно было ухватиться, но до каждого приходилось дотягиваться. Порой его ноги почти болтались в воздухе, пока он выискивал углубления в камне. В нескольких местах камни, которые он проверял на прочность, отламывались и летели вниз. Они падали, ударяясь о стенки, раскалывались на куски и падали дальше, пока со дна не доносился глухой удар. Поль закрывал глаза, думая о том, что в случае чего и он будет падать так же, только звук окажется тише. Он знал: если подъем станет еще круче, держаться уже будет не за что.

Остановившись, Поль глянул вниз через щель между подмышкой и стеной и увидел две фигуры в синих одеждах. Туареги находились двадцатью метрами ниже, но упорно лезли вверх. Он закрыл глаза. От самого взгляда вниз у него закружилась голова, а по телу – от живота к рукам и ногам – разлились волны страха. Поль еще никогда не забирался на большую высоту и не знал ужаса, какой она способна вызывать. «Это какое-то безумие», – подумалось ему. Он и туареги хорошо видели друг друга, но были не в силах что-либо сделать. Только лезть по стене, словно мухи. Возможно, туареги прекратили бы погоню. Возможно, он бы сам остановился и дал им бой, если бы все знали, куда его бегство их заведет. Но с каждым новым углублением для ног и каждым новым выступом для рук все трое были обречены продолжать этот подъем. Ни о каком повороте назад не могло быть и речи. Усилием воли Поль подавил страх, открыл глаза, взглянул вверх и полез дальше.

Наконец он достиг уступа. Первыми это ощутили пальцы. Но до уступа еще надо было дотянуться. Поль осторожно стал искать опору для правой ноги, попробовал в одном месте, усомнился, потом нашел надежную. Поставив туда сапог и перенеся тяжесть всего тела на пальцы ноги, он осторожно потянулся вверх и закрепился руками на уступе. Он тянулся, пока полностью не выпрямил правую ногу. Затем то же самое он проделал с левой ногой: перенес на нее основную тяжесть тела и осторожно стал разгибать левое колено, все время стараясь не отклониться назад даже на миллиметр, уверенный, что и такая малость может его погубить. Тело Поля дрожало от напряжения и электрических импульсов, посылаемых нервами. Он поднимался на уступ со скоростью улитки, раскинув руки и упираясь лицом в камень – только так его тело могло находиться достаточно близко к стене. Даже поворот головы нарушал равновесие. Он царапнул носом по камню и успокоился, только когда ощутил под щекой камень.

Уступ полого шел вверх, к стене, составлявшей одну сторону ущелья. Над головой виднелся другой выступ, возможно наверху или в непосредственной близости от верха. Отсюда Поль даже видел ветви дерева! Приободрившись, он начал взбираться по уступу, нащупывая путь левой ногой, смещая тело чуть вбок, затем подтягивая правую ногу, после чего левая нога вновь перемещалась. Его руки выискивали малейшие опоры. Он полз, прижимаясь щекой к каменной поверхности.

Почти достигнув стены, Поль остановился и осмотрелся. Путь к стене обрывался у пропасти шириной более трех метров, уходившей вниз и терявшейся из виду. Поль попытался унять охвативший его ужас. Если за углом уступ не имеет продолжения, это конец. Поль знал, что ему уже не развернуться назад и не спуститься, особенно когда за тобой лезут туареги, а у тебя нет крыльев. Он медленно дополз до края уступа, осторожно заглянул за угол и… в отчаянии зажмурился. Каменная стена была гладкой. Уступ кончался здесь.

Дрожа, Поль повернул голову и посмотрел в другую сторону. Один из туарегов с винтовкой на плече выбрался на уступ. Второй лез следом. Руки Поля лихорадочно ощупывали поверхность над головой, стараясь найти хоть какую-нибудь зацепку, хоть какую-то опору, позволяющую подняться. Пальцы наткнулись на отверстие. Определить его глубину Поль не мог, но у него появилась идея. Плотно прижавшись к стене, он ощупью нашел на шее ремень винтовки и потянул через голову. Каждое движение было нарочито медленным и добавляющим страха. Ремень сполз по руке и оказался на уровне локтя. Теперь винтовка была у Поля в руке. Схватив ее за приклад, он прижал винтовку к стене и стал двигать вверх, слушая скрежет дула по камню, пока винтовка не оказалась у него над головой. Не отрывая ее от стены, Поль стал перемещать руку вверх по стволу, достигнув таким образом середины ствола. Там он обхватил ствол пальцами и внутренне приготовился к следующему маневру. Он отвел приклад от стены и тихо вскрикнул от тяжести оружия. Ствол вдавился между большим и указательным пальцем, костяшки побелели, и вся кисть напряглась, поскольку приклад тянул винтовку вниз, а Поль старался удержать ее как можно выше. Взмахнув винтовкой, он засунул дуло в обнаруженное отверстие. Этот маневр едва не стоил ему потери равновесия. Конец ствола скрылся в отверстии, однако приклад продолжал тянуть винтовку вниз. Поль толкал ствол все дальше, пока тот не застрял в расщелине. Должен выдержать. Тем временем туарег боком подползал к Полю.

Поль обеими руками схватился за торчащий приклад. Его ноги лишились опоры на уступе, а сам он опасно накренился, перенеся всю тяжесть тела на винтовку. Теперь ноги Поля болтались в воздухе. Туарег, от которого его отделяли каких-то пять метров, молча следил за ним. Он видел, как Поль качнулся. Подняв голову, туарег взглянул на верхний уступ, затем снова на француза, повисшего на своей винтовке. Сквозь щель, оставленную тагельмустом, Полю были видны карие глаза туарега, холодные, сосредоточенные. Туарег принял решение. Повторяя недавние медленные и осторожные движения Поля, он начал подтягивать к себе винтовку.

Поль сознавал: на подъем ему отпущены считаные секунды. Напрягшись всем телом, не щадя мускулы, он потянулся вверх, пока его подбородок не оказался выше ствола винтовки. Лицо Поля стало красным. Он продолжал тянуться. Вот один его локоть улегся на верхний уступ, затем второй. Вот уже и грудь поднялась на уровень уступа, потом живот. Все это время противники продолжали следить друг за другом; движения каждого были медленными, осторожными, точно рассчитанными. Каждый старался сохранить свое неустойчивое равновесие. Винтовка туарега уже достигла локтевого сгиба. Теперь туарег старался ухватить ее за приклад.

Упираясь руками в уступ и по-прежнему не сводя глаз с туарега, Поль подтянулся еще, и его колени оказались на уступе. Протянув левую руку, он оперся о стену. Правая медленно опустилась к кобуре. Колени до боли упирались в дерево приклада и сталь ствола, но разум был сосредоточен на противнике с винтовкой. Туарег уже поднимал ее, держа палец на спусковом крючке. Пальцы Поля, дрожа от напряжения, возились с застежкой кобуры, которую наконец-то он сумел открыть.

Шум они услышали одновременно. Даже не взглянув, они знали, что́ это. Француз и туарег замерли, не осмеливаясь шевельнуться, и вжались в стену, чтобы не попасть под начавшийся обвал. Первыми полетели мелкие камешки вперемешку с песком, затем камни покрупнее. Шум опережал их падение. Поль стиснул зубы, затаил дыхание и закрыл глаза. Несколько камешков ударили его по голове. Он ждал смерти.

Крик противника заставил Поля открыть глаза. Камень ударил туарега в плечо, выбив винтовку из руки. Рука непроизвольно и резко опустилась, нарушив равновесие тела. С ужасом и изумлением Поль смотрел, как туарег отчаянно машет рукой, стараясь удержаться на уступе. Усилия оказались тщетными. Туарег упал вниз головой. Полы его одеяния затрепетали в воздухе. Сам он с жутким хрустом и треском ударился о какой-то камень и продолжил падать, размахивая руками и ногами. Первый удар ослабил конец его тагельмуста, который устремился вслед за туарегом, трепеща на ветру, словно длинный флаг. Последовал новый удар о выступ в стене – уже приглушеннее. Падение продолжалось. Тело туарега кувыркалось в воздухе, снова и снова ударяясь о каменные выступы. Через какое-то время – Полю оно показалось вечностью – тело замерло где-то на нижних выступах, ближе к концу ущелья. Тагельмуст потянулся вверх и замер чуть выше. С самого начала падения туарег не проронил ни звука.

Поль проглотил ком в горле. Его разум оцепенел от случившегося. Сверху упало еще несколько камней. Он взглянул на последнего туарега. Тот прирос к месту и безотрывно смотрел на синее пятно, застывшее далеко внизу.

Поля трясло. Он медленно подтянулся и встал на винтовку. У него крутило живот. Пока он выпрямлялся, винтовка немного качнулась, но выдержала. Правая рука вновь опустилась к кобуре. Поль достал пистолет. Он не мог промахнуться. Взгляд туарега оторвался от погибшего соплеменника и медленно переместился к французу, стоявшему на своей винтовке. Туарег спокойно ждал.

Поль чувствовал спусковой крючок под пальцем. Он смотрел на голову туарега. У того не было никакого огнестрельного оружия. Только большой меч, по-прежнему находившийся в ножнах и бесполезный против пистолета. Целую минуту Поль смотрел на живую мишень. Туарег не дрогнул. Потом Поль взглянул на винтовку, на которой стоял, и медленно опустил пистолет. Туарег и сейчас не шевельнулся. Поль жестом показал, чего он ждет от противника. Поначалу туарег оставался неподвижным, но, увидев, как Поль вновь поднимает руку с пистолетом, осторожно достал из ножен меч, подержал и швырнул вниз. Сверкнула сталь. Меч несколько раз лязгнул, ударившись о камни, и пропал из виду. Туарег продолжал следить за Полем.

Когда стихли звуки падавшего меча, Поль убрал пистолет в кобуру, а сам, сделав последнее усилие, подтянулся и вылез на уступ. Ощутив твердую, надежную поверхность, он от облегчения едва не потерял сознание. Уступ был широким. Отсюда можно было по нескольким камням легко подняться наверх. Немного передохнув, Поль наклонился над уступом и, упираясь пятками в стену, вытащил винтовку из отверстия. Он чуть не выронил ее, но успел схватить за ствол и подтянул к себе, одновременно отползая от опасного края. Потом взглянул вниз. Туарег оставался на месте. Поль был доволен. Наверх туарегу не подняться, а вниз без веревки не спуститься. Пусть учится летать или остается здесь до старости.

Поль выпрямился во весь рост. Ствол винтовки оказался погнут, и она уже ни на что годилась. Со всей силой, какая у него оставалась, Поль размахнулся и швырнул винтовку вниз, словно это могло освободить его от пережитого ужаса. Затем он повернулся и легко выбрался на вершину.

Оказавшись там, он подумал, что еще не видел столь красивого пейзажа. Поль стоял на массивном плато, окруженном невысокими горами. Позади, на северо-востоке, поднималась громада Серкута, даже оттуда подавляя своим величием окрестности. По плато были раскиданы крупные валуны и обломки скал. То и другое выглядело странно; казалось, боги когда-то собрали их и перенесли сюда. Горы, как всегда, выглядели суровыми, но шероховатость здешних гор сглаживалась впечатляющими песчаными пространствами между ними. Кое-где это было похоже на водопады, только вместо воды в понижениях на склонах гор накапливался песок. В других местах песчаные формации напоминали внушительные ледники, толкаемые рукой вечности сквозь перевалы к долинам. Сползая вниз, пески сметали все на своем пути. Камень был темно-серым, песок – сочных светлых оттенков серого и золотистого. Солнце висело низко, отчего все краски выглядели мягче. Полю показалось, что он находится во Французских Альпах и любуется снегом и льдом горных перевалов. Сквозь легкую дымку зловеще светилось небо, а розовые и пурпурные полосы словно исходили прямо от скал.

Вечерело. Поль проголодался и утомился. Как бы ему ни хотелось остановиться и передохнуть, на это не было времени. Его путь лежал на юго-восток, к основному лагерю экспедиции.

Пройдя несколько шагов, он остановился, вспомнив, что в пистолете почти не осталось патронов. Решив перезарядить оружие, он присел на землю, скрестив ноги, и стал засовывать патроны в магазин пистолета. И вдруг его охватила неуправляемая дрожь. Руки, ноги, плечи отказывались ему подчиняться. Все тело только и могло, что отчаянно дрожать. Состояние было пугающим. Рука онемела. Поль не мог удержать пистолет и разжал пальцы. Он растянулся на каменистой земле и смотрел в небо, пытаясь восстановить контроль над телом, однако дрожь только усиливалась. Его захлестнул бешеный поток страха вперемешку с удивлением и чувством нереальности. Он стал думать о масштабности событий этого дня. Поль пока не мог оценить перемену, наступившую в его жизни, и даже дать ей определение. Он едва понимал то, что произошло сегодня, и ощущал собственную беспомощность перед громадностью трагедии, постигшей экспедицию. Еще утром он был одним из многих, ничего не подозревавшим младшим офицером, убаюканным иллюзорным спокойствием Ахаггара и считавшим, что экспедиции предоставлен безопасный проход на юг. Жизнь его была слишком, до абсурдности, легкой. Вплоть до этого дня. До Тадженута. Поль закрыл глаза, чтобы заслониться от неба, и на мгновение ощутил неясные щупальца ужаса, опутавшие разум и тянущиеся туда, где скопилась чернота, недоступная его зрению.

Эта волна схлынула так же быстро, как и пришла. Вернулось спокойствие. Поль открыл глаза. Дрожь прекратилась. Им овладела невероятная усталость. Полежав так некоторое время, он снова закрыл глаза. В голове наступил покой, в душе тоже. Он глубоко дышал и куда-то безмятежно плыл.

Пробуждение было резким. Солнце опускалось за горы. Поль проснулся почти в сумерках и сел, ругая себя за этот непозволительный сон. Зарядив пистолет, Поль встал и медленной трусцой двинулся на юго-восток. От бега он почувствовал себя лучше и чуть увеличил скорость, найдя для себя приемлемый темп. Он ни от кого не убегал и ни за кем не гнался, и такой бег благотворно действовал на тело. По пути ему встречались нагромождения скал, очертания которых тонули в сумерках, сливаясь с тенями. Песок на перевалах темнел, утрачивая едва уловимые тени и формы, созданные ветром.

В одном месте Поль вдруг остановился, запрокинул голову набок и стал вслушиваться. Ему показалось, будто он слышал крик верблюда, но вокруг была лишь тишина. Потом он снова услышал тот же звук. Значит, не почудилось. Присев на корточки, он осмотрелся по сторонам. Ничего. Достав пистолет, Поль ползком двинулся дальше. Казалось, верблюд находился далеко, но скалы умели творить разные фокусы со звуками. Нужно удостовериться.

Спрятавшись в тени каменной плиты, Поль стал наблюдать за местностью и в исчезающем свете увидел их в какой-то сотне метров от себя. Группа туарегских всадников на мехари неспешно двигалась в его сторону. Сколько их было, он не знал, так как всадники ехали вплотную и вдобавок сумерки размывали их силуэты. Поль был уверен, что туареги его не видели. Они переговаривались между собой и смеялись. Нужно убраться с их пути и не попасться им на глаза. Пригибаясь к земле, Поль перебежал за другой валун, сознавая, что во время перебежки его могли заметить. Если и туареги следили за местностью, то наверняка видели его. За валуном он остановился. Смех туарегов долетал и сюда. Поль перебегал от валуна к валуну, всякий раз ожидая тревожного выкрика. Никто не кричал. Убедившись, что находится вне поля зрения туарегов, Поль побежал дальше. Он бежал без напряжения, но постоянно оглядывался. Так прошло минут двадцать, а может, и полчаса. Поль не сомневался, что теперь он в полной безопасности. На пути попалось очередное нагромождение скал. Поль решил заночевать под их прикрытием.

Едва завернув за угол, он остановился как вкопанный, а внутри все сжалось от неожиданной встречи.

Туарег, на которого наткнулся Поль, был один и занимался тем, что резал глотку своему мехари, сломавшему переднюю ногу. Услышав, что к нему кто-то приближается, туарег схватил винтовку и выпрямился во весь рост. Поль, застигнутый врасплох, не растерялся. Он инстинктивно выхватил пистолет, приготовившись стрелять, но опоздал на какую-то долю секунды. Туарег с умопомрачительной скоростью взмахнул винтовкой и ударил Поля по голове. Удар сотряс все тело Поля. Он качнулся вперед, и собственный запоздалый выстрел показался ему оглушительным.

Поль стал оседать. Его разум сопротивлялся подступающей темноте. Он сознавал, что сейчас умрет без боя. Ноги не держали его. Он рухнул на колени, потом распластался животом на земле, отталкивая и отпихивая комок неясных очертаний, захватывавший его. Поль сражался с этим комком, а перед глазами мелькали картины сегодняшнего дня: жуткая бойня, издевательство над мертвыми телами, огонь, кровь, удушливый дым. И Реми, храбрый Реми, неутомимо косящий врагов, пока его рука вдруг не отделилась от тела и не взлетела в воздух, брызгая кровью на синие одежды туарегов, серые скалы и мертвого верблюда у его ног. Наверное, Реми было больно, и он досадовал, что остался без руки. Нужно спешно вернуть ему руку. Поль подхватил отсеченную руку, из которой выпала винтовка, и бросился к Реми, но тот не смог взять у него руку. Черт, он даже не мог встать! Глаза сержанта, остекленевшие, тупые, смотрели на Поля из-за древка копья, застрявшего у него в груди. Боже мой, Реми, прости меня! Представляю, как тебе больно. Вот твоя рука. Пожалуйста, возьми ее назад. И туареги, отступившие, чтобы посмотреть на все это, увидели, что Реми больше не нужна рука. Тогда они окружили сержанта, взяли в кольцо из окровавленной стали, синих одежд и свирепых глаз, глядящих из щелей тагельмустов, приготовившись забрать еще одну свою жертву…

Глава 25

Может, прошло десять минут, а может, десять часов. Все это время Поль находился в сером междумирье, приходя в сознание и снова погружаясь в темноту. Все было слишком расплывчатым и почти нереальным. Он не мог дышать. Этому мешала неимоверная тяжесть в груди, а может, никакой тяжести и не было. Шум… крики, кричащие люди! Нет, это игры ветра, а так вокруг тихо. Погоди, он же слышал верблюдов… Нет сейчас никаких верблюдов, но есть кровь, сладковатый запах крови. Его крови? Нет, это был запах пустынного ветра, хороший запах, который ему всегда нравился. Скорее бы прекратился этот грохот в голове, где тысяча барабанщиков ударяла по тысяче барабанов медленно, в унисон, добавляя ему мучений… Нет, это всего лишь шум волн! Они с Муссой резвятся на берегу моря; мальчишки, играющие с неутомимыми волнами. Вода отступает раньше, чем они успевают ее догнать, затем наступает прежде, чем они убегут. Он очень любил море, но сейчас у него не было времени играть с волнами. Он всего-навсего хотел спать, но ему мешал сокол, который кричал, одержав победу над своей добычей, хлопал крыльями и рвал клювом тело маленькой ящерицы.

Потом звон, назойливый, неясный звон в ушах. Он попытался унять этот звон и на мгновение с предельной ясностью увидел все снова: мелькание мечей, расправу и мясников в синих одеждах за работой на человеческой бойне. Пороховой дым ел ему глаза. Рука, боже мой, рука, отсеченная от тела и летящая по воздуху! Потом жуткая тошнота, заставившая его скрючиться. А там все уже мертвы или на последнем издыхании.

И вновь его окутала тьма, потушив весь ужас.

Гораздо позже он снова проснулся от ужасной давящей боли в груди. Мотнув головой, он открыл глаза. Вокруг было светло, но ничего не разобрать. Он попытался понять, что к чему. Согнул и разогнул руки. Они по-прежнему двигались. С усилием, показавшимся ему чрезмерным, он поднес одну руку к лицу и почувствовал другую. Холодную, мертвую.

Осознание мгновенно заставило его проснуться. Он что-то буркнул, приподняв мертвое тело. И тогда вернулась привычная ясность очертаний. Он смотрел в глаза человека, которого застрелил. Они были открыты. Красивые синие, но безжизненные и уже ничего не видящие. Он тупо смотрел в них, едва понимая, как это произошло. Он знал, что это он убил туарега, но больше ничего не помнил.

Голова раскалывалась от боли, в животе ощущались тяжесть и тошнота. Превозмогая себя, Поль столкнул мертвеца на камни. Запыхался, сел, оглядываясь по сторонам. Неподалеку лежал мертвый верблюд, передняя нога которого была переломана в нескольких местах. Рядом лежал массивный обоюдоострый меч и окровавленный кинжал с обтянутой кожей рукояткой в виде креста.

Поль передернул плечами. Судя по сумеречному освещению и холоду, сейчас могло быть и раннее утро, и ранний вечер. Холод пробрал его до костей. Поль вытер лицо рукавом. Во рту был отвратительный привкус. Поль делал глотательные движения, но это не помогало. Язык распух, во рту пересохло, слюна не появлялась. Он оглядел свою фланелевую куртку, которая из серой превратилась в красновато-черную, густо окрасившись кровью. Чужой кровью.

Он встал на нетвердые ноги. Потянулся, подвигал руками, сгибая и разгибая их, чтобы согреться. Он не представлял, где находится, поскольку видел только небо и темные скалы, громоздящиеся вдали. Сколько же времени он провел без сознания? Поль склонился над телом, чтобы забрать накидку мертвого туарега, чья одежда была покрыта запекшейся кровью. Он старался не смотреть на рваную прожженную дыру в ткани. Тело было негнущимся, словно тяжелая деревянная марионетка, и снять накидку оказалось не так-то просто. Пистолет Поля выпал из складок и застучал по каменистой земле, удивив его. Он вновь сел. От напряжения у него закружилась голова.

Посторонний звук заставил его поднять голову. На вершине высокой скалы сидел крупный ворон с лоснящимися перьями, буравя его черными глазами, полными ненависти. Поль мешал его трапезе. Подняв камень, он бросил его в ворона. Тот с сердитым карканьем вспорхнул.

Поль закрыл глаза, попытавшись взять себя в руки и собраться с мыслями. Мысли по-прежнему разбредались, но воспоминания кусками возвращались к нему. Тадженут! Бойня, погоня. Он снова вздрогнул.

Барабанная дробь в голове начала утихать. Ему требовалась вода. Осторожно пробираясь между трупом и тушей верблюда, Поль добрался до имущества туарега. Там он нашел бурдюк из козьей кожи, наполненный водой, торопливо вырвал кожаную пробку, припал к бурдюку и стал жадно пить. Из-за поспешности драгоценная влага стекала по его подбородку и капала на землю. Вода была солоноватой, но после многочасовой жажды ее вкус показался ему прекрасным. Главное, она была холодной. Напившись, Поль прополоскал рот.

К верблюжьей шее плотно крепилась мягкая кожаная сумка. Открыв ее, Поль обнаружил финики, муку, соль, сахар, чай и небольшую медную миску. Сильный голод заставил его тут же отправить горсть фиников в рот. Поль жадно их жевал, выплевывая косточки. За первой горстью последовала вторая и третья. Он ел финики, запивая водой.

Поль понимал, что надо идти дальше. Перекинув две сумки через плечо, он забрал свой пистолет, потом взял меч и кинжал убитого туарега, который вытер о штанину и сунул себе за пояс. Поль уже собирался двинуться в путь, как вдруг остановился, охваченный волной стыда. Стыд заставил его обернуться.

В своей прежней жизни Поль не причинил вреда ни одному человеку, а сейчас он крал еду, воду и накидку у туарега, которого накануне застрелил. Он не знал, какие ощущения должен при этом испытывать, но предполагал, что не печаль и не желание заплакать. Он убил противника и теперь уходит. Дело сделано. Здесь могло бы лежать его тело, и туарег сорвал бы с него одежду и изрубил бы его, уже мертвого, на куски, а потом ушел бы, не испытывая ничего, кроме безразличия. Но он-то не туарег, и стоять здесь с холодным безразличием было неправильно. Смерть возле его ног разрушала легкие оправдания.

Покраснев, Поль опустился на колени и натянул тагельмуст на открытые глаза мертвеца. Потом склонил голову и закрыл свои.

Отче наш, сущий на небесах…

Нет! Этого делать нельзя. Молитва угасла у него на губах, а внутри закипел гнев.

Нечего молиться после Тадженута!

Боже милостивый, что сотворили эти туареги!

Реми! Подполковник и Массон! Деннери! Мертвы, все мертвы! Я не стану молиться за эту двуногую скотину.

Он потянул за край тагельмуста, чтобы открыть убитому лицо. Пусть во́роны увидят лицо зла, прежде чем устроят свой пир.

Поль снял трофейную накидку и швырнул на землю. Он не воспользуется одеждой врага.

Я на войне.

Взяв еду и воду, Поль двинулся в путь. Это все-таки было утро. Из-за дальней вершины в идеально синее безоблачное небо выплывало солнце. Сама гора – гигантский зубчатый монолит – высилась над долиной. Подобно другим горам, она казалась воплощенной фантазией, перекочевавшей из сна. Все горы на плато Ахаггар были странными и забавными, напоминавшими картинки из детской книжки. Природа построила тут замки, шпили и запечатлела профили великанов. Неземные, таинственные горы, которых больше нигде не сыщешь. Здесь обитали драконы и феи.

Здесь обитала смерть.

Теперь он вспомнил. Большая гора – это Серкут. Вчера они проходили в ее тени, и Недотепа… Разум Поля ухватился за мысль о псе. Поль в ужасе огляделся вокруг. Он ведь совсем забыл про своего четвероногого друга, которого оставил в сумке.

– Недотепа! – закричал Поль, не услышав ничего, кроме эха своего голоса, возвращенного окрестными скалами. – Недотепа!

Он сел, и только теперь к нему явились слезы, омывая его волнами горя. Все внутри сжималось от душевной боли. Поль плакал, пока не ощутил телесную боль. Через какое-то время он очнулся от переживаний. Следы высохших слез на щеках стягивали кожу, словно шрамы. Поль смотрел на разгоравшийся день.

Слезы повергли его в смущение. Он понимал, что надо идти дальше, иначе эти дурацкие оплакивания его погубят. Солнце поднялось еще выше. Недавний холод исчез. День будет жарким. Не изнурительно знойным, поскольку сейчас еще февраль… или уже март? Он не мог вспомнить.

Я убью их всех.

Поль оглянулся, начав с громады Серкута. Он медленно обводил взглядом горизонт, задерживаясь на каждой вершине, склоне и откосе, надеясь заметить в их странных очертаниях хоть что-нибудь знакомое. Но нет, все здесь было незнакомым. Его глаза вернулись к Серкуту.

Смотрит ли сейчас Диану на эту гору? Или он тоже мертв?

Нет. Он выжил. Теперь он командир, поскольку подполковник и капитан убиты.

Как поступил бы на моем месте он?

Поль рассеянно поддел ногой камень.

Ты знаешь, как бы он поступил. Стал бы преследовать негодяев.

Безумие! Их вдвое больше, чем нас.

И что с того? Надо расквитаться с ними.

Сейчас не время для мести. Сейчас нужно остаться в живых. Месть потом.

Сражаться и немедленно! Чем еще занимается солдат?

Бежать, вот что надо делать. Бежать на север. Со всех ног.

Диану бы не побежал. А ты?

Нет, черт побери!.. Или да. Сам не знаю. Возможно, туареги атаковали и основной лагерь. Если так, живых там не осталось.

Диану? Он не погиб! Он движется в сторону Уарглы. И ты не стой. Соберись. Шевели ногами.

В какой стороне Уаргла?

Не знаю. Где-то на севере.

Ничего я толком не знаю. Никогда не обращал внимания. Все горы, что вижу, мне незнакомы. Ну почему ты был таким невнимательным?

Потому что всегда за тебя это делал проводник. Тебе было незачем обращать внимание.

А если ты невнимателен, как тебя могли произвести в офицеры? Офицеры обязаны уметь ориентироваться на местности. Реми знал, что ты – дутая фигура.

Ах, Реми!

Сейчас это уже не имеет значения. У тебя нет ни компаса, ни винтовки, ни верблюда. Пешком ты не догонишь остатки экспедиции. Офицеры погибают точно так же, как рядовые.

Поль содрогнулся. Солнце начинало припекать спину. Вокруг – только нескончаемые пространства и безмолвие.

Мне страшно.

Посмотри страху в лицо, и он отступит.

Я здесь умру.

Прекрати! Скулящий щенок! Иди на север. В Амгид, затем в Уарглу! На север, где вода. На север, где жизнь.

А если они где-то поблизости и преследуют туарегов? Пойдешь на север и разминешься с ними. Заблудишься и умрешь в одиночестве.

Мне так и так грозит смерть. Я всегда умудрялся заблудиться.

Лучше заблудиться, идя на север, чем на юг. Лучше выбраться отсюда.

Едва успев закончить мысленный разговор с собой, он зашагал и лишь потом понял, что идет. Его шаги становились длиннее, сильнее, побуждаемые настоятельной необходимостью и жутким страхом.

Я заблудился. Мне страшно. Я не хочу умирать.

Поль ускорил шаги. Он двигался все быстрее, подгоняемый демонами собственного разума. Он гнал их всех прочь. Сейчас не время строить теории, оплакивать Реми, сокрушаться из-за собаки и поддаваться страху. Только вперед, на север, в Уарглу.

Я на войне.

Из-за мрачных реалий положения, в котором он очутился, ему было не до окрестных красот. Горы и скалы превратились в препятствия, мешавшие идти. Сколько бы он на них ни смотрел, глаза не замечали ни одной знакомой мелочи. Теперь он сам прокладывал курс. Поль старался думать исключительно о скорости движения и пройденном расстоянии. Варианты маршрутов исчислялись сотнями; он выбирал те, которые были легче для прохождения. Поход превратился в игру. Разум оценивал расстояние и вычислял углы поворота. Ноги ритмично, уверенно и быстро несли его вперед. Так Поль шел час за часом, не замедляя шага. Его внимание было целиком сосредоточено на ходьбе, тело сливалось с разумом, разум со скалами, скалы – с его тенью, а его тень неуклонно двигалась на север.

Только когда солнце скрылось за горизонтом, он почувствовал утомление и решил сделать привал. Сняв с плеча поклажу, он сел на песок, достал из сумки горсть фиников, и пока жевал, думал, как ему быть с мукой. Поль ни разу в жизни не готовил себе еду. Мука, доставшаяся ему, была непросеянной, цельнозерновой, добротной, хотя в ней попадались кусочки насекомых. Он лишь знал, что из такой муки пекут хлеб и лепешки. Значит, ему понадобится огонь, а для огня нужно топливо. За день ему часто попадались одиночные деревья, однако там, где он остановился, растительности не было. Он сидел на песке, рядом с большим черным камнем, еще горячим от солнца. Может, тепла камня хватит, чтобы соорудить из муки нечто съедобное?

Поль насыпал муки в миску, добавил воды из бурдюка, посолил, но, подумав, что напрасно насыпал столько соли, добавил побольше сахара. Ложки не было. Тесто приходилось месить пальцами, не очень годившимися для этого. У теста не было однородности, местами оно получалось клейким, местами комковатым, а кое-где сухим. Пальцы уставали, но смесь упрямо не желала превращаться в настоящее тесто. Точнее, оно было у него лишь на пальцах, и, как бы он ими ни шевелил, липкие шарики не смешивались с остальной мукой. Убедившись, что с замесом одной рукой ничего не получается, он стал месить обеими, смыкая их, давя на неподатливую массу и растирая ее между пальцами.

Он понял, что налил слишком много воды, отчего подобие теста липло к рукам, норовя подняться выше запястий. Поль старался загнать это месиво в миску, однако бо́льшая часть по-прежнему липла к рукам. Он стряхивал тесто, помогая себе тыльными сторонами ладоней, затем поочередно освобождал пальцы, проводя ими по краям миски, пока кусочки не оказывались на дне. Решив, что максимально очистил руки от теста, Поль оглядел их. Увы, на руках еще оставалось немало теста. Не решаясь понапрасну тратить драгоценную муку, он стал облизывать пальцы. И это тоже оказалось делом непростым, ибо к этому времени мука успела высохнуть и превратиться в камень. Вдобавок она прилипла к волоскам на тыльных сторонах ладоней. Поморщившись, Поль стал оттирать руки, водя ими по штанам.

Это подобие теста Поль положил на нагретый камень, после чего тщательно прикрыл снятой курткой и стал ждать, надеясь, что время превратит тесто в лепешку. Увы, этого не случилось. Его палец проделал в тесте дыру. «Что-то не похоже на лепешку», – подумал он. Выждав еще полчаса, он потрогал снова и понял, что дальнейшее ожидание ничего не даст. Теперь его изделие хотя бы не липло к рукам. Снаружи лепешка была жесткой, а внутри оставалась клейкой. Замеса по всем правилам не получилось, и потому язык натыкался на кусочки сахара и крупинки соли. Непонятным образом к лепешке пристал песок, хрустевший на зубах. Поль храбро проглотил свой ужин, с удовлетворением отметив, что ничего лучшего не готовил.

В свете сумерек он посмотрел на Серкут. За день пути гора несколько уменьшилась в размерах, но не настолько, как ему хотелось бы. Над горизонтом уже ярко светила Венера. Над ней, несколькими градусами восточнее, повис серп растущей луны. Ее света ему хватит, чтобы идти еще несколько часов.

Снова взвалив на плечи мешки с едой и водой, Поль отправился дальше. Он радовался, что снова шагает, ибо после захода солнца стало зябко. В сумерках он шел намного медленнее. Памятуя участь туарегского верблюда, он шел с осторожностью, глядя под ноги и не всегда зная, ступает на твердую землю или в глубокие тени. Он старался идти так, чтобы Венера находилась у него за левым плечом. Потом, когда стало темнее и появилось больше звезд, ориентироваться стало легче. Он оглядывался на сверкающую планету и все хуже различал силуэты гор на горизонте, начинавших сливаться с густым пурпурным небом.

Туарег, подъехавший к месту, где Поль пытался испечь лепешку, слез с верблюда и осмотрел следы. Их француз оставил более чем достаточно. Довольный тем, что находится на верном пути, туарег вновь залез в седло и пришпорил своего мехари. Холода он не чувствовал, тагельмуст, гандура и верблюжья спина согревали его. Он удобно сидел в седле, упираясь ногами в шею верблюда. Если понадобится, он мог ехать так всю ночь.

– Бок-бок, – совсем негромко произнес туарег.

Верблюд послушно отреагировал на прикосновение хозяйской ноги и развернулся на север.

Поль шел два часа подряд. Когда совсем стемнело, через час подул ветер – незваный гость с востока, шумный и холодный. Луна была еще недостаточно яркой, чтобы освещать пустыню. Поль прикинул, что прошел пять или шесть километров – совсем неплохо для вечернего похода по пересеченной местности, но совсем ничтожно для громадного расстояния, которое требовалось преодолеть. Луна стала клониться к горизонту. Поль решил найти себе место для ночлега, пока луна не исчезла совсем и не оставила его в полной темноте.

Он нашел большой валун, выщербленный с одной стороны, и устроился на постели из песка и мелких камешков. Подушкой ему служил мешок с едой. Поль закрыл усталые глаза. Через десять минут он понял, что не уснет. Ветер был слишком холодным и задувал в края ниши. Французская военная форма не спасала от пустынных ночей, да и костра не разведешь. Надо сооружать укрытие.

При угасающем свете луны Поль набрал плоских камней, расположив их полукругом. Ему было некогда осматривать каждый камень и прежде, чем браться за камни руками, пошевелить их носком сапога. Эль-Мадани его предупреждал: в пустыне все всегда надо проверять. Но усталость, темнота и желание поскорее согреться притупили бдительность Поля. Он почти уже закончил. Его каменная стена достигала высоты колена. Он выкладывал последний ряд. Соприкасаясь, камни издавали резкий гулкий звук. Поль старался класть их как можно плотнее, чтобы никакой ветер не проникал в щели.

Ночной холод сделал большого скорпиона медлительнее, но не погрузил в спячку. Он инстинктивно отреагировал на вторжение, его хвост молнией взметнулся вверх, нашел теплый незащищенный участок на теле противника и вогнал под теплую кожу порцию яда. Сделав это, скорпион медленнее, чем днем, ретировался под защиту другого камня.

Огонь, вспыхнувший внутри, сразу подсказал Полю, что́ с ним случилось. Жжение быстро распространилось по всей руке, а в мозгу пронеслась мысль о собственной глупости. Поль с громким криком отскочил. Он скрючился, прижимая укушенную руку к животу и моля Бога, чтобы обошлось. Но не обошлось. Огонь парализовал ему руку. Поль забрался в укрытие и тяжело рухнул на песок, ударившись головой о камень. Он больше не чувствовал холодного ветра, словно тот перестал существовать. Он вообще ничего не чувствовал, кроме адского жжения.

Яд действовал быстро. Поль улегся боком, подтянул колени к груди, приняв утробную позу и качая пострадавшую руку. Защитная стенка рухнула, и ветер вовсю буйствовал в нише, завывая и царапая Полю лицо. Это лишь усугубляло его состояние. Поль дрожал и стонал. Подмышка начала распухать. Как же ему сейчас недоставало погибшего доктора Гиара с лекарствами и умело оказанной помощью. Поль ругал себя за то, что поддался глупому гневу и не взял накидку убитого туарега. Затем он попробовал одолеть свои мучения сосредоточенностью, заставить разум думать о чем-то более теплом, приятном и безопасном. Цеплялся за любую мысль, способную унести его из продуваемой ниши. Но разум отказывался подчиняться. Неистовый огонь внутри и немилосердный холод снаружи отрезали ему путь к отступлению.

Лежать на животе стало невыносимым. Поль сел, поджал под себя ноги и попытался раскачиваться, чтобы унять боль. Он сосредоточился на медленном качании. Это помогло, но ненадолго. Тогда он стал качаться быстрее. Однако и быстрые качания действовали короткое время. Поль снова замедлил темп и увеличил амплитуду движений, пока не стал утыкаться лицом в каменную стену. Когда и такая уловка перестала помогать, он снова попробовал лечь набок, медленно извиваясь в песке, словно собрался выкопать себе могилу и умереть.

Он говорил сам с собой, находя некоторое облегчение в звуке своего голоса:

– Боже, как здесь холодно! Боже, помоги мне! Де Врис, ты дурак, безмозглый дурак! Попробуй сгибать и разгибать руку, это поможет… Иисус милосердный, Пресвятая Дева Мария, еще хуже… прошу вас, уймите мою боль, не дайте мне замерзнуть насмерть. Отец небесный, останови этот жар и сделай так, чтобы ночь побыстрее закончилась. Боже, сделай так, чтобы наступил день, чтобы рука перестала болеть. Согрей меня. Радуйся Мария, полная благодати, Господь с тобою…

Поль до предела стиснул зубы, подспудно опасаясь, что может их сломать. Вот так, не разжимая зубов, он бормотал слова. На фоне ревущего ветра его голос напоминал жалкое хныканье.

Его прошиб пот, который быстро высох на ветру, отчего ему стало лишь холоднее. Лихорадка, вызванная укусом, сопровождалась жуткой спазматической дрожью. Поль открыл глаза и увидел северное небо с ковшом Большой Медведицы, готовым излиться над горизонтом. Никогда еще это созвездие не двигалось так медленно. Поль жаждал, чтобы ночь поскорее закончилась, но рукоятка ковша вообще остановилась, будто замерзла.

Поль закричал. Его хриплый крик рождался где-то в животе, прорываясь к груди. Все в его теле было распухшим и бесполезным. Руку разнесло так, что кожа натянулась, покраснела и, казалось, вот-вот лопнет. Дыхание превратилось в пытку, но хуже всего была дрожь, разливавшаяся по укушенной руке.

Я умру. Я хочу умереть. Боже, прошу тебя, дай мне умереть!

Крики, вырывавшиеся из его груди, сменились рыданиями, горькими, гневными рыданиями. В горле все распухло. От скрюченной позы у него заболела спина. Ноги свело судорогой. Поль обрадовался этому ощущению, поскольку новая боль отводила его сознание от прежней. Он чуть не засмеялся от облегчения. Но затем дьявольский круг боли, лихорадки и озноба повторился. Судороги сотрясали все его тело. Начинаясь глубоко внутри, они выбирались наружу, причем почему-то по укушенной руке, чтобы к кисти стать еще сильнее.

Взбешенный, отчаявшийся, со взмокшим лбом и жжением в глазах, куда попадал соленый пот, он стал молотить распухшей рукой по остаткам сложенных камней, а когда разбросал все, перенес удары на песок. Острые камни до крови расцарапали ему ладонь. Поль закричал от новой волны боли. А звезды по-прежнему двигались еле-еле в этой забытой Богом ночи.

Наконец приступы боли потеряли прежнюю остроту. Поль нырял в забытье и снова пробуждался. Утомление вгрызалось в его мозг, стремясь главенствовать. Глаза налились тяжестью. Крики превратились в тихое повизгивание. Звезды постепенно исчезли из поля зрения. Его тело продолжало раскачиваться в ночном воздухе. А потом наступило облегчение. Долгожданное облегчение, наплывавшее волнами. И он уснул.

Мир медленно обретал ясность очертаний. Вокруг была тьма, но не ночная, а обусловленная местом, куда он попал. Поль хотел было сесть, но тут же снова повалился на спину, испытав головокружение. Он застонал. Голова жутко болела. Он открыл глаза и увидел каменный потолок, где отражалось колеблющееся пламя костра. Наконец-то ему было тепло. Тот холод исчез.

Постепенно до него дошло: он находится в пещере, где горит костер. Поль поморгал и тряхнул головой, чтобы там прояснилось. Вскоре он понял, что рядом кто-то есть. Я не один. Фигура колыхнулась, словно Поль смотрел на нее сквозь толщу воды. Зрение прояснилось. Белый тагельмуст, закрывающий лицо, синие одежды. Поль вздрогнул всем телом.

Туарег!

Рука потянулась к пистолету. Туарег перехватил ее и с легкостью удержал в своей. Поль отчаянно пытался сесть.

– Поль, не сопротивляйся! Это я, Мусса!

– Чушь! Я не верю! Убирайся!

Поль слабо сопротивлялся, все еще находясь в полубредовом состоянии. Тело вновь пронзила волна боли.

– Поль де Врис, я тебя знаю! Я еще по твоим волосам подумал, что это ты, а теперь знаю наверняка! Я помню твои глаза! И ты тоже меня знаешь!

– Сними свою маску, дьявол! – прохрипел Поль, упрямо пытаясь дотянуться до пистолета.

– Это не маска! Это я!

– Нет!

– Да! В подземельях под собором Сен-Поль мы нашли череп. Мы назвали его Фрицем. А я из рогатки выстрелил в пруссака. Взгляни, эта рогатка и сейчас со мной. У меня и ножик сохранился, который ты подарил мне в тот вечер, когда я…

Мусса рылся во внутреннем кармане, но к этому времени Поль убедился, что услышанное – правда.

– Мусса! Боже мой, это действительно ты! – Поль испытал величайшее облегчение, отчего ему даже хотелось плакать. Он кое-как сел и хотел обнять двоюродного брата, но поднятая рука отозвалась резкой болью.

Мусса помог ему снова лечь.

– Осторожно. Ты пока еще не настолько силен, чтобы двигаться.

Поль не узнал своей руки. Она была израненной и распухшей, став вдвое толще. Раздулись и все пальцы; они блестели, похожие на гротескные воздушные шары. Рука не подчинялась его командам и не желала двигаться так, как надо. Кожа была шершавой, вся в струпьях, из-под которых сочился гной. Возле запястья он увидел повязку, ставшую темной от крови.

– Ты причинил своей руке больше вреда, чем скорпион, – сказал Мусса. – Должно быть, ты молотил ею по камням.

– Не помню.

– Скорпион оказался весьма ядовитым. Его укус мог стоить тебе жизни. Мне пришлось вскрыть рану. Я туда кое-что положил. Увы, в таком состоянии ты проведешь еще несколько дней. Тебе нужны вода и отдых. Вид у тебя просто жуткий. – Пряди спутанных волос нависали над мокрым лбом Поля, все еще горячим от лихорадки, под глазами темнели круги, лицо осунулось и приобрело землистый оттенок; Мусса покачал головой. – Но ты почти не изменился. Как здорово тебя видеть! Как приятно снова услышать французскую речь! Merde, как часто я думал об этом моменте!

– И я.

– Я думал, тебе хватит осторожности не нарваться на скорпиона. Кстати, мозгов у них меньше, чем у курицы. Ты бы удивился, насколько они глупы.

Поль слабо засмеялся:

– Жаль, что это была не курица. Я хотя бы поужинал ею вместо такого подарочка.

– Я готовлю тебе еду.

Мусса перешел к костру и присел на корточки. Поль услышал бульканье закипающего чайника и увидел ящерицу, насаженную на вертел. Вся ее шкура обуглилась. От жарящегося мяса исходил потрясающий аромат. Поль с восхищением смотрел на двоюродного брата:

– Я ведь и не знал, что ты жив! Ты не отвечал на мои письма!

– Я их не получал. Но я писал тебе сам… уже не помню, сколько раз. Я отправлял письма с каждым проходящим караваном. А в ответ – ничего.

– Я не получил ни одного твоего письма. Но я тоже тебе писал.

Поль с усилием сел и огляделся. Они находились в большой естественной пещере со стенами из песчаника и сводчатым потолком. Стены украшали рисунки: древние изображения антилоп, слонов и крокодилов. Свет костра делал их сверхъестественными, если не сказать зловещими. Часть рисунков скрывалась под копотью от прежних костров. Неподалеку от костра находился вход в пещеру. Снаружи была ночь. Постепенно Поль различил другие рисунки, поражающие своей яркостью. Деревья, лес. Птицы. Когда-то в этой пещере жили люди. В стенах были вырезаны полки, а гладкие плоские камни служили им скамьями.

– Что это за место? Оно такое удивительное. Должно быть, древнее.

– Такие места разбросаны по всему плато. А здесь раньше… Ладно, об этом потом. Не буду перегружать твой ум. Отдыхай. Сейчас чай будет готов. За чаем и поговорим.

Их голоса негромким эхом отражались от стен. Слова лились потоками, заполняя пустоты прошедших лет. Гибель графа, полет на шаре, путешествие по морю и пустыне, победа пруссаков, Парижская коммуна, Сен-Сир. Нужно было столько всего рассказать. Братья торопились, захлебываясь словами. Слов было целое море. Оживали старые воспоминания, многолетние вопросы получали ответы, многолетние загадки переставали быть таковыми. Оба стремительно заполняли свои глубинные хранилища впечатлений, существовавшие с ранних лет. Они смеялись, вспоминали, доканчивали фразы друг друга. Восстанавливалась та теплая, братская дружба, по которой они тосковали все эти годы. Они пили чай – чашку за чашкой, – и горячая жидкость отчасти восстанавливала силы Поля. Они угощались мясом ящерицы. Ночь пролетела незаметно, унося с собой годы вынужденной разлуки.

– Как поживает тетя Элизабет? – спросил Мусса.

– Она ничуть не изменилась с тех пор, как ты в последний раз видел ее. Вот только теперь она считает себя графиней де Врис. А рядом никого, кто мог бы сказать ей, что это не так. Тратит наследство де Врисов, будто свои собственные деньги, и до сих пор указывает, как мне одеваться по утрам. Постоянно занята полнейшей ерундой. Кстати, она была уверена, что все погибли. Жду не дождусь, когда ее разочарую!

– Что ж, пусть будет графиней. Моя мать больше не вернется во Францию.

– А ты? Сам знаешь, это все принадлежит тебе: шато, земли, деньги. Все это ожидает графа де Вриса. Но, Бог мне свидетель, тебе бы стоило поторопиться, а то мамочка тратит не глядя. Так можно и вовсе без денег остаться. Она спит и видит меня графом. Ведь, по ее мнению, ты погиб. Представляешь?

– Лучше пусть графом будешь ты, чем я. У меня здесь есть все, что душе угодно. Больше мне ничего не надо. – Мусса пожал плечами. – И потом, вообрази, какие физиономии были бы у обитателей Отель-де-Виля, появись я там в этой одежде? – Мусса провел рукой по синей ткани и засмеялся. – Разве у меня вид графа? Появись я вдруг перед ними, они бы позвали жандармов.

Эти слова и жест словно рассеяли чары, до сих пор владевшие Полем. Он замолчал и уставился в свою чашку. Мир за стенами пещеры взял верх над беззаботной радостью и весельем, сопровождавшими долгожданную встречу братьев. Полю стало стыдно. Беззаботно хохотать… после рек пролитой крови. Он забылся, став просто Полем вместо лейтенанта де Вриса.

Он посмотрел на двоюродного брата. Его улыбка стала смущенной и неуверенной.

– Интересно бы взглянуть, насколько ты изменился, но я вижу только твои глаза. Я еще раз тебя прошу: сними это жуткое покрывало. Почему ты скрываешь от меня свое лицо?

Мусса рассеянно дотронулся рукой до тагельмуста.

– Он теперь практически часть меня. Я ношу тагельмуст постоянно. Даже и мысли не возникает его снять.

– А у меня возникает. Пожалуйста, сними его хотя бы сейчас, когда мы вдвоем. Он тебя делает… одним из них.

– Мне без него неуютно.

– А мне неуютно, когда я не вижу твоего лица. – Поль смотрел на двоюродного брата и мысленно спрашивал себя: с кем на самом деле он говорит? – Merde, Мусса! Все у нас с тобой пошло не так, совсем не так! Мы тут сидим, болтаем, словно ничего не случилось. Вспоминаем старое, рассказываем каждый о своей жизни, а они все мертвы! Убиты, как скот на бойне. Даже хуже. Это было чудовищно. Настоящая abbatoir[69], только для людей. Они отсекли… – У него дрогнул голос.

– Знаю. Видел. Я приехал туда, когда все уже закончилось. Я был не в силах это остановить.

В голове Поля вновь застучал невидимый молот.

– Мусса, мне нужно кое-что знать. Причем сейчас.

– Хорошо. Что именно?

– Ты француз или туарег?

– То и другое. Ты это знаешь.

– Я не о происхождении. О твоем отношении. Тут ты не можешь быть тем и другим сразу.

– Я и не стремлюсь быть. Я просто Мусса.

– Этого недостаточно! Ты не можешь прятаться посередине, чтобы руки оставались незапятнанными. Ты либо признаёшь себя частью этого, либо не признаёшь. Ты должен выбирать.

– Это не так-то просто, – вздохнул Мусса.

– Почему? Что сложного в выборе между бойней и миром? Между честью и бесчестием? Или ты сам стал мясником? Неужели ты настолько далеко ушел от нашего мира? Неужели здешняя жизнь так уничтожила Муссу, которого я когда-то знал?

– Ты прав. Я уже не тот мальчишка, которого ты знал. Я изменился. Но я по-прежнему сын Анри и Серены. И я не мясник. Я совершенно непричастен к случившемуся в Тадженуте. Я возражал против расправы с экспедицией.

– Стало быть, ты знал, что она случится.

– Нет! Об этом говорили, но это был один из множества вариантов. Я думал…

– Пощади мои уши! Ты великолепно юлишь и ловко оправдываешься. Если ты знал о существовании даже ничтожной вероятности расправы и ничего не сделал, чтобы ее предотвратить, это равнозначно твоему участию в ней!

– Как тебе легко меня обвинять! Ты не понимаешь.

– Так помоги мне понять! Почему ты их не остановил?

– Аменокаль послал меня по другим делам, далеко отсюда. Меня здесь не было. Он приказал отправиться туда. А теперь скажу тебе честно, поскольку мне самому это не дает покоя. Я знал, почему аменокаль отправляет меня подальше от этих мест. Он боялся, что своим присутствием я могу навредить.

– Ты знал, по какой причине он это делает, но поехал? Не посмел ослушаться?

– Я не верил, что дойдет до расправы! Понимаешь, не верил! Ахитагель лично говорил мне перед моим отъездом, что этого не случится!

– Ты настолько глуп? Разве туареги не поступают так со всеми? Я слышал рассказы арабов и шамба. Все караваны, проходящие через земли туарегов, теряли людей или сталкивались с другими напастями. А я-то думал, они преувеличивают!

– Повторяю: все не так просто. Шамба веками воюют с нами. А с караванами, если они платят за прохождение по нашим землям, ничего плохого не случается.

– Видишь? Ты говоришь: «Воюют с нами». Ты говоришь: «По нашим землям». Эти слова ясно показывают, что свой выбор ты уже сделал.

– Поль, я объясняю положение туарегов в пустыне. Я не пытаюсь играть с тобой в слова. Ахаггар принадлежит туарегам в той же степени, в какой Франция – французам.

– Но разве французы зверски истребляют тех, кто хочет проехать через их земли?

– У меня сохранились детские воспоминания о Париже. О времени, предшествовавшем гибели моего отца. Насколько помню, французские солдаты стреляли во вторгшихся пруссаков. Или ты это забыл? Где разница?

– Мы не пруссаки, и мы пришли сюда не воевать!

– А как назвать ваше намерение проложить железную дорогу по земле, которая вам не принадлежит? По какому праву Флаттерс игнорировал письмо аменокаля? Там было ясно сказано: «Вас здесь не ждут. Поищите другой путь».

– Не верю. Не было такого письма.

– Было. Я присутствовал при его написании. Оно писалось более года назад.

– Тогда почему аменокаль прислал четырех проводников с предложением провести нас через Ахаггар? Его послание привез человек по имени Аттиси. Я слышал, как зачитывали это послание. Оно было подписано Ахитагелем и разрешало нам пройти. А проводники повели нас прямиком к Тадженуту! И ты думаешь, я поверю, что письмо не было подделкой? Или поверю в ошибку?

Слова Поля застигли Муссу врасплох. Он ничего не знал.

– Так я и думал, – горько усмехнулся Поль. – Вероломство – вот как это называется. И так поступают все ваши.

– Поль, я ничего не знал. Ты должен мне верить.

– Я не должен верить ничему, кроме того, что вижу собственными глазами. А вижу я человека, одетого, как дикарь, прячущегося от правды за своим тагельмустом. Я вижу человека, который уже принял решение.

– Я ничего не решал. У меня не было ни малейшей возможности.

– Я даю тебе такую возможность сейчас. Сделай выбор, который ты должен сделать. Мне нужна твоя помощь. Необходимо найти выживших и помочь им. А затем – помочь мне выследить устроителей бойни, чтобы они получили по заслугам.

Мусса внутренне застонал, но вслух сказал:

– Поль, я не могу тебе помогать в расправе над ними. Я помогу найти твоих людей и верблюдов. Я поведу вас отсюда до Уарглы. Все это я сделаю. Вам понадобится моя помощь, или вы погибнете. Никто не в состоянии пересечь пустыню без верблюдов, а всех ваших увели.

– Этого недостаточно.

Услышанное разбило Муссе сердце. Когда он заговорил, голос его звучал тихо и глухо:

– С экспедицией обошлись чудовищно. Но я не помогал туарегам готовить нападение на вас. И не стану помогать вам готовить нападение на туарегов.

– В таком случае, Мусса, ты сделал выбор против меня, – заявил Поль. – Боже мой! Мусса. Мусса. Почему я только сейчас вслушался в твое имя? Помнишь, что́ говорила о нем сестра Годрик? Она называла твое имя безбожным. Языческим. А ты всегда упрямо настаивал на нем! Всегда выбирал его, не желая называться Мишелем. Ей-богу, может, сестра Годрик не напрасно так говорила. Она знала, какая кровь течет в твоих жилах, только мы… только я никогда ей не верил. Вплоть до этого момента.

Мусса горестно покачал головой:

– Не говори таких слов, Поль. Я ничем не заслужил твоей ненависти.

Поль закрыл глаза, и перед внутренним взором закружились и загремели демоны Тадженута.

– Сукин ты сын! А что, по-твоему, ты заслужил?

В гневе Поль вскочил на ноги, выхватив из-за пояса пистолет. На нетвердых ногах он приблизился к Муссе, поднеся дуло почти к самому лицу двоюродного брата. Ноздри Муссы уловили замах смазочного масла. Мусса вздрогнул, инстинктивно вспомнив о кинжале, спрятанном в рукаве, но отступил. Он никогда не замахнется кинжалом на Поля. Неужели именно так ему суждено умереть, приняв смерть от руки двоюродного брата?

Поля шатало, ослабленное тело горело в лихорадке, грудь тяжело вздымалась. Он пытался справиться с замешательством и болью, захлестнувшей мозг. Потом сел. Его рука тряслась, однако дуло пистолета по-прежнему было направлено в голову двоюродного брата. Поль не знал, как поступить. Ясно было только одно: оставаться здесь он не может. Он опустил пистолет:

– Мне жаль, что ты забыл, кто ты, и потерял свою душу. Ты думаешь, что не делал выбора. Но несделанный выбор тоже является выбором. Если ты не поможешь Франции, значит ты примкнул к тем, кто объявил ей войну. Если ты с… ними… когда придет время свершить правосудие, я сниму с себя ответственность за твою судьбу, Мусса.

Поль чувствовал себя разбитым и состарившимся. Он медленно поднялся, нашел свою сумку и кое-как доковылял до выхода из пещеры.

– Тебе нельзя уходить, – сказал Мусса. – Ты еще слишком слаб. Солнце лишь усугубит действие яда. Ты не продержишься и дня.

– Иди ты к черту! – ответил Поль, поворачиваясь к выходу.

– Тогда возьми моего верблюда. Или хотя бы это. – Мусса полез к себе в сумку. – Это тебе понадобится для…

– Мне от тебя не надо ничего, кроме того, о чем я просил. Не можешь этого дать – вообще не лезь. Если тебе не хватает смелости сделать выбор, я больше не хочу тебя видеть. И не испытывай мою добрую волю, Мусса. Не испытывай мою кровь. Она французская, до последней капли. Я – офицер армии своей страны. У меня есть долг. И я выполню его, даже если ради этого мне придется тебя убить.

Братья долго и тягостно смотрели друг другу в глаза.

Затем Поль повернулся и молча скрылся в предрассветной мгле.

Солнце стояло высоко и нещадно жгло ему голову. Укрыться от светила было негде. Он лежал на жаре и ждал, когда в голове прояснится. Но ясность не наступала. В голове стоял туман, словно накануне он изрядно выпил. Он сел, взглянул на колени. Заметил следы крови. Должно быть, опять падал.

Есть совсем не хотелось, но его мучила жажда, и он без конца пил из бурдюка, не думая, что может выпить всю воду. Ему было не остановиться. Он в десятый раз поднялся на ноги… а может, в двадцатый. Он уже не помнил. Каждое движение было затяжным, неуклюжим и усталым. Ослепляющий солнечный свет лишь усиливал головную боль. Он стал медленно осматривать горизонт. Во все стороны тянулась безбрежная пустыня. Ничего более унылого он еще не видел. На небе ни облачка. Скалы совершенно голые, а в воздухе – ни ветерка. Здесь отсутствовали деревья, трава и вообще какая-либо жизнь. На фоне этих безбрежных пустых пространств он был беззащитен, как листик под напором урагана. Вернулся страх, тот, что одолевал его на горе, однако сейчас страх притуплялся лихорадкой.

Он пытался вспомнить, где находится и куда идет. Пытался вспомнить, в каком направлении решил идти вчера. Вчера ли? Идти на восток, к караванной тропе? Или на запад? Думать было очень тяжело… На север? Он ведь пришел с севера, это он знал. Сначала все вокруг выглядело знакомым, а потом вдруг перестало. Он устал, ужасно устал. Сейчас ему просто хотелось спать.

Он увидел в небе точку и ладонью заслонил глаза от солнца. Точка оказалась птицей. Наверное, соколом, высоко и свободно летевшим на север. Что за птица, он так и не определил, зато вспомнил: север. Ему нужно идти на север.

Он тяжело нагнулся, чтобы взять мешки с едой и водой. Нести что-либо на правом плече он не мог и потому повесил их на левое. Каждый шаг отзывался болью, сотрясая укушенную руку. У него распухли подмышки, шея и пах. Ему было больно глотать, больно идти; кожаные ремни мешков больно врезались в плечо. Он приказывал себе идти вперед, уже не шагая, а переставляя ноги. Вчерашняя скорость сегодня становилась недостижимой. Об играх с камешками он давно забыл. Он брел по занесенным песком вади, ударяясь лодыжками о камни. Спотыкаясь, он издавал болезненный возглас. Каждый раз ему было все тяжелее вставать.

День был безветренным и знойным. Солнце поднималось к зениту. Иногда солнечное тепло вызывало приятное ощущение, помогая одолеть озноб, вызванный лихорадкой. В эти моменты оно согревало ему спину и шею. Но потом озноб исчезал, становилось нестерпимо жарко, и его ноги поджаривались на черной каменной поверхности. Стоило куртке прилипнуть к вспотевшему телу, пустынный воздух тут же высушивал ткань. Он часто останавливался, чтобы передохнуть, и жадно глотал воду, сознавая, что она скоро закончится.

Во второй половине дня горы Ахаггарского плато остались позади. Он вступил на холмистую часть Амадрора. Все эти длинные дневные часы лихорадка изводила его, притупляя чувства. Поначалу ему еще удавалось сосредоточить взгляд на окрестных камнях, на своих ногах, на гравии и редких пятачках травы. Но затем он не смог и этого. Он вообще перестал думать, и обширная сверкающая равнина, по которой он брел, была такой же мертвой, как и его разум. Он продолжал идти на север, волоча ногу за ногу и делая это снова и снова. Он поднимался по длинным пологим склонам холмов, и затуманенные лихорадкой глаза не видели ничего, кроме соседнего холма, а когда достигал вершины – следующего.

В одном месте он вроде бы наткнулся на следы, однако воспаленные глаза видели плохо, и он не мог ничего разобрать. Тогда он опустился на колени и чуть ли не носом уткнулся в следы, дотронувшись до ближайшего левой рукой. Оказалось, это всего-навсего черный блестящий камень, поверхность которого жгла пальцы. Он схватил камень и отшвырнул в сторону, почти не ощутив боли. Морщась от досады, он встал и побрел дальше.

Его представление о времени размылось и исчезло. Он не знал, когда следует делать привал и утолять жажду, а потому останавливался всякий раз, когда жажда заявляла о себе. Он садился, долго возился с пробкой и чувствовал, как нагретая солнцем вода вливается в пылающее тело, где она почти сразу испарялась. На одном привале он потерял бурдюк с водой. Он передохнул, а встав, забыл взять бурдюк. Хватился только на следующем привале, когда тщетно пытался вытащить пробку из мешка с едой. Но в том мешке не было пробки. Рука ощутила финики и ни капли воды. Он не представлял, как пойдет дальше без воды. Он обшарил карманы, заглянул под ноги, кругами обошел склоны холма, начав с вершины. Он попытался подозвать бурдюк свистом, словно тот мог прибежать на его зов, виляя хвостом, однако из пересохшего рта не раздалось никакого свиста. Он пожал плечами. Раз так, значит так. Надо идти дальше, на север, все время на север. Возможно, бурдюк его догонит.

Он продолжил путь, но тут же остановился. Хождение кругами сбило ему ориентацию. Он не помнил, как должна двигаться его тень. Слева направо? Или справа налево? Он пытался решить возникшую задачу. Смотрел на солнце, потом на тень, стараясь определить возможное время дня.

А потом он понял, как ему поступить. Нужно спросить Реми. Реми наверняка знает. Реми был самым смышленым из всех, кто встречался ему в жизни. Реми знал все. Довольный собой, Поль поковылял в сторону солнца.

Глава 26

Белкасем бен Зебла по роду занятий был мясником. Не человек, а уродливый шар на ногах: грузный, волосатый, с круглым мясистым лицом, складки которого при ходьбе тряслись. У него были массивные мускулистые руки, по толщине не уступавшие ногам большинства его соплеменников. За бородой и усами он не следил, как и за своими манерами. Возлияния лишь усугубляли дрянные стороны его характера. Лицо покрывали шрамы, оставленные десятками потасовок.

Солнце почти село, но воздух оставался знойным. Настроение у Белкасема было мрачным. Черт бы побрал этого лейтенанта, поставившего его торчать на фланге, когда в караване хватало профессиональных стрелков! Это их работа, а не его. Он нанимался помогать с приготовлением еды и уходом за верблюдами, поскольку жалованье почти вдвое превышало сумму, какую он мог заработать на базарах Уарглы. А теперь готовить не из чего, присматривать не за кем. Одни стрелки-бездельники остались. Что еще хуже, лейтенант заставил его нести парадную саблю подполковника. Да у него тесак куда острее этой сабли. А эта тяжеленная, и лезвие тупое. Такой даже верблюжье мясо не нарубишь, не говоря уже о том, чтобы снести голову одному из тех синих дьяволов. Белкасем носил саблю на поясе и все время присматривал камень, годящийся для заточки клинка.

Глаза мясника шарили по земле, когда боковым зрением он заметил что-то темное у подножия холма. Это насторожило Белкасема. Видел он плоховато, это так, но в здешней части пустыни темные силуэты означали опасность, которую нельзя подпускать ближе. Он сдернул с шеи карабин, до сих пор висевший там, словно хомут, поднял оружие и прищурился. Белкасем застыл в тревожном ожидании. Может, крикнуть подмогу из лагеря? Вместо этого, держа винтовку наготове, он осторожно двинулся вперед, щурясь, чтобы видеть получше.

Люди сидели на корточках вокруг шести небольших костров, разогревая крошечные порции вяленого мяса с рисом. Топили хворостом и всем, что удалось набрать за день. Говорили вполголоса, настроение у всех было мрачным. Возле одного костра сидел Эль-Мадани, рассеянно почесывая Недотепу за ушами. Пес тихо лежал на брюхе, зажав голову между лапами и почти не реагируя на движения вокруг него. Люди жевали жесткое мясо, стараясь как можно дольше задерживать его вкус у себя во рту. Эль-Мадани поделился с Недотепой. Пес не охотился и наверняка голодал. Недотепа равнодушно обнюхал угощение.

К сидевшим подошли еще несколько человек, закончивших скудный ужин.

– У кого-нибудь осталось чего пожевать? – послышалось из темноты.

Это был голос мясника Белкасема.

– В Тадженуте, – ответил ему кто-то. – Оторви свою жирную задницу, смотайся туда. Заодно и нам чего-нибудь принесешь.

Белкасем сердито зыркнул на шутника. Сидевшие расступились, освобождая место товарищам. Посидят немного, поговорят, затем трехчасовой сон, а еще до рассвета – снова в путь.

И вдруг Недотепа вскинул голову. Эль-Мадани это почувствовал и посмотрел на пса. Недотепа тихо скулил и медленно вилял хвостом. Потом встал, подбежал к пришедшим и стал их обнюхивать. Обнюхивание сменилось возбужденным лаем. Недотепа тыкался носом в сапоги Белкасема, норовя сунуть голову под одежду мясника. Белкасем резко отпихнул его ногой, однако Недотепа не унимался. Он неистово вилял хвостом и лаял еще возбужденнее. Мясник снова пнул пса. Недотепа наскакивал на него, вызывая общий смех. Лицо Белкасема побагровело. Он нагнулся за камнем.

– Где ты взял эти сапоги?

Белкасем уронил камень и взглянул вверх. Над ним стоял Эль-Мадани. Обветренное лицо сержанта напряглось от гнева. Разговоры у костра смолкли.

– Отвечай!

Белкасема прошиб пот. Он всматривался в лица сидевших, ища поддержки. Все смотрели на его сапоги. Как и остальные караванщики, он не носил ничего, кроме сандалий. У Белкасема задрожала челюсть. Глаза Эль-Мадани гневно сверкали.

– Они… они мои, – запинаясь, пробормотал мясник. – Я… я их…

– Врешь! – прогремел Эль-Мадани, и холодное дуло сержантского пистолета уперлось в толстую щеку мясника.

– Я их нашел! – ежась от страха, быстро ответил мясник. – Аллах мне свидетель, я нашел их сегодня! Их кто-то бросил на тропе. Честное слово! Клянусь!

– Что все это значит? – спросил лейтенант Диану, подойдя к костру и увидев пистолет в руке сержанта. – Мадани, как это понимать?

– Господин лейтенант, у Белкасема вдруг появились новые сапоги. Думаю, прежде они принадлежали младшему лейтенанту де Врису.

Недотепа был в этом полностью уверен. Он обнюхивал сапоги, царапая лапами.

Диану взглянул на сапоги, затем на пса и наконец на лицо Белкасема, который теперь дрожал от страха. Голос Диану был полон ледяного спокойствия:

– Белкасем, даю тебе ровно тридцать секунд на объяснение. Если оно меня не устроит, я прикажу Эль-Мадани побеседовать с тобой наедине. Подальше от лагеря.

Недотепа несся по залитой лунным светом равнине, припадая носом к земле и громко лая. Он первым нашел хозяина. Люди двигались не столь проворно. Процессию возглавлял Эль-Мадани. За ним, обдирая босые ноги об острые камни, шел Белкасем, неся украденные сапоги. Лицо Хакима сияло от волнения. Парень шагал рядом с сержантом Побегеном, опытным воином из Бретани. Последними шли двое алжирских стрелков. Все слышали, что лай Недотепы изменился, став торжествующим. Хаким, самый молодой из всех, оторвался от группы, взбежал на вершину холма и спустился по другому склону.

– Он здесь! – закричал Хаким. – Сюда, сюда! Хозяин жив!

Эль-Мадани с гневом и облегчением посмотрел на Белкасема. Мясник увидел только гнев. Он умоляюще поднял руки, заслоняясь сапогами, словно щитом:

– Клянусь, я думал, он мертв. Клянусь! Хвала Аллаху, лейтенант жив!

У Белкасема дрожал голос. Казалось, он сейчас расплачется. Эль-Мадани поспешил вперед.

Поль лежал на спине. Его голова покоилась на коленях Хакима. Хаким поил его водой, бормоча:

– Ça va, Patron, ça va, ça va[70].

Одновременно Хаким пытался отогнать Недотепу. Пес обезумел от радости, выражая ее языком, лапами и хвостом. Возле ног Поля валялись сандалии Белкасема. Вокруг опрокинувшейся сумки темнели финики и белел тонкий покров муки.

Эль-Мадани присел на корточки перед Полем. Поль слабо кашлянул.

– Хамдуллила! – прошептал сержант и потрогал лицо Поля. – Да он горит в лихорадке.

Эль-Мадани развязал тюрбан, смочил водой и обмотал Полю лоб. Недотепа лизал хозяйскую руку. Сержант взял ее и осторожно снял повязку.

– Аграб[71], – пробормотал он.

Подошел Белкасем, пыхтя после быстрой ходьбы:

– Хамдуллила! Истинная правда, он воскрес из мертвых! Это чудо!

Остальные молча посмотрели на Белкасема, и тот торопливо отвел глаза.

Поля уложили на одеяло. Хаким сверху прикрыл хозяина еще одним. Из двух одеял соорудили подобие носилок. Все шестеро взялись за концы и понесли младшего лейтенанта в лагерь. Недотепа радостно лаял, путаясь у них под ногами.

Те, кто остался в лагере, думали, что их ждут еще одни похороны. Увидев товарищей, возвращавшихся с живым Полем, они радостными криками приветствовали их. Это был первый добрый знак за четыре дня, минувших со времени бойни. Одного все-таки удалось вырвать из смертельных туарегских когтей. Пусть и маленькая, но победа. Из одеял и винтовок наспех соорудили навес. Ухаживал за Полем Эль-Мадани, которому помогал Хаким. К счастью, лекарства погибшего доктора Гиара уцелели. В следующие несколько часов лейтенант Диану часто подходил к пострадавшему и вопросительно смотрел на Эль-Мадани. Через некоторое время сержант, выглядевший весьма странно без привычного тюрбана, с серебристо-черными волосами, сияющими в лунном свете, поднял голову и позволил себе улыбнуться.

– Ça va, Lieutenant. Il va vivre[72], – сказал он Диану.

Поль проспал всю ночь. Иногда он куда-то проваливался, потом выныривал, наслаждаясь теплом и покоем. Он смутно чувствовал лежащего рядом Недотепу и так же смутно видел Эль-Мадани, который его чем-то поил. Он с благодарностью проглатывал содержимое кружки и снова засыпал.

На следующий день уцелевшие участники экспедиции по очереди несли Поля, сами стараясь не обращать внимания на зной, но заботливо прикрывая ему голову. Он продолжал спать, просыпаясь, лишь чтобы съесть бульон, принесенный Хакимом, или выпить воды. Отверженный и хмурый, Белкасем плелся в хвосте колонны, шаркая старыми сандалиями. Он и сейчас нес саблю подполковника, однако винтовку лейтенант Диану у него забрал. Если бы он украл у единоверца и не находился на французской службе, то по мусульманским законам ему бы уже отсекли руку.

– С тобой мы разберемся в Уаргле, – пообещал ему Диану.

Поход продолжался и после наступления темноты. Только исчезнувшая луна заставила сделать привал. Из остатков хвороста разожгли костры и стали готовить ужин. Поль встал и вместе с Эль-Мадани, лейтенантом и другими сержантами устроился у огня, завернувшись в одеяло. Чувствовал он себя лучше, чем выглядел.

– Вот и наш восставший из мертвых, – пошутил Диану.

Поль сел, взял предложенную ему кружку чая и небольшую тарелку с едой. Ночь была ясной и холодной. С равнины постоянно дул ветер.

– Что произошло в основном лагере? – кивнув в сторону гор, спросил Поль. – Я уже и не надеялся снова вас увидеть.

– Туареги победили, – пожал плечами Эль-Мадани. – Наши усилия оказались напрасными. Верблюды взбрыкнули и двинулись вниз почти одновременно с вами. Туареги увели их всех. А потом… – Чувствовалось, сержант хотел что-то сказать, но не сказал. – Потом мы просто… ждали в основном лагере весь остаток дня. Даже не пытались отбить их вплоть до того вечера. Увы, мы слишком опоздали.

Диану поежился, но продолжал смотреть на огонь:

– Я ждал, что туареги нападут и на основной лагерь. Как оказалось, напрасно.

– А когда мы наконец попытались отбить верблюдов, то потеряли еще двенадцать человек. Произошла вторая бойня. Нас было девяносто восемь, осталось пятьдесят три. Пятьдесят четыре, раз вы вернулись с того света. – Эль-Мадани решил внести в мрачное повествование светлую ноту. – Убежать сумел один только Недотепа. Должно быть, попал в их лагерь и решил дать деру. Наверное, и что-то из их еды прихватил. – Сержант улыбнулся. – И не только еды. Клянусь Аллахом, пес потом целый день выкашливал синие нитки.

– У нас пятеро раненых, – сообщил Диану. – Все ходячие. Запасов воды хватит до Темассинта, куда мы придем послезавтра. – Темассинт был последним колодцем, где караван останавливался по пути на юг. – Еды у нас на два-три дня, и потом все.

Поль подумал о съеденной горстке риса и вяленом мясе и вспомнил, какую гору провианта собрал в Уаргле. Ему было совестно есть. Недотепа аппетитно хрустел косточками пойманного зверька и надвигающегося голода не чувствовал.

– Мы находимся примерно в тысяче километров от Уарглы, – сказал Диану. – Конечно, если мы не заблудились. Если в среднем проходить по двадцать пять километров в день, это сорок дней пути. Сорок дней пешком, без пищи. Не знаю насчет воды. Если нам и удастся ее найти, воду придется нести на себе.

– Сколько воды может нести один человек? – поинтересовался Поль.

– Не знаю. Нужно еще учитывать оружие и зной. Литров двадцать или тридцать. Маловато. Впрочем, сейчас это не имеет значение. Большинство наших бурдюков для воды осталось в Тадженуте.

Офицеры и сержанты молчали. Если пересечь Францию по самому протяженному пути, и то будет меньше тысячи километров.

– Слава Господу, сейчас не лето! – сказал Побеген.

– По французским меркам, еще какое лето, – усмехнулся Эль-Мадани.

– Чего у нас осталось в изобилии, так это патронов, – продолжал Диану. – Винтовки есть у всех, у некоторых даже по две. Большинство имеют пистолеты. После Тадженута туареги ни разу не попались нам на глаза. Возможно, они удовлетворились крадеными верблюдами и лошадьми и решили оставить нас в покое.

– Не говорите глупостей! – проворчал Эль-Мадани. – Туарегов удовлетворит лишь кровь каждого из нас.

Такое явное неуважение к офицеру заставило Поля вздрогнуть. Однако Диану пропустил дерзость мимо ушей. Эль-Мадани и до бойни открыто высказывал свои суждения о туарегах, а после Тадженута его мнение приобрело значительный вес. Диану слишком ценил опыт и житейскую сметку сержанта, чтобы выговаривать ему за нарушение субординации. Этого пожилого воина уважали и даже побаивались. Если бы в армии вдруг поменялись обычные порядки и чин присваивался бы сообразно боевому опыту, Эль-Мадани был бы генералом, отдающим приказы, и все это знали.

– Если Мадани прав и туареги держатся где-то поблизости, то мы должны их найти и дать бой, – сказал Поль. – Отобрать у них наших верблюдов.

– Мы их не найдем, – покачал головой Диану.

– Мы упустили свой шанс, – заметил Эль-Мадани. – Теперь они нас найдут.

– Довольно, Мадани! – раздраженно бросил Диану.

Побеген спросил Поля, как тот провел эти дни. Поль постарался рассказать товарищам все, что помнил начиная с момента, когда он отправился ловить убежавших верблюдов. Точнее, почти все. Он не знал, как и насколько подробно рассказывать о встрече с Муссой, а потому умолчал о пещере. Свой рассказ он закончил потерей бурдюка с водой. После он уже ничего не помнил.

– Ну и ну, лейтенант, – пробормотал изумленный Побеген, веселый, добросердечный человек с окладистой бородой и живыми глазами. – Самое интересное, что вы не теряли воду. Я нашел ваш туарегский бурдюк рядом с вами. Такой у нас только один. Бурдюк был почти полон. Песок вокруг вашей головы был сырым. Наверное, вы побрызгали себя водой, а затем потеряли сознание.

Поль недоуменно посмотрел на него. Эль-Мадани, погруженный в раздумья, ничего не сказал об увиденных им верблюжьих следах.

История Поля озадачила и Диану.

– В первую ночь вы были без сознания, так как вас придавило тело убитого вами туарега. Во вторую вас укусил скорпион. Потом мы вас нашли. N’est-ce pas?[73] – (Поль кивнул.) – Но мы нашли вас на четвертую ночь после Тадженута. Значит, вы ночевали еще где-то.

Поль не успел придумать правдоподобного объяснения для третьего ночлега и пожал плечами, попытавшись отшутиться:

– Наверное, я совсем позабыл про гарем. Меня продержали там дольше, чем я помню. Женщины жаждали любви.

Все, включая Эль-Мадани, засмеялись, однако сержант продолжал думать о следах.

Прежде чем уснуть, Поль раздумывал о бурдюке. Он ведь велел Муссе держаться подальше. Тот явно не послушался. Но это ничего не меняло.

Утром он не только почувствовал себя лучше. Изменился и его внешний вид. Эль-Мадани это обрадовало. Припухлость на руке Поля почти исчезла, но сержант посоветовал тщательно следить за местом укуса.

– Оно может загноиться. Должно быть, нечто похожее случилось с вашими мозгами, когда вы в темноте голыми руками хватали камни. – Поль смущенно засмеялся; Мадани внимательно на него смотрел. – Позвольте спросить, лейтенант, где это вы научились таким способом обрабатывать рану от укуса скорпиона?

– Не знаю. Я вообще не помню своих действий. Должно быть, я что-то приложил к ране.

– Вот это-то и самое интересное, – признался Эль-Мадани. – Так раны обрабатывают только туареги, и больше никто.

– Счастливое совпадение.

– Правильнее сказать, удивительное. Судя по вашему состоянию, вам попался весьма ядовитый аграб. Его укус вполне мог вас убить. Под повязкой я нашел мякоть растения, которое называют эффелем. Никогда бы не подумал, лейтенант, что вам знакомы его свойства. И уж явное чудо, что это растение было у вас с собой.

Поль смущенно заерзал на месте:

– Я же тебе говорил, что очень многого вообще не помню.

– Конечно, лейтенант, – кивнул Мадани. – Очень многого.

Еще до восхода они были готовы двинуться дальше. Первым проснулся сержант Побеген. Он удостоверился, что часовые бодрствуют, отдал распоряжения по защите флангов и приказал собрать всю имеющуюся еду и воду. Лишнюю одежду и одеяла оставили на месте ночлега. Начиная этот поход, люди несли на себе все, что только могли, но тогда у них было больше сил, и многие вещи казались важными и нужными в пути. Через пять дней их представления существенно изменились. Они избавлялись от всего лишнего, но и оставшаяся поклажа была довольно тяжелой.

Поль с тревогой наблюдал за ними.

– Прошло всего пять дней, а люди уже измождены, хотя у них пока еще есть вода и пища, – сказал он Диану. – Сомневаюсь, что они продержатся до следующей недели.

Диану не ответил. Молчание лейтенанта заставило Поля с тоской подумать о Реми, общества которого ему так не хватало.

Поль нес новую винтовку, воду, еду, одеяло и свою форму. Он связал все в тюк, перебросив через здоровое плечо. Широкополую шляпу, изготовленную на заказ в Париже, он потерял. Она прекрасно защищала от солнца. Но такие шляпы остались только у Побегена и Диану. Подойдя к груде брошенной одежды, Поль выбрал рубашку, разорвал ее на полоски, связал их и обмотал ими голову.

На глаза ему попался Сандо, один из уцелевших инженеров экспедиции, который брел в самом конце колонны, отчаянно стараясь не отстать. Это был худощавый человек некрепкого телосложения, тонувший в чересчур просторной одежде с чужого плеча. У Сандо было доброе лицо кабинетного ученого, возраст которого приближался к пятидесяти. Сандо шел, понурив плечи, длинные тонкие ноги подгибались, не выдерживая груза за спиной. Вокруг бледного, измученного лица вились мухи, норовя забраться инженеру в глаза, нос и рот. Поскольку руки Сандо были заняты, он пытался сдувать мух с лица, одновременно моргая и морщась. На них это почти не действовало. Поль подошел к нему, отогнав назойливую стаю.

– Давайте я возьму вашу ношу, – предложил Поль, который был не только моложе, но и выше ростом.

Сандо искоса посмотрел на него и покачал головой:

– Нет, благодарю. Вам, лейтенант, и так выпало достаточно тягот. Я справлюсь. Просто у меня не получается идти быстрее.

Не вступая в спор, Поль забрал у Сандо мешки с водой и провизией. Инженер попытался возражать, но, судя по глазам, был рад такому избавлению.

– Благослови вас Бог, лейтенант! – вздохнув, произнес он. – Когда человек думает, что не может дальше ступить ни шагу, Господь это видит и облегчает ему ношу. – Инженер посмотрел на длинную вереницу бредущих по равнине, уходившей к самому горизонту, потом отогнал вернувшихся мух. – Здесь я и умру. – Сказано было спокойно, буднично, словно речь шла об утреннем холоде.

– Чепуха, Сандо! Мы все вернемся обратно, – возразил Поль, слушая собственный не слишком-то убедительный голос.

Оставалось надеяться, что Сандо этого не заметил.

В ответ инженер лишь улыбнулся:

– Не беспокойтесь насчет меня, лейтенант. Я не против такой смерти. Совсем не против. Я построил достаточно мостов и проложил немало дорог. В прошлом году у меня умерла жена. – Видя, что Поль собирается возразить, Сандо махнул рукой. – Потому я и отправился в эту экспедицию. Дома меня никто не ждет. На этом свете меня ничто не держит. Скажу вам честно: я изрядно устал от проектирования. Больше всего мне нравились мосты. Дороги – они слишком скучны. Мы ведь мало задумываемся о дороге, за исключением того, куда она нас приведет. А вот мост – это произведение искусства. То, что вызывает восхищение своей прочностью. Мост делает непреодолимое преодолимым. – Взгляд инженера оживился. – В Руане я строил мост через Сену. Вы это знали? – (Поль покачал головой.) – Ничего страшного. Мост получился красивым. Река там широкая. Раньше люди переправлялись на пароме. Платили и ждали, ждали и платили. Иногда тонули вместе с паромом. А теперь не тонут. Думаю, это была моя лучшая работа. Дома у меня есть фотография моста. Сталь и бетон. Великолепный проект! Мост получился красивым, широким, по нему можно быстро проехать, и он не утонет.

Освобожденный от поклажи, Сандо пытался идти быстрее, но они все больше отставали от колонны.

– Моя жена думала, что и эта железная дорога станет таким же великолепным проектом. Она читала все, что тогда писалось о нем в газетах. Она долго болела и была вынуждена лежать. Она много читала. И говорила больше обычного. Тогда мне это казалось невыносимым. Она мне все уши прожужжала с этой дорогой. Говорила, что я должен показать обществу, как надо строить железную дорогу. Она знала, что умрет. Думаю, ей хотелось, чтобы после ее смерти у меня осталось какое-то занятие. – Сандо ненадолго замолчал, в глазах блеснули слезы; он обвел рукой пустыню. – Прежде я не понимал этих мест. Слушал, что она мне читает, но не вникал. Зато я понимал, какие глупцы собрались в Париже. Поймите, лейтенант, даже без всяких угроз со стороны туарегов дорогу здесь все равно было бы не построить и за двести лет. Точнее, построить-то можно, но долго она не просуществует. Дюны разрушат рельсы, дожди смоют шпалы. Здесь выживает только то, что умеет приспосабливаться. А железная дорога не может приспособиться. Потому-то я и умру. Боюсь, я тоже не могу приспособиться. – Инженер споткнулся о камень, и Поль успел его поддержать. – Спасибо, лейтенант. Вы не присоединитесь ко мне в молитве?

Поль покачал головой. Сандо закрыл глаза и дальше брел, держа его за руку.

– Радуйся, Святая Царица, Матерь Милосердия, наша жизнь, наша сладость и наша надежда. К Тебе мы взываем, бедные изгнанные дети Евы, к Тебе возносим наши вздохи, печали и рыдания в этой юдоли слез…

У инженера был приятный тембр голоса, действующий успокоительно. Поль помнил слова молитвы. Он часто их произносил в приходской школе. Но сейчас он был внутри пуст, как эта равнина, и никакие слова не могли его наполнить. Сандо перекрестился и открыл глаза. Они стали светлее.

– Благодарю за помощь, лейтенант. Идите, я справлюсь.

– Если что-нибудь понадобится, зовите. – Поль сжал ему плечо и пошел вперед.

Солнце едва поднялось над горизонтом, но чувствовалось, что их ждет знойный день. Поль знал большинство тех, мимо кого проходил, и здоровался, обращаясь к ним по имени. Многие выглядели подавленными и мрачными. Когда он поравнялся с тяжело ступающим, пыхтящим Белкасемом, мясник отвел глаза. Эль-Мадани рассказал Полю, как тот с ним поступил. Поль не испытывал к Белкасему злости, но и особого желания простить содеянное у него тоже не было. Хорошо еще, что дело ограничилось кражей сапог. А ведь мог бы и убить.

Через час Поль стал ощущать тяжесть двойной ноши и понял, что не рассчитал силы. Видя, что хозяину тяжело, к нему подошел Хаким:

– Даже верблюдам хватает мозгов возмущаться, когда их нагружают сверх меры. Но ведь ты, хозяин, гораздо умнее верблюда!

Поль засмеялся и передал ему один мешок, который Хаким с легкостью закинул на плечо.

Из всех, кто уцелел, лишь Хаким и Побеген воспринимали происходящее как увлекательное приключение. Оба неизменно пребывали в хорошем настроении. Побеген громко пел на ходу. Музыкальным слухом он не отличался и потому фальшивил. Только камешек, ударивший в спину, заставил его умолкнуть. Обернувшись, он увидел угрюмых алжирцев, но не рассердился, а засмеялся и запел еще громче. Побеген отличался практической жилкой и быстро взял на себя раздачу еды и воды. Он говорил, когда можно пить, что случалось намного реже, чем хотелось бы остальным, однако сам подавал пример, воздерживаясь от питья. Энергия этого человека казалась безграничной. Даже в зной он шел пританцовывая. К полудню эта жизненная сила становилась раздражающей.

Двое французских солдат, Брам и Маржоле, держались вместе. Брам был долговязым смазливым парижанином с копной черных волос и худощавым лицом. Он исполнял обязанности денщика Флаттерса и немало настрадался от выходок подполковника. При всей трагичности событий для него отступление было благом по сравнению с непредсказуемостью Флаттерса, а потому он выглядел почти довольным. Подбородок у него начал обрастать щетиной. Подполковник требовал, чтобы Брам регулярно брился, как до этого требовал отец Брама. Неудивительно, что бритье стало первым обязательным ритуалом, от которого он отказался… Маржоле был рослым смуглым парнем с юга Франции. В армию он пошел из-за того, что какая-то напасть погубила семейные виноградники. В экспедиции он готовил еду для французов. Выбирая его в качестве повара, Флаттерс следовал священной армейской традиции – делать поварами только тех, кто не умел готовить. Поль считал, что единственной более подходящей кандидатурой был бы он сам.

Через какое-то время Побеген замолчал. Те, кто был вынужден его слушать, не знали, радоваться им или нет, ибо в тишине солнце пекло еще нещаднее, а марево над долиной казалось огненной завесой. Шарканье усталых ног по бесконечному гравию было единственным звуком, к которому иногда примешивалось чье-то сухое покашливание да несколько фраз, произнесенных вполголоса. Отсутствие ориентиров на горизонте не позволяло судить, насколько они продвинулись. Казалось, они вообще никуда не идут, а движутся по зловещему кругу.

Во второй половине дня Диану объявил короткий привал. Все с наслаждением растянулись на горячей земле. Побеген разрешил пить воду. Чтобы укрыться от солнца, люди втыкали в землю сабли или винтовки и набрасывали на них одеяла. Кто-то пытался уснуть, но быстро убеждался, что это невозможно. Остальные замирали, глядя в пустоту.

Неожиданно послышался крик часового, который со всех ног бежал к расположившимся на отдых. Дрожащий знойный воздух и яркий свет искажали пропорции его фигуры. Казалось, он бежит прямо по воздуху. Зрелище можно было бы счесть комичным, если бы не состояние часового. Он отчаянно махал руками и кричал не переставая. Все указывало на то, что он чем-то сильно встревожен. Диану побежал ему навстречу. Весь вспотевший, задыхающийся от бега по жаре, часовой указывал на восток.

– Лейтенант, там туареги! – выдохнул часовой.

– Эль-Мадани! Побеген! Быстро за мной! – распорядился Диану.

Поль отправился вместе с ними. Через несколько минут все пятеро достигли линии разлома, где равнина резко обрывалась, чтобы затем продолжиться дальше. Часовой указывал вниз. Они подползли к краю.

Внизу, в нескольких сотнях метров, ехала длинная колонна всадников на верблюдах. Поль затаил дыхание. Туарегов было почти двести человек, все верхом. Они двигались параллельно остаткам экспедиции. До ушей долетал приглушенный смех и обрывки разговоров.

Диану следил за ними в бинокль.

– Merde! – тихо пробормотал лейтенант и передал бинокль Полю.

Поль уперся локтями в землю и тоже стал смотреть. Туарегская колонна имела внушительный запас продовольствия. Помимо ездовых, в ее составе шли тяжело нагруженные вьючные верблюды. У нескольких туарегов за спиной висели трофейные винтовки Гра. Поль повел бинокль дальше и чуть не задохнулся от гнева.

В Тадженуте туареги взяли шестерых пленных. Их гнали в узком пространстве между верблюдами. Поля возмутило обращение туарегов с пленными. Он едва не закричал от негодования. Все шестеро были раздеты до пояса. Даже издали на их коже были различимы волдыри и пятна от солнечных ожогов. Головы пленных скрывались под кожаными мешками. Поль представил, насколько мучительно брести, ничего не видя и еще сильнее страдая от жары внутри такого мешка.

У первого в цепочке пленных под лопаткой поблескивало металлическое кольцо. Вся спина у него была в крови. Чувствовалось, что он самый слабый из шестерых. К кольцу были привязаны две веревки: одна – к хвосту верблюда, шедшего впереди, другая – ко второму пленному, где тугой петлей обвивала ему шею, тянулась к третьему, и так до конца. Каждое движение верблюда отзывалось волной в цепочке. Если первому пленному не удавалось идти в одном ритме с верблюдом, а тот двигался быстрее людей, веревка тянула за кольцо, и несчастный вскрикивал под мешком, накреняясь вперед, отчего петли сдавливали шеи идущих за ним. Если кто-то спотыкался, падали все. И только когда все шестеро оказывались на земле, туарег останавливал верблюда, давая им подняться.

– Боже, яви им Свою милость! – прошептал Поль, опустил бинокль и после недолгих раздумий повернулся к Диану. – Нужно освободить пленных. Мы должны атаковать туарегов.

– Не будьте глупцом! – осадил его Диану. – Их вчетверо больше. Они на верблюдах, а мы пешие. Мы ничего не сможем сделать и лишь ускорим гибель пленных.

– У туарегов нехватка патронов, а у нас их более чем достаточно.

– Откуда вы знаете, сколько у них патронов? Мы не можем себе позволить лобовую атаку.

– Это можно сделать ночью. Напасть на их лагерь, похитить часть верблюдов и освободить пленных.

– И убить часть туарегов, – пробормотал Эль-Мадани.

Побеген буркнул в знак согласия.

Диану покачал головой:

– Им точно известно, где мы находимся. Они знают, что мы хорошо вооружены. Думаете, они не выставят караул? Как вы себе это представляете? Мы спокойно войдем в лагерь, извинимся за беспокойство и столь же спокойно уйдем с пленными, верблюдами и всем, что нам нужно?

В голосе лейтенанта звучала насмешка и что-то еще. Что именно, Поль так и не смог понять.

– Мы можем атаковать лагерь с дальнего конца, – настаивал Поль. – Отвлечь их, а в это время остальные проникнут с ближнего.

Диану и слышать не желал.

– Туареги и ждут от нас чего-то подобного. Пленных убьют раньше, чем вы их найдете.

Поль указал на цепочку измученных людей, бредущих внизу:

– Да взгляните же на них! Если мы не попытаемся их отбить, они все равно умрут.

Мадани был того же мнения:

– Господин лейтенант, нам надо попытаться. Где-то часа за два до рассвета. Дело того стоит.

Диану приподнялся и сел. По прищуренным глазам чувствовалось: еще немного, и его прорвет.

– Говорю вам, это глупо! – раздраженно бросил он. – Я не позволю никаких атак.

Поль сел рядом, стиснув зубы.

– Ладно, забудем о пленных, – прошипел он. – Туареги будут нас преследовать, пока мы не выбьемся из сил. Вы хотите сражаться с ними через двадцать дней в выбранном ими месте или дать им бой сейчас, пока мы еще в состоянии это сделать? Днем стоит почти сорокоградусная жара. Мы передвигаемся на ногах. Запасы еды на исходе. Как по-вашему, сколько дней продержатся наши люди? Тот же Сандо, который уже сейчас бредет еле-еле? А на захваченных верблюдах мы сможем добраться до Уарглы. У нас хотя бы будет шанс!

– Довольно речей, младший лейтенант, – указав на равнину внизу, холодно ответил Диану. – Сейчас не время и не место для атаки. Здесь сплошная равнина, а мы – как на ладони. Мы продолжим движение на север, пока не найдем более подходящее место. Де Врис, это приказ! Я и так позволил слишком много дебатов. Отныне я прекращаю все разговоры об этом. Возвращаемся в лагерь.

– Более подходящее место? – недоверчиво повторил Поль. – О чем вы говорите? Неужели вы забыли наш поход на юг? Эта жуткая местность будет тянуться до самого Амгида, и лучше она не станет. Господин лейтенант, мы должны что-то сделать!

Поль пододвинулся к Диану. Их лица почти соприкасались. Гнев обоих мог излиться в любое мгновение.

– Заткнитесь! – ледяным тоном произнес взбешенный Диану. – Наверное, младший лейтенант не слышал моего приказа. Вопрос закрыт. Мы движемся на север. На север! Если вы вздумаете мне перечить, я прикажу вас арестовать. Это понятно?

– Да что вы, Диану, в самом деле…

Диану жестом велел ему замолчать.

– Я спрашиваю, вам это понятно, младший лейтенант?

Поль смотрел на него и действительно пытался понять услышанное. Смущенный Побеген отвернулся. Наконец Поль кивнул. Диану встал и забрал у него бинокль.

– Всем вернуться к месту привала, – распорядился лейтенант и зашагал обратно.

Остальные молча смотрели ему вслед. Поль ошеломленно качал головой.

– Это жара, – неуверенно произнес Побеген.

– Дерьмо верблюжье! – сердито возразил Мадани. – Это повторяется Тадженут. Лейтенант просто…

– Просто – что? – спросил Поль.

– Ничего. Вырвалось. Забудьте.

Они вновь повернулись в сторону туарегской колонны и молча следили за мучениями пленных.

– Может, нам их пристрелить прямо сейчас? – предложил Поль. – Каждый вполне может уложить двоих. Хотя бы их мучения прекратятся.

Эль-Мадани коснулся плеча Поля и покачал головой.

– Не нам отнимать у них жизнь, – тихо сказал он. – Если им суждено умереть от руки туарегов, мактуб. Так тому и быть. – Поль закусил губу, продолжая смотреть вниз; Мадани слегка встряхнул его. – Забудьте пока о пленных. Диану у нас самый старший по званию, ему и командовать. Если мы начнем противиться, возникнет анархия. Тогда мы точно все погибнем.

Они с Побегеном встали.

– Вы идете, господин младший лейтенант?

– Я еще немного здесь побуду.

Поль следил за туарегской колонной, пока та не исчезла в пыльном мареве. Верблюды скрыли от него фигуры несчастных пленников. Он лежал на животе, уперев голову в ладони, смотрел на опустевшую равнину и пытался хоть что-то понять.

Неожиданно рядом появился Недотепа и, невзирая на протесты, стал отчаянно лизаться, тычась носом в хозяйские подмышки. Псу хотелось порезвиться, и Поль невольно уступил. Они устроили шутливую борьбу, катаясь по гравию, потом легли отдыхать. К месту привала оба вернулись, когда солнце начинало клониться вниз.

В тот вечер костров не разводили. Дрова и хворост закончились, а за весь день им не попалось ни одной кучи верблюжьего навоза. Рис ели сырым, громко хрустя зернами. Большинство, измученные, легли рано, но кому-то не спалось, и они разговаривали, сбившись в группки. Весть о туарегах и пленных разлетелась быстро, как и отказ Диану атаковать противника. Эль-Мадани пытался прекратить разговоры, но это удалось ему лишь отчасти. Полю не спалось. Он стоял на краю лагеря, обозревая темную равнину, когда к нему подошел Мустафа бен Жарди, один из алжирских стрелков. Стрелок явно нервничал и вдвое дольше обычного расспрашивал о том, как у Поля обстоят дела. Обычно он ограничивался приветствием, а разговоры вел исключительно по делу. Но сейчас, воспользовавшись тем, что они вдвоем, Мустафа начал разговор в свойственной алжирцам манере, то есть издалека:

– Bonsoir, Lieutenant. Comment allez-vous?

– Bien, merci, Mustafa[74].

– Очень хорошо? Слава Всевышнему! Ведь вам выпали такие страшные испытания.

– Да, очень хорошо. А у тебя?

– Хвала Аллаху, мне сегодня очень хорошо. Как прекрасно находиться под Его небесами. Ваш замечательный пес Недотепа тоже здоров?

– Да.

– Надеюсь, что и ваш отец пребывает в добром здравии?

– Мой отец умер много лет назад.

На лице Мустафы появилось искреннее огорчение.

– Какая трагедия! Зато Аллаха обогатило то, что такой человек находится рядом с Ним. А с вашей матерью все благополучно?

– С ней да.

– Хамдуллила! – просиял Мустафа. – Пусть Аллах дарует ей долгую жизнь! Ваши братья тоже благоденствуют?

– У меня нет братьев.

– Как жаль! Братья – великая благодать для каждого. Зато, наверное, вы радуетесь обилию сестер и тому, как благополучно они живут вместе со своими мужьями и детьми?

– Сестер у меня тоже нет, – ответил Поль, надеясь, что ответ положит конец затянувшимся вежливым расспросам.

В свое время Хаким, видя, как мучительна для хозяина эта алжирская традиция, посоветовал Полю сократить церемонию всего одной фразой: «Моя семья и все мои родственники умерли десять лет назад от эпидемии чумы».

– Тогда, надеюсь, ваша жена благоденствует?

– У меня нет ни жены, ни детей.

– А вот это, лейтенант, очень плохо. Вы пока не осчастливили мир продолжением своего славного рода. – Мустафа печально покачал головой. – Неженатый мужчина в вашем возрасте, который не оставил миру потомства… – Алжирец задумался, воспринимая положение Поля как трагедию. – Я слышал, что президент Франции – человек храбрый и мудрый. Надеюсь, он здоров. – (Поль ограничился междометием.) – А его жена…

И тут Поль не выдержал:

– Мустафа, у тебя что-то на уме. Что?

Алжирец опустил глаза.

– Да, господин лейтенант. Вы позволите говорить откровенно? – спросил он и огляделся по сторонам, словно их могли подслушать.

– Разумеется.

– Мы слышали, что туареги взяли пленных.

– Да.

– Мы думаем, что среди них находится и моккадем. Он тогда поехал к колодцу. Его тела потом никто не видел. А без него некому направлять нас в молитве.

– Возможно, он в числе пленных, – сказал Поль. – Сказать наверняка не могу. Им всем надели… кожаные мешки.

– Вот-вот, лейтенант. Если он мертв, тогда мактуб, ибо на все воля Аллаха. Но если он жив и туареги – эти безбожники, родившиеся от верблюжьего дерьма, – издеваются над ним, мы должны отомстить. Нельзя оставлять моккадема в их руках.

– И чего ты хочешь?

Мустафа заговорил еще тише:

– Мы слышали, что лейтенант Диану отказался нападать на туарегов. – Алжирец откашлялся. – А у вас на этот счет другое мнение.

Поль сдержал вспыхнувший гнев. Значит, часовой проболтался.

– Мы хотим, чтобы вы знали: мы готовы пойти с вами и сражаться, как надлежит мужчинам. Мы хотим освободить пленных.

– Мустафа, мы – это кто? – взглянув на алжирца, спросил Поль.

– Найдется человек двадцать пять, а то и все тридцать, кто думает как я. Лейтенант Диану не стал атаковать после бойни у Тадженута. Он и сейчас не будет атаковать. И завтра тоже. Он… как бы это сказать?.. слишком встревожен. Мы готовы подчиняться вашим приказам. Можем отправиться сегодня же ночью.

Поль не хотел настраивать Мустафу против себя, но направление их разговора вызывало у него все большее беспокойство.

– Понимаю, – наконец произнес он, – но в данный момент я бессилен что-либо сделать. Лейтенант Диану прав. Атаковать туарегов сейчас бессмысленно.

Мустафа недоверчиво на него посмотрел:

– Но мы слышали, что вы…

– Мне нет дела до того, что вы слышали. А вам говорю: я согласен с лейтенантом. Мы освободим пленных и отомстим за моккадема. Но мы должны выжидать. Иного способа нет.

Мустафа ему явно не поверил, однако он не собирался поднимать бунт, а просто прощупывал почву.

– Ладно, лейтенант, – собравшись уходить, только и сказал Мустафа. – Но если передумаете, обязательно сообщите мне.

После того как все отправились на боковую, Поль еще раз попытался заговорить с Диану, но тот резко встал и отошел.

Спал Поль плохо. Его разум был взбудоражен. Сначала Эль-Мадани, потом Мустафа скрыто или в открытую обвинили Диану в нежелании действовать сразу после бойни в Тадженуте. По сути, в трусости. Однако Поля в тот момент в основном лагере не было, и оценить поведение Диану он не мог. Зато сегодня он видел и слышал, как вел себя лейтенант.

Ночь не принесла ему никакого ответа.

– По какому праву ты так поступил с французами?

Голос Муссы был похож на раскаты грома. Он спешил в лагерь ихаггаренов и буквально ворвался туда, направив своего мехари прямо к центральному костру. Мусса сердито взглянул на сидевшего у огня Аттиси, рядом с которым расположился Махди. Третий был ему незнаком. Аттиси поднял голову, посмотрев на нарушителя спокойствия:

– Мусса, я вижу, что ты сильно возбужден, и потому прощаю тебе эту грубость. Но человек, принадлежащий к знати кель-рела, не забывается до такой степени. Даже малые дети Ахаггара знают правила учтивости.

Махди наполнил чаем свою чашку и чашки сидящих рядом.

– Слезай-ка со своего грозного мехари да выпей с нами чая, – снисходительным тоном предложил он Муссе, словно тот был ребенком, вклинившимся в круг взрослых.

Мусса не шелохнулся в седле.

– Еще раз спрашиваю: по какому праву ты превратился в мясника?

– А ты посмотри на моего мехари, – ничуть не смутившись, предложил Аттиси. – Видишь, где теперь находится тобол? Разве ты не заметил?

– Так это аменокаль велел тебе расправиться с французами? Это было его решение?

– К твоему сведению, Мусса, аменокаль не давал мне никаких четких распоряжений. Он отдал решение в мои руки. Он лишь сказал, чтобы я обескуражил шейха Флаттерса. Думаю, шейх основательно обескуражен.

Спутники Аттиси засмеялись.

– Он тебе приказывал изрубить мертвые тела на куски? Застать противника врасплох и превратить в месиво? Ты так представляешь себе благородное сражение? Мы к тушам муфлонов относимся бережнее.

– Какой икуфар заслуживает отношения к его туше наравне с муфлоном? – спросил Тамрит, и его вопрос вызвал новый всплеск смеха. – Скажи, грубиян, тебя волнует то, что французы мертвы, или то, что их порубили на куски?

– Аттиси, кто этот человек, сидящий справа от тебя?

– Тамрит аг Амеллаль, – сам представился Тамрит. – А ты, значит, впечатлительный сынок варвара де Вриса?

Мусса соскочил с верблюда. Рука легла на эфес меча.

– Попридержи язык, Тамрит, если не хочешь его лишиться.

Тамрит сердито дернулся:

– Только из уважения к твоей матери я оставляю твою голову на плечах. Но еще одна подобная фраза – и я за себя не ручаюсь.

– А ты, смотрю, окружил себя сенусситами, – с упреком бросил Мусса, обратившись к Аттиси. – Это они тебя ведут, как ягненка? Они раздувают в тебе пламя ненависти и вероломства?

– Никто меня не ведет. Я сам иду, – спокойно ответил Аттиси.

– В таком случае ты весь в чужой крови. Впервые вижу, чтобы ихаггарены столь дико обращались с врагами.

– Наверное, ты мало жил среди нас, потому и не видел, – сказал Махди. – Пожалуй, тебе, как настоящему икуфару, стоит вернуться во Францию. Ведь тамошние зрелища для тебе приятнее.

– У кого язык повернется назвать бойню у Тадженута приятным зрелищем? – с вызовом спросил Мусса, обращаясь к тем, кто стоял поблизости. – Или Тадженут был местом, где сражались, не уронив чести?

– Наша честь не пострадала! – запальчиво возразил Махди. – Разве обманные маневры перестали быть оружием, используемым против врагов? Разве внезапное нападение – не такое же оружие, как меч? Везде, где видишь преимущество, нужно им пользоваться. Если бы наше дело было неправедным, Аллах не обеспечил бы нам победу.

– На протяжении всей истории мы вели войны с племенами тебу и шамба, – продолжал Мусса. – Нашим племенам хорошо известны правила ведения войны. Но мы не говорили о войне с французами, ожидавшими, что мы позволим им спокойно пройти через наши земли. А в Тадженуте они получили отсеченные головы, руки и ноги. Это и есть праведное дело?

– Я не стану с тобой спорить, Мусса. Ты рассуждаешь не как ихаггарен. Твои слова напоминают блеяние слабого ягненка.

– Тогда скажите мне вот что. Каковы ваши дальнейшие намерения? Выжившая часть экспедиции Флаттерса находится неподалеку отсюда, за холмом. С какой целью вы следуете за ними? Устроить еще одну бойню?

– Не отвечайте ему! – велел Тамрит.

– Он нам не помеха, – презрительно махнув рукой, сказал Аттиси. – Мне ли бояться укуса французского щенка? – Он с усмешкой посмотрел на Муссу. – Мы продолжим их обескураживать до самой Уарглы. – Аттиси явно наслаждался, произнося это слово. – А оттуда уцелевшие повезут своим соплеменникам послание. Пусть знают: не каждое место, отмеченное ими на карте и объявленное французским, станет французским. Ахаггар – не место для французских затей. Им сюда даже в гости путь заказан.

– Им не добраться до Уарглы. Вы украли их верблюдов. У них кончается еда. Через две недели они все погибнут.

– Верблюды – законный военный трофей! – раздраженно возразил Аттиси. – Меня не волнуют, доберутся до Уарглы или нет эти неверные и их прихвостни из числа шамба. Их судьба в руках Аллаха.

– Нет, – сказал Мусса. – Она не в руках Аллаха. Сейчас она в твоих руках, Аттиси.

– Какая разница? Мои руки делают то, что угодно Аллаху. – Аттиси начал терять терпение. – Я уже сказал, что не собираюсь обсуждать с тобой подобные дела. Занимайся теми делами, что поручил тебе аменокаль, и не лезь в те, от которых страдает твоя чувствительная натура. Или ты связал свою судьбу с варварами?

– В этом деле я не связал свою судьбу ни с кем, – ответил Мусса, второй раз за три дня произнеся те же слова.

– В твоей власти сделать выбор, – сказал Аттиси. – Многим будет очень интересно проследить за твоими дальнейшими действиями. Или примкни к нам, или покинь лагерь.

Мусса обернулся. У него за спиной, слушая разговор, стояло десятка два туарегов.

– Кто из вас готов положить этому конец? Кто уже насытился расправой? Кто из вас не забыл, как вести себя с путниками, оставшимися без воды и пищи? Если вам так надо, сражайтесь с ними потом, но сейчас окажите им гостеприимство пустыни.

– Это не просто путники, – произнес кто-то из туарегов. – Это чужеземный сброд. Захватчики, недостойные того, чтобы на них распространялись справедливые законы пустыни.

– Так оно и есть, – подхватил другой. – Чужеземцы, как и ты.

Мусса ударил произнесшего эти слова, и тот камнем рухнул на землю. Никто не шевельнулся, однако во многих Мусса ощутил враждебность, какой не чувствовал прежде. Взяв поводья своего мехари, он вместе с верблюдом двинулся сквозь толпу. На луке его седла сидела Така, крутила головой и кивала. Она нервничала.

В его ушах звенела фраза, произнесенная Аттиси: «Не вмешивайся в это, Мусса. Целее будешь».

На выходе из лагеря с ним поравнялся его давний друг Тахер.

– Ты говорил правильно. Французов обманули, а потом предали. Такой кровожадности, как в Тадженуте, я еще не видел. Им было не остановиться. Похоже, они были одержимы. Почему так случилось, не знаю. Тамрит произнес речь и каким-то образом сумел их сильно воспламенить. Я в этом не участвовал.

– Я тоже, а результат один и тот же, – сказал Мусса.

– Верно. Многие и сейчас не понимают, что творят. Если хочешь, я поеду с тобой.

– Нет, Тахер, но спасибо, что предложил. Этим я займусь один.

На следующий день остатки экспедиции достигли колодца Темассинт. Он находился на равнине, в широком песчаном вади. Там росли одинокие акации, приплюснутые и изогнутые ветрами, и редкие кусты, но люди ликовали так, словно попали в цветущий оазис Уарглы.

Большинство повалилось на песок в окрестностях вади. От жары и груза их руки и ноги сделались свинцовыми. Первые четверо или пятеро отвоевали себе место под акациями, но скудная тень едва ли стоила таких усилий. Нескольким наиболее крепким Побеген поручил тяжелую работу по наполнению водой бурдюков. В отличие от Тадженута, Темассинт не имел ствола, куда на глубину опускали ведро. Он представлял собой тильму – тип колодца, где вода набирается, медленно просачиваясь из водоносного горизонта. Можно было стоять на таком колодце и умирать от жажды, даже не зная о существовании воды. Чтобы ее добыть, надо было раскапывать песок, пока он не станет влажным, после чего копать еще глубже – до слоя, где песок совсем мокрый. А потом приходилось ждать, когда наберется достаточно воды. Обычно ее хватало на наполнение двух-трех бурдюков, после чего ожидание возобновлялось.

Возле колодца они обнаружили следы своего пребывания, когда экспедиция шла на юг: сломанные корзины, пепел костров и, к их великой радости, еду. Люди были благодарны собственному расточительству, проявленному несколько недель назад. Финики, которые тогда казались им твердыми как камень, теперь выглядели вкусными и сочными. Помимо фиников, удалось найти также горстки разбросанного риса и даже кусочки вяленого мяса, отвергнутого тогда сытыми желудками. Пока еще никто не страдал от сильного голода, ибо кое-какие запасы еды у них имелись. Однако Побеген организовал скрупулезный сбор всего съестного. Люди с энтузиазмом взялись за дело и радостно сообщали друг другу о находках, обследуя каждый участок раскаленных солнцем черных скал и поднимая даже одно зернышко риса. Когда сбор закончился, Побеген разделил собранный рис поровну. Все получили по горстке.

Джемаль, главный погонщик каравана, с исчезновением верблюдов остался без работы и занялся сбором верблюжьего навоза для костров. Ремесло погонщика он унаследовал от отца и деда. Джемаль был низкорослым и чрезвычайно подвижным человеком, жилистым, страстным. Его голову венчал тюрбан болезненно-зеленого цвета, в который его навсегда окрасила верблюжья слюна. Джемаль отличался взрывным характером, столь же легендарным, как и его нос, вернее, отсутствие носа. Однажды во время стычки с заупрямившимся верблюдом тот откусил ему нос. Поговаривали, что Джемаль первым укусил верблюда, однако сам погонщик никогда не упоминал про случившееся и давно привык не реагировать на шутки других погонщиков и любопытные взгляды на улицах. С людьми он говорил и общался редко, все свое время проводя в обществе верблюдов. По прошествии лет издаваемые им звуки и поведение почти не отличались от верблюжьих. Когда он рычал, отсутствующий нос издавал хлюпающий звук, свойственный верблюдам. А презрение и недовольство на лице Джемаля вполне соответствовали тем же выражениям на мордах мехари.

Лишившись верблюдов, он словно утратил смысл жизни, и это видели все. Сейчас он бродил в окрестностях колодца, подбирая навозные шарики и бросая их в мешок. Джемаль постоянно совал туда свой нос, точнее, часть лица, где когда-то был нос, и глубоко вдыхал запах навоза. Казалось, он почти пьянел от этого запаха, являвшегося для него самым дурманящим ароматом пустыни, если не считать животных, которые его произвели. Он даже разговаривал с содержимым мешка, как прежде разговаривал со своими подопечными: фыркал, рычал и бормотал, нагибаясь и подбирая очередной шарик. Когда другие пытались ему помочь, Джемаль их отгонял. Верблюды были его заботой.

Пока экспедиционные бурдюки наполнялись водой, Эль-Мадани устроил охоту в окрестностях колодца. С собой он взял двух салюк, сумевших вернуться к каравану после Тадженута. Эти охотничьи собаки были гордостью шамба. Родословная гончих насчитывала тысячу лет. Когда-то их потомки сопровождали великих султанов и шейхов северной страны, существовавшей на месте нынешнего Алжира. Искать добычу салюкам помогало не обоняние, а острое зрение. Они отличались феноменальной скоростью и выносливостью и преследовали добычу до тех пор, пока та не падала от изнеможения.

Но в этот раз добычи не было. Эль-Мадани и салюки вернулись ни с чем. Гончие принялись грызть кости давно умершего верблюда. Подбежавшего Недотепу они встретили сердитым рычанием. Тогда пес сам отправился на охоту и достаточно скоро вернулся с ящерицей в зубах, хвост которой, как всегда, раскачивался на манер языка. Поль подумал, что Недотепа с подчеркнутым высокомерием пронес трофей мимо гончих. Поль встретил его с таким непривычным энтузиазмом, что Недотепа еще дважды повторил свой охотничий подвиг. Каждый раз, подбегая к хозяину, пес почти давал ему забрать ящерицу, но в последнее мгновение отскакивал. Недотепа сам придавливал ящерицу лапой или перегрызал шею, если рептилия оказывалась слишком юркой и норовила улизнуть. Потом он относил добычу Полю. Вылазки продолжались, пока число пойманных ящериц не достигло шести. Последнюю Недотепа придавил обеими лапами, всем видом показывая, что пообедает ею сам.

В глазах шамба Недотепа был героем. Мясо ящериц считалось у них деликатесом. Они быстро развели костер, побросав туда верблюжий навоз, и перерезали ящерицам глотки для ритуальных молитв. Затем шамба выпотрошили рептилий, насадили на ветки акации и изжарили на огне. Каждый брал себе кусочек и передавал шампур дальше. Алжирские стрелки от жареных ящериц отказались. Поль помнил вкус ящерицы, которую Мусса приготовил ему в пещере, и отказываться не стал. Остальные французы заявили, что мясо имеет горький привкус, и предпочли последние кусочки вяленой говядины.

В тот вечер у всех было хорошее настроение. Каждый старался заняться чем-нибудь полезным, как-то взбодриться перед лицом дальнейших испытаний. События прошедшего дня служили предметом оживленных разговоров и шуток.

Поль отнес миску риса Сандо, сидевшему у акации.

– Премного благодарен, лейтенант, – сказал инженер. – У меня не хватило сил самому сходить за едой.

Поля встревожил вид Сандо. Лицо инженера было красным. У него начиналась лихорадка. Веки тоже были красными и распухшими.

Чувствовалось, что Сандо быстро сдает.

Глава 27

Вечером костры горели и в другом лагере на равнине. В песчаных ямках переливались ярко-красные угли веток акации и верблюжьего навоза. Над ними, повинуясь ритму холодного, переменчивого ветра, вился белый пепел. Приятный сладковатый запах хлеба, выпекаемого в песке, смешивался с резкой вонью, исходящей от верблюдов.

На краю лагеря вокруг одного из костров на корточках сидели Аттиси, Махди и Тамрит. Они разговаривали, дожидаясь, пока раб приготовит им чай. Рядом лежали их тяжелые боевые мечи и трофейные винтовки Гра.

Раб голыми руками проворно разгреб угли, затем слой песка и потрогал хлеб, проверяя, готов ли тот. Внешне хлеб напоминал толстый блин. Раб ловко перевернул хлеб, снова присыпал песком и покрыл углями.

– Я устал ждать! – резким тоном произнес Махди. – Надо покончить с оставшимися.

– Это было бы глупостью, – спокойно возразил Аттиси. – Они слишком сильны. Нет смысла торопиться. Пусть время и безбрежная пустыня измотают их. Нам незачем жертвовать ни одним своим воином.

Махди приподнял край тагельмуста и сплюнул:

– Нас когда-нибудь останавливала численность каравана, даже если там было в десять раз больше людей, чем во французском? Всех нас они не перебьют.

– А когда мы нападали на караван с таким количеством оружия, как у них? Этих игрушек у них более чем достаточно. – Аттиси тронул свою винтовку; он очень уважительно относился к ее возможностям. – У нас не хватает ни патронов, ни воинов, умеющих стрелять.

– То, что потеряно в борьбе с неверными, – это не жизнь, – сказал Тамрит. – Быть убитым за дело Аллаха означает обрести вечную жизнь. Мы – Его десница и не можем умереть. Он уже приготовил нам особый пир в раю.

Аттиси вздохнул. Разве мало ему забот, помимо укрощения диких псов, одержимых Кораном? Аттиси не было дела до Аллаха и Корана. Предметом его забот были только ихаггарены и больше ничего… кроме желания когда-нибудь стать аменокалем. Но Тамрит и его братья-сенусситы набирали силу. Каждый день все больше сыновей пустыни вступали на путь ислама. Аттиси не мог, да и не желал отталкивать их от себя. Ему требовалось ненадолго приручить их, чтобы выполнить распоряжения аменокаля.

– Как видим, французы не умеют читать послания, написанные чернилами, – на прощание сказал ему в Ин-Салахе Ахитагель. – Ты, племянник, напишешь им от моего имени новое. Кровью.

Налет принес ему крупный успех. Туареги захватили около трехсот верблюдов и преподали дерзким французам урок, показав, что господствующую расу ихаггаренов невозможно подчинить с той же легкостью, с какой чужеземные захватчики подчинили себе алжирских крестьян. Незваные гости получили ощутимый удар, от которого нескоро оправятся. Однако за действиями Аттиси следили турки и итальянцы, шамба и тебу, султан Марокко и сам аменокаль, а потому здесь требовалась полная, впечатляющая победа, победа, не оставлявшая сомнений в том, кто владеет Центральной Сахарой. Победа, не оставлявшая сомнений и относительно личности следующего аменокаля. Ради этой цели Аттиси и нанес в Тадженуте первый сокрушительный удар. Теперь пусть его дело продолжает Сахара.

– Даже Аллах движет своей десницей только в надлежащее время, – ответил он Тамриту.

– Его десница явила себя в Тадженуте, – сказал Махди. – Он ждет, что мы закончим начатое.

– Ты нетерпелив, как верблюд во время гона, – усмехнулся Аттиси. – Не вижу смысла рисковать нашим успехом, действуя с неподобающей поспешностью. Мы, Махди, будем выжидать.

– А вдруг они доберутся до Уарглы, сохранив свою численность и силы? С чего ты решил, что будет по-другому?

– Они не туареги, – все так же спокойно ответил Аттиси, глотая горячий сладкий чай. – Такое попросту невозможно.

– Согласен, вероятность этого крайне мала. Но что, если им все-таки удастся? – Тамрит взял свою винтовку и начал рассматривать при свете костра, держа ствол вблизи лица Аттиси, поворачивая оружие в разные стороны, восхищаясь очертаниями винтовки, а затем вскинул ее, словно намеревался выстрелить. – Хотя нас вчетверо больше, чем их, – сказал он, глядя в прорезь прицела, – успех решает не только численность. Маленький скорпион способен убить взрослого человека жалом, которое ничтожно по сравнению с этой винтовкой. – Сияние костра отразилось от дула винтовки, осветив глаза Аттиси. – Французские скорпионы умеют обращаться с этим оружием. Мы не умеем.

– Верно, – согласился Аттиси.

– Вот я и подумал: есть, наверное, способ достичь сразу обе цели, – продолжил Тамрит. – Способ атаковать французов без нападения на них.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Эфелеле, – тихо произнес Тамрит.

У Махди сразу закружились мысли и забурлила кровь.

– Они не подпустят нас к себе, – покачал головой Аттиси.

– Напрямую, конечно, не подпустят. Сначала мы должны поиграть с ними, чтобы они сделали так, как нам нужно.

Пока они ели горячий хлеб, Тамрит изложил им план действий. Махди и Аттиси внимательно слушали.

– Рад, что ты не являешься моим врагом, – признался Аттиси, когда Тамрит кончил говорить. Возможно, этот пес ислама и страдает бешенством, но он превосходно управляет своими чувствами. – Это хороший план. Не слишком запутанный, но и не слишком прямолинейный. Мы его выполним. – Аттиси повернулся к Махди. – Отправишься сегодня же. Возьми двоих в помощь. Потом разыщешь нас в Айн-Эль-Керме.

Прежде чем уехать, Махди набросил на плечи еще одно одеяло, взял хлеб и чайник со свежим чаем и отправился туда, где на песке, лежа в скрюченных позах, мерзли пленные. Из-под мешков слышались стоны и плач. Их ноги были связаны, чтобы не смогли убежать. Мешки с их голов снимали дважды в день на полчаса, когда кормили и поили. У туарегов имелся опыт обращения с пленными, и они знали, что люди способны неделями балансировать на тонкой грани между жизнью и смертью.

Махди опустил на землю хлеб и чай и снял мешок с пленника, который ни издавал ни звука. У пленного были густые брови, аккуратно подстриженные борода и усы и орлиный нос. Выглядел он слабым и изможденным. Он молча смотрел на Махди.

Махди обрезал веревки и помог пленному сесть. Тот принялся растирать запястья, восстанавливая кровоток. Махди накинул ему на плечи одеяло, обернув вокруг шеи, покрасневшей и стертой от веревок. Налив чай, Махди протянул чашку моккадему.

– Выпей, святой человек, – сказал он по-арабски.

Моккадем закрыл глаза, прочитал молитву, затем залпом выпил чай. Махди вновь наполнил чашку.

– Не я выбирал такое обращение с тобой, – продолжил Махди, пока моккадем пил. – Ты сам выбрал этот путь, оказав помощь неверным.

Он отломил хлеб и протянул пленному. Тот почти мгновенно съел. Моккадем шумно жевал, но молчал.

– Ешь-ешь, – уговаривал моккадема Махди, протягивая новый кусок. – Ты не должен умереть, святой человек. Ты должен жить, ибо сейчас ты нам нужен.

Моккадем доел хлеб и допил чай.

Когда он поел, Махди снова связал ему руки за спиной, но уже не так крепко. Надевать мешок он не стал. Махди смотрел на моккадема сквозь щель своего тагельмуста и думал: «Он страдает молча. Он силен, потому что его вера крепка. Он достойный человек».

Вернувшись в лагерь, Махди велел одному из рабов накормить остальных пленников и чем-нибудь их прикрыть, затем велел еще двоим седлать верблюдов. Один спросил, куда они поедут.

– Собирать урожай, – с улыбкой ответил Махди.

Така быстро набирала высоту, поднимаясь в знойном воздухе. Ее крылья двигались легко и изящно. Закончив подъем, она расправила крылья и медленно сделала широкий круг. Теперь ее несли воздушные потоки, а она лишь управляла парением, покачивая кончиками крыльев. Така играла с воздухом, словно пробуя его на прочность, и одновременно оглядывала местность. После недолгого парения она опустила хвост. Движение воздуха понесло ее выше, где она поймала нисходящий поток и спикировала вниз, опустив голову и сложив крылья. Затем Така слегка выдвинула крылья вперед, и воздух снова понес ее вверх. Подъем сопровождался легким шелестом крыльев и едва заметным движением хвоста. Она уравновесила тело и теперь могла часами плыть по воздуху, не прилагая усилий.

Така пролетела над горами западного края равнины, скользя зорким взглядом по пустыне. Внизу, в скальной котловине, четыре верблюда искали себе пропитание. Далеко на востоке, едва видимая даже острому зрению Таки, колонна людей брела в северном направлении. Расстояние делало их фигуры совсем крошечными. Ветер нес ее, пока она не оказалась над верблюдами. Там она сделала несколько кругов над пасущимися животными, затем перелетела через горы и занялась охотой.

Выискивая добычу, она всматривалась в разогретую солнцем поверхность гор и тени между ними. Среди деревьев, росших в вади, летала пара песчаных дроздов. Птички торопливо хлопали крыльями, делали передышку, затем хлопали снова, успевая промелькнуть в ветвях одного дерева и переместиться на соседнее, где почти не задерживались и с веселым щебетанием опускались на песок. Така с интересом следила за ними; особенности сетчатки ее глаз делали изображение предельно четким, отчего казалось, будто дрозды находятся значительно ближе. Потом она заметила ящерицу, греющуюся на солнце. У сокола был выбор, и он предпочел рептилию.

Ящерица сидела неподвижно, растопырив короткие лапки. Темные чешуйки вбирали в себя жар солнца. Двигались только ее выпученные, лениво моргавшие глаза. Така сложила крылья, наклонила голову и почти вертикально нырнула вниз. Она быстро набирала скорость. Ветер шелестел в ее перьях. Но она не падала камнем, а соразмеряла свои движения со скоростью и направлением ветра, продолжая следить за ящерицей. Почти у самой поверхности, когда казалось, что она вот-вот упадет, Така расправила крылья, опустила хвост и одновременно раскрыла когти лап. Это несколько замедлило спуск. По три острых когтя спереди и по два сзади были готовы вцепиться в добычу. Уже перед самой атакой она слегка шевельнула хвостом, выравнивая направление. Ящерица почуяла опасность, но тень над собой увидела слишком поздно. Когти Таки впились ей в голову, шею и нежные бока. Смерть ящерицы была мгновенной. Взмахнув крыльями, сокол устремился вверх. Мертвая ящерица покачивалась в когтях, почти не мешая полету.

Пролетев немного, Така заметила Муссу, дожидавшегося ее рядом с верблюдом. И снова у нее появился выбор: вернуться к хозяину или улететь. С громким, горделивым верещанием она пронеслась у него над головой и стремительно приземлилась, после чего разжала когти и отскочила назад.

Мусса быстро подошел к охотничьему трофею и достал нож. Ловкими движениями он отрезал ящерице лапы, голову и хвост. Затем выпотрошил внутренности, бросив их вместе с головой Таке. Соколиный клюв пробил кость. Така мигом проглотила мозг своей добычи.

Тушку ящерицы Мусса убрал в кожаный мешок, после чего вытер о песок руки и нож и забрался на мехари. Длинноногий верблюд стал неуклюже подниматься, совершая сложные движения, отчего всадник несколько раз качнулся взад-вперед. Мусса свистнул. Закончив трапезу и почистив перья, Така взлетела на протянутую ладонь, безропотно подставила голову под колпак и заняла свое место на луке седла.

Они двинулись в направлении, ранее указанном Такой ее кругами. Муссе они подсказывали, что внизу могут находиться люди или животные. Он решил проверить. Подъехав ближе, он слез с мехари и быстро поднялся по скалам. Людей поблизости не было. Четыре диких верблюда объедали листья с верхушек акаций. Мусса спустился за веревкой, после чего отправился ловить верблюдов.

Хаким, вездесущий помощник Поля, морщился от боли. Так плохо ему еще не было. Выйдя из колонны, он сел на песок. Мимо брели люди, сопротивляясь ветру и собственным тяготам, многие из которых были куда серьезнее, чем у Хакима. За парнем тянулась струйка крови, с шипением высыхая на песке и камнях.

Он снял остатки сандалий. От подошв остались только края, но и те были испещрены дырами от острых камней, пропарывавших подошвы, словно бумагу. Теперь эти камни впивались уже в его ноги, до крови раздирая мозолистые пятки и стопы. Хаким развязал липкий лоскут и снова поморщился, ибо за тканью потянулась корка запекшейся крови. Он отшвырнул лоскут, который тут же подхватил ветер и помчал по равнине на юг, словно рваный красный парус. Грязными пальцами Хаким выковырял песок из ран и вытащил оставшиеся нитки. Потом краем тюрбана протер раны. Из самых глубоких шла кровь. На жаре она быстро твердела, запечатывая рану, но, стоило ему продолжить путь, все раны тут же открылись. Туда снова набился песок, который перемалывался от соприкосновения с другими камнями, отчего каждый шаг превращался в пытку. Хаким пытался выбирать дорогу, но это было невозможно. Тогда он стал наступать на внешний край ступней, что вызвало судороги в икроножных мышцах. Это была битва, обреченная на поражение. Хакиму требовались масло из козьего молока и новые сандалии. Подумав об этом, он горько засмеялся, не представляя, где в пустые можно найти и то, и другое.

Ветер хлестал его песчинками по лицу. Тогда Хаким прикрыл нос и рот окровавленным концом тюрбана, убрав его за спину. Он ненавидел ветер. Иногда в пустыне царило безветрие. Парню нравилась такая погода, особенно по ночам, когда тишина обволакивала его настолько плотным покрывалом, что единственным звуком оставался шелест звезд в ночном небе. Но полное безветрие бывало редко, и ветер дул почти всегда. Этот начался позавчерашним вечером, подув с севера: сперва легкие порывы, которые затем стали чередоваться с более ощутимыми, после чего более ощутимые превратились в сильные и уже дули практически беспрерывно, свистя над равниной и жаля песком глаза и наиболее уязвимые части тела. Песок скрипел у Хакима на зубах, набивался под одежду, где смешивался с потом, превращая ткань в панцирь.

Если песок терзал тело Хакима, то шум ветра яростно вгрызался ему в нервы, угрожая рассудку. После нескольких часов шум стал для него невыносимее самого ветра. Скорбные завывания проникали даже в те немногие места, куда не попадал песок, пока у парня на теле не осталось ни одного уголка, который бы не страдал от стихии.

Утром скорость ветра еще больше возросла, из-за чего колонна не шла, а еле-еле ползла вперед. Ветер не принес с собой песчаную бурю, однако весь день люди с боем брали каждый метр пути. Их тела сгибались под странными углами, противостоя невидимой руке, стремившейся отбросить их назад.

Из-за хрупкости фигуры и небольшого веса Хакиму было идти труднее, чем другим. Ветер забирался ему под гандуру, превращая в подобие воздушного змея. Хаким делал все, чтобы устоять на ногах. Это стало главной его задачей, а поскольку теперь он был вынужден идти на внешнем крае ступней, походка не отличалась изяществом. Парень не сомневался, что выглядит более чем странно. Он сердито косился на всякого, кто вздумает смеяться над ним, однако никто и не замечал его походки. Каждый был поглощен своей битвой.

В довершение к перечисленным бедам Хакима ветер был еще и холодным и нес ледяное напоминание об Атласских горах на севере. А может, он дул с далекого моря. Ветер изводил его не меньше, чем острые камни под ногами. Его грудь покрывалась гусиной кожей, тогда как спина, подставленная солнцу, была мокрой от пота. Хаким попробовал идти задом, чтобы согреть грудь, но вскоре спина так озябла, что пришлось повернуться. В детстве такое хождение задом наперед очень забавляло его. В довершение ко всем несчастьям от песка страдали веки. Хаким отчаянно моргал, отчего песчинки лишь глубже проникали в глаза, которые и так были раздражены.

У него пересохло во рту, язык покрылся густым слоем песчаной пыли, в горле саднило. Ветер каким-то образом высасывал из организма воду, а порядок, установленный сержантом Побегеном, не позволял пить тогда, когда хочешь. Нос Хакима, ободранный песком, тоже кровоточил. Капли крови собирались на кончике носа, откуда ветер сдувал их на гандуру, пока та не стала такой же красной, как его глаза. Сколько же крови у него в теле и не вытечет ли она вся через ноги и нос? Надо будет спросить хозяина.

Достав кинжал, Хаким отрезал полоску от полы гандуры. Он делал это уже в третий раз, отрезая все более широкие полоски, чтобы лучше защитить ноги. Он обмотал ткань вокруг ступней. Когда в ней появлялись дыры, Хаким сдвигал тряпку и завязывал ее по-новому. Под конец повязка превращалась в грязную окровавленную тряпку, и Хакиму приходилось вновь укорачивать свое одеяние. Интересно, чего он лишится первым: крови или гандуры? Как говорят, малеш. У него еще есть рубашка и штаны. С помощью Аллаха они доберутся до Уарглы раньше, чем он разденется догола и лишится всей крови. Но сначала еще нужно не умереть от голода. А еда у них на исходе. Хорошее настроение Хакима, уничтожаемое стихией и отсутствием обуви, страдало и от голодных судорог. Он был тощим, но привык есть несколько раз в день. Только какое пустыне дело до его привычек? Хаким обмотал ноги, прикрепил остатки сандалий и похромал дальше.

Для пешей колонны ветер превратился в ярмо, которое они были вынуждены тащить. А тут еще необходимость дожидаться отставших. За десять часов они проходили менее десяти километров, когда должны были бы покрыть все двадцать. Путь превратился в сплошные остановки, где кто-то возился со своими ранами, а кто-то боролся с судорогами в ногах. Те, кто посильнее, в ожидании ходили кругами или топали ногами, ибо остановка грозила судорогами и им.

– Хватит их ждать! – возмутился кто-то из шамба. – К вечеру они нас нагонят.

Его поддержали. Эль-Мадани хмуро посмотрел на них.

– Те из вас, кто считает, что может в одиночку справиться с пустыней и туарегами, милости прошу вперед! – прорычал он. – Остальные и дальше пойдут вместе.

В ответ шамба, от которого исходило предложение, хмуро посмотрел на сержанта:

– Какая разница, помереть одному или со всеми вместе?

– Большая, если ты один. Хочешь попробовать – иди, тебя никто не держит. Стрелки продолжат идти вместе. Когда нам попадется твой труп, так и быть, похороним.

Шамба опустил глаза и побрел дальше.

Поль шел рядом с Сандо. Лихорадка у инженера протекала вяло, однако высасывала из него силы. Зеленые глаза потеряли блеск, и под ними появились темные круги. Брюки порвались на коленях, и там темнели пятна засохшей крови – следы его падений. Ему очищали и перевязывали раны, но он снова падал. Он шел, сутулясь, крепко сжимая в руке туарегское копье, которое ему дали в качестве посоха. Инженер знал, что идет медленнее всех, однако продолжал двигаться и старался не утратить присутствия духа.

– Божье благословение – оно повсюду, – сказал он, обращаясь к Полю.

– Что? – переспросил Поль, не расслышав из-за ветра.

– Я про ветер! – заговорив громче, пояснил Сандо. – Первый раз за всю неделю вокруг моего лица не вьются мухи!

Он улыбнулся и стер с зубов песчаный налет. Пока он это делал, рука скользнула по древку копья, и Сандо упал, больно ударившись коленом. Он не вскрикнул, но от боли на глазах появились слезы. Тяжело дыша, Сандо поднялся на ноги. Поль нагнулся, осматривая колени инженера.

– Вы опять поранились. Нужно вас заново перевязать.

Сандо опустил копье и с кряхтеньем сел. Поль размотал повязку и осмотрел поврежденное колено.

– Тяжело смотреть, как тело тебя не слушается, – признался Сандо.

– На сей раз ничего страшного, – ответил Поль, хотя видел, в каком состоянии находится коленная чашечка инженера, и постарался прикрыть ее рукой. – Просто ваши колени, Сандо, становятся чуть более узловатыми. Мне говорили, что арабские женщины в восторге от таких коленей. В Уаргле у вас отбоя не будет.

Поль стал очищать рану от песка. Сандо рассмеялся, превозмогая боль:

– Вы так говорите по доброте душевной, но я чувствую, как мое тело потихоньку сдает. Такие ощущения добавляют человеку смирения. Разум может по-прежнему находиться в прекрасном состоянии, но он не более чем груз на тонущем корабле. Жаль, что наши тела не сделаны из более прочного материала. – Сандо поднял глаза к небу. – Конечно, тело – это удивительное творение, – торопливо добавил он. – Увы, мне не удалось создать ничего, что хотя бы наполовину обладало таким же совершенством. Но, как и все конструкции, тело постепенно тоже приходит в негодность.

– Я бы посоветовал вам больше верить в свои силы. До Уарглы не так уж далеко.

Сандо усмехнулся:

– Лейтенант, я говорил, что у меня тело сдает. Но никак не разум.

К вечеру ветер стих. Солнце село, и над равниной вдруг установилась мертвая тишина. Костров не разводили. Нечего было готовить, есть тоже нечего. Говорить никому не хотелось. Люди засыпали там, где сидели. Побеген и его солдаты Маржоле и Брам по очереди обходили лагерь, всматриваясь в темноту и не обнаруживая никаких признаков туарегов.

Перед рассветом Эль-Мадани, по обыкновению, отправил четверых на охоту. Более часа они бродили по вади и ничего не нашли. Но затем один громко и радостно закричал. На островке пожухлой травы паслись четыре диких верблюда.

Эль-Мадани заметил на мягком песке и другие верблюжьи следы и присел на корточки, внимательно рассматривая их. Следы были свежими, глубокими и отличались от следов, оставленных дикими животными. Эти следы оставил мехари, несший на себе всадника. Следы тянулись вдоль вади. Эль-Мадани двинулся по ним, держа наготове винтовку. Следы привели к кромке и исчезли, поскольку дальше был гравий. Сержант покачал головой. Казалось, кто-то пригнал и оставил верблюдов там, где люди из экспедиции их найдут.

В лагерь он возвращался героем. Даже сдержанные стрелки подпрыгивали и плясали от радости.

– Хамдуллила! Аллах услышал нашу молитву!

Это был знак. Всевышний выведет их из пустыни, дав в помощь четырех диких верблюдов. Самых ослабевших участников экспедиции освободили от груза, навьючив одного из животных. На второго усадили Сандо, хрупкая фигура которого клонилась вбок. Джемаль был вне себя от радости. Он фыркал, кашлял и плевался, восхищенно похлопывая верблюдов по бокам. Потом он выстроил их в цепь, а когда они тронулись, урчал и рычал на них.

Утро прошло в ликовании, но потом жара и голод взяли свое. Под вечер Диану брел, спотыкаясь. Поль держался на ногах крепче, но его мучило головокружение. Трижды колонна останавливалась из-за того, что кто-то падал в обморок и его приводили в чувство. Шли почти до полуночи, а устроив привал, снова не стали разводить костры.

Глубокой ночью раздался одиночный выстрел, всполошивший весь лагерь. Люди просыпались, хватались за остывшие приклады винтовок и всматривались в темноту. Эль-Мадани не спал и видел вспышку выстрела. Он мгновенно бросился на то место, держа пистолет наготове. В случившемся не было ничего загадочного. На песке распласталась фигура одного из алжирских стрелков. Эль-Мадани опустился рядом.

– Мадани, что случилось? – спросил подбежавший Диану.

– Это Абдель Крим, господин лейтенант. Он стрелял в себя.

– Мертв?

– Нет, месье. Он плохой стрелок.

Абдель Крим был без сознания. Пуля лишь оцарапала ему череп. Эль-Мадани перевязал ему голову.

– Заберите у него оружие и свяжите ему руки, – распорядился сержант.

В лагере вновь стало тихо, но тишина была гнетущий. Лишь немногие уснули. Утром настроение у всех было мрачным. Доброе знамение, связанное с появлением верблюдов, перечеркивалось зловещим – попыткой самоубийства. Теперь бедняга брел один, оказавшись парией. Остальные поглядывали на Абделя Крима с разной степенью жалости к нему и страха за самих себя. Он был первым, кто не выдержал тягот и сломался. Алжирские стрелки твердили себе, что они сильнее, но никто не знал, так ли это на самом деле.

– Вырывать судьбу из рук Аллаха – смертный грех, – с заметным беспокойством напоминали они друг другу.

Всем недоставало моккадема. Он бы знал, что сказать и как поступить.

После полудня еще двое упали в обморок, и их усадили на верблюдов. Диану объявил ранний привал, поскольку люди были не в состоянии идти дальше. Лейтенант медленно обходил колонну, глядя на изможденные лица и испуганные глаза. Несколько раз Диану останавливался, проверяя запасы воды. На краю лагеря Джемаль готовил своих подопечных к ночлегу. Салюки, которым снова не повезло, крутились возле Недотепы. Тот поймал ящерицу и закусывал ею, не обращая внимания на гончих. Великолепные салюки не годились для ловли ящериц, а другой дичи на Амадроре не было. Глядя на собак, Диану принял решение.

– Побеген! – крикнул он.

– Да, господин лейтенант.

– Убейте гончих.

– Слушаюсь!

Услышав приказ, Хаким с глазами, полными ужаса, быстро доковылял до Поля.

– Хозяин, ты должен его остановить! – прохрипел парень.

Поль покачал головой. Он слышал приказ и был согласен с Диану, однако сердце у него беспокойно билось.

– Люди ослабли. Нам нужно мясо.

– Хозяин, ты не понимаешь. Салюки – союзники шамба. Их история – наша история, их кровь – наша кровь. Неправедно их убивать.

– Хаким, они способны продлить нашу жизнь, иначе мы умрем с голоду. Другого выхода нет.

Глаза Хакима яростно пылали. Поль впервые видел парня таким.

– Хозяин, это неправильно, – повторил он. – Ты не знаешь законов пустыни. Первыми убивают верблюдов.

– Сейчас не время. Верблюды – наше средство передвижения.

Хаким сердито и с горечью смотрел на Поля. Потом открыл рот, чтобы сказать еще что-то, однако смолчал и поковылял прочь.

– У нас есть и другая собака. Почему не ее? – спросил второй шамба. – Или пса щадят, потому что он принадлежит младшему лейтенанту?

– Я щажу Недотепу, потому что он ловит ящериц, – ответил Диану. – Если он прекратит их ловить или ящерицы перестанут ему попадаться, а также если у нас не появится никакой другой еды…

– Та же участь будет ждать и Недотепу. – Эти слова произнес Поль.

Салюк пристрелили одну за другой. Слыша выстрелы, Поль каждый раз вздрагивал и внутренне сжимался. Недотепа лишь вилял хвостом.

Собачье мясо ели все, за исключением шамба.

Даия обрадовалась занятию, отвлекавшему от мыслей. Переезд лагеря поглощал все ее внимание. Нужно было решить споры насчет собственности, разобраться, кому принадлежит та или иная отара овец, собрать коз, разведать пастбища, проверить состояние колодцев, проследить за сворачиванием семи шатров, сшить новые мешки и залатать старые. К ней постоянно обращались с вопросами рабы и рабыни, вокруг бегали ребятишки, путаясь под ногами взрослых, добавляя свою простодушную долю шума и гама к общей суете, царившей вокруг. Даия хорошо управлялась с переездами. Подобно всем туарегам, Мано Биска несколько раз в год перемещал свой дуар со всеми шатрами, родней, рабами и животными. Каждый переезд зависел от состояния окрестных пастбищ. Когда жена правителя отсутствовала, вся работа ложилась на Даию. Рабы обращались к ней за распоряжениями и помощью, не давая оставаться наедине с собственными мыслями.

С недавнего времени она плохо спала и почти не ела, поскольку ее сразу начинало тошнить. Анна, рабыня, знавшая ее с детства и относившаяся к ней как к дочери, назвала причину раньше, чем сама Даия осмелилась об этом заговорить.

– В тебе растет дитя, – сказала Анна.

– Нет, – возразила Даия, сознавая, что врет; до сих пор ее месячные всегда приходили вовремя. – Да, Анна, это так.

– Так это же хор… – начала было Анна и осеклась.

В этом не было ничего хорошего. Наоборот, это было ужасно. Носить во чреве ребенка, не будучи замужем, считалось большим позором. Бесчестьем для матери, да и на ребенка ложилось пятно. Анна беспокоилась за Даию.

– В таком случае тебе нужно побыстрее выйти замуж, – сказала рабыня.

Даия лишь кивнула. Анна не знала самого худшего. Она была уверена, что отцом ребенка является Махди.

Даия отправилась к гельте, чтобы спокойно подумать. Она села на камни, глядящие в сторону воды. У нее на глазах зашло и потом снова взошло солнце, однако долгая ночь не принесла ей ответов. Невидимая тяжесть давила ей на плечи. Как она могла оказаться настолько глупой? Как могла так легко поддаться страсти? Солгав Махди, она порушила свою честь. С раннего детства она всегда говорила правду и не обманывала. Она еще ни разу не обидела другого человека. Теперь ей предстояло решить, как быть дальше. Сейчас Даия не ощущала ничего, кроме слабости и растерянности.

У даг-рали была старуха, способная быстро избавить ее от затруднений, пока те не усугубились, но Даия не знала, решится ли она на такой шаг.

Существовала и другая возможность: покинуть дуар раньше, чем ее живот станет заметен. Она могла бы родить ребенка и оставить среди камней на съедение зверям и птицам. Иные женщины так и поступали, и зачастую это считалось меньшим позором. Потом бы она вернулась к прежней жизни, начав все сначала.

Или она могла покончить с собой. У нее было время обдумать и такую возможность.

Должен ли кто-то погибнуть из-за моей слабости?

Она подумала о Муссе. Ее задевало, что он не проявлял к ней никакого интереса. Черт бы побрал этого Муссу! Такой учтивый, так печется о ее чувствах! Такой предупредительный! Прислал ей книжку, сборник великолепных историй, а к книжке приложил записку, больно ударившую по Даии. Он вовсе не собирался делать ей больно. Он просто пожелал ей счастья. Так оно и было. Вполне ожидаемые слова. Вот только она ждала от него совсем других слов. Даия сознавала это, читая его записку в восьмой, десятый, двадцатый раз. Она представляла, как Мусса водит рукой по бумаге, мечтала прикоснуться к его руке, подносила бумагу к носу, надеясь уловить его запах. Ей хотелось, чтобы он написал совсем другое, написал, что она ему нужна и желанна и что он хочет соединиться с ней. Но этого он не написал и теперь уже не напишет. Неужели она ему настолько безразлична? Почему он не проявил к ней ни капли мужского интереса? Даия знала ответ: потому что она слишком поспешно приняла предложение Махди. Она сожалела, что сказала Махди «да», но потом было уже поздно. А теперь придется это сделать, поскольку Махди…

Ох, Махди! Она не сможет вторично ему солгать. Одного раза достаточно. Надо сказать ему правду и отказаться от замужества. Женщина имела на это право. Но Махди ничем этого не заслужил. Не усугубит ли она отказом свою тогдашнюю ложь?

Больше всего Даия боялась, чем ее правда обернется для Муссы. Для него это могло означать смертный приговор. Но виновницей того, что произошло у них с Муссой, была она. А когда Махди узнает правду и Мусса заплатит своей жизнью, вина за случившееся ляжет на нее. Оставалось лишь надеяться, что Махди убьет и ее, положив конец страданиям.

Должен ли кто-то погибнуть из-за моей слабости? Проклятый Иблис, когда ты успел проникнуть ко мне в сердце?!

Поруганная честь, убитый человек, ребенок, родившийся без отца или не родившийся вообще. Вот они, ядовитые плоды ее желания. Она ненавидела себя за содеянное.

И знала, что готова это повторить.

Когда солнце встало, Даия насчитала пять лучей, сияющих из-за горизонта и похожих на крылья веера. Во время их поездки с Муссой она видела такой же восход.

– Этот рассвет предвещает удачу, – сказала она ему тогда. – Пять лучей говорят о счастливом дне.

Даия заплакала.

Ее разум требовал передышки, и она снова с головой погрузилась в приготовления к переезду. И вдруг она увидела Махди, въезжающего в лагерь. Даия ахнула от неожиданности:

– Махди! Я думала, ты на севере!

– Мне пришлось приехать по… делам. Мой путь пролегал поблизости, и я решил завернуть, чтобы повидать тебя. Смотри, что я тебе привез.

Он наклонился и протянул Даии песчаную розу.

Это был красивый, изящный цветок из песчаника, созданный природой за неведомо долгое время. Такие розы всегда очень ценились. Даия виновато приняла подарок, почувствовав себя совсем несчастной.

– Давай прогуляемся за пределы лагеря, – предложила она.

Они прошли мимо места, где навьючивали верблюдов, и направились в лощину, которая вела к любимой гельте Даии. Когда лагерь достался позади и уже никто не мог услышать их разговор, она выпалила:

– Я беременна!

Она должна была сказать ему об этом. Довольно лжи! Недопустимо, чтобы Махди узнал о беременности по ее округлившемуся животу. Пусть узнает сейчас. Бесполезно тянуть время и чего-то ждать. Ожидание ей ничем не поможет.

Махди смотрел на нее и молчал. Казалось, он не услышал или не понял ее слов, однако его мозг лихорадочно работал. Туда вновь хлынули кошмары и подозрения, которые он ценой неимоверных усилий гнал от себя и которые оказались правдой. Его словно ударили ногой в живот.

– Ты самым отвратительным образом солгала мне.

– Махди, тогда я думала, что так будет лучше. Когда мы говорили, это уже случилось. Я думала, что он остался в прошлом. Это действительно так. Солгав тебе, я была ужасно не права. Я виновата перед тобой.

Ее глаза наполнились слезами.

Махди стоял прямой, как древко копья, пытаясь совладать с собой. Пальцы обхватили эфес меча. Только так он мог удержаться и не выхватить меч. Но против кого он обратит оружие? Гнев мечом не убьешь, как и досаду. Махди хотелось убить Муссу, Даию, себя и вообще всех, кто попадется на глаза. Законы чести требовали расправиться с опозорившей его невестой, однако Махди ни за что не поднял бы меч на Даию. Другой мужчина так и поступил бы. Любой мужчина на его месте. Он в тысячный раз удивлялся, как ей удается влиять на него и делать беспомощным. И в тысячный раз не находил ответа. Что касается Муссы, то Махди уже решил, как обойдется с двоюродным братом. Осталось дождаться подходящей возможности, и такая возможность скоро представится.

– Ты виновата, Даия? Это все, что ты можешь сказать? Неужели слово «виновата» способно облегчить мое сердце или исправить случившееся? Или оно меня удовлетворит?

– Махди, я знаю, что в этой ситуации ничто никого не удовлетворит.

– Должен признаться, Даия, такого я от тебя не ожидал. Никогда.

– Я сама этого не ожидала.

– Обмануть меня, убаюкать ложью и затем оставить мне лишь слова. Никогда не думал, что ты настолько жестока.

Даия покачала головой и закусила губу.

– Я не собиралась быть жестокой.

– Еще кто-нибудь знает?

– Никто, кроме Анны.

– Анны? Тогда об этом вскоре будут знать все. Она первая сплетница.

– Она думает, что отец – ты. Она ничего не скажет. Она хочет меня защитить.

Махди задумался. Самоуважение значило для него все. Нет, уже не все. Женщина, стоявшая рядом, – она была для него всем. В ее присутствии самоуважение ничего не значило.

– Я тоже хочу тебя защитить, Даия.

– Я обесчестила нас обоих. Теперь ни о какой свадьбе не может быть и речи. Я уйду.

У него заколотилось сердце.

– Нет! Даия, ты не можешь этого сделать! Не говори так! Ты обещала, что мы поженимся, когда туареги разберутся с французами. История с ними закончится через две недели. От силы через месяц. Сначала ты пронзила меня копьем лжи, теперь вновь ударяешь нарушением обещания? Даже скорпион жалит только один раз. Неужели в твоем сердце нет предела отвращению, питаемому ко мне?

– Махди, отвращение я питаю только к себе самой. Но я не могу тебя просить, чтобы все продолжалось как прежде.

– Даия, не надо говорить за меня. Ты согласилась выйти за меня, и я хочу взять тебя в жены.

– Я не могу просить тебя об этом.

Даия ненавидела себя за то, как поступает с гордым Махди.

– Даия, мое сердце отдано тебе. Я повторяю то, что говорил ранее. Я даже готов… готов назвать этого ребенка своим. Ради тебя я сделаю и это.

– Я не вправе просить об этом. Для тебя такой шаг был бы неправильным.

– Неправильным? А что в этой истории облачено в одежды правоты? Если ты согласна стать моей женой, для меня это самое важное. – Его глаза были полны душевной боли, в голосе звучала тоска. – В том случае, если… Ответь мне, Даия, значит, у тебя с Муссой все кончено? По-настоящему?

Она сознавала важность своего ответа.

– Махди, он дал мне ясно понять, что у него все кончено со мной. Он прислал мне подарок к свадьбе. Книгу. И записку с пожеланием счастья.

– Ты не ответила на мой вопрос. Я спрашивал о твоих чувствах, а не о его.

Даия закусила губу, чтобы та не дрожала.

– Махди, не принуждай меня к ответу. Разве я тебе не сказала, что кончено?

Она отвернулась. Она не могла солгать еще раз, не могла произнести слова, которые Махди хотел от нее услышать. Махди сокрушенно опустил глаза. Но затем до него начало доходить. Он почувствовал слабость Даии. Наконец-то в отношениях с ней у него появилось преимущество.

– Твой ответ достаточно ясен. Поскольку Мусса занимает такое место в твоем сердце, мне будет труднее его убить.

Даия услышала то, чего боялась сильнее всего, и теперь, зная намерение Махди, сразу поняла, как она должна поступить. Собственный эгоизм не давал ей право ломать жизнь другим. Она обязана выговорить сохранение жизни для Муссы и создать условия для ребенка.

– Махди, я выйду за тебя, если ты действительно этого хочешь. Но сначала я должна знать, что Мусса будет огражден от твоего гнева и ты не причинишь ему ни малейшего вреда. Он здесь ни при чем. Вина целиком лежит на мне.

– Даия, я похож на глупца? В подобных делах не бывает виноват кто-то один.

– Он ничем меня не побуждал. В это ты должен поверить. Он сохранил свою честь. Это я свою потеряла. Ты должен оставить его в покое и дать мне обещание.

– Тебе ли ставить мне условия, если я пострадавшая сторона?

– Махди, я должна заручиться твоим обещанием.

Это превосходило то, о чем мог просить разумный человек, и не смывало пятна с его чести. Но потерять Даию – такую цену он не хотел платить даже за сохранение чести. Он даст ей обещание. И когда с Муссой что-нибудь случится… а с ним непременно что-нибудь случится, Аллах тому свидетель… что ж, малеш, мактуб. Такое происходит сплошь и рядом. Пустыня – опасное место.

– Я тебе обещаю.

Глава 28

Молитва лучше, чем сон, чем сон!

Молитва лучше, чем сон!

Аллах велик! Велик Аллах!

Нет Бога, кроме Аллаха,

и Мохаммед – пророк Его!

Монотонный голос плыл над лагерем. Он принадлежал стрелку, который сменил попавшего в плен моккадема. Измученные люди и верблюды просыпались, хором выражая свое недовольство. Чтобы не тратить драгоценную воду, мусульмане лагеря совершали омовения песком и становились на молитвенные коврики лицом к востоку и Богу. Скоро взойдет солнце, а пока пора вновь заставить двигаться изнуренные мышцы и тело, из которого выжаты все соки.

Поль смотрел на небо и почесывал Недотепе брюхо. Он вслушивался в молитвы. Подобно миссии Флаттерса, его молитвы стали умирать в Тадженуте. Слова, которые он произносил всю жизнь, здесь, в пустыне, казались столь же бесполезными, как и его мышцы. Он совсем не тосковал по этим словам. Похоже, они никак не влияли на события, и Аллах действовал немногим лучше христианского Бога.

Поль рассеянно жевал кусок кожи от старого бурдюка. По словам Хакима, это помогало унять жажду. Жажда оставалась, но жевание помогало не думать о ней. Воды вечно не хватало. Сейчас люди могли позволить себе лишь три-четыре раза в день прополоскать рот. У Поля сильно растрескались губы; из-за сухости они почти не кровоточили. То малое количество воды, попадавшее в рот, впитывалось пересохшими деснами и не успевало достичь горла. В голове из-за обезвоживания не смолкал гул. Усталость сказывалась и на сне. Поль проваливался туда лишь на короткое время. Держался он только за счет силы воли.

Два дня назад Диану приказал зарезать одного из драгоценных верблюдов. Мусульмане перерезали животному горло и прочли ритуальные молитвы. Затем Белкасем стал разделывать тушу, используя для этого парадную саблю подполковника. Кое-кто принялся есть мясо сырым, не дожидаясь, пока его приготовят. Но желудки, отвыкшие от жирного мяса, исторгли его обратно, заставляя людей корчиться в судорогах. В верблюжьем желудке обнаружилась жидкость, оказавшаяся тошнотворной зеленой жижей. Поль жевал свою порцию мяса и даже отвернулся, чтобы не видеть, как другие глотают эту жижу.

Верблюда словно и не было. Поль не успел запомнить вкус верблюжьего мяса. Да и что такое один верблюд для полусотни голодных людей?

– Туареги!

По колонне, словно рябь по воде, пронесся страх. Вдалеке, на расстоянии, недосягаемом для винтовки, виднелись два рослых туарега на мехари. Они сидели и ждали. Было ясно, что они настроены поговорить.

– Господин лейтенант, я могу их застрелить, – предложил один из стрелков, которому не терпелось это сделать.

И не только ему.

– Нет. Надо узнать, чего они хотят. Де Врис, останетесь здесь. А ты, Эль-Мадани, пойдешь со мной.

Диану и Эль-Мадани пешком двинулись по равнине. Туареги по-прежнему сидели неподвижно. Поль следил за ними в бинокль, чувствуя, как у него сжимается горло. «Надменные твари, – думал он. – И наглые, раз решили подъехать так близко». Ему самому хотелось застрелить обоих. В окуляры бинокля было вино, что Диану и Эль-Мадани вступили с ними в переговоры. Лейтенант возбужденно качал головой и размахивал руками. Эль-Мадани что-то сказал сначала туарегам, затем лейтенанту, после чего оба повернули к лагерю.

– Они сказали, что готовы продать двух верблюдов, а также финики и галеты.

– Это уловка, – проворчал Эль-Мадани. – Не доверяю я им.

– Какая уловка? У них это либо есть, либо нет. Если нет, мы ничего не заплатим. Если есть, купим.

– Почему бы попросту их не пристрелить и не забрать верблюдов? – проворчал какой-то стрелок.

– И что нам это даст? Двух верблюдов нам мало. Быть может, потом они продадут нам еще что-нибудь.

– Выбор у нас невелик, – пожал плечами Поль, когда Диану посмотрел на него, ожидая его мнения.

Обсуждать было почти нечего, ибо экспедиционные деньги находились у Диану. Лейтенант отсчитал серебряные монеты. Увидев их количество, Поль присвистнул:

– Это же куча денег за пару верблюдов и немного еды!

– Они назвали такую цену, – равнодушно ответил Диану. – Или у вас есть более выигрышный вариант?

Деньги туарегам понесли Побеген и Эль-Мадани. Один из туарегов, скрылся за невысоким холмом, но быстро вернулся с парой навьюченных верблюдов. Их Побеген и Эль-Мадани привели в лагерь экспедиции.

Побеген торопливо вскрыл мешки. Там действительно находились финики и галеты. Судя по упаковке, то и другое было из продовольственных запасов экспедиции, закупавшихся в Уаргле.

– Синие дьяволы верны себе, – увидев это, горько рассмеялся Эль-Мадани. – Продали нам наш же провиант.

Голодные желудки не оценили иронии сержанта. Люди принялись за еду. Даже Непоседа навострился на финики.

Вдали два туарега смотрели, как голодные люди жадно поглощают финики и галеты.

– Они повели себя так, как и предсказывал Тамрит, – сказал один. – Считай, одна нога уже в западне. Аттиси будет доволен.

Они двигались в тени Гарет-эль-Дженума, что в переводе означало Пик Дьявола, когда окрестные скалы и невысокие холмы огласились жуткими завываниями Недотепы. Вскоре завывания переросли в неистовый пронзительный вой, словно пес взбесился. Помимо рулад Недотепы, слышался голос какого-то другого животного, незнакомого Полю. Поль бросился вперед. За ним следом побежали Эль-Мадани и четверо стрелков. Поль вертел головой, оглядываясь по сторонам и пытаясь обнаружить источник звука, что на пересеченной местности было не так-то просто. Подозревая худшее, он завернул за угол и увидел Недотепу. Рядом с псом стоял дикий осел и орал. Недотепа бегал вокруг, переводя свой страх в вой, поскольку никогда не видел диких ослов. При появлении хозяина пес спрятался за спину Поля и значительно осмелел. Вой сменился сердитым лаем.

Эль-Мадани с помощью стрелков быстро захомутал осла веревкой. Довольный Поль успокаивал Недотепу, почесывая за ушами.

– Это гораздо лучше ящерицы, – говорил он псу, – хотя он тебе и не по зубам.

Эль-Мадани осматривал местность. Потом опустился на корточки, водя пальцами по гравию и песку.

– Опять они появляются, – сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к спутникам.

– Кто «они»? – поинтересовался Поль.

– Следы мехари там, где их быть не должно, – ответил пожилой сержант. – Впервые я увидел эти следы в тот вечер, когда мы вас нашли. Потом возле четырех диких верблюдов. – Эль-Мадани озадаченно покачал головой. – С какой стати кто-то нам помогает?

По пути в лагерь Поль тоже всматривался в окрестности, но ничего не увидел. Ему этого и не увидеть. Значит, ты по-прежнему здесь. Напрасные усилия. Люди умирают, а ты пытаешься оправдаться, подсовывая нам еду. Черт тебя побери, Мусса! Все не так просто, как ты думаешь!

Осла съели на обед.

Вода закончилась два дня назад. Стрелок, посланный на разведку, обнаружил небольшое поле съедобных кактусов. Участники экспедиции поспешили туда. Они срубали кактусы, резали на куски и жадно пили горьковатую жидкость. Поль хотел было напоить Сандо, но инженер находился в полубессознательном состоянии. Его даже привязали к верблюду, чтобы не упал. Что-то пробормотав, Сандо вяло сжал руку Поля. Ткань, прикрывавшая ему голову и шею, упала. От самой езды на верблюде рубашка сползла у него с одного плеча, и солнце часами жгло ему тело. Кожа в этом месте покраснела и покрылась крупными волдырями. Поль решил поправить инженеру рубашку и вновь запихнул тряпку ему под воротник. Рука случайно задела кожу, оторвав целый лоскут и обнажив мышцы. Сандо, похоже, этого не заметил.

Когда людям хватало сил на разговоры, они говорили почти исключительно об Амгиде. Они уже проходили это место, двигаясь на юг, и теперь снова приближались к нему. Поль вспомнил большое ущелье, по которому тек ручей, и колодцы с хорошей водой. Воспоминания его спутников были намного богаче: прохладные ветры и птицы, порхавшие над финиковыми пальмами, запруды, освежающий шум воды, орошаемые сады и огороды, где росли сладкие фрукты и вкусные овощи. Поль знал: все это – подобие миража. Люди вспоминали Уарглу и распространяли свои воспоминания на Амгид. Даже Хаким поддался общим настроениям.

– Хозяин, в Амгиде мы пойдем ловить рыбу. Рыба там жирная.

– Что-то я не помню никакой рыбы в Амгиде.

– Ты просто забыл, хозяин. Там протекает чудесная речка, а в ней водится рыба. Речка течет через весь оазис. Повсюду растут пальмы. Еще там есть маленький базар, где местные жители торгуют фруктами. Аллах тысячекратно благословил Амгид. Может, ты обращал мало внимания? Мы там покупали абрикосы и персики.

– Нет. Речку помню. Точнее, ручей. А всего остального в Амгиде нет.

– В таком случае, хозяин, у тебя ослабла память. Я это ясно вижу.

Поль лишь терпеливо качал головой:

– Хаким, в Амгиде нет абрикосов. И рыбы тоже нет. Ты слишком перегрелся на солнце.

Хаким невесело рассмеялся:

– Как же это забавно, хозяин. Ну да, я слишком перегрелся на солнце. – Лицо парня посуровело. – Ты насмехаешься надо мной. Раньше ты был хорошим хозяином, но потом изменился и стал жестоким. Сначала ты отобрал у нас салюк. Теперь отбираешь рыбу. Мне стыдно за тебя.

Полю показалось, что глаза парня влажно блеснули, но Хаким уже отвернулся и на своих окровавленных ногах поковылял искать тех, кто будет слушать его рассказы о рыбе.

Полю стало неловко. Он совсем не хотел лишать парня иллюзий.

В тот день офицеры и сержанты тоже говорили об Амгиде. Они сидели, парализованные жарой, и ждали, когда зной начнет спадать.

– Разведчик сказал, что туареги по-прежнему здесь и продолжают двигаться параллельным курсом, – сказал Диану. – Их около двухсот человек. Как вы думаете зачем?

– Затевают что-то, – ответил Эль-Мадани. – Уж больно тихо себя ведут.

– Может, просто хотят убедиться, что мы уходим из их владений, – с надеждой предположил Побеген.

– Не пори чушь! – раздраженно бросил Эль-Мадани. – А что еще нам делать? Нет, у них другое на уме. Я расскажу, что именно. Они ждут, когда мы подойдем к Амгиду. Ждут, пока мы совсем не ослабнем от жажды и голода. Вот тогда-то они и заявят о себе. Они вынудят нас сражаться, а у нас уже и сил не останется.

– Merde! Мы и сейчас почти на последнем издыхании.

– На это они и рассчитывают.

– Думаю, нам следовало бы их опередить. Атаковать их ночью, – сказал Поль, вновь подняв тему нападения.

– Заткнитесь! – оборвал его Диану.

На следующее утро вдали снова появились туареги, ожидавшие переговоров. Сегодня их было трое.

– Это те же самые? – спросил Побеген.

– Откуда я знаю? – сердито ответил Диану. – Все эти дьяволы выглядят одинаково. Возьми Мадани. Сходите и узнайте, чего им нужно.

Побеген и Мадани отправились по залитой солнцем равнине и вскоре оказались перед тремя туарегами. Побегену не нравилось, что говорить приходится, задрав голову, поскольку туареги восседали на верблюдах. Еще больше ему не нравилось положение солнца, светившего из-за их спин и мешавшего смотреть. Но иного выбора не было. Пришлось щуриться и прикрывать глаза ладонью.

– Мы не из племени кель-рела, которое доставило вам столько страданий, – сказал один из туарегов. – Мы слышали, как они жестоко обошлись с вами. Это непростительное поведение. Они злые люди. Мы сами часто воевали с ними. Нас коробит от того, как они поступили с вами. Мы хотим вам помочь.

– Каким образом? – с нескрываемой враждебностью спросил Эль-Мадани.

– У нас есть финики на продажу. Можем пригнать вам верблюдов и овец. Естественно, за соответствующие деньги. Мы всего лишь бедные кочевники. Такие сокровища нелегко найти в здешних местах.

– И какова ваша цена?

Туарег назвал сумму, которая была меньше той, что они заплатили.

– Я должен поговорить с нашим командиром, – ответил Мадани и перевел слова туарега Побегену.

– Скажи ему, что нам нужно подтверждение их добрых намерений, – нашелся Побеген.

Мадани сказал. Туареги вполголоса посовещались. Потом один снял с мехари тяжелый мешок и бросил стрелку под ноги.

– Мы даем это в знак верности нашему слову. Убедитесь, что мы люди чести, и заплатите столько, сколько мы просим. Завтра утром вы подойдете к колодцам Айн-Эль-Кермы. Там мы вас встретим и привезем остальное.

Эль-Мадани и Побеген вдвоем потащили мешок. Трое туарегов смотрели им вслед.

– Как охотно они пляшут под твою дудку, – сказал Махди.

– Тому, кто набрасывает веревку себе на шею, Аллах всегда посылает того, кто ее затянет, – ответил Тамрит.

– Завтра мы ее затянем, – засмеялся Аттиси.

Стая голодных людей набросилась на финики, не дожидаясь, пока Побеген их распределит. Голод уничтожил всякое подобие порядка. Приказы оставлялись без внимания. Руки хватали из мешка липкие комья фиников. Люди отталкивали друг друга. Белкасем локтем ударял по зубам и носам соперников, чтобы урвать себе побольше. Ведь фиников могло на всех и не хватить. Полю удалось зачерпнуть горсть для Сандо, однако самому не досталось. Он надеялся, что вечерняя охота Недотепы окажется удачной, но пес устал от ящериц и энергично влез в это столпотворение, намереваясь под шумок разжиться угощением для себя.

Побеген смотрел на это безумие и с горечью сознавал, что остатки экспедиции попали к туарегам в зависимость.

– Я еще не видел такой алчности, – признался он. – Туареги не успокоятся, пока не выудят из нас все деньги, продавая нам наши собственные припасы. Это унизительно.

– Пока мы не дохнем с голоду, какая тебе разница? – спросил Диану.

Мусса стремительно двигался на восток, изо всех сил торопя свой маленький караван. Верблюды были нагружены пищей и бурдюками с водой. То и другое он раздобыл в Ин-Салахе. Туда он мчался, делая короткие остановки, чтобы дать отдых своему мехари. Мусса приехал почти ночью, когда масляные лампы уже потушили, а город спал за закрытыми воротами. Муссе не удалось разбудить стражника, поэтому он перелез через стену возле ворот. Стражник храпел на посту и не заметил вторжения. Не теряя времени, Мусса принялся стучать в двери, будить торговцев и покупать необходимое. Он не торговался, поскольку дорожил каждой минутой. Торговцы хорошо его знали и смухлевали лишь чуть-чуть. Еще затемно он покинул оазис, проехав мимо все того же спящего стражника. Путешествие заняло у него всего восемь суток – неслыханно короткое время. Он надеялся, что не слишком опоздал. Без пищи и воды люди в пустыне умирали быстро.

Он намеревался выйти на путь французов где-то к северу от Амгида. Это позволит ему двигаться впереди, понемногу оставляя верблюдов и припасы там, где их найдут. Таким образом он проложит «тропу выживания» и позволит остаткам экспедиции добраться до Уарглы.

Мусса выбрался на невысокое плато и повел своих верблюдов по трудному пути. Животные упирались, недовольно фыркали и часто останавливались. Четыре раза он был вынужден спешиваться и поправлять их поклажу, уберегая от падения. Переход был тяжелым. Мусса жалел, что отправил Люфти обратно в Абалессу. Сейчас ему бы пригодилась помощь раба.

Он достиг вершины плато. Дальнейший путь пролегал по вади. Один из верблюдов в его караване упрямством не уступал ослу. Мусса обернулся, чтобы заставить его идти быстрее, и потому не сразу заметил всадников, бесшумно появившихся впереди и преградивших ему путь.

– Мусса, ты, никак, заделался торговцем?

Мусса резко натянул поводья. За спиной Аттиси он увидел не менее дюжины ихаггаренов.

– Аттиси, если бы это дело касалось тебя, я бы ответил, – столь же резко произнес он. – А поскольку мои дела тебя не касаются, будь любезен, посторонись. Ты мешаешь мне проехать.

– Мое дело – французы, – ответил Аттиси, и не думая уступать дорогу. – Я тебя предупреждал. Говорил: возвращайся на юг и не лезь в то, что тебя не касается. Если поклажа этих верблюдов предназначена французам, ты, как вижу, не внял моим словам. Повторяю еще раз: тобол у меня.

– А у меня – память о нашей чести.

– Затаб, Мастан! Заберите его верблюдов.

Двое туарегов подъехали к Аттиси. Мусса выхватил свой тяжелый меч.

– Остановитесь! Я не намерен с вами воевать.

Оба заколебались, но затем двинулись вперед и встали по обеим сторонам Муссы. Это был известный маневр, который он видел часто. Он не мог двигаться вперед и не мог отступить. Мусса проклинал себя за непредусмотрительность, но в подобной ситуации не мог ничего сделать, кроме расправы с обоими. Мусса смотрел на них, держа меч наготове, но его окружили со всех сторон.

Один остановился у него за спиной, отрезав доступ к вьючным верблюдам. Затем обеими руками взмахнул копьем, словно дубиной. Мусса услышал звук и поднял меч, но было слишком поздно. Он свалился с мехари. Така сердито заверещала под колпаком.

Туареги остановили своих мехари, чтобы не наехать на лежавшего без сознания человека. Они все знали Муссу. И хотя он встрял в их расправу с французами, никто не хотел причинять ему вред.

Аттиси прикинул, как наилучшим образом удержать Муссу от дальнейшего вмешательства.

– Оставьте только его мехари и запас воды на два дня. Никакой еды. Сокола отнесите к бурдюкам с водой. Все остальное мы забираем.

Когда Мусса снова явится помогать французам, те уже будут мертвы. В живых не останется никто.

Колодца Айн-Эль-Керма они достигли глубокой ночью, одолевая последние метры чуть ли не ползком. Огрубелыми пальцами стали разрывать неподатливый песок, пытаясь скорее добраться до водоносного слоя. Люди спорили из-за очереди. Их гербы наполнялись медленно. Водопой верблюдов оставили на потом. Прошел не один час, прежде чем все участники экспедиции смогли утолить жажду.

На рассвете знакомый крик стрелка, заменившего моккадема, позвал мусульман на молитву. Недотепа тыкался мордой в Поля, требуя ласки. Поль перевернулся и открыл глаза. Когда они привыкли к сумеречному свету, Поль застыл от ужаса. Вдалеке он увидел длинную угрожающую цепь туарегских всадников с копьями, глядевших на спящий лагерь.

– Туареги! – закричал Поль, вскакивая на ноги.

Лагерь мгновенно пробудился. Люди хватались за винтовки. Звучали приказы. Цепь туарегов не шелохнулась.

– Диану, это наш шанс! – воскликнул Поль, возбужденно указывая в сторону туарегских всадников. – Смотрите, где они стоят! Они в уязвимом положении. Если действовать быстро, мы сумеем занять позицию на возвышении! Пятнадцать человек с одного фланга, пятнадцать с другого, остальные цепью по фронту. Они попадут под перекрестный огонь. Если нам не удастся уничтожить их всех, мы нанесем им ощутимый урон и заставим отступить! Нельзя упускать такой момент!

Диану вел себя так, словно ничего не услышал.

– Побеген! – крикнул лейтенант, отталкивая Поля. – Занять оборону! Выстроить огневой рубеж!

Пока сержант выполнял приказ, туареги начали исчезать, уезжая в северном направлении. Вскоре от них не осталось и следа.

– Видите? – спросил Диану. – Мы бы ничего не могли с ними сделать. Слишком поздно. Они не хотят попадать под огонь наших винтовок. Не хотят сражаться с нами в этих местах, – торжествуя, но с оттенком неуверенности объявил лейтенант.

Он оглянулся, желая видеть, согласны ли с ним остальные. Эль-Мадани смотрел в другую сторону. Побеген был чем-то занят. Лица Брама и Маржоле оставались бесстрастными.

– Конечно, они не хотят попадать под огонь наших винтовок, – подхватил Поль. – Потому-то мы и должны были дать им бой.

Он был зол и пытался сообразить, как ему следует действовать. Он вспомнил слова стрелка Мустафы бен Жарди: «Мы хотим, чтобы вы знали: мы готовы пойти с вами и сражаться, как надлежит мужчинам… Мы готовы подчиняться вашим приказам».

Это означало бы бунт. Но это же могло оказаться единственным способом выжить. Теперь Поль не сомневался, что Диану вообще не намерен сражаться. Лейтенант способен лишь убегать от туарегов.

В этот момент показались три мехари, двигавшиеся с юго-востока.

– Те же, что и вчера, – сказал Диану, следя за их приближением. – Насчет людей не уверен, но я узнал верблюдов.

Туареги везли тяжелые мешки. Подъехав ближе, они сбросили мешки на землю, подняв облако пыли.

Эль-Мадани и Побеген двинулись им навстречу.

– А где овцы и верблюды, которых вы обещали? – спросил Эль-Мадани, пока Побеген отсчитывал деньги за финики.

– Сейчас кель-рела находятся слишком близко отсюда, – ответил один из туарегов. – Их намного больше, чем нас, и нам с ними не справиться. Днем, когда они будут далеко, мы снова приедем.

Туареги взяли деньги и уехали.

Позабыв о дисциплине, стрелки бросились к мешкам с финиками. И вновь люди потрошили мешки, вновь их руки остервенело хватали темные сладкие комки. На этот раз фиников с избытком хватало всем, но оголодавшие люди все так же ссорились, стараясь заграбастать побольше. И опять Белкасем разбивал носы и ставил синяки, набивая свой мешок. Недотепа крутился под ногами, подхватывал то, что падало, и мгновенно съедал.

Поль взглянул на объятых жадностью спутников и счел за благо обождать. Его желудок настолько сузился, что несколько минут роли не играли. Он решил обойти лагерь по периметру и убедиться, что туареги действительно уехали, а не задумали какой-нибудь вероломный фарс. Та же мысль была и у Эль-Мадани, который двинулся в другую сторону. Многие погонщики-шамба сидели не шевелясь, хмуро поглядывая на одичавших людей, дерущихся из-за еды. Диану, Брам и Маржоле развели костерок и бросили свои финики в кипящую воду, чтобы размягчить. Побеген пытался накормить Сандо.

Завершив обход, Поль и Эль-Мадани встретились на дальнем краю лагеря, между колодцем и местом, где недавно стояли цепью туареги. Оба сели под тенью скалы, прикрывавшей их спины.

– Странно все это, – сказал Поль. – Одни туареги держатся поблизости, пытаясь расправиться с нами. Другие продают нам еду. Не понимаю.

– Это не место для понимания, – усмехнулся Эль-Мадани.

Поль задумался над ответом сержанту. Эль-Мадани был самым опытным из алжирских стрелков и самым уважаемым. Поль верил этому человеку. Теперь требовалось узнать, как поведет себя Эль-Мадани, если Поль попытается низложить Диану и взять командование на себя. Остальные пойдут за сержантом.

– Тут ко мне подходил Мустафа бен Жарди, – начал Поль, и Эль-Мадани вскинул брови, но промолчал. – Он говорил, что мы упустили шанс дать туарегам бой. Тогда я счел его слова неуместными. Мустафа сказал…

Поль не закончил фразу. Грянули выстрелы. Послышались крики. Поль и Эль-Мадани вскочили, сжимая винтовки. Оба смотрели в сторону лагеря, ожидая увидеть нападение. Но туарегов не было и в помине. Зато в лагере, казалось, все сошли с ума. Люди кричали, подпрыгивали, царапали себе лица и глаза, срывали с себя одежду и набрасывались друг на друга. Не веря своим глаза, Поль смотрел, как Диану очумело бегал вокруг костра, паля из винтовки в воздух.

– Что за чертовщина? – спросил Поль, недоуменно глядя на сержанта.

Эль-Мадани трусцой двинулся к центру лагеря, потом убыстрил бег. Казалось, он о чем-то догадался.

– Клянусь Аллахом, я должен был это предвидеть! Туареги все-таки напали на нас, только по-другому. Есть растение, которое у них называется эфелеле. Это белладонна. Они отравили финики.

Поль и Эль-Мадани помчались в гущу кошмара.

Хаким кричал и бился в судорогах. Он не узнал Поля и с нечеловеческой силой оттолкнул от себя, затем бросился на угли костра, завывая и вырывая себе волосы. Поль быстро вытащил парня и затушил дымящуюся одежду. От рук и ног Хакима валил дым, а сам он отчаянно норовил встать.

– Дьявол! – хрипло кричал парень, голос которого изменился до неузнаваемости. – Вон он! Там! Я должен его прогнать.

Хаким снова бросился к огню. Полю не оставалось иного, как ударом лишить его сознания. Оторвав от ближайшего мешка два куска веревки, он быстро связал Хакиму руки и ноги.

Несколько стрелков побежали в пустыню, на бегу снимая одежду и пытаясь унять огонь, бушующий внутри. Поль сумел задержать двоих, но вразумить их было невозможно. Оба бредили, что-то истерично выкрикивая и сопровождая слова стонами и всхлипываниями. Полю пришлось угостить их тумаками и только так остановить. Эль-Мадани навалился на Диану и вырвал у него винтовку. Побеген набивал себе рот песком. Обоих пришлось связать.

Брам, бывший денщик подполковника, кособоко ходил по кругу, неуклюже выворачивая ноги. Он пытался что-то сказать, но лишь давился словами. Потом он дико захохотал, и в уголках рта выступила пена. Поль потряс его за плечи, пытаясь успокоить. На лице Брама отразился ужас. Глаза сделались дикими, словно он увидел призраков или пустынных драконов. Поль был вынужден влепить ему пощечину. Брам тяжело осел на песок и заплакал. Поль отвернулся в поисках веревки, и в этот момент Брам накинулся на него. Он кричал что-то невразумительно, ударяя Поля камнем по спине. Откуда-то появился Эль-Мадани, схватил Брама за руки и держал до тех пор, пока Поль его связывал.

Сам Поль, словно дервиш, кружился по лагерю, пытаясь гасить очаги безумия. Он отчаянно нуждался в дополнительной помощи. Здоровые люди, не успевшие съесть фиников, сидели, оцепенев от ужаса. Поль накричал на них, после чего сильно ударил одного, пытаясь выбить из паралича. Это подействовало, и они пришли в движение. Четверым Поль приказал нести караул на случай возможной атаки туарегов. Несколько человек спешно отправились к колодцу за водой. Кто-то взялся рвать одежду на лоскуты, чтобы связывать отравившихся. Остальные пытались утихомирить жертв, которые бродили по лагерю или устраивали дикие пляски.

Один стрелок едва не забил прикладом винтовки товарища, потом повернул оружие на себя. Отравившиеся корчились на песке, плакали навзрыд, обнимали винтовки или сжимались в тугие комки. Шамба провалился головой в колодец и захлебнулся. Времени на раздумья у Поля не было, он успевал только отдавать приказы. Главное – сохранить здравомыслие. За полчаса всех наиболее буйных связали и уложили рядом друг с другом на земле. Их корежило и выворачивало наизнанку. Они силились разорвать путы и кричали на демонов, которых видели только сами. У них вздымались животы, они дышали с трудом. От покрасневшей кожи веяло жаром, зрачки были расширены. Только Сандо не издавал никаких звуков. Он прерывисто дышал, скользя отсутствующим взглядом по сторонам. Руки и ноги инженера слегка подрагивали.

Когда Хаким пришел в себя, внутри у него все горело. Голова дергалась из стороны в сторону. Поль старался успокоить парня, однако Хаким по-прежнему его не узнавал. На лице и шее выступила зловещая сыпь. Живот раздуло. Поль хотел его напоить, однако Хаким не мог глотать. Открыв глаза, он в ужасе закричал:

– Я ослеп, ослеп!

Он отчаянно пытался высвободиться из веревок. Поль был бессилен чем-либо ему помочь.

Лагерная какофония преследовала Поля на каждом шагу. Взрослые мужчины хныкали и плакали, как дети.

– Я хочу умереть, – повторял сквозь стиснутые зубы Мустафа бен Жарди. – Убей меня, убей меня, милосердный Аллах, прибери меня к себе! Не оставляй меня на этом свете. Пошли мне смерть. Умоляю! Мгновенную смерть!

Чтобы отвлечься, Поль отошел и стал помогать другой жертве. Вскоре Мустафа замолчал. Кто-то из стрелков не выдержал его стенаний и несколько раз ударил Мустафу прикладом винтовки. Это подействовало.

Сделав все, что было в его силах, Поль в изнеможении повалился на песок. И тут его настигла жуткая мысль, заставив снова подняться на ноги. Он торопливо зашагал по лагерю, идя мимо связанных жертв. Те, кто остался здоровым, тихо переговаривались, боязливо озираясь. Поль вертел головой, высматривая, ища и надеясь.

– Недотепа! – Он старался убрать из голоса панику, но ответа не было, а в животе разрастался тугой узел страха. – Недотепа!

Черт, ну куда же запропастился этот пес?!

Поль умоляюще смотрел на спутников. Люди пожимали плечами и качали головой. Он побежал к колодцу и скалам, начинавшимся за колодцем. Ничего.

– Недотепа!

А потом он увидел.

Недотепа едва сумел выбраться на равнину. Наверное, пес выискивал тень, когда его накрыло. Задние лапы отказали, и он пополз, оставляя широкий след на песке. Потом то же случилось с передними. Когда Поль его нашел, пес неподвижно лежал на песке. Глаза оставались открытыми, но жизнь из них ушла.

Поль сел и осторожно положил голову Недотепы себе на колени. Он покачивался взад-вперед, гладя золотистую собачью шерсть. А потом пространство над колодцем Айн-Эль-Кермы всколыхнулось от его душераздирающего крика.

С вершины дальнего холма туареги молча наблюдали за тем, как эфелеле сделал свое дело, превратив французскую экспедицию в обезумевшее стадо. Аттиси приказал не нападать на нее. Вскоре представится более благоприятный момент, а пока пусть варвары сполна насладятся его ядовитым угощением. Жара только усугубит действие отравы.

На многих туарегов это произвело гнетущее впечатление. Тахер направился к своему мехари, решив вернуться на юг.

– Ихаггаренам не свойственно травить противников, – сказал он. – Мусса был прав. Это бесчестный поступок.

– Можешь уезжать, – пожал плечами Аттиси.

Он не мог силой приказа удержать Тахера и еще дюжину тех, кто собрался уехать. Они вправе возражать. С ним останется достаточно мужественных воинов, и они завершат начатое.

Аттиси перебрался на склон другого холма. Тот был значительно ближе к Айн-Эль-Керме. Там стояли Тамрит и Махди.

– По варварам нанесен второй удар, – сказал он. – Вскоре мир узнает о силе сынов пустыни. Ахитагель будет доволен.

Махди его не слушал, глядя на одинокую фигуру человека, на коленях которого покоилась голова мертвой собаки.

Эта сцена всерьез тронула его.

Ему было жаль собаку.

Поль споткнулся и рухнул на колени. Мышцы ног дрожали от напряжения.

Стремясь поскорее достичь Амгида, отчаявшиеся люди решились на длительный ночной переход. Самых слабых усадили на верблюдов. Пристроить Хакима было уже негде, и Поль нес его на спине.

Сандо умер. Этого никто не заметил, пока его тело не соскользнуло и не повисло под брюхом верблюда. У них не было ни лопат, ни времени, чтобы вырыть настоящую могилу. Поль горстями черпал песок и засыпал тело инженера, пока кожа на руках не покрылась кровавыми трещинами. Он не пролил ни слезинки, ибо привычные эмоции сменились отупением.

– Je suis désolée[75], – прошептал Поль. – Сандо, я сожалею, что не смог сделать для вас больше. Простите, что не читаю по вам молитвы.

Диану и Побеген немного оправились и хотя бы могли самостоятельно идти. Брам и Маржоле брели вместе, помогая друг другу и как-то ухитряясь не выронить винтовки, хотя постоянно спотыкались и почти не соображали.

– Яд эфелеле действует долго, – говорил Эль-Мадани. – Полное выздоровление наступит только через несколько дней.

Колонна находилась в ужасающем положении. Люди были измотаны и деморализованы. Времени на отдых всегда оказывалось недостаточно. Вскоре недосчитались пятерых умерших или пропавших без вести. Более тридцати особо сильно пострадали от яда. Они и через два дня оставались полубезумными, что-то бормочущими себе под нос. Их приходилось подталкивать или тащить в нужном направлении. Поль не раз наблюдал, как стрелки бросали свои винтовки и продолжали путь совершенно незащищенными. Некоторые делали это из-за поражения ядом, попросту забыв, зачем нужно оружие. Иные – вполне осознанно, поскольку начинали сдавать позиции.

– А какая разница? – выслушав упрек Поля, спросил один из таких. – Разве винтовка справится с дьяволом? Как можно стрелять в того, кого не видишь? Как можно убить того, кто не умирает?

Эти слова взбесили Поля. Он выхватил пистолет и помахал перед лицом стрелка:

– Ты готов бросить оружие, чтобы враги подобрали твою винтовку и обратили против нас?

Голос Поля разносился окрест. Он выстрелил в воздух. Оторопевшая колонна прекратила движение. Никто еще не видел младшего лейтенанта де Вриса в таком состоянии. Казалось, общее безумие захватило и его.

– Нам противостоит не дьявол! У этих людей нет никаких сверхъестественных сил! Они – примитивные дикари! Слышишь? Пули их убивают! Любого, кто посмеет бросить оружие, я лично застрелю! Это понятно?

Стрелок робко кивнул и нагнулся за винтовкой.

Сражение произошло там, где и предсказывал Эль-Мадани. В Амгиде.

Сначала они увидели дюны: высокую гряду, огибавшую подход к колодцу с западной стороны. Дальше лежало плато Тассили с его странными и причудливыми природными скульптурами из песчаника. Это было суровое и красивое место. Колонна достигла вершины длинной горной цепи, круто обрывавшейся вниз, где находилось глубокое ущелье. По дну ущелья протекал ручей, о котором все они так грезили. А между колонной и ручьем расположилась живая цепь туарегских всадников на мехари, преграждавших путь к воде.

Поль опустил Хакима на землю. Парень застонал, оставаясь в бессознательном состоянии. Поль смотрел в бинокль на туарегов и чувствовал нарастающую тяжесть в груди. Туареги стали для него не просто врагами. Они превратились в предмет ненависти. Ему хотелось прыгнуть на них и самому расправиться со всеми. Каждый из них заслуживал не просто смерти, а казни, соразмерной жестокостям, которые они учинили. Усилием воли он приказал себе успокоиться.

– У них есть карабины, – сказал он Диану, тяжело опустившемуся рядом. – Но немного. И с точки зрения обороны положение у них отвратительное. Мы можем разделаться с ними.

– Их слишком много, – прошептал Диану, который был слишком ослаблен, чтобы говорить обычным голосом. – Это равносильно самоубийству.

– Черт побери, ну когда вы прекратите робеть перед ними?! – взорвался Поль. – Вы ничем не лучше стрелков, бросавших винтовки! В таком случае почему не пойти к ним и не сдаться? Чего оттягивать смерть, если вы не собираетесь сражаться? Что вы за человек? Да вы просто трус!

Диану побагровел и вскинул руку, намереваясь ударить Поля, однако промахнулся и упал, тяжело дыша.

– Вы не имеете права, – прохрипел он. – Извольте выполнять приказы, младший лейтенант де Врис. А сначала оглянитесь назад. Эти люди не в состоянии сражаться. Они и так уже наполовину мертвы. Они лишились всего.

Поль посмотрел на тех, кто был у него за спиной. Здоровых насчитывалось человек двадцать и среди них только двенадцать стрелков.

– Диану, у нас нет выбора. Нужно дать туарегам бой здесь, или мы действительно все перемрем.

Диану вновь покачал головой:

– Я сказал, ждите. Посмотрим, что они предпримут.

Поль принял решение.

– Я устал ждать, – заявил он лейтенанту и стал отползать назад.

– А я устал спорить. – Рука Диану не имела прежней твердости, но пистолет был нацелен на голову Поля. – Если вздумаете ослушаться моих приказов, застрелю на месте.

По сигналу Аттиси первая волна ихаггаренов устремилась в атаку: пятьдесят воинов, которые с криками размахивали мечами и щитами. К их крикам примешивался рев мехари. От недавней тишины ущелья не осталось и следа. Даже при таком средневековом вооружении туареги производили устрашающее впечатление.

По всей французской цепи стрелки занимали позиции, готовясь вести огонь. Эль-Мадани бегал взад-вперед, выкрикивая приказы. Поначалу стрельба велась хаотично, но быстро обретала упорядоченность, когда в стрелках пробуждались навыки и привычка к определенной дисциплине. Эхо выстрелов гремело по всему ущелью. Забыв о недавней стычке, Поль и Диану стреляли по надвигающимся туарегским воинам. Поль сразил одного туарега и испытал прилив возбуждения, глядя, как тот скатился с мехари, снова выстрелил, но промахнулся. Третьим выстрелом он сшиб второго туарега. Подхлестываемая лихорадкой сражения, в жилах Поля забурлила кровь. Руки стали крепкими и уверенными. Недавнее утомление исчезло.

Атакующие туареги быстро дрогнули под смертоносным огнем винтовок Гра. Потеряв дюжину убитыми, остальные в спешке отступили. Ущелье заволокло пылью, сквозь которую проникал только общий гвалт. Туареги быстро перестроились и снова двинулись в атаку. Основная часть атаковала с фронта, но часть двинулась в обход, подползая к ничего не подозревающим стрелкам с флангов и убивая их копьями и ножами. Люди едва успевали вскрикнуть перед смертью. Так продолжалось несколько часов. Яростные всплески ужаса и смерти перемежались с напряженным ожиданием.

Все это время трофейные винтовки туарегов молчали.

– Должно быть, у них не осталось патронов, – сказал Диану.

В один из моментов затишья Аттиси осуществил задуманный маневр. На вершину утеса с противоположной стороны ущелья туарегский воин привел пленного. По обеим сторонам все молча смотрели, загипнотизированные этой сценой.

– Моккадем! – тихо воскликнул кто-то из стрелков. – Он по-прежнему жив.

Пленного заставили опуститься на колени. С головы сняли кожаный мешок. Несчастный прищурился от яркого света и огляделся, пытаясь понять, где находится. Чувствовалось, он понял, что́ его ждет, и над ущельем зазвучал его спокойный голос, читающий молитву. Она была слышна всем. Туарег занес над головой моккадема тяжелый меч и ударил что есть силы. Тело святого рухнуло в ущелье. На утес пригнали остальных пленных, захваченных в Тадженуте, и заставили назвать свои имена. Люди вскрикивали и мотали головами, с ужасом глядя на меч. Они и так прошли через сущий ад, чтобы исполнять последний приказ туарегов. Одного за другим пленных обезглавили, бросив их тела в ущелье.

– Боже мой! – пробормотал Диану.

Наконец-то он перестал выжидать. Лейтенант встал, сделал несколько шагов вперед, затем обернулся, зовя за собой остальных. Ужасное зрелище заставило подняться и их. Остатки французской экспедиции бросились в атаку. Именно этого и дожидался Аттиси. Из потайных мест между скалами ударили туарегские винтовки, молчавшие весь день. Диану упал, сраженный выстрелом в голову. Вслед за ним были убиты сначала Брам, затем Маржоле, пытавшиеся ему помочь. Огонь туарегов косил шамба, не щадя и стрелков. Оставшиеся яростно стреляли, но это почти ничего не давало. Туарегские воины были надежно укрыты и радостными криками сопровождали их успех.

Аттиси ликовал. Его последний сюрприз удался.

Солнце, опускавшееся за дюны, делало их похожими на холмы из золота. В западной части неба теснились розовые облачка, напоминавшие легкие клочки ваты, подсвеченные солнцем. От них исходило неестественное, сказочное сияние. Закат был редкостной красоты. Таких Поль еще не видел.

Он сидел, понурив плечи, выжатый до предела. Они только что закончили хоронить погибших, вырыв неглубокие могилы. Хакима он погребал сам, осторожно уложив совсем легкое, маленькое тело своего помощника на песчаное ложе, окаймленное камнями, головой на восток, как того требовал обычай ислама. Поверх Поль набросал песка и земли, добавив сверху слой камней. Когда битва с туарегами только начиналась, Хаким был еще жив. Трудно сказать, что́ оборвало его жизнь – туарегская отрава или вызванная ею лихорадка. Смерть парня никто не заметил. Поль и сам не знал, пока не подошел к нему, чтобы дать воды.

После сражения Поль ползком обследовал французские позиции, оценивая потери и общее состояние. Погибло восемнадцать человек, в живых осталось тридцать три. Правильнее было бы назвать их полуживыми. Поль остро чувствовал одиночество. Из французов остались только он и Побеген, все еще находящийся в своем бредовом мире.

Вся полнота командования перешла к Полю.

В Амгиде уже который час сохранялась тишина. Туареги никуда не ушли, однако не показывались. Они рассеялись и ждали. Поль изучал их позиции, прикидывал расстояние и варианты, всякий раз приходя к неутешительному выводу: все имевшиеся возможности были упущены. Причин тому было несколько: трусость и некомпетентность, отравленные финики и дьявольское коварство туарегов.

– Мы не сможем подойти к колодцу, – хмуро заявил он Эль-Мадани.

– Согласен, – кивнул старый воин. – Я насчитал почти полсотни дьяволов убитыми, но туареги и сейчас впятеро превосходят нас. У них есть вода и пища. Они могут ждать до бесконечности. Нам придется идти в обход, и чем раньше, тем лучше.

– Как по-твоему, каким будет их следующий шаг?

Эль-Мадани задумался.

– Лейтенант, я могу ошибаться, но сдается мне, что на этом их козни закончились. Они еще могут послать нескольких человек, чтобы мотать нам нервы, однако за Амгидом их владения обрываются. Им незачем идти дальше. Они указали нам на дверь. Они рассчитывают, что остальное сделает пустыня. Если кто-нибудь из нас живым доберется до Уарглы и расскажет миру о случившемся, тем лучше для них и их владений.

– Насчет пустыни туареги правы.

Поль не строил иллюзий насчет будущего. Со времени бойни в Тадженуте прошло всего три недели, показавшиеся им вечностью. А ведь они не прошли даже половины пути до Уарглы.

– Клянусь Аллахом, это такой позор: оказаться рядом с Амгидом и быть вынужденными уносить отсюда ноги! – с нескрываемой тоской признался Эль-Мадани. – Я мечтал всласть наесться рыбы.

Поль сердито посмотрел на него:

– Эль-Мадани, в Амгиде нет никакой рыбы. Хаким потчевал меня таким же бредом. Хотя бы ты не начинай.

Поль знал: если еще и Эль-Мадани тронется умом, его самого надолго не хватит.

– Есть там рыба, лейтенант. С какой стати я бы стал выдумывать? Собственными глазами видел, когда шли на юг. Я думал, все видели. Даже не верится, что вам ее не показали.

Поль пристально смотрел в глаза стрелка. Эль-Мадани говорил правду.

Взгляд Поля переместился на могилу Хакима. Возможно, это и пустяк, но после слов сержанта ему стало еще тошнее. «Ты изменился и стал жестоким», – однажды сказал ему Хаким. Парень умер, злясь на него из-за какой-то проклятой рыбы, водящейся в самом центре Сахары.

Они тронулись в путь глубокой ночью. Самых слабых усадили на верблюдов, остальные потащились следом. Шли всю ночь и весь следующий день, без еды, воды и привалов. Очень часто вдали маячили туареги, но синие люди не делали попыток приблизиться и атаковать. На вторую ночь они остановились всего на час и двинулись дальше. Их толкало вперед отчаяние, необходимость участвовать в гонке между ослабленными телами, временем и пустыней.

Поль старался вспомнить, далеко ли еще до Уарглы, и не мог. Весь их поход на юг слился воедино. При всяком удобном случае он заговаривал с Эль-Мадани, но разговор лишал организм влаги и энергии. Довольно скоро Поль начал ограничиваться междометиями, однако и они показались ему непозволительной роскошью, и он перешел на пожатие плечами и кивки.

Через два дня они нашли воду… а может, через три. Люди, больше похожие на призраков, сгрудились возле грязной маленькой скважины и в спешке глотали воду пополам с песком. Ночью четверо стрелков похитили двух верблюдов и скрылись в темноте. Их следы вели на север. Поль хотел было пуститься в погоню, но быстро понял бессмысленность такой затеи. Схватив от досады винтовку, он выстрелил в направлении беглецов. Пуля упала где-то среди песка.

Оставшегося единственного верблюда они быстро зарезали и разделали. Теперь Побеген должен был идти наравне с остальными. Глаза сержанта почти скрывались под темными кругами. Тело дрожало, мышцы отказывались подчиняться. Он все время находился в каком-то ступоре и задавал бессмысленные вопросы. Чувствовалось, что он умирает по частям.

Они не решались делать остановки, ибо остановиться означало умереть. Остановиться – значит отсрочить приход в Уарглу. Уаргла стала их навязчивой идеей. Уаргла была жизнью. И они шли день за днем, под нещадным зноем, по песку, гравию и граниту. Каждый день их спины сгибались еще чуть-чуть, а на подошвах ног добавлялось трещин. Они ковыляли под звездами и луной, проходили через горы и плато. Целых два дня их путь пролегал по такому участку пустыни, где вообще не было признаков жизни. Ни мухи, ни травинки, ни ящерицы или птицы.

Поль убедился, что поддержание дисциплины в таких условиях было почти невозможным. Ему нечем было воодушевить людей. Угрозы ни на кого не действовали. Айн-Эль-Керма согнул этим людям спины, а Амгид сломал им хребты. Сейчас в этом марше смерти каждый вел индивидуальное сражение за выживание. Пищи и воды на всех не хватало. Срабатывал неумолимый инстинкт, заставлявший каждого заботиться только о себе.

Поль увидел ящерицу, которую заметили еще двое. Она грелась на широком плоском камне и, казалось, не подозревала, что за ней охотятся, но, когда все трое бросились к ней, быстро юркнула в расщелину, оставив их ни с чем.

– Идиоты! – заорал на них Поль. – Если бы вы дали мне ее поймать, у нас появилась бы хоть какая-то еда!

– И кто бы из нас ее съел? – прозвучал вопрос, оставшийся без ответа.

Поль упрекал себя за то, что упускает из виду моральное состояние подчиненных, но не знал, как это можно исправить.

Люди умирали. Кто-то шел все медленнее и потом падал, а кто-то ложился отдохнуть и уже не вставал. Иногда этого даже не замечали.

Им попалась трава на подветренной стороне большой дюны. Жесткая, ломкая. Но они все равно принялись есть эту траву, ломая на кусочки и запихивая, словно шпажки, в свои воспаленные глотки. Люди ели ремни и сандалии, нарезая кожу так, чтобы удобно было жевать. Их челюстные мышцы от бездействия сводило судорогой.

Эль-Мадани поймал тушканчика, проворную пустынную мышку, неожиданно выпрыгнувшую перед ним, когда он отдыхал. Старый стрелок сжал добычу обеими руками и держал, пока тушканчик не перестал дергаться. Затем Эль-Мадани тщательно содрал с добычи шкуру, а мясо съел сырым. Другой стрелок на рассвете нашел гадюку, которая дремала, свернувшись тугой пружиной. Прежде чем озябшее пресмыкающееся успело шевельнуться, он отсек змее голову. Вокруг лица и глаз постоянно вились мухи. Одна села Полю на язык. Он отпрянул и хотел было ее выплюнуть, но затем закрыл рот и проглотил. Муха прилипла к пересохшему горлу и еще долго ползала там, пока не провалилась дальше. После этого он пытался ловить мух руками.

Как-то утром в поле зрения появилась газель. Ветер дул с ее стороны, и людей она не учуяла. Дюжина винтовок уперлась в дюжину плеч. Пальба взорвала утреннюю тишину. Когда дым рассеялся, все увидели, что испуганная, но не пострадавшая газель удирает со всех ног.

В один из дней небо стало покрываться темными, угрожающего вида тучами. Тучи озарялись вспышками молний. Но грозы с ливнем, о котором все молили небеса, не последовало. Тучи рассеялись и исчезли. В другой день они набрели на колодец с великолепной водой. Там они провели весь день, не желая расставаться с источником драгоценной влаги. Им попадались и другие колодцы, иногда пересохшие, а иногда содержавшие лишь солоноватую жижу. За неимением другой воды они пили ее и набирали в бурдюки.

У Поля саднило везде. Все тело превратилось в скопление волдырей, ожогов и царапин, которые вместе вызывали неутихающую боль. Каждый шаг отзывался в ноге, на внутренней стороне бедер, в подмышках или паху. Сильнее всего доставалось ногам. Кожа на подошвах его сапог истрепалась совсем. Только мысли о возмездии, обуревавшие Поля, еще помогали переставлять ноги.

Однажды они набрели на тушу верблюда, которую воздух пустыни превратил в мумию. Шкура плотно обтягивала скелет, мертвые глазницы застыли, уже неподвластные времени. Встав на колени, уцелевшие члены экспедиции ножами полосовали шкуру, разрезая иссохшее тело, словно кожаный сапог. То, что некогда было плотью, превратилось в порошок. Люди смешивали его с водой, превращая в жижу, и жадно пили. Голыми руками они разделали скелет; верблюжьи кости хрустели, как сухие прутики. С помощью камней и каблуков эти кости тоже превратили в порошок и, размешав с водой, выпили. Работа и еда сопровождались вполне звериным урчанием.

С севера подул ветер. Он был сильнее всех прежних ветров и создавал дополнительную помеху ходьбе. Эль-Мадани оглядел небо и подозвал Поля.

– Нужно держаться вместе, – хриплым шепотом произнес сержант, морщась при каждом слове. – Идет буря. И сильная.

Ветер, не переставая, дул весь день, вздымая песок. Песчаная река поднималась невысоко, всего на какой-то фут. Выше воздух оставался прозрачным. Передвигайся они на верблюдах, и не заметили бы. Но сейчас песок атаковал их, набиваясь в глаза, уши, носы, глотки и раны. Он ударял, обжигал и высасывал из людей еще остававшиеся драгоценные крупицы рассудка. От него прикрывались всем, чем только можно, используя каждую сохранившуюся тряпку. Ветер усилился, его шум перешел в свист. Песок поднялся выше, будто пелена тумана, пока не заслонил солнце. Буря набирала силу и в какой-то момент вынудила людей остановиться, поскольку идти дальше они уже не могли, как не могли сопротивляться ветру и что-либо видеть за песчаной стеной.

Укрыться здесь было негде. Люди легли там, где стояли, сжавшись в одинокие комки. Песчаные струи уподобились водяным и перехлестывали им через спины. Заносы чем-то напоминали гигантские сугробы. Поль пытался докричаться до Эль-Мадани, но его голос тонул в реве стихии. Он ничего и никого не видел, кроме стены песка. Сняв куртку, он распластался на животе и постарался прикрыть хотя бы голову, выгородив небольшое пространство, где можно дышать. Получилось еще хуже; внутри было темно и душно. Впервые после Ахаггара Полю стало по-настоящему страшно. Он вспомнил истории о грандиозных песчаных бурях Сахары, поглощавших караваны и даже армии, погребая их в недрах пустыни. Люди и животные тонули в песке, задыхаясь под его толщей и обреченные на забвение.

Буря неистовствовала всю ночь, весь день и вторую ночь. Правда, в царящей тьме было невозможно отличить ночь ото дня. Всякий раз, когда Полю казалось, что буря достигла предельной силы, та становилась еще сильнее. Ветер набрасывался на него, словно тысяча дженумов, заставляя неистово мечтать об окончании этого кошмара. Поль потерял бурдюк и остался без воды. Он не спал двое суток и знал, что больше не выдержит. Он звал Недотепу, потом мать. Он говорил с отцом. Прежде он никогда этого не делал, но сейчас стонал, хныкал и бормотал, обращаясь к мертвому отцу, упрекая, что тот бросил их с матерью, и призывая вернуться и помочь.

Дважды его рука нащупывала рукоятку пистолета за поясом и пальцы сжимались вокруг нее. Первый раз он разжал пальцы. Второй – вытащил пистолет и положил у головы. Поль с трудом ворочался в тесном пространстве, пока пистолет не оказался возле рта. Он стал запихивать дуло в рот, пока не ощутил вкус металла, обещавший сладостное избавление. Оно было так близко, совсем рядом. Палец лег на спусковой крючок. Поль закрыл глаза, раздул ноздри и сделал глубокий вдох.

Потом вскрикнул, как от боли. Он не мог покончить с собой.

И тогда он взмолился: «Боже, сделай так, чтобы этот кошмар закончился! Прошу, умоляю Тебя! Если Ты это сделаешь, я вновь уверую, я покаюсь в богохульстве, сомнениях и ересях и до самой смерти останусь праведным католиком».

Но кошмар не заканчивался. Буря еще долгие часы властвовала над этой частью пустыни, пока ранним утром третьего дня ветер не начал утихать. Поль не сразу в это поверил, решив, что пустыня дурачит их очередной своей жестокой уловкой, однако шум бури слабел, воздух обретал прозрачность, и небо розовело, возвещая новый славный день.

Люди медленно поднимались, стряхивая с себя песчаные покрывала. Но не все. Кто-то умер во время бури, задохнувшись, не выдержав безумия, жажды, голода. Кто-то свел счеты с жизнью. Умерших не надо было искать. Из песка торчали их руки, ноги и верхушки тюрбанов. Ни у кого не возникло желания раскапывать их и узнавать причину смерти каждого. Пустыня их уже похоронила.

Они шли еще два дня, движущиеся человеческие оболочки, чьи шаги становились все сбивчивее. Появившаяся стая ворон следовала за ними, словно черная тень смерти. Вид у этих крупных птиц был омерзительный. Вороны каркали и танцевали на песке и дразнили людей, разевая клювы в подобии улыбки. Попытки застрелить хотя бы одну заканчивались ничем: вороны спокойно перепархивали на другое место.

Безносый погонщик верблюдов Джемаль умер на подходе к колодцу Гасси-Туиль. Вечером он вполне сносно себя чувствовал, а утром попросту не проснулся. Его худощавое тело скрючилось вокруг мешка, в который он обычно собирал верблюжий навоз. Джемаля забросали песком, положив сверху несколько камней. Еще одна могила. Похоронный ритуал превратился в обыденное дело.

Утром Поля удивило обилие разговоров. Он привык, что на привалах люди просто ложились, утомленные переходом, и говорить у них не было ни сил, ни желания. Когда шли, они тоже держались не вместе, а разбредались на большие расстояния, высматривая что-нибудь съедобное. Пора было трогаться в путь, а люди почему-то сбились в небольшие кучки. Некоторые пристально смотрели на него, но тут же отводили глаза. Стоило ему подойти ближе, они умолкали. Что же они задумали? Надо будет спросить у Эль-Мадани.

Остатки колонны все-таки двинулись в путь и прошли совсем немного, когда Поль заметил, что Белкасем отстал. Поначалу он не придал этому значения, а когда обернулся снова, увидел бывшего мясника, идущего назад к колодцу. Сабля, как обычно, болталась у того за спиной, словно упряжь.

– Куда это Белкасем отправился? – подойдя к Эль-Мадани, спросил Поль.

– В преисподнюю, – пожав плечами, ответил сержант.

– Так мы уже там, – хрипло прошептал Поль, радуясь тому, что посчитал шуткой старого воина. – Неужели ему мало?

– Может, поохотиться решил. Не знаю.

Эль-Мадани не был настроен разговаривать и почему-то избегал смотреть Полю в глаза.

К полудню они сделали привал, где их и догнал Белкасем, который сгибался под тяжелой ношей, завернутой в грязные тряпки. Он снял груз с плеч, развернул и вскоре оказался напротив Поля, выложив перед ним большой кусок мяса. Поль с изумлением посмотрел на мясника.

– Угощайтесь, лейтенант, – великодушно предложил Белкасем. – Я еще вчера видел ее у колодца. Думал, померещилось. Решил вернуться и проверить. Хамдуллила! Я оказался прав! Наконец-то Аллах благословил нас, послав этот подарок. Такая крупная горная овца!

Поль моргал, глядя на мясо. Жара мешала соображать, и он далеко не сразу понял. Наконец до него дошло: Белкасем принес вовсе не горную овцу. Поль в ужасе отпрянул, потом отодвинулся подальше. Появились рвотные судороги, однако желудку было нечего исторгать. Поль встал на колени. Он кашлял и плевался, давясь слюной.

Поднявшись, Поль двинулся на Белкасема. Мясник опасливо поглядывал на младшего лейтенанта. Сабля подполковника, которой он разделывал мясо, оставалась у него в руке. По глазам Белкасема было видно: случись что, он пустит оружие в ход.

– Что ты наделал?! – закричал Поль. – Как ты мог?! Боже мой, до чего ты докатился, Белкасем! Если ты притронешься еще к кому-то, мертвому или живому, я тебя убью! Боже, прости его, прости всех нас. Белкасем, закопай труп. Немедленно!

Мясник покачал головой и нагнулся за куском:

– Не желаете есть, не надо. Другие съедят.

Сапог Поля ударил Белкасема в висок, и мясник рухнул на землю.

– Зарывайте! – приказал он другим стрелкам. – Сейчас же!

Никто из них и не подумал выполнить приказ. Поль выстрелил из пистолета в воздух. Люди вздрогнули, но не двинулись с места.

К нему подошел Эль-Мадани. Поль посмотрел на сержанта обезумевшими от ужаса глазами. Эль-Мадани осторожно тронул его за плечо:

– Закапывать труп – не самое лучшее решение, лейтенант. Лучше всего это мясо съесть. Что случилось, то случилось, и этого не изменить. Он уже был мертв.

– Нет! Я не могу этого позволить и не позволю!

Поль толкнул сержанта, но Эль-Мадани крепко стоял на ногах и перехватил его руку. Кого-нибудь другого Поль застрелил бы, но с этим человеком он прошел через многое. Эль-Мадани не был врагом. Эль-Мадани был скалой.

– Лейтенант, нам грозит голодная смерть. Что разумного в ваших принципах? Неужели мы проделали такой путь, только чтобы здесь умереть?

– Пойми, Мадани, это недопустимый способ выживания! Совершенно недопустимый!

Поль упал на колени и сдавленно всхлипнул. Он попытался забросать мясо песком, но двое стрелков встали и молча оттащили его в сторону. Поль смотрел в глаза каждому и везде видел решимость. Все, кто находился вокруг, были против него. Все, как один.

Даже Эль-Мадани.

Ища поддержку, Поль взглянул на Побегена. Бретонец дрожал. Его мозг по-прежнему был поражен ядом. Побеген был физически истощен и сам находился на пороге смерти. Выражение его лица оставалось безучастным, и только по едва заметным признакам можно было догадаться, что он понимает происходящее вокруг. Побеген взглянул на Поля, на Эль-Мадани, затем на кусок мяса, по пыльной щеке скатилась одинокая слезинка, затем он кивнул.

– Ешь, – прошептал он.

Пока все ели, Поль сидел в отдалении, обхватив голову руками. А в голове бушевали настоящие бури. Жить за счет мертвых! Это было омерзительно, безнравственно, по-скотски.

Но сильнее всего его пугала твердая уверенность, что недалек тот день, когда и он последует примеру других.

Шамба был крайне возбужден.

– По-моему, мы подошли к лагерю одного из наших прежних проводников, – утверждал он. – Я могу найти лагерь. Сам Аллах меня туда приведет. Посмотрите сами. Вон там дюна, а на вершине – камень в виде меча. Я запомнил этот камень. Если я прав, внизу должно быть вади с руслом из зеленого камня. Там, сразу за склоном. – Шамба не переставал указывать на дюну, уверенный в своей памяти. – Если это так, я сразу вернусь. Я недолго, – хрипло шептал он.

Поль задумался над его словами, затем сказал:

– Хорошо. Иди.

Шамба поковылял к дюне, двигаясь с максимально доступной ему скоростью.

Побеген упал. Поль подошел, чтобы ему помочь. Шамба скрылся за холмом. И вдруг Белкасем с другим стрелком отделились от колонны и двинулись следом. Поль возился с Побегеном, но краешком глаза уловил движение. Остальные, похоже, этого не заметили. Еще через некоторое время раздался выстрел.

Поль остервенело смотрел на своих подчиненных. Люди пожимали плечами и качали головой. Казалось, они не поняли, что́ произошло.

Зато Поль понял сразу.

Теперь они не брезговали и убийством.

Это зашло слишком далеко.

Его не волновало, что на него могут наброситься и убить. Поль выхватил пистолет.

– Нет! – закричал он. – Этого не будет!

Он бросился вслед за Белкасемом и стрелком, выжимая из своего ослабленного организма все. Его движения выглядели нелепо, поскольку тело в разных частях сводило судорогами. Поднимаясь по склону, он дважды падал. Сил почти не осталось. На вершине были лишь камни и окрестные холмы. Пройдя еще немного, Поль заметил стрелка, который пока его не видел. Рядом находился Белкасем, склонившийся над телом убитого шамба.

– Стойте! – закричал Поль.

Стрелок, застигнутый врасплох, не растерялся и что есть силы ударил Поля прикладом винтовки. Поль упал. Стрелок переступил через него и вопросительно посмотрел на Белкасема. Мясник кивнул. Если остальным суждено остаться в живых, младший лейтенант должен умереть.

– Убей его.

Стрелок небрежно вскинул винтовку. Ему даже не понадобилось целиться. Он успел выстрелить, и в то же мгновение мощный удар сотряс его тело. У него перехватило дыхание. Он тупо смотрел на пятно, расплывавшееся по рубашке вокруг древка копья, которое торчало у него из груди. Понять, что с ним произошло, стрелок не успел, и уже мертвый повалился навзничь.

Белкасем в ужасе смотрел на призрака, нависшего над ним. Туарег был видением из ада. Он стоял молча. Глаза, глядевшие на Белкасема из прорези тагельмуста, пригвождали мясника к месту. Синие, холодные, решительные. За спиной этого дьявола, на луке седла его мехари, сидел сокол, белый, с серым пятнышком на груди. Птица тоже смотрела на Белкасема. Туарег вытащил громадный меч и шагнул вперед. Белкасем с предельной ясностью понял: перед ним не кто иной, как призрак смерти. Он был мясником, а не воином. Белкасем попятился, выронив саблю подполковника. Затем повернулся и бросился бежать, спотыкаясь о камни и вопя о новом налете туарегов.

Глава 29

Отец Жан Моро возглавлял миссию «Белых отцов» близ Уарглы. У него были белоснежные волосы и добрые глаза, а весил он немногим больше листика. Его миссия состояла из сиротского приюта, больницы и часовни. Все это размещалось в одном здании, расположенном в тени большой пальмовой рощи за пределами оазиса. Миссия была бедной. В часовне висело единственное распятие, которое помещалось над алтарем, сложенным из глинобитных кирпичей. Приют располагал соломенными циновками для каждого ребенка и шерстяными одеялами, поскольку ночи здесь были холодными. Больница занимала небольшую комнату с двумя койками, столом и шкафом, где отец Жан хранил медикаменты. Миссия была окружена глинобитной стеной с большими деревянными воротами, которые никогда не закрывались. С одной стороны к зданию примыкали огороды, загоны для овец и коз, а также курятник.

Отец Жан регулярно обращался к кардиналу Лавижери, архиепископу Алжирскому и основателю «Белых отцов», прося прислать то, в чем остро нуждалась миссия. Кардинал столь же регулярно отвечал, посылая обильные благословения, но ничего из просимого. Отец Жан докучал старым друзьям во Франции, и те присылали лекарства и консервы.

Приют и больница всегда были заполнены до предела. Часовня всегда пустовала. Население Уарглы ценило доброжелательность «Белого отца», пользовалось его медицинской помощью, но в его религии не нуждалось. За двадцать лет своего миссионерского служения ему удалось обратить в христианство только одного человека. Но отец Жан был очень терпеливым.

– Если мы будем заботиться о людских телах и умах, за ними последуют и души, – говорил он.

Он без устали трудился от рассвета почти до ночи. Жители Уарглы ему доверяли.

Тем самым единственным человеком, обращенным в христианство, была Мелика – девушка, осиротевшая еще в младенчестве. Обычно дети содержались в приюте до восьми лет, а затем уходили, освобождая место для младших. Но Мелика задержалась. Она быстро обучалась. В десятилетнем возрасте она помогала отцу Жану учить других детей. В восемнадцать ее познания в медицине почти не уступали его собственным. Она великолепно умела ладить с пациентами. Ее помощь была поистине неоценимой, поскольку она еще ухаживала за животными и продолжала учить детей. Мелика преподавала французский, географию и арифметику. Она готовила детям еду, лечила их синяки, шишки и воспаления глаз.

Мелика боготворила отца Жана. Строго говоря, она не являлась новообращенной, поскольку отец Жан фактически вырастил ее и в его Бога она верила гораздо меньше, чем в самого отца Жана.

В эту миссию Мусса и привез Поля глубокой ночью. Поль был без сознания. Мусса крепко привязал его к седлу мехари. Отец Жан позвал Мелику, и они втроем сняли Поля с верблюда и перенесли в комнату Мелики. Больница, как всегда, была полна, а других помещений, пригодных для таких целей, не имелось. Мелика не возражала. Такое случалось часто. Она могла ночевать и в приюте на соломенной циновке.

Отец Жан трудился всю ночь. В прежней жизни, до принятия сана, он был врачом. Война в Европе унесла жизни его жены и детей, а его самого сделала седым. Тогда ему еще не исполнилось и двадцати пяти. Здесь он лечил все существующие заболевания. Ему приходилось ампутировать конечности и накладывать швы на изуродованные тела. Он был сведущ в медицине не хуже любого знахаря на юге Алжира. Поэтому он вполне мог сделать врачебный прогноз по своему новому пациенту и рассказать об этом туарегу, ожидавшему во дворе.

– Этот молодой француз умрет. Он перешел опасную черту. Думаю, и без огнестрельного ранения пустыня уже высосала из него все жизненные соки.

– Он не умрет, святой отец. Он сильный человек. И хороший. Пустыня не убила его, когда у нее для этого были возможности. Он станет одним из чудес вашего Бога.

Отец Жан улыбнулся:

– Простите, я забылся. Сказываются долгие годы работы врачом. Вы говорите мне слова, которые я должен был бы сказать вам. Разумеется, я буду молиться о том, чтобы ваши надежды оправдались. Я сделаю все, что в моих силах.

Мелика заступила на свое первое дежурство у постели пациента. На рассвете туарег уехал.

Рана была воспалившейся, с нагноением по краям. От нее исходило ужасающее зловоние. Отец Жан качал головой.

– Если бы ему выстрелили в руку или ногу, я бы произвел ампутацию и остановил заражение организма, – сказал он Мелике. – Но у него плечевая рана, и я просто не знаю, что делать.

Он обрезал кожу по краям раны и промыл ее карболкой, шепча при этом молитвы. Мелика промывала рану каждые несколько часов и меняла повязки. Иногда Поль вскрикивал от боли, поскольку вместе со снимаемым бинтом отрывались кусочки кожи. Пуля пробила ему плечо насквозь, проделав большую дыру на влете и еще более крупную на вылете. Стоило перевернуть больного, как у него открывалось кровотечение. Мелика отгоняла от него назойливых мух.

В бреду он много говорил, бормоча о Муссе, приходской школе при соборе Сен-Поль. Он вспоминал Флаттерса, Недотепу и Реми. Последнее имя Мелика запомнила очень хорошо. Реми, Реми. Рука. Его рука. Однажды пациент вскочил на постели, крича, что ему отсекли руку. Мелика успокаивала его, повторяя снова и снова:

– С вашей рукой все в порядке. Она при вас. Тише…

Мелика вытирала ему вспотевший лоб и обмывала губкой, чтобы унять внутренний жар. Маслом из козьего молока она смазывала его распухшие губы и растрескавшиеся, кровоточащие ступни ног. Она читала больному вслух, хотя сомневалась, что он слышит. Читала Библию отца Жана и книги по медицине. Читала название разных мест на картах, по которым учила ребятишек географии. И вообще, читала все, что могла найти.

Облик пациента завораживал Мелику. Она впервые видела такого обаятельного молодого человека. У него были густые светлые волосы, почти достигавшие плеч. Окладистая борода имела цвет янтарного меда. Ухаживая за ним, она пыталась представить, кто он, представить его жизнь. Она знала, что он военный и зовут его Поль. Это она узнала от туарега, который привез его сюда. А больше она не знала почти ничего.

По ночам он кричал. По лбу обильно струился пот. Тогда Мелика качала его, как ребенка, и тихо шептала, стараясь успокоить. Она не знала, через что ему довелось пройти, а туарег об этом ничего не рассказал.

Она поила его козьим молоком, поднося ложку к губам. Он проглатывал молоко, даже не просыпаясь, и шевелил губами, прося еще. Он был совсем отощавшим – кожа да кости, – и она старалась давать ему побольше молока. Мелика пела ему гимны, которым научилась, когда была единственной прихожанкой на службах в маленькой часовне. Она знала легенды шамба и ради забавы переложила их в стихи, а к стихам подобрала музыку. Конечно, звучало это ужасно, но солдат находился без сознания и вроде бы не возражал. Иногда ей казалось, что на его лице появлялась улыбка. Отец Жан тоже слышал ее пение. Он кивал и улыбался.

Мелика всматривалась в лицо воина и представляла, что́ он видел и чем занимался в пустыне. В его крике было столько ужаса, столько страданий. Мелике не хватало воображения, чтобы все это представить. Жизнь в миссии отца Жана была вполне безопасной, и, успокаивая пациента, Мелика всегда с радостью напоминала ему об этом. Тыльной стороной пальцев она гладила его по щеке. Касалась волос на груди. Они были золотистыми и мягкими, как шелк. Откинув одеяло, она смотрела на его руки. Она не только смотрела, но и обмывала их прохладной водой, приподнимая то одну, то другую. Отец Жан говорил, что поддержание тела пациента в чистоте благотворно сказывается на его состоянии. Это она чувствовала, касаясь вымытой кожи.

Конечно, отец Жан имел в виду нечто другое, а не ее собственные ощущения.

Мелика водила губкой по животу пациента и его ногам. До этого она не видела мужского тела, точнее, видела, но не так, как тело этого мужчины. Всякий раз, когда она обмывала его, внутри у нее вспыхивал огонь. Щеки пылали от стыда. Она позволяла себе необычайные вольности с мужчиной, находящимся без сознания. Этому ее никто никогда не учил, и в первую очередь – отец Жан.

На пятый день его вытолкнуло на поверхность сознания. Там были голоса и красота. Музыка. Женский голос, мягкий, успокаивающий. Красивый. Ему захотелось увидеть обладательницу голоса.

– Кто вы? – спросил он, глядя на нее широко раскрытыми, полными страха глазами.

– Мелика.

– Мелика… красивая… как приятно, – ответил он и тут же погрузился в клубящийся туман.

На следующий день он очнулся снова, и опять его глаза были широко раскрыты и полны страха.

– Кто вы?

– Мелика, – вновь ответила она и взяла его за руку.

– Мелика…

Страх прошел. Он улыбнулся и сжал ее пальцы. Как и вчера, он продирался сквозь клубы тумана.

Еще через день его глаза оставались широко распахнутыми, но страха в них уже не было.

– Мелика, – произнес он, – я что, умер? Вас послал Бог?

– Вы не умерли, месье Поль, – засмеялась она. – Правда, вы были близки к смерти, но остались жить. Вы находитесь близ Уарглы. Вам ничто не угрожает.

– Уаргла, – с удивлением повторил он.

Сквозь туман он видел мягкие карие глаза, темные волосы и теплую улыбку на круглом лице. Какое прекрасное, совершенное видение! Потом он уснул. Его дыхание стало глубже и спокойнее.

Мелика расчесала ему волосы и хирургическими ножницами отца Жана подрезала там, где они лезли в глаза. Он не стригся месяцами. Она надеялась, что он не станет возражать.

Комнату она покидала лишь ненадолго, чтобы помолиться за него в часовне.

Он то приходил в сознание, то снова проваливался с свой призрачный мир. Что-то вспоминал, но отдельными кусками. Он подумал, что надо назвать ей свое имя.

– Поль, – представился он. – Меня зовут Поль.

– Да, – кивнула она и потрогала его лоб.

От ее прикосновения лбу стало прохладно, и Поль улыбнулся. Чтобы она прикасалась почаще, он стал чаще улыбаться.

Однажды его разбудила гроза. Дождь хлестал в окна комнаты Мелики и сбегал по глинобитным стенами. Поль проснулся от вспышки молнии, услышал раскаты грома, и безумство стихии передалось ему. Он кричал и всхлипывал. Мелика прижимала его к себе, будучи не в силах предложить ему иное утешение, кроме тепла и покоя своего тела. Поль в отчаянии цеплялся за нее. Вместе с грозой прошли и его страхи, и он тихо уснул. Увидев, что он спит, она отвела ему волосы со лба.

Это балансирование между сознанием и забытьем длилось целых две недели. Жар в его теле не утихал, что очень беспокоило отца Жана. Все эти дни Мелика почти безотлучно проводила у постели Поля, шепча ему на ухо, говоря с ним, рассказывая истории и развлекая пением. Она промывала его рану и накладывала холодные мокрые тряпки, чтобы жар не так донимал его. Каждый день он становился ей все ближе.

Как-то ночью она нагнулась за тряпкой, упавшей у него со лба, и грудью задела его щеку. У Мелики что-то забурлило, во всем теле появилось незнакомое покалывание, душу охватило странное ощущение красоты вперемешку с тоской. Ее соски отвердели. От страха у нее перехватило дыхание. Она стыдливо посмотрела на него – вдруг не спит. Он спал, глубоко погрузившись в свой мир между сном и забытьем, где проводил столько времени.

Она оглянулась на дверь. Время было позднее. Все обитатели миссии спали. Сюда никто не войдет.

С громко бьющимся сердцем Мелика присела на край кровати. Поддавшись порыву, не осознавая своих действий, но не в силах противиться охватившим ее чувствам, она сняла блузку, а затем и нижнюю рубашку. Прохладный воздух ласкал ей груди, вызывая дрожь. Она вновь ощутила внутренний огонь, теплый, сладостный, запретный. Ей не верилось, что все это происходит с ней, но она напрочь забыла о приличиях, следуя только своему желанию. Дрожа, она наклонилась и осторожно коснулась соском губ Поля. Она закрыла глаза, перестала дышать, куда-то уплывая вместе с потоком наслаждения. Поль очнулся от ее прикосновения, губы инстинктивно сомкнулись вокруг соска, язык облизал сосок. Потом он осторожно зажал сосок зубами и потянул на себя, продолжая водить языком и познавать. Все это происходило во сне. Сосок отвердел. Мелика тихо застонала от наслаждения. Ее страшило, что он может проснуться, и то же время ей хотелось его пробуждения. Она прижалась к нему, и он снова откликнулся.

Шум снаружи вернул ее к действительности. Мелика порывисто выпрямилась и торопливо оделась.

Это был обыкновенный ночной звук, ничем не угрожавший ей, однако момент был упущен.

Она смотрела на лицо Поля, освещенное пламенем свечи. Ей подумалось, что он почти улыбается. Знал ли он о ее дерзости?

Его сознание постепенно возвращалось. Жар в теле оставался, оставалась воспаленной и рана в плече, но с каждым днем Поль набирал силу. Он все больше ел и пил. С каждым днем щеки становились все румянее. Теперь Мелика не сомневалась: он будет жить.

– Кто вы? – спрашивал он, давно зная ответ, но ему хотелось услышать, как она отвечает.

– Мелика, – с неизменным терпением отвечала она.

– Мелика, Мелика. Звучит как стихи, – произнес он.

Если он и помнил ночное приключение, то виду не показывал.

Теперь он садился и проводил в бодрствующем состоянии час. Потом два. Потом пять.

– Вы снова среди живых, – сказала она, глядя, как он ест.

Мелика кормила его кусочками хлеба, размоченными в козьем молоке, и фруктами, которые тоже мелко нарезала. Он пока еще не мог жевать и просто сосал пищу.

– Хорошо быть живым в таком чудесном месте, – сказал Поль.

Он толком не знал, как здесь очутился, зато был уверен, что ему не хочется покидать это место. Все в его нынешней жизни происходило медленно. Он не хотел спешить. Мелика была красивой и совершенной. От него не требовалось ничего. Она делала для него все без его просьб, и ему хотелось, чтобы это чудесное время не кончалось. Казалось, она улавливала его потребности раньше, чем он ощущал их сам. Во сне он слышал ее голос, а проснувшись – видел ее лицо. Она ему снилась. Этого было достаточно и даже более чем достаточно. Все прочее осталось позади. Его спутники умерли. Он каким-то образом выжил.

– Что произошло с остальными? – в панике спросил он, когда такой вопрос наконец пришел ему на ум.

– С какими остальными? – удивилась Мелика. – Вас привезли сюда одного.

– Меня привезли? Кто?

– Какой-то туарег.

Лицо Поля помрачнело. Это испугало Мелику.

– Я должен увидеться с командиром гарнизона Уарглы.

– Конечно, когда вы достаточно окрепнете.

– Нет, сейчас. Я был не один. Возможно, они еще живы. Я должен сообщить командиру.

– Хорошо. Я спрошу отца Жана.

Капитан гарнизона пришел в миссию в сопровождении еще нескольких человек. Громко стуча грубыми сапогами, они вошли в комнату, где лежал Поль. Отец Жан попросил Мелику выйти. Она боялась, что военные заберут Поля. Но они лишь поговорили с ним, пока отец Жан деликатно не выпроводил их. Уходили они какими-то присмиревшими и с мрачным выражением лица.

Поль помногу спал. Иногда, просыпаясь и хорошо себя чувствуя, он брал у Мелики книгу и сам ей читал, а она с удовольствием слушала, сидя на жестком стуле и закрыв глаза. Он читал ей о Пастере и общей хирургии.

– Потрясающе интересно, – лукаво улыбался Поль, но ей это нравилось.

– Когда я слушаю, как вы читаете, даже карбункул и бешенство кажутся интересными темами, – сказала Мелика, и он засмеялся.

Она обожала сочный тембр его голоса. Поль читал, пока не начинал клевать носом. Она просила отца Жана достать еще книг.

– Еще книг! Он что, единственный пациент в нашей больнице? – ворчал отец Жан, но беззлобно.

Он никогда не видел Мелику такой счастливой. Священник наблюдал за ней и думал о своей покойной жене. Его глаза увлажнялись, и он погружался в дела, которыми обычно занималась Мелика. Он вполне мог сам готовить себе ужин и управляться с больными. «На какое-то время», – мысленно добавлял отец Жан.

Наступил день, когда Поль встал. Он опирался на Мелику, обняв ее за плечи. Сделав пять шагов, он упал, сильно ударившись о пол. Рана в плече открылась, и оттуда хлынула темная кровь. Мелика испуганно закричала. Вместе с подоспевшим отцом Жаном они вновь уложили Поля в постель. Глядя на его совершенно бледное лицо, Мелика с ужасом думала, что своей оплошностью погубила их пациента.

– Пожалуйста, живите! – шептала она. – Пожалуйста, не умирайте!

Рана выглядела ужасно. Лихорадка сотрясала тело Поля. Мелика не решалась покидать комнату. Встав на колени перед кроватью, она сжимала в руке четки и молилась.

На второй день жар в его теле окончательно спал. Когда Поль проснулся, Мелика смеялась и плакала.

– Вы! – задыхаясь от счастья, произнесла она, блестя мокрыми от слез щеками.

– Нет, это вы, – улыбнулся Поль.

Его выздоровление пошло быстрее. Он начал есть самостоятельно. Он вполне мог держать ложку, но оба делали вид, что ему требуется помощь.

Он попросил чашку чая. Мелика приготовила чай по всем правилам, позаимствовав из неприкосновенного запаса отца Жана. Потом придется искать способ восполнить недостачу.

Затем Поль попросил апельсинов. Мелика отправилась на главный базар Уарглы, чтобы самостоятельно выбрать апельсины, и купила целый ящик. Когда Поль ел, апельсиновый сок тек у него по бороде. Мелика смотрела и понимала, что ее поход за апельсинами был не напрасным. Улыбающийся Поль коснулся ее щеки.

– Мне бы надо побриться, – сказал он.

Она ножницами срезала основную часть бороды, затем нагрела воды и вооружилась бритвой отца Жана. В результате на щеках Поля появились порезы.

– Но это пустяки по сравнению с вашей раной, – ободряюще заявила Мелика.

Следующей просьбой Поля стали абрикосы.

– Хаким их любил, – сказал Поль.

Он начал рассказывать про Хакима, но голос дрогнул, и он заплакал. Мелика взяла его за руку. Поль отвернулся, ошеломленный своей слабостью. «Какой удивительный человек!» – подумала она.

– Я бы рыбки поел, – в один из дней признался Поль.

Это желание вызвало у нее панику. На расстоянии сотни лиг от Уарглы рыбы не было. Мелика дала взятку троюродному брату главного слуги правителя Уарглы, и тот раздобыл ей пакет сушеных сардин, пойманных близ побережья Северной Африки. Мелика боялась, что Поль не захочет есть такую рыбу, но он съел с удовольствием.

– Tu es un ange, – сказал он.

Ты ангел. Таких слов ей еще никто и никогда не говорил.

Поль смотрел, как она входит и выходит из комнаты, дорожа каждым моментом. Мелика часто смеялась, и от этого у него становилось светло на душе.

– Я ведь ничего о вас не знаю, – сказал он как-то. – Расскажите мне про Мелику.

– А тут и рассказывать почти нечего, – улыбнулась она. – Вся моя жизнь связана с миссией. Это все, что я знаю. Дел у меня здесь более чем достаточно. Я счастлива здесь. Я не ношу паранджи, как женщины в Уаргле. Марабуты оставили меня в покое, а отец Жан ни к чему не принуждает. Говорит: «Ходи так, как тебе нравится». Еще он говорит, что когда-нибудь отправит меня во Францию учиться, только я в этом сомневаюсь. Я едва успеваю переделать за день все дела. Здесь всегда хватало осиротевших детей и больных. Так было вчера, так будет и завтра. Я останусь и буду помогать. Вот и все про Мелику, – пожав плечами, закончила она рассказ.

– А откуда вы родом?

– Из одного селения неподалеку. Моя мать была шамба. Она умерла, когда я была совсем маленькой. Мне говорили, что она была очень красивой.

– Так оно и есть. Достаточно взглянуть на ее дочь, – сказал Поль, и Мелика покраснела.

Поль уже достаточно окреп, чтобы самостоятельно вставать, но не делал этого. Он предпочитал оставаться в этой комнатке и позволять Мелике ухаживать за ним. Он изыскивал способы растянуть это удовольствие на бесконечно долгий срок. Мелика кормила его кускусом, поднося ложку к губам. Он намеренно расплескивал жидкую кашу, чтобы Мелика вытирала ему подбородок. Она была только рада это делать и ждала таких моментов.

Он научился стонать, симулируя боль.

Мелика прибегала мгновенно.

Поль любил ее запах. Ее улыбку. Тревога в ее глазах вызывала у него угрызения совести, которые тут же проходили, и он наслаждался обществом Мелики.

Когда он достаточно окреп, Мелика стала водить его на прогулки. Поначалу недалеко. Она наполняла небольшую корзинку козьим сыром, хлебом и фруктами, они шли куда-нибудь в сад миссии и усаживались под деревом. Вдали виднелись очертания Уарглы, богатой цветами, финиковыми пальмами и садами. Поль столько недель мечтал увидеть Уарглу, однако сейчас не испытывал желания пройти остаток пути до оазиса. Подняв с земли пальмовый лист, Поль церемонно преподнес подарок Мелике. Она радостно засмеялась и обняла его.

– Спасибо, – прошептала она.

Их взаимное объятие было крепким. Мелика помогла ему убежать от ужаса. Отвела от самого края пропасти и вернула к жизни. Он восхищался ее красотой.

Он чувствовал, что влюбляется в нее.

Их прогулки стали длиннее.

– Хочу показать тебе одно место. – Поль привел ее на гребень дюны; место было красивым. – Когда-то я стоял тут со своим другом.

– Ты здесь бывал?

– Целую вечность назад, – ответил Поль. – Того человека звали Реми.

– Ты часто говорил о нем, когда находился без сознания.

Поль сменил тему и заговорил о другом спутнике. Мелика смеялась, слушая, как они с псом скатывались с гребня вниз. Но, как и в случае с Реми, Поль ничего не сказал о дальнейшей судьбе собаки. Его рассказы о себе всегда бывали отрывочными, и Мелика по-прежнему очень мало знала о нем. Когда ему хотелось поговорить, она слушала, а когда его тянуло помолчать, тоже молчала.

Поль знал: недалеко то время, когда ему нужно будет явиться в гарнизон Уарглы. Он и так запаздывал с явкой. Он достаточно окреп и вскоре станет совсем здоров. В том, что касалось туарегов, он не собирался ставить точку, и потому его ждали серьезные дела. Но пока он не мог заставить себя думать о них.

Однажды в миссии появился человек, которого Мелика, встретив во дворе возле сада, сначала приняла за нового пациента больницы. Он был немолод, с седеющими волосами и до крайности изможден. Передвигаться самостоятельно он не мог и практически висел на двоих мужчинах, которые поддерживали его. Им это было совсем не трудно. Про такого, как он, обычно говорили: «И в чем только душа держится?» Казалось, любой порыв ветра может его поднять и унести. Кожа этого человека была почти черной от пустынного солнца, а лицо говорило о большой силе воли, но глаза были добрыми, а тон учтивым, и Мелике он сразу понравился.

– Присядьте, – сказала она, указывая на садовую скамейку. – Отдохните здесь, а я схожу за лейтенантом.

Мужчина покачал головой:

– Я пришел издалека, и мне некогда отдыхать. Если вы не против, я войду вместе с вами.

– Хорошо.

Мелика провела его внутрь. Едва взглянув на пришедшего, Поль оторопел. Эмоции, захлестнувшие его, мешали говорить. Глаза наполнились слезами.

– Эль-Мадани… – наконец прошептал он.

– Лейтенант…

Поль встал, чтобы поздороваться. Эль-Мадани отстранил сопровождающих и остался стоять на нетвердых ногах. Они, дрожа, обнялись: старый алжирец и молодой француз. Долгое время оба были не в состоянии говорить и лишь хлопали друг друга по плечу, пристально смотрели друг другу в глаза, кивали и улыбались. Поль усадил Эль-Мадани на кровать. Мелика и двое стрелков тихо вышли.

– Тебе не стоило идти сюда самому, – упрекнул его Поль. – Ты еще недостаточно силен. Прислал бы записку, и я бы пришел.

– Когда я услышал, что вы живы, не мог отказать себе в удовольствии. Я должен был сам рассказать вам обо всем.

– Как ты…

– Нас нашел пастух.

– Нас? Сколько…

– Двенадцать.

Поль закрыл глаза.

– Двенадцать, – прошептал он.

Двенадцать из девяносто восьми.

– С вами, лейтенант, тринадцать. Вы второй раз воскресли из мертвых.

– А Побеген?

Мадани покачал головой.

Поль закусил губу и отвернулся, сокрушенный услышанным. Он оказался единственным выжившим французом.

– Я разыскивал вас, лейтенант, после вашего исчезновения, когда Белкасем начал кричать о новом набеге туарегов. Он сказал, что их было шестеро и что они вас убили. Я нашел тело стрелка, пробитого туарегским копьем. Вы к тому времени исчезли. Осталась лишь ваша кровь. Я почему-то решил, что ваша. А еще я обнаружил то, что встречал и прежде: цепочку верблюжьих следов. Как всегда, они были совсем не к месту. – Эль-Мадани ждал, но лейтенант молчал. – Голова у меня тогда соображала плохо. Прошло немало времени, прежде чем я сообразил. Я ошибочно считал, что верблюжьи следы не к месту. Они всегда были к месту. Кто-то постоянно следил за вами, лейтенант. – Эль-Мадани пристально посмотрел ему в глаза.

Поль не знал, что ему ответить.

– Не торопи меня, Эль-Мадани. Я тебе объясню, когда сам пойму.

Капитан Ширак, новый командир гарнизона в Уаргле, едва прибыв из Парижа, тут же навестил лейтенанта де Вриса.

– Вы герой, – сказал ему Ширак. – Вся Франция знает ваше имя. Вас наверняка повысят в звании.

– Повысят в звании, – скептически повторил Поль и горько рассмеялся. – За то, что не убили?

– Это лучше, чем посмертная медаль за отвагу, – пожал плечами Ширак. – Большинство погибших были бы рады оказаться на вашем месте.

Поль знал, что не заслуживает никаких почестей, но сейчас его ум был занят возмездием.

– Что Франция намерена предпринять? – спросил он.

– В отношении кого?

– Туарегов, кого же еще. Полагаю, что командование уже планирует ответные действия. Я хочу в них участвовать, господин капитан.

– Сомневаюсь насчет ответных действий, лейтенант. Никаких официальных распоряжений я еще не получал, но у меня есть друг в военном министерстве. Он прислал мне отчеты по дебатам в Национальном собрании. Люди шокированы таким исходом le mission Flatters[76], – сказал Ширак. – Это скандал в национальном масштабе, это позор! Но правительство опасается международной реакции относительно военного вторжения на плато Ахаггар. Турки, итальянцы – все они очень щепетильно к этому относятся. Скажу вам откровенно: я очень сомневаюсь, что такая операция вообще состоится. Наши гарнизоны сосредоточены на севере, слишком далеко от Ахаггара.

– Пошлите меня. – Глаза Поля горели решимостью. – Я справлюсь.

– Как бы мне ни хотелось, я не имею полномочий самостоятельно отправлять карательную экспедицию на Ахаггар. Я не могу действовать без приказов.

– Стало быть, ответных действий Франции не последует. Вообще никаких.

Ширак протянул ему газету. Заголовок статьи гласил: «Министерство иностранных дел самым решительным образом осуждает это трусливое нападение…»

Поль рассерженно швырнул газету на пол:

– К черту их осуждения! Мы должны сделать что-то ощутимое.

Ширак симпатизировал молодому офицеру, но в Париже он был свидетелем того, как все громкие разговоры о железной дороге и империи полностью стихли. То же случилось и с реакцией по поводу провалившейся миссии Флаттерса. Все возмущение воспринималось как попытка запятнать французскую гордость. Военного ответа на устроенную туарегами бойню не будет. Не будет вообще никакого ответа. Франция вскоре позабудет уродливую нелепость экспедиции Флаттерса и найдет красивую погремушку, которая поглотит внимание ее граждан.

– Будьте терпеливы, – посоветовал Полю Ширак. – Я понимаю ваши чувства. Время не заставит вас забыть пережитое, но оно сгладит края вашей горечи.

– Их, капитан, сгладит только разгром туарегов.

– Сейчас об этом не может быть и речи. Возможно, позже. Надежда способна укрепить ваши чувства. Кто знает, куда в ближайшие месяцы подуют ветры в Национальном собрании? Не забивайте себе голову. Я отправлю вас на родину. В Париже вы сможете окончательно восстановить свое здоровье.

– Я не хочу возвращаться во Францию.

– Лейтенант, у вас нет иного выбора. Как только вы достаточно окрепнете для путешествий, вы отправитесь в столицу Алжира. Губернатор хочет устроить прием в вашу честь. А затем поплывете во Францию. – Ширак взглянул на сокрушенного Поля. – Поймите, я вполне разделяю ваши чувства, – искренне сказал капитан. – Отсутствие ответа нанесло удар по моральному духу всех здешних военных.

– Капитан, отсутствие ответа – это оскорбление погибших. Я не намерен забывать о них. И о туарегах тоже.

Поля несколько дней одолевали невеселые раздумья.

– Что-то случилось? – допытывалась Мелика. – Я что-то сделала не так?

– Ничего особенного, – торопливо отвечал Поль. – Просто мысли… разные.

Но его мозг продолжал бурлить. В глубине души Поль сознавал, что во время отступления показал себя плохим офицером. Он подвел людей, рассчитывавших на него. Он мог бы сделать много того, чего не сделал. И оставить погибших неотомщенными означало бы подвести их вторично. Ему необходимо поехать в столицу Алжира и встретиться с губернатором, но не ради торжества. Нужно всколыхнуть общественное мнение и кровью «синих людей» вернуть Франции ее поруганную честь.

Дожди разрушили часть стены здания миссии, и отец Жан под палящим солнцем занимался ее ремонтом. На большом куске парусины сделали смесь из песка и извести, принесенных воспитанниками приюта. Отец Жан выкладывал кирпичи, скрепляя их приготовленным раствором. Поль смотрел, как он работает, затем предложил свою помощь:

– Дайте-ка я вам помогу.

– Благодарю, лейтенант, но вы бы лучше поберегли силы.

– Я которую неделю только и делаю, что берегу силы. Надо чем-нибудь заняться.

Он стал подавать священнику кирпичи и подносить воду. Тело Поля обрадовалось упражнениям.

На другой стороне сада он увидел Мелику. Девушка отправлялась в Уарглу за съестными припасами для приюта. Отец Жан заметил, что Поль смотрит на нее.

– Удивительная девушка, – сказал отец Жан.

– Согласен, удивительная. Она вас обожает, святой отец.

– Выбор у нее невелик, – улыбнулся священник. – Для нее я единственная семья, которую она знает с детства.

– Откуда она родом?

– Из Шебабы. Это селение в пустыне, к юго-западу отсюда.

– Она мне говорила, что ее мать была шамба.

– Да. Ее мать изнасиловали во время набега на селение. Несчастная женщина умерла, рожая Мелику. Ребенок оказался никому не нужным. Мелику вообще могли вынести за пределы селения и оставить умирать, но ей повезло. Какой-то торговец привез ее сюда.

– Люди могли обречь новорожденного ребенка на смерть?

– Такого ребенка, как она, да, – вздохнул отец Жан. – Жители Уарглы не особо жалуют приют. В больницу они ходят охотно, но им не нравится, когда варвары воспитывают их детей. Иногда приют вообще пустует, хотя число сирот не уменьшается. Однако Мелика была ребенком, появившимся на свет в результате набега туарегов. Ее сначала привезли в Уарглу, но там никто не захотел ее брать, и в конце концов она попала ко мне.

Поль опустил на землю ведро с водой.

– Набега туарегов? – взглянув на священника, переспросил он.

– Да. Это были кель-аджер – туареги с плато Тассили. Будьте любезны, подайте мне мастерок.

– Мелика – ребенок туарега? – прошептал Поль.

– Да, – ответил отец Жан. – Но в большей степени она – Божье дитя.

В ее жилах течет кровь туарегов! Боже мой!

У Поля вдруг закружилась голова. Он покачнулся, споткнувшись о новую стену. Часть стены обвалилась, а вместе с ней упал тяжелый пласт раствора.

– Присядьте, лейтенант, – сказал священник, помогая ему подняться.

– Со мной все в порядке, святой отец, – отмахнулся Поль. – Мне нужно побыть одному.

Потрясенный услышанным, он пошел по саду, не замечая красоты пальм. В душе Поля дул холодный ветер, и цветы, которыми они с Меликой так восхищались, перестали для него существовать. Воздух, еще недавно напоенный ароматами, теперь пах Сахарой и тяжелым зловонием его жизни.

Боже, как же он ненавидел туарегов! Как она могла оказаться одной из них?!

Он брел, не разбирая дороги, не слыша птиц и не видя порхающих бабочек. Все внутри стянулось в тугие узлы. В голове звенело. Он не позволит ей помешать исполнению его долга! Он больше не может оставаться с ней, уступать ее желаниям и доверять своим чувствам. Его первейший, главный долг – отомстить за погибших участников экспедиции. Этого требовала честь. А потом… никакого «а потом» не было.

Он не мог заставить себя дождаться ее и проститься. Он знал, что не сможет ей ничего объяснить. Оказавшись у ворот миссии, он, не останавливаясь, пошел дальше.

Глава 30

Така спокойно сидела у него на руке, и это было привычным для нее состоянием. Мусса погладил пушок над клювом птицы, и она, довольная, выгнула шею.

– Така, Така, – нежно произнес Мусса. – Я буду по тебе скучать.

Он развязал узлы коротких кожаных ремешков, стягивавших ее лапы. Ремешки упали. Така сгибала и разгибала когти. Такая свобода была ей непривычна.

Мусса встал и снял кожаный колпак с ее головы. Така завертела головой, высматривая добычу, однако ничего не увидела. Мусса подбросил ее в воздух. Замелькали освещаемые солнцем сильные крылья Таки. Она быстро набирала высоту, ища восходящие потоки, способные часами поддерживать ее в воздухе, когда от нее самой не требовалось никаких усилий. Сокол взглянул вниз, на Муссу и его мехари. Инстинкт подсказывал Таке, что к хозяину она уже не вернется. Така не помнила, когда летала без ремешков на лапах. Она кружила, проверяя воздушные потоки и забираясь все выше.

Мусса с гордостью и грустью следил за ее полетом. Ему будет недоставать общества Таки, лучшей из всех соколов, которых он приручал. Из-за ее удивительных способностей он держал ее при себе дольше обычного. Близилось лето. Таке понадобится срочно искать пару и выводить птенцов. Он знал: она прекрасно справится и с этим. Така во всем будет лучшей. Потом он поймает ее дочку или внучку, и они снова начнут охотиться вместе.

Сокол долго кружил. Его кажущаяся неуверенность отражала настроение самого Муссы. Он был один в своем лагере недалеко от Ин-Салаха. Там он провел уже четыре дня, пытаясь решить, куда отправиться и чем заняться. Его снедало беспокойство и разброд в чувствах.

Ужасы минувших недель выжали из него все силы, породив состояние неопределенности. Возникло ощущение, что ему нечего делать в лагерях ихаггаренов. Конечно, в одном из них остались его мать и Люфти. На нем по-прежнему лежало улаживание дел его вассалов и проверка их дуаров. Что бы ни случилось в Тадженуте и Айн-Эль-Керме, жизнь продолжалась. Эти люди зависели от него. Более того, они нуждались в нем. Но мир туарегов перестал ощущаться родным домом. Да и был ли это его дом? Был ли он там своим? Мусса давно смирился с тем, что отличается от других людей. Означало ли это, что он обречен жить между мирами, на внешней стороне, сознавая свое одиночество?

Часть его личности хотела оставить все это позади и уехать. Он подумывал о путешествии во Францию. Ему было любопытно узнать, как выглядит страна, в которой он родился, и соответствует ли реальность его детским воспоминаниям. Однако Франция ощущалась столь же чужой, как и Сахара, словно он никогда там не жил. Он никого не знал, кроме тети Элизабет и Гаскона, а после случившегося с Полем сомневался, что готов встретиться с ними. И потом, он успел забыть нормы и правила французской жизни. Он бы оказался там чем-то вроде куска рогожи в мире шелков. Париж воспринял бы его как шута. Само по себе это его не волновало, но он и на тамошнюю жизнь будет смотреть с внешней стороны, ощущая свое одиночество.

Другая его часть хотела потребовать от аменокаля справедливости, заставить ответить за ложь и отречься от причастности к зверствам, учиненным Аттиси и Тамритом. Однако личные возражения Муссы значили мало. Его отчаянные протесты оставались без внимания. Он знал, что большинство ихаггаренов будет возмущено ложным обещанием безопасного прохода и отравлением участников французской экспедиции. Все остальное, каким бы чудовищным это ни казалось самому Муссе, было всего лишь войной в пустыне. Соплеменники сочли это правильным. Война есть война. И дело совсем не в том, как к этому отнеслись другие. Все, что случилось, уже случилось.

Он не мог в одиночку кочевать по пустыне. Пожалуй, такой вариант привлекал его больше всего, но в нынешнем одиночестве было нечто, вызывавшее у него тоску.

Нет, вовсе не нечто, а некто.

Даия – вот по кому он тосковал.

Он не видел ее почти три месяца, и сейчас она занимала его мысли куда сильнее, чем прежде. Мусса старался выбросить ее из головы, прилагал к этому все усилия – и не мог. Ему хотелось снова ее увидеть, пока она не вышла замуж. Он сознавал ошибочность своего желания, поскольку такая встреча не лучшим образом подействует на обоих. Разбередит то, что успело остыть и зарубцеваться. И потом, он совершенно не представлял, что́ и как ей скажет. Перебирая все причины, чтобы не видеться с Даией, он одновременно вспоминал слова матери: «Но, едва увидев Анри, я безошибочно знала, что послушаю сердце. Должна ли я тебе говорить, кто оказался прав?»

Мусса сознавал, что его желание лишено логики и противоречит здравому смыслу. Впервые в жизни ему не хотелось быть логичным и здравомыслящим. Его не заботило, чем это закончится. Его сердце нуждалось во встрече с Даией. Прежде сердце никогда не управляло его жизнью. Только разум.

Он смотрел на Таку, превратившуюся в маленькое пятнышко. Наконец сокол принял решение. Он перестал кружить и полетел на юг, в сторону Ахаггара. Мусса провожал Таку взглядом, пока она не исчезла совсем.

Да, он повидается с Даией. Поговорит с ней и наконец-то признается в своих чувствах. А потом отпустит ее, как отпустил Таку. Он хотя бы исполнит задуманное. Решение обожгло его волной наслаждения.

А затем он созовет джемаа. Он был вправе это сделать; никто ему не запретит. И пусть те, кто все это устроил, держат ответ перед ихаггаренской знатью.

Мусса сознавал опасность, подстерегавшую его на обеих дорогах. Возможно, в конце каждой его ждала смерть. Но он не испытывал страха. Муки нерешительности остались позади. Он знал свои дальнейшие действия.

Он заедет в Ин-Салах – пополнить запасы, – а затем отправится на юг. Мусса начал седлать мехари. В первый раз за столько месяцев ему не нужно было готовить место для Таки.

В Ин-Салахе кипела торговля. Из южных земель прибыл огромный караван из тысячи верблюдов, в составе которого рабов было в пять раз больше. Повсюду шло соперничество за доступ к воде и тенистые уголки. Караван тут же облепила любопытная местная детвора, стремясь разведать его секреты. На вертелах уличных очагов жарилось мясо. Торговцы с причмокиванием пили чай, спорили из-за товаров и рассказывали диковинные истории. Мусса шел по шумному базару, покупая финики, муку и чай. Иногда он останавливался, чтобы поздороваться со знакомыми торговцами.

На том же базаре находились Махди и Тамрит, ведя оживленный разговор. В какой-то момент Махди поднял голову, увидел идущего Муссу, и его кровь похолодела от ненависти. Убить двоюродного брата здесь, прямо на базаре, он не мог, однако решил поиздеваться и окликнул. Мусса остановился, повернулся, но не поздоровался. Тамрит наградил его угрюмым взглядом.

– Брат, я слышал, Аттиси попался француз, который вел небольшой караван с припасами для псов шейха Флаттерса, – со смехом произнес Махди. – Чтобы его не опознали, этот француз нарядился в нашу одежду, но Аттиси не одурачишь.

– Уверен, что рассказ об этом тебя очень позабавил, – ответил Мусса. – И вероломство, которое затем случилось, тоже.

– Я радуюсь каждому проявлению гнева Аллаха, обрушившегося на неверных, если ты это имел в виду.

– Неужели Аллах поощряет отравление пищи?

– Лезвие Его мести длинное и многогранное.

– Как и твой язык. А чем провинились шамба и алжирцы? Они тоже должны были страдать от длинного лезвия мести Аллаха? Разве они не такие же правоверные, как ты?

– Кто водится с шакалами, скорее всего, и сдохнет, как шакал, – пожал плечами Махди. – Так нередко и бывает. Вижу, Аттиси не ошибся. В твоей груди по-прежнему бьется сердце изнеженного француза.

Мусса не поддался на оскорбление:

– У меня нет интереса обсуждать это сейчас. Я поставлю этот вопрос на джемаа перед аменокалем и всеми ихаггаренами. Тебе, твоему истребителю шакалов Тамриту и Аттиси придется держать ответ. И не ждите почестей за содеянное. – Мусса повернулся, собравшись уйти.

Махди осторожно поймал его за плечо.

– Есть еще кое-что, – понизил голос Махди. – Пусть мы по-разному смотрим на неверных, мы остаемся двоюродными братьями. И есть новость, о которой ты должен знать. – (Мусса ждал.) – Конечно, новость очень скандального свойства. Но я знаю, что могу рассчитывать на твою порядочность, поскольку дело касается ее чести. – Махди намеренно сделал паузу. – Даия беременна.

Муссе показалось, будто его ударили.

– Нам с ней стоило быть… поосторожнее, – продолжал Махди. – Теперь поспешим со свадьбой, чтобы ребенок родился уже в браке. Я тебе рассказываю об этом, поскольку Даия о тебе высокого мнения. Она хочет, чтобы ты приехал к нам на свадьбу в Абалессу.

Мусса изо всех сил старался не показывать своего потрясения. Он смотрел в глаза, которые ненавидел с детских лет. Они были холодными и непроницаемыми.

– Конечно, – пробормотал он и отвернулся, не ощущая ничего, кроме пустоты внутри.

Все это было громадной ложью, невероятной наглостью и нарушением туарегской этики. Удар получился на славу. Махди торжествовал. Он видел последствия удара, которые Мусса не смог скрыть. Махди смаковал этот удар, словно деликатес. Мусса никогда не должен узнать, что Даия носила его ребенка. Махди позаботится, чтобы у него не возникло такой мысли.

Но ликование сменилось раздумьями. Нанесенного удара было недостаточно. Махди намеревался лишь внушить Муссе соответствующие мысли и сделать Даию недосягаемой для него. Ему не хотелось, чтобы Мусса присутствовал на свадьбе и вообще приближался к Даии. И в то же время Махди помнил о данном ей обещании не поднимать руку на Муссу.

Решение явилось к нему через час. Нужен виртуозный удар, который решит множество задач. Махди в этот момент пил чай с Тамритом.

– На джемаа от Муссы только и жди беды, – говорил Махди. – Я слышал от Аттиси, что аменокаль пришел в ярость, когда узнал про эфелеле.

– Фи! Мнение аменокаля ничего не значит. Его спина гнется, как струя верблюжьей мочи. Его зубы утратили крепость. И вообще, что он может сделать? Пожаловаться на Аттиси и написать туркам, прося у них помощи для борьбы с французами? Время Аттиси скоро настанет, а французы сюда больше не сунутся.

– И все равно лучше, если Мусса не будет путаться под ногами.

– Возможно, – пожал плечами Тамрит, которого слова Махди оставили равнодушными. – Нам нужно заняться более серьезными делами. Бу Амама ждет нас обоих в Тимимуне. Нам предстоит встреча с пашой. Он почти готов начать на севере джихад против французов. Он предлагает небольшие вылазки против их поселений на холмах. Мы соберем силы на востоке и сделаем то же самое. К нам присоединятся арабы и это отребье шамба. Набеги, словно самум, охватят всю Сахару. Кровавая буря сметет неверных.

– На джихад понадобятся деньги, – заметил Махди.

– Нам достаточно людей, готовых сражаться.

– Готовых сражаться, но не имеющих оружие.

– Готовых сражаться и имеющих оружие.

– Конечно. Но, вооруженные новыми французскими винтовками, они смогут достичь большего в священной войне.

– Верно. Вот только денег нет. У Бу Амамы – ни гроша. Джубар-паша обещал меня поддержать, но его единственное настоящее богатство – сладкоречивый язык, помогающий ему плести небылицы и давать пустые обещания. Он выпрашивает у султана Марокко крошки с султанского стола, но тот ничего ему не дает. Одно дело – мечтать о джихаде, другое – платить за это. Мне их деньги не нужны. Я готов начать войну с пустыми руками.

Пока Тамрит говорил, Махди поглядывал на Бабуша, хозяина каравана, пившего чай неподалеку. Бабуша хорошо знали на караванных путях. Он был человеком богатым, безжалостным и падким на взятки.

Вот тут-то у Махди и появилось решение.

– Есть способ раздобыть деньги, – с расстановкой произнес он.

– Я внимательно слушаю.

– Этим способом является Мусса.

– При чем тут он? У него нет ничего, кроме порченой крови.

– Вот-вот, порченой крови. И я об этом. О крови его семьи. Его папаша был французский аристократ. Говорят, сказочно богатый. Родня по-прежнему там живет. Я это слышал от своей тети Серены.

Тамрит угрюмо кивнул:

– Я слишком хорошо знаю Серену и семейство де Врис. И что?

Махди кивнул в сторону хозяина каравана:

– Бабуш всегда рад взять дополнительный груз. Мы смогли бы предложить ему раба, которого надо доставить на север. В Тимимуне Бабуш его продаст. Джубар хорошо платит за здоровых и крепких рабов. Это тебе не деньги на джихад отсчитывать. Его кяризы поглощают их, как насекомых.

Кяризами называлась обширная сеть подземных оросительных туннелей, которые рыли рабы.

Тамрит хмыкнул:

– Получается, мы продадим его за скудные деньги и обречем подыхать на рытье кяризов. При чем тут Франция? И откуда возьмутся деньги на джихад?

– Разве Джубар-паша не соглашался тебя поддержать?

– Соглашался. Только это как перья, которые брались поддержать камень.

– В нашей власти дать ему больше средств. У него обширные связи, которых нет у нас. Он якшается с французским дьяволом в столице Алжира и может договориться о выкупе за Муссу. Выкуп заплатит французская родня Муссы. Насчет их согласия можешь не сомневаться. Во Франции есть давний обычай: сын наследует отцовский титул. И не только. Отцовское богатство принадлежит Муссе по закону. У его французских родственничков просто не будет иного выбора. А когда они заплатят денежки, мы убьем Муссу, если к тому времени его не доконают кяризы. Пораскинь мозгами, Тамрит! Джубар-паша пополнит свою казну. У нас появятся деньги для джихада. Мусса не наделает бед на джемаа. Он вообще не узнает о нашей причастности. Даже если и узнает… после его смерти это уже не будет никого волновать.

Махди умолчал, что его замысел навсегда разлучит Муссу с Даией.

Тамрит обмозговал услышанное. На лице, скрытом тагельмустом, появилась улыбка.

– Пустить деньги неверного на войну с другими неверными. – Такой замысел ему понравился. – Ловко ты все придумал, Махди. Ты достойный человек для братства сенусситов.

Бабуша предупреждали, чтобы отправил на захват шестерых, а то и больше. Но сама мысль об этом вызвала у него презрение. Хозяин каравана уважал туарегов за их высокомерие и самонадеянность, но никак не за силу. Его люди принадлежали к Улед-Сиди-Шейх[77]. А у них с одним туарегом справится даже хромой.

И все же из соображений безопасности он послал четверых. Они напали глубокой ночью, рассчитывая застать Муссу врасплох, но он не спал. Двоих он убил быстро, третьего – медленнее, и лишь четвертый сумел выполнить приказ и доставить пленного к Бабушу. К тому времени караван находился на северной оконечности Ин-Салаха. Бабуш не хотел, чтобы видели, как он ведет пленного туарега в непосредственной близости от туарегских земель. Эти дьяволы и так досаждали его торговле.

Захваченного туарега сильно избили, но это его не сломило. Невзирая на руки, связанные за спиной, он дерзко стоял перед хозяином каравана.

– Мне говорили, что ты сущий демон с мечом, – сказал Бабуш. – Хочу взглянуть, какое безумие прячется под твоим покрывалом.

Острием кинжала Бабуш приподнял край тагельмуста, задубевшего от запекшейся крови. Мусса плюнул ему в лицо.

Бабуш старался не потерять самообладания. Ему сказали, что этот двуногий груз имеет особую ценность для Джубар-паши. Пленного нужно доставить в приемлемом состоянии, отчего напрямую зависело вознаграждение хозяина каравана, а деньги для Бабуша были ценнее мести. И тем не менее лишние беды в дороге ему тоже не нужны.

– Нужно выдавить яд из этого туарегского скорпиона. Отделайте его еще раз.

Позже Муссу потащили в конец каравана и там ударами по ногам привели в сознание. Ему предстояло идти одному, позади верблюдов и негров из южных земель.

– Пусть идет по славным туарегским местам, утопая в чужом навозе, – распорядился Бабуш. – Заковать в цепи на шее и ногах. Плотно, чтобы каждый шаг заставлял склонять шею. День не давать ему воды, а пищи – два дня. Не позволять ни спать, ни сидеть. Посмотрим, сколько гордости в нем останется.

Перед отъездом из Ин-Салаха Махди уединился с пером и бумагой. Оставалось еще одно незаконченное дело. Он несколько раз начинал письмо, затем комкал лист и швырял на землю. Четвертая попытка его удовлетворила.

Прекрасная Даия!

Меня глубоко угнетает то, что я пока не могу к тебе вернуться. Мне нужно отправиться с Тамритом на север, где нас ждут неотложные дела. Постараюсь завершить их как можно скорее и, уповая на благосклонность Аллаха, побыстрее вернуться к тебе. Мое сердце полно мыслей о нашей свадьбе.

Должен сообщить тебе горестную весть. Не хочу, чтобы ты услышала ее от какого-то путника или незнакомца. Муссу убили. Разбойники из Улед-Сиди-Шейх напали на него, когда он проезжал неподалеку от Ин-Салаха. Нас рядом не оказалось, и помочь ему было некому. Он храбро сражался, но их оказалось много. Я своими глазами видел его тело, которое и похоронил после того, как мы отправили этих разбойников к Создателю.

Не скрою: мы с Муссой не были близки. Однако я соболезную тебе, ибо знаю, как сильно эта новость тебя огорчит.

Мое сердце с тобой.

Махди

Какой плодотворный день! Сначала он забрал у Муссы Даию. Потом забрал Муссу у всех их.

Письмо он отдал Аттиси, который обещал лично вручить его послание.

Джубар, паша Тимимуна, правитель правителей, защитник веры, хранитель печати и лев Туата, сидел в зале приемов, окруженный придворными. Паша жил в роскоши и комфорте, носил одежды из шелка и яркого хлопка, украшенные богатой вышивкой. Его тюрбан был расшит золотой нитью. На ногах – дорогие сапоги из нежнейшего марокканского сафьяна, красные и начищенные до блеска. Талия перетянута серебряным поясом, на котором в красивых ножнах висело украшенное драгоценными камнями оружие. Слуги наливали ему и гостям чай в дорогие изящные серебряные чашки.

Джубар-паша посматривал на туарега, стоявшего в другом конце большого зала и закованного в цепи. Рядом с пашой сидел Бабуш. По другую руку расположился Тамрит, одетый так, как одевались арабы, принадлежащие к конфедерации Улед-Сиди-Шейх. Мрачный мир сенусситов научил Тамрита носить разные одежды. Мусса никогда не видел его лица, скрытого под тагельмустом. Если говорить тихо, сын Серены и не догадается, кто был вторым гостем Джубара.

– Так что он за человек? Он француз или туарег? – спросил паша.

– Ни то и ни другое, о Великий. Или правильнее сказать, и то и другое? Он полукровка.

– То и другое вызывает отвращение, – сказал Бабуш. – Благоразумнее было бы его убить. Его дерзость не знает границ. Доставка его к вам обошлась мне очень дорого.

– Нерасторопность твоих подручных меня не касается, – ответил паша. – Если его жизнь обошлась тебе дорого, его смерть обошлась бы мне еще дороже. Ты ведь не хотел бы такого исхода?

– Конечно же нет, – торопливо произнес Бабуш. – Я лишь хотел…

– Ты лишь хотел выжать побольше денег за понесенные неудобства.

– Я рассчитываю только на справедливую плату, о Великий.

– Говорят, ты правоверный мусульманин, – сказал Джубар-паша.

– Все, кто меня знает, готовы в этом поклясться, повелитель.

– Тогда ты просто передашь этого человека мне в дар, чем наглядно подтвердишь свою преданность. Этот пленный – не предмет для торга. Деньги, которые за него назначат, пойдут на святое дело. Учитывая такие обстоятельства, ты же наверняка не станешь искать личной выгоды?

– Но, господин, я торговец…

– Ты только потом торговец. А перво-наперво ты мусульманин, – перебил его Джубар-паша. – Уверен, твою щедрость хорошо запомнят в раю. И здесь ее тоже запомнит мой казначей.

Он махнул рукой, показывая, что тема исчерпана.

Бабушу оставалось лишь хмуриться. Джубар-паша был значимым клиентом.

Паша повернулся к Тамриту:

– Я не хочу, чтобы из-за этого человека у меня были сложности с ахаггарскими туарегами. Мне и так достаточно бед с дикарями. – Казалось, Джубар-паша забыл о принадлежности Тамрита к туарегам. – Они редко забредают столь далеко на север, но они не раз шерстили мои караваны, шедшие на юг и возвращавшиеся с юга. Если бы я только мог посчитать сокровища, которых они меня лишили… – Джубар-паша раздраженно махнул рукой. – Говоришь, он из числа их знати? Это может повлечь определенные неприятности.

– Никаких неприятностей не будет, – тихо заверил его Тамрит. – Он не пользовался у них особой любовью. Подумают, что он мертв.

– Так оно и будет, причем скоро. Можешь не сомневаться.

– Пусть будет так, о Великий, когда это служит нашей цели. А сейчас мы должны воспользоваться им как очередным орудием для вскрытия французского нарыва.

Джубар-паша кивнул:

– Я обдумал твое предложение. Есть человек, способный это провернуть. Всего один. Эль-Хусейн. Он тоже полукровка. Он говорит по-французски. Он был в их прибрежных городах. Эль-Хусейн обладает бесценным даром торговца: умеет так перерезать другому глотку, что его жертва не испытывает ничего, кроме наслаждения. – Паша улыбнулся одними губами. – К тому же Эль-Хусейн – муж моей сестры. Ему можно доверять.

– Отличный выбор.

– Увы, в данный момент он является моим послом при дворе султана в Марракеше. Я официально предложил султану присоединить все оазисы Туат, включая этот. Пройдет не один месяц, прежде чем Эль-Хусейн вернется.

– Но, правитель, задержка невыгодна нам обоим. Неужели нет другого…

– Я был вынужден так поступить из-за вашей авантюры с шейхом Флаттерсом. Или ты предпочел бы, чтобы я дожидался, пока французский лев пробудится и сожрет нас целиком?

– Разумеется, нет. Но джихад…

– Часть внушительного целого, но только часть. Ваша священная война может лишь изнурять их и плодить мучеников. Остановить их способна только сила султана. Я не могу противостоять им один. Отношения между оазисами Туат совсем не союзнические. Сплошные набеги и ответные набеги среди тех, кому пристало быть братьями. А тем временем французский лев заглатывает нас по одному, словно ягнят.

– Вы недооцениваете силу джихада, – угрюмо произнес Тамрит.

– Я все оцениваю так, как нужно. Ваша расправа с шейхом Флаттерсом одновременно явилась благом и проклятием. Благом, поскольку это поможет поднять единый мощный меч ислама против французов и отвлечь нас от междоусобиц. А проклятием, потому что расправа подхлестнет французского зверя, жаждущего возмездия. Мы должны вести совместные действия по широкому фронту. Ваш джихад должен продолжаться, что никак не помешает султану взять нас под свое крыло. В обоих случаях нам понадобится помощь Эль-Хусейна. Он способен провести переговоры деликатного свойства. Ему же можно доверить получение крупных сумм денег, если вы правильно оценили стоимость нашего заложника. Такое я бы доверил очень немногим.

Джубар-паша не строил иллюзий насчет Эль-Хусейна. Естественно, часть выкупа его родственник попросту прикарманит. Но Эль-Хусейн всегда умел управлять своей жадностью и обладал здравым смыслом, позволявшим воровать только часть средств. Другой заграбастал бы себе все, равно как и сам паша предпочел был оставить всю сумму выкупа у себя, а не делиться с сенусситами.

– Прекрасно. Раз таково ваше желание, так оно и будет. Важно, о Великий, чтобы пленный оставался в живых. Прежде чем мы получим выкуп, от нас могут потребовать доказательства, что он жив.

– Черта между жизнью и смертью тонка. И управляющий кяризами может держать его строго на этой черте. Я распоряжусь. Он будет работать на верхних полях, где смерть пореже наведывается в гости.

– Еще важно, чтобы он не сбежал.

От этих слов Джубар-паша громко расхохотался:

– Сбежал? Кто сбегает из тюрьмы, чтобы попасть в ад? Нас окружает обширная пустыня. Никто из пленных, работающих на кяризах, давно не помышляет о побеге… Ладно. Поговорили, и будет.

Слуги вновь наполнили чашки хозяина и гостей чаем и подали печенье с медовой начинкой. Через какое-то время паша жестом приказал подвести пленного ближе. Цепи Муссы потащились за ним по каменному полу.

– Как тебе не стыдно, Бабуш? Почему такой подарок для паши должен скрываться под туарегскими тряпками? Хочу увидеть его голым. – Джубар-паша щелкнул пальцами. – Раздеть его! – велел он одному из слуг.

Мусса слышал повеление. Оторопев, он яростно сопротивлялся, но мешали цепи и слабость после долгого пути. Слуги паши быстро совладали с ним. Двое держали Муссу, а третий снял с него гандуру, затем рубашку и штаны. Затем они размотали тагельмуст, метр за метром удалив мягкую хлопчатобумажную ткань. На Муссе не осталось ничего, кроме цепей. На теле темнели следы побоев, нанесенных стражниками. Затылок был натерт металлическим ошейником, который его заставили носить. Металл протер даже ткань тагельмуста. Но Мусса и сейчас показывал силу, с вызовом глядя на своих похитителей. Из троих он узнал лишь Бабуша, владельца каравана и работорговца. Рыхлый толстяк посередине явно был Джубар-пашой. Глаза третьего показались Муссе знакомыми. Они были пронзительными и будоражащими, однако Мусса не мог вспомнить, где видел эти глаза.

Джубар оглядел его. Взгляд у паши был цепким, опытным и отчасти голодным. Он скользнул глазами по худощавому, крепко сбитому телу туарегского дьявола. Полюбовался игрой мышц на руках и ногах. Да, в изяществе этому парню не откажешь. Он и стоял словно король. Паша задумался. Красавец, это точно. Но при всей привлекательности уже не для постели. Слишком взрослый и сильный. Паша вздохнул. Жаль.

А для выкупа – в самый раз.

– Отведите его в кяризы.

В сумерках Муссу вывели из крепости и погнали по лабиринту крытых улочек города, обнесенного стеной. Глинобитные стены были сочного красно-коричневого цвета. Узкие улицы кишели людьми, не обращавшими на него никакого внимания. Раб, пусть и светлокожий, был одним из многих. Ничего интересного.

Мусса потерял ориентацию. Улицы петляли, поворачивали, изгибались, образуя запутанную паутину. Через какое-то время стражники вывели его за городские ворота и двинулись вверх по склону холма, держа путь к поселению, также обнесенному внешней стеной. Таких поселений было несколько; они вытянулись цепью, уходя в пустыню. Во внутреннем дворе Мусса увидел большую группу чернокожих рабов из южных земель. Они свободно ходили по двору, переговаривались и готовили пищу на кострах. Их были сотни. Жили они в постройках, напоминающих конюшни, стены и крыши которых были сплетены из пальмовых листьев. В дальнем конце двора находилась дверь, открывавшаяся в проход, с обеих концов охраняемый стражниками. За второй дверью оказалось подобие улицы, с двух сторон застроенной приземистыми глинобитными хижинами с деревянными дверями и щелями вместо окон. Муссу подвели к одной из хижин и втолкнули внутрь. Дверь за ним тут же закрылась.

Он заморгал, помогая глазам приспособиться к внезапной темноте. Он очутился в комнатке, потолок которой был настолько низок, что позволял лишь стоять на коленях или сидеть на земляном полу. Никакой мебели. Мусса различил силуэты нескольких человек, сидевших вдоль стен. Все они молча смотрели на него. На лицо сидящего в углу падал слабый сумеречный свет, льющийся из оконной щели. Вся его одежда состояла из грязного тюрбана и набедренной повязки. Человек был невысокого роста, мускулистым, с темными и веселыми глазами. Он внимательно разглядывал Муссу.

– Да благословит тебя Аллах, рослый незнакомец! Ты уж прости, что мы не встали при твоем появлении. – Он засмеялся. – К тесноте ты привыкнешь. Это самый высокий потолок, какие тебе доведется видеть. Вскоре ты начнешь думать о нем так же, как прежде думал о небе.

Мусса сел в противоположном углу и попытался собраться с мыслями. Невысокий человек поспешил к двери, которая вдруг открылась. Все происходило молча. Человеку протянули несколько мисок, которые он быстро поставил на пол. Дверь закрылась.

Затем он роздал миски всем в комнате. Мусса получил свою последним и равнодушно заглянул в миску. Света еще хватало, чтобы различить твердый кусок кускуса, поверх которого белела капля неизвестно чего. Все это выглядело совсем неаппетитно. Есть ему не хотелось.

– Говорят, ты туарег, – сказал маленький человек, жадно отправляя в рот содержимое своей миски. – Это правда?

– Когда ты успел узнать? Меня только что привели.

– Иногда вести попадают сюда раньше людей. Разговоры да сплетни – вот и все здешние занятия. Все чешут языками. Даже стражники и хозяева караванов. Появление туарега всегда возбуждает интерес.

– Да, я туарег… частично.

– Конечно, ведь ты недостаточно одет, чтобы выглядеть туарегом. А звать как?

– Мусса.

– Был у меня когда-то осел по кличке Мусса. Хороший осел, кстати. Не стану осквернять его память, называя этим именем туарега. Я буду звать тебя Сиди. – Он говорил без издевки, с добрым юмором.

– У меня забрали одежду.

– Здесь, Сиди, забирают все. Да и какая разница? Все мы наги перед Аллахом. А меня зовут Абдулахи. Я из племени улед-наиль. А вот его зовут Монджо. – Абдулахи указал на темнокожего. – Он из народа хауса.

Монджо лежал на спине. Он был крупнее Абдулахи и выглядел сильным. Кожа у него была совсем черной, словно уголь. Глаза смотрели внимательно, но дружелюбно. Он лишь молча кивнул.

– Ну а этого звать Махмудом. Он мавр. Бербер вроде тебя, но с Атласских гор.

– Ма’-тт-ули, туарегский пес, – дружелюбно произнес Махмуд и коснулся руки Муссы, затем поднес свою руку к груди. – Как поживаешь?

– Эль хайр ’Рас, мавританская свинья, – улыбнулся Мусса и тоже коснулся своего сердца.

Мавр ему сразу понравился. Абдулахи весело засмеялся, выслушав их обмен любезностями.

– Здесь всегда так, Сиди. Туареги, мавры, хауса, улед-наиль. За этими стенами мы бы резали друг другу глотки. А здесь все мы братья. Здесь глоткой рискует один Джубар-паша. Как и дьявол, мы все обитатели тьмы. Все равны. Это ведь хорошо, согласен? Чтобы выжить, мы нуждаемся друг в друге.

– Говори за себя. Я к дьяволу непричастен, – заявил Махмуд.

– Но ты все равно обитатель темноты.

– Как вы попали сюда? – спросил Мусса.

– Монджо – раб, – ответил Абдулахи, словно это было началом, продолжением и окончанием жизненной истории Монджо. – Меня взяли в плен во время налета. Махмуда держат в расчете на выкуп. Давно уже держат, и цена за него, думаю, не выше стоимости верблюда. За столько времени даже берберы почесались бы и внесли деньги за верблюда. Во всяком случае, за хорошего. Но Махмуд продолжает торчать здесь невыкупленным. Скажу, что для мавра он попал не в такую уж плохую компанию. Все мы доставляем хлопот прислужникам паши. Потому-то нас и держат здесь, а не в общем дворе, вместе с неграми. Ты их видел?

– Да.

– Они здесь заправляют. Хлопот стражникам не создают, о побеге не помышляют. А в комнатенках вроде этой живут лишь непокорные пленники. Но тут, Сиди, есть местечки и похуже. Для самых буйных устроено отдельное поселение. Там живут в ямах, вырытых в земле и прикрытых тяжелыми дверями. Никаких тебе окон. И держат тебя в цепях, которые снимают только на время работы. Да и на работу тебя гоняют в самые худшие туннели, где песок мягкий. Смерть там каждому дышит в затылок. Я, Сиди, посидел в такой яме. Два месяца меня продержали. Вышел оттуда совсем свихнутым.

– Ты и был свихнутым, когда туда попал, – сказал Махмуд.

– И то правда. Но не советую проверять мои слова на себе. Разумнее всего, Сиди, никому не создавать хлопот.

– И давно ты здесь?

– Четыре года. Я, Сиди, стал знатоком по части кяризов. Тебе повезло, что меня встретил. Я хороший учитель. – Абдулахи завистливо поглядывал на миску Муссы, оставшуюся нетронутой. – Сиди, ты есть собираешься?

– Нет, – ответил Мусса, протягивая ему миску.

– Будь благословен! – Абдулахи набросился на еду; камнем он раздробил кусок кускуса на две части и проглотил, не жуя. – Кстати, вот тебе первый урок.

– Какой?

– Никому не отдавай свою еду. Она тебе понадобится для выживания. Почему я и прожил здесь четыре года и проживу еще четыре. – Он улыбнулся и облизал губы.

– Расскажи про кяризы. Я их видел, но почти ничего не знаю о том, как они действуют.

– В здешних местах, Сиди, воды полным-полно, хотя мы и окружены дюнами. Вода приходит, – Абдулахи пожал плечами, – одному Аллаху известно откуда. Одни говорят, она приходит из горы вблизи большой воды и течет глубоко под пустыней. С водой дело обстоит так же, как и со спасением: сама она к нам не приходит. Мы должны ее искать. Она протекает глубоко. Мы должны выводить ее на поверхность. Это наша работа, Сиди. Так действуют кяризы. Мы находим воду во тьме и выводим ее на свет.

– Получается, что кяризы – это колодцы?

– Нет. Любой колодец в Тимимуне дает мало воды и долго наполняется. Кяризы – это туннели. Сначала мы с поверхности выкапываем глубокую шахту. Некоторые шахты – те, что в низинах возле оазиса и пальм, – они довольно мелкие. Человек может в них почти стоять. А те, что ближе к пустыне, гораздо глубже. Шагов сто и больше. Мы роем шахту, пока не наткнемся на воду. Так роют колодцы. Но у нас с места, где нашли воду, начинается туннель. Мы копаем их на уровне воды и делаем наклон в сторону оазиса. Туннели наполняются водой. Чем они длиннее, тем больше воды дают. Некоторые туннели, Сиди, тянутся на многие лиги. Если бы тебе довелось очутиться в оазисе, ты бы увидел обильные потоки воды, текущие к садам и пальмовым рощам. Паша продает воду харатинам, которые возделывают землю и платят ему дань. Тимимун – прекрасный оазис. Но без кяризов он бы увял. Все бы здесь засохло и покрылось дюнами. А с кяризами только мы умираем, и наши тела заносит песком.

– И сколько тут рабов?

– Это знают только Аллах и Джубар-паша, но они не говорят. В окрестностях нашего поселения есть еще пять таких же. Другие расположены на дальней стороне крепости. Сколько их всего? Для поддержания кяризов нужно огромное количество рабов. Кяризы похожи на большого подземного дракона, пожирающего людей. Случаются обвалы и проседания. Люди тонут, бесследно пропадают. Поэтому караваны – всегда желанные гости в Тимимуне. Караваны кормят дракона. Внизу существует совсем иной мир, мир без света. Там нужно полагаться на все свои чувства. И ты, Сиди, должен этому научиться.

Со двора доносились негромкие разговоры рабов, все еще сидевших у костров. Где-то плакал ребенок. А в их комнатенке стало совсем темно. И ничем себя не займешь. Новые товарищи Муссы улеглись спать. Места на четверых едва хватало. Мусса ощущал чье-то колено, упиравшееся ему в спину. Его голова находилась рядом с чьей-то ногой. Абдулахи занимал лучшее место у стены напротив двери, где он мог вытянуться во весь рост.

– Если, Сиди, ты перехитришь дракона, проживешь долго. А не сможешь – умрешь, – зевая, произнес Абдулахи.

Их разбудили на рассвете. Снова передали через дверь миски с едой. На этот раз Мусса съел все. Затем им позволили сходить по нужде в общее отхожее место. Люди сидели там на корточках почти впритык. Какая уж там уединенность! Даже впотьмах Мусса ощущал свою наготу. Он пытался прикрыться руками, но понял бесполезность своей попытки.

– Всю наготу, Сиди, руками не прикроешь, – со смехом заметил ему Абдулахи.

Когда проходили через общий двор, Абдулахи остановился и завел разговор с одним из негров. Чувствовалось, они хорошо знают друг друга. Негр поспешил в свое жилище, откуда вскоре вернулся с куском ткани, которую протянул Абдулахи, продолжая болтать и улыбаться.

– Вот, Сиди. Прикрой свой срам, – передав ткань Муссе, сказал довольный Абдулахи.

Пока шли, Мусса разорвал ткань на лоскуты, соорудив набедренную повязку и подобие тюрбана. На это ушла вся ткань, и прикрыть лицо было нечем. Он почувствовал себя лучше, но ощущение наготы не исчезло. Его не утешало сознание того, что в таком положении здесь находятся все.

Они прошли через ворота, где раб раздавал орудия труда, доставая из плетеной корзины. Мусса получил кирку для копания, моток веревки и жесткий мешок из козьей шкуры. Подражая Абдулахи, он обвязал веревку вокруг пояса, прикрепив конец к рукоятке кирки.

– Береги эти вещи, – сказал Абдулахи. – Если вечером ты их не вернешь, останешься без ужина.

Другой раб раздавал финики: каждому по десять штук. И вновь Мусса сделал то же, что и остальные пленные: на ходу размотал тюрбан, завязал на конце финики в узелок, а затем снова соорудил тюрбан на голове. Десять фиников. Даже по туарегским меркам совсем немного.

Надсмотрщиком у них был Атагум, дородный мужчина, чью кожу прокоптило солнце.

– Сиди, он сильный, как мул, – шепнул Муссе Абдулахи, – и умеет пускать в ход меч. Но ты должен опасаться не столько меча, сколько пальмовой ветви. Огреет – и ойкнуть не успеешь. А кожу рвет, как вороний клюв.

Мусса внимательно рассмотрел плетку в руке Атагума. Это была крупная пальмовая ветвь, по обеим сторонам которой, словно иглы, тянулись зловещего вида шипы. Каждый был отрезан от ствола и прикреплен к ветке бечевкой. Такой удар запомнишь надолго.

Отойдя вбок, Атагум разглядывал Муссу со смешанным выражением враждебности и любопытства.

– Ему тоже интересно посмотреть на туарегского дьявола, – пояснил Абдулахи. – Знал бы ты, Сиди, как утром все обрадовались, когда зашли в отхожее место и увидели, что у тебя не два пениса.

– Серьезно?

– Конечно. Я еще в детстве слышал эти байки про вас и с тех пор хотел посмотреть, так ли это.

Атагум повел их за пределы поселения, но не в сторону города, а в пустыню. Шли не менее получаса, поднимаясь по длинному пологому склону, ведущему к отдаленному плато. Над оранжевыми дюнами вставало яркое солнце. Тимимун пробуждался к жизни. До ушей пленных долетали приглушенные крики муэдзина. За стенами города просыпались ослы, верблюды и люди. Стена соединяла две касбы, или крепости, по обеим концам города. К его дальней стороне примыкал оазис, казавшийся зеленым морем среди оранжевых берегов. За оазисом ослепительно белело дно себхи, соленого озера, наполнявшегося раз в несколько лет, когда на пустыню обрушивались ливни и начинался потоп.

Там, где они шли, местность была испещрена невысокими курганами, которые рядами тянулись в сторону плато. Курганы отстояли на двадцать-тридцать метров друг от друга. Пространство вокруг каждого было окружено землей и камнями.

– Шахты кяризов, – пояснил Абдулахи. – Сегодня мы будем работать здесь. – Он указал на отрезок где-то посередине склона.

Вокруг каждой шахты собирались кучки пленных и на глазах у Муссы исчезали, спускаясь под землю.

Мусса пытался представить подземный мир, описанный Абдулахи, туннели и темноту. Он был человеком открытых пространств, сыном пустыни. Мысль о подземельях заставила его вздрогнуть и вызвала страх.

Он сел на край шахты, схватился за веревку и заглянул вниз. Стенки шахты растворялись в темноте. У него колотилось сердце. Абдулахи, Махмуд и Монджо ждали вместе с еще двумя пленными, которых Мусса не знал.

Абдулахи положил руку ему на плечо и быстро заговорил:

– Сиди, крепко держись за узлы. Тут не только руки важны, но и пальцы ног. Зажимаешь веревку между ног, а сам спускаешься, от узла к узлу. Шахта нам досталась глубокая. Пока доберешься до дна, придется трижды поменять веревки. Если стена вокруг тебя обрушится, крепче держись за веревку и жди. Мы сверху попытаемся тебя вытащить. Но если отпустишь веревку, тебе, Сиди, конец. Так что не отпускай.

Мусса кивнул и вцепился в веревку.

– Хватит болтать! – рявкнул Атагум. – Вниз!

Он угрожающе поднял пальмовую плетку над спиной Муссы.

– Да благословит тебя Аллах, Сиди! И да сохранит Он тебя! Я скоро тоже спущусь.

Мусса перемахнул через край шахты и стал спускаться. Веревка не была натянула и болталась под ним. Он слышал ее удары по стенкам шахты. Спускаясь, он задел несколько камешков и стал прислушиваться, как они падают, но их удара о дно так и не услышал.

Он перебирал веревку руками, пытаясь одновременно удерживать ее пальцами ног, как советовал Абдулахи. Но веревка постоянно выскальзывала. Единственной его опорой были руки.

– Не пытайся спускаться за счет одних только рук, – предостерегал его Абдулахи. – Они устанут, и тогда для тебя начнется интересное время.

У Муссы не было иного выбора. Пальцы ног оказались бесполезными. Но ростом он превосходил остальных, и это позволяло ему отдыхать, упираясь ногами в противоположные стенки шахты. Таким образом, его спина и ноги действовали в качестве тормоза. К концу первой веревки он тяжело дышал. У него уже болели руки. Нащупав вторую веревку, он продолжил спуск.

Одолев вторую веревку, Мусса нащупал якорь, к которому была привязана третья. Отпуская вторую веревку и перебираясь на третью, он поскользнулся. Мусса завопил и что есть силы вцепился руками в третью веревку. Но даже в таком положении его протащило не менее десяти метров, пока он сумел остановиться. Веревка жгла ему ладони, невидимые узлы неслись один за одним, и каждый норовил вырвать веревку из его рук и швырнуть на дно шахты.

– Сиди! С тобой все в порядке? – донесся далекий голос сверху.

– Все в порядке! – крикнул Мусса, задыхаясь от боли.

– Не отпускай веревку, Сиди.

Шахта не была безупречно прямой, и через какое-то время Мусса перестал видеть клочок неба вверху. Теперь он двигался в темноте, окруженный темнотой. Она была настолько плотной, что ощущалась стеной и даже живым существом. Он не видел собственных рук, и это заставило его содрогнуться. Здесь было прохладно, намного прохладнее, чем на поверхности. К прохладе добавлялась сырость. Стенки, когда Мусса касался их спиной, ощущались скользкими. Здесь пригодилась бы одежда. Вот только какая? Стражники паши забрали его одежду. Надо попытаться ее вернуть. Мелькнула мысль: он еще до конца дня может тут замерзнуть насмерть.

Где-то вблизи дна Мусса сделал очередную передышку и услышал иные звуки.

Вода. Слабое журчание воды. На пустынных просторах это воспринималось чудесным звуком, звуком жизни. В шахте звук превратился в таинственный, зловещий и пугающий. В журчание страха. Дно шахты было совсем рядом. Мусса вновь попытался пустить в ход пальцы ног и вновь потерпел неудачу. Оставалось пересчитывать веревочные узлы, касаясь их саднящими ладонями.

Наконец он достиг дна. Ноги погрузились в воду. Он отпустил веревку и стал растирать затекшие руки. Шум заставил его поднять голову. В глаза попали песчинки и мелкие камешки. Кто-то спускался вслед за ним. Мусса замотал головой и заморгал, пытаясь очистить глаза. Вот тебе еще урок.

– Не смотри вверх, Сиди, – предупреждал его Абдулахи. – Обязательно пожалеешь.

Окружающее пространство вынуждало опуститься на колени. Мусса понял, что попал к месту пересечения туннелей, расходящихся от шахты. Оно чем-то напоминало тесную комнатку. Высота туннелей позволяла двигаться по ним ползком или на четвереньках, но даже тогда потолок царапал ему спину. Кяризы строились людьми, уступавшими Муссе ростом. Он отполз от шахты и стал дожидаться появления Абдулахи. Двигался Мусса медленно, ощупывая пальцами темноту. До сих пор он жил в мире безграничного неба, где не существовало стен, а сейчас оказался в узком темном туннеле. Все это давило на него. Даже не видя стенок, Мусса ощущал присутствие туннеля. Он слышал свое дыхание и журчание воды. Туннель усиливал ближние звуки и приглушал отдаленные вроде тех, что производил спускающийся Абдулахи. Мусса почувствовал, что задыхается, но не от нехватки воздуха. Усилием воли он постарался задавить начинающуюся панику.

Поблизости кто-то спрыгнул на дно шахты. Человек двигался в темноте быстро и легко, словно кошка.

– Абдулахи, ты? – спросил Мусса, и тут же эхо повторило вопрос.

– Нет.

Мусса по голосу не мог понять, кто спустился вслед за ним. От человека пахло чесноком. Не называя себя, таинственный человек проскользнул мимо и скрылся в туннеле. Мусса вслушивался, пока звуки не исчезли. Вскоре спустился еще кто-то.

– Абдулахи?

– Нет. Махмуд. Удачи тебе, туарегский пес.

Махмуд, не задерживаясь, прополз мимо и исчез в темноте за незнакомцем. И как они различают, в каком направлении двигаться? Словно крысы, люди углублялись в подземный мир.

Спустился третий.

– Ну как, Сиди, освоился?

– Да вроде, только ничего не видно.

– Ты, Сиди, научишься видеть пальцами и глазом, который в мозгу. Ты не подозревал, что он у тебя есть. Будь терпелив. Беспокойство не принесет облегчения. А теперь пригибайся и следуй за мной.

Абдулахи поспешил в один из туннелей. Мусса двинулся следом и почти сразу ударился головой о потолок. Потирая ушибленное место, он старался продвигаться с максимальной быстротой, однако не поспевал за Абдулахи. Его руки и колени находились в воде, оказавшейся очень холодной. Колени уже начало саднить, но Мусса не сбавлял скорости. Он смертельно боялся отстать. Ведь ему будет не найти обратной дороги к шахте. Надо было к чему-нибудь привязать конец выданной веревки и постепенно разматывать ее. В спешке он об этом не подумал. И потом, он не знал, на какое расстояние от шахты они удалятся. Черт! Абдулахи успел надавать ему тысячу наставлений. А насколько тяжела работа в кяризах? Все наставления успели выветриться у него из головы, и он чувствовал, что не знает ровным счетом ничего.

Мусса остановился, прислушался. Что-то услышал. Но где? Впереди? Справа? Отчетливый звук ничего не сообщал о направлении. Помогая себе одной рукой ползти и ощупывая другой стенку, он выбрался на открытое пространство. Там он снова прислушался, затем свернул в туннель, отходящий от первого под прямым углом. А как он будет выбираться отсюда? Не хотелось весь обратный путь пятиться задом. Мусса прополз еще немного и вдруг уткнулся лицом в спину Абдулахи.

– Не так быстро, Сиди. Мы там, где надо. Это конец туннеля.

Абдулахи говорил нормальным голосом, который эхо превращало в гремящий.

Туннели создавали путаницу со звуками. Ну хоть бы проблеск света!

– Это ответвление от главного туннеля, – пояснил Абдулахи. – Короткий рукав, который вырыли для увеличения потока воды. Сегодня мы его продолжим на метр или два. Нужно еще и дно сделать пониже. Я буду работать один. Ты пока не привык. Займешься шахтой.

– Что надо делать?

– Развяжи свою веревку. – (Мусса сделал так, как говорил Абдулахи.) – Один конец привяжи к ручке моего мешка из козьей шкуры. Сюда. Ощущаешь его? Другой конец обвяжи себе вокруг талии. Ползи обратно к шахте, откуда мы спускались. Когда я дерну за веревку вот так, – Абдулахи показал, – вытащишь мешок. Моя веревка будет привязана к другой ручке. Отвяжешь обе веревки от мешка, а наполненный мешок привяжешь к веревке, опущенной с поверхности. У спуска в шахту стоит человек. Дернешь за веревку. Он поднимет мешок, вывалит содержимое и вернет тебе пустым. Пока он это делает, возьмешь свой мешок и к каждой ручке привяжешь по веревке. Когда сделаешь, потяни за мою веревку. Я утащу мешок к себе, и все повторится. Тебе нужно будет менять мешки и веревки. Понял?

– Да, – рассеянно ответил Мусса, думавший о том, что ему придется в одиночку искать обратный путь к шахте.

– Вскоре ты убедишься, Сиди, что работа здесь – занятное времяпрепровождение. И у нее есть свои преимущества.

– Какие?

– Здесь никогда не бывает жарко и полным-полно воды, – засмеялся Абдулахи. – Пора браться за работу. Расскажу тебе еще кое-что. Ты должен внимательно слушать. Всегда, и не только ушами, а всеми своими чувствами. Слушать и чувствовать. Здесь бывают обвалы. Может потолок рухнуть или стена. Ты не услышишь, как это произошло, но обязательно почувствуешь. Со временем это чувство у тебя разовьется. Иногда вода скапливается в потайных пещерах, а потом прорывается наружу. Прорыв может временно затопить туннель. Во всех подобных случаях мне нужно, чтобы ты помнил: у дальнего конца веревки находится твой добрый друг Абдулахи. Значит, нужно спешить ему на выручку. Пускай в ход свою кирку и спасай его так, как спасал бы себя.

– Конечно. А что мне делать, если случится разлив?

– Сиди, ты плавать умеешь?

– Умею.

– Здесь твое умение ничего не даст, – засмеялся Абдулахи. – Если туннель начнет заливать, ты никуда не уплывешь и почти наверняка утонешь. – Чувствовалось, Абдулахи нравится собственный юмор. – Тогда переворачивайся на спину и держи нос как можно ближе к потолку туннеля, чтобы было чем дышать. Упирайся руками и ногами в стенки и не давай воде унести тебя с собой. Ты парень рослый, и тебе это особого труда не составит. Если почувствуешь, что я проплываю мимо, схвати меня. Если не сможешь, мактуб. Однажды даже мне не удастся перехитрить дракона или Аллах устанет от моей невнимательности к молитвам.

Все чувства Муссы были взбудоражены до предела. При мысли о подземном наводнении его кровь лихорадочно понеслась по жилам.

– Мы, Сиди, обитатели темноты. Мы нуждаемся друг в друге. Мы вместе живем. Но мы не должны вместе умирать.

– Понимаю.

Абдулахи хлопнул его по плечу:

– Иди с Богом, Сиди, но доверяй только своим чувствам.

Муссу удивило: как Абдулахи, невзирая на кромешную тьму, точно знал, где его плечо? Прикосновение заставило его вздрогнуть. Он не привык, чтобы другие дотрагивались до его голого тела. Придется привыкать и к этому, и ко множеству других вещей. Мусса ощутил тяжкий груз ответственности за Абдулахи и себя самого. Стиснув зубы, он задом пополз по туннелю, разматывая веревку, которая все еще оставалась привязанной к его мешку. Добравшись до перекрестка, он развернулся лицом к шахте и продолжил ползти, ощупывая стены и стараясь чувствовать все, что его окружало. Сердце Муссы громко билось. Сейчас он мог рассчитывать только на себя. Он находился всего в нескольких метрах от напарника, а по ощущениям казалось, будто он единственный человек на земле.

Мысль об отыскании шахты вновь вызвала у него панику. Мусса полз, постоянно касаясь макушкой потолка, зная, что в каком-то месте должна появиться шахта. Но как узнать, что он приполз к нужной шахте? Сколько их здесь? А вдруг он приползет к другой шахте и наверху никого не окажется? Что тогда: часами ждать, когда воображаемый человек наверху ответит на его дерганье веревки? Вдруг он вообще заблудился и только удалился от шахты? В темноте всякое ощущение направления исчезало. Ему должна помочь память, а если и память подвела? Сколько еще ему ползти, прежде чем он вернется и начнет заново? Утешало то, что на другом конце веревки находился Абдулахи. Но вдруг веревка отвязалась от ручки мешка Абдулахи, а тот даже не заметил? Вдруг напарник не сможет дотянуться до конца веревки?

Потолок туннеля не становился выше. Голова Муссы упиралась в него, царапая ткань нового тюрбана. Мусса не знал, далеко ли продвинулся. В темноте он утратил всякое представление о расстоянии. Казалось, он очень давно ползет на четвереньках. Затем Мусса ощутил легкое дуновение. Настолько слабое, что едва не пропустил это ощущение. Но это действительно был легкий ветер, обвевавший его щеки.

«Там нужно полагаться на все свои чувства», – вспомнились ему вчерашние слова Абдулахи.

Мусса облегченно вздохнул. Добравшись до шахты, он ощупью нашел свисающую веревку. Вот она, веревка. Главная подсказка. В этой темноте имелись другие знаки. Он должен их найти.

Радуясь возможности встать во весь рост, Мусса поднялся на нетвердые ноги, держа голову в пространстве шахты. И тут же почувствовал, как Абдулахи подает ему сигнал. Мусса вновь опустился на колени и стал подтягивать к себе мешок. Веревка кольцами вилась вокруг его ног. Наконец появился плотно набитый мешок. Почувствовав его под руками, Мусса стал развязывать веревку, идущую от Абдулахи, после чего прикрепил мешок к веревке, спущенной сверху, и дернул за веревку. Мешок не шевельнулся. Мусса дернул снова. Ничего. Неужели это дурень наверху заснул? В ожидании сигналов сверху Мусса решил привязать свой мешок к веревке Абдулахи и вдруг обнаружил, что не знает, какая из веревок ведет к напарнику. Они смешались в общую кучу. Пальцы Муссы ощупывали веревки. Его тревожило, что на веревке, когда она натянется снова, могут появиться узлы, которые начнут цепляться за углы. Эти узлы помешают ему тянуть, если понадобится кого-то спасать или понадобится, чтобы спасли его.

Простое задание вдруг стало невероятно сложным. Он не справлялся со своей работой! Опустившись на колени, Мусса пополз обратно в туннель. Отыскав единственную веревку, которая вела к Абдулахи, он крепко зажал ее в руке и не отпускал, пока не добрался до ее конца. Тогда он привязал конец к ручке своего пустого мешка и дернул. Мешок мгновенно исчез в темноте. Мусса снова встал во весь рост и наткнулся на второй мешок. Тот по-прежнему висел. Он сердито дернул за веревку. На голову упало несколько камешков.

И тогда Мусса понял. Он привязал мешок к веревке, по которой спускался, а не к той, что предназначалась для подъема. Спускная веревка была толще и короче. В шахте было целых три веревки. Он бы мог тянуть до скончания века, не получая ответа.

Мусса нашел нужную веревку, заново привязал мешок и дернул. Мешок сразу же поплыл вверх. Мусса стоял с закрытыми глазами, чувствуя себя униженным. Работа была вовсе не такой простой, как ему казалось. Через какое-то время он снова опустился на колени. Абдулахи рассчитывал, что он будет внимательно прислушиваться, а он забыл и об этом. Как идиот, перепутал веревки, потом пытался заставить мешки двигаться туда, куда надо, сосредоточив на этом все внимание.

А в подземельях случаются разливы и обвалы.

Он обитатель темноты и потому должен вслушиваться в темноту.

Мусса работал с веревками, принимая мешки и отправляя их наверх. С приобретением навыков работать стало легче. Он начал распознавать звуки. Теперь он знал, как звучит пустой мешок, опускаемый в шахту с поверхности. Он различал звук полного мешка, хлюпающего к нему по воде от напарника. Пустой мешок, возвращавшийся к напарнику, производил совсем другой звук. С каждым разом руки все лучше выполняли движения, а сами движения становились более плавными и привычными. Он нашел способ управляться с веревкой, и теперь она аккуратно сворачивалась вокруг его ног.

Однажды он недостаточно крепко привязал мешок, поднимаемый на поверхность. Мешок пополз вверх, ударяясь о стенки шахты. Затем Мусса услышал, как мешок отвязался. Он вскинул руки, чтобы защитить голову, но локти тут же уперлись в стенки. Упади мешок на него, Мусса не миновал бы потери сознания, а то и покалечился бы. Но мешок пронесся рядом и рухнул у его ног. Он ощупью нашел место, куда высыпалось содержимое мешка, и попытался руками запихнуть песок обратно, однако вода унесла бо́льшую часть, смыв туда, где кому-то другому придется все это подбирать.

Тот случай заставил его внимательнее относиться к прочности узлов.

Час за часом, мешок за мешком, песок из туннелей поднимался на поверхность. Мусса думал о тысячах других невольников, трудящихся в обширном подземном мире кяризов и поддерживающих водный рай паши. При мысли о ситуации, в которой он оказался, рот наполнялся желчью. Пленник! В пустыне такое с людьми происходило сплошь и рядом, однако у Муссы и в мыслях не мелькало, что подобное может случиться с ним. Но сейчас было не время думать об этом. Вечером подумает или завтра. Сейчас надо думать только об узлах, мешках, приходящих к нему из темноты и уходящих наверх, а также о разливах, ожидавших удобного случая, чтобы расправиться с ним. Сейчас ему хотелось лишь дождаться окончания дневной работы.

Голод вгрызался ему в кишки. Мусса протянул руку и ощупью нашел на тюрбане узелок, где хранил финики. Найдя, осторожно развязал и съел всего две штуки. Ему хотелось растянуть выдаваемую порцию на весь день, но он убедился, что подземелье и темнота изменили его представление не только о расстоянии, но и о времени. Сейчас на поверхности могла быть середина утра, вторая половина дня или даже середина ночи. Зима или лето. Для обитателей тьмы все стерлось.

Встав на колени, он напился воды прямо из туннеля. Она была вкусной, но очень холодной. Холод его не отпускал. Мусса мечтал поскорее вернуться к теплу на поверхности. Пробыв под землей менее дня, он уже не помнил ощущение тепла. Здесь все дышало холодом. Холодный воздух, холодная вода. Но холоднее всех была темнота. Мусса растирал себе плечи и топал ногами. Он дрожал, ждал и продолжал работать.

Он вытаскивал очередной мешок от Абдулахи, когда услышал незнакомый звук. Мусса мигом сосредоточился, обратившись в слух. Даже тянуть веревку перестал.

– В чем дело, Сиди? Ты почему остановился?

Голос Абдулахи звучал совсем близко. Он полз к шахте вслед за мешком. Мусса расслабился и присел на корточки.

– Я услышал незнакомый звук и не понял, откуда он. Подумал: а вдруг это обвал?

Абдулахи засмеялся:

– Эх, Сиди, тебе еще учиться и учиться, раз ты не ощущаешь разницу между Абдулахи и обвалом.

Мусса кивнул, зная, что тот не увидит кивка.

– Да, учиться и учиться. Мы как, закончили на сегодня?

– Нет. Прошла лишь половина рабочего дня. Время в темноте устраивает жестокие трюки. Просто мы с тобой меняемся местами, и теперь копать будешь ты. Мои руки сегодня намахались достаточно. Сумеешь найти обратный путь?

– Думаю, да, – ответил Мусса, хотя вовсе не был в этом уверен.

Мысль о том, что все страдания уложились лишь в половину дня и его ждет вторая половина, подействовала на него угнетающе.

– Когда будешь копать, все время прислушивайся. Если наткнешься на кусок скалы, за которой скрывается вода, звук кирки изменится. На верхних кяризах такого вроде не должно происходить, но дракон полон неожиданностей.

– А как я узнаю, когда мне возвращаться?

– Считай удары кирки. Когда почувствуешь, что больше не в силах поднять ее, нарой вдвое больше того, что уже нарыл. Вот тогда и настанет время заканчивать.

– Но это же бездна времени. Почему бы нам просто не посидеть здесь без всякого копания?

– Великолепная затея, только она не срабатывает. Прислужники паши каждую неделю посылают рабов с проверкой. Это люди, которые долго проработали под землей, за что их освободили от тяжелого труда. Пока они проверяют добросовестно, никто их снова не погонит рыть туннели. Можешь представить, насколько они придирчивы. Они знают каждый дюйм дракона и измеряют его. Ползают из конца в конец. Им известно, сколько человек работало в таком-то месте и какое расстояние должно быть прорыто. И еще они смотрят, чтобы никто не вздумал рыть потайные туннели и устраивать потайные помещения. – Абдулахи ненадолго замолчал, а потом продолжил: – Если мы за неделю не сделаем положенную работу, нам урежут порции еды. Если мы и дальше будем медлить… Были тут рабы, решившие не копать. Набралось их человек двенадцать. Я как раз только-только попал в Тимимун. Джубар-паша знал, как их наказать. Он позакрывал со всех концов туннели, где они работали, и приказал поднять веревку из их шахты. Затем созвал всех нас. Вытащил нас на поверхность, чтобы видели его урок. Работа прекратилась по всему оазису. Люди стояли вокруг шахты. Рядов двадцать было. Мы слышали вой, доносящийся снизу. Жуткий вой. А потом нас заставляли каждого бросать в шахту по мешку земли, пока вой не прекратился. – Было слышно, как Абдулахи плюнул. – После этого никто не подбивал других работать помедленнее.

Муссу охватила дрожь.

Путь к месту работы он нашел легко, но знал, что никогда не привыкнет к туннелям. Он был весь мокрый. Кожа зудела. Ладони и колени были содраны. Песок и острые камешки исцарапали тело. Холод продолжал безжалостно атаковать его. Достигнув рабочего места, Мусса немного передохнул, затем ощупал поверхность, где ему предстояло трудиться. Туннель имел овальную форму и плоское дно. Для работы ему придется лечь ничком, погрузив живот и ноги в холодную воду, вытекавшую из камня.

Копать было неудобно. Низкий потолок не позволял по-настоящему замахнуться киркой. Все, что удавалось Муссе, – это откалывать куски от мягкого камня. Поначалу он работал с открытыми глазами, но быстро сообразил, что их надо держать закрытыми, чтобы уберечь от летящих осколков. Каждый удар кирки откалывал лишь мелкие куски. Поработав какое-то время, Мусса сгреб их и не сразу, но запихнул в мешок. Казалось, пройдет целая вечность, прежде чем тот наполнится. Стоило Муссе дернуть за веревку, и наполненный мешок мгновенно ускользнул в темноту. Можно было передохнуть. Передышка оказалась короткой. Его удивило, как быстро Абдулахи подал сигнал, сообщая, что его уже ждет пустой мешок. «Не больно-то тут отдохнешь», – подумал Мусса.

Работа была отвратительной. Больше всего доставалось рукам. Руки Муссы не привыкли к постоянному физическому труду. Ему казалось, что, подбирая куски, он водит пальцами по грубому точильному камню. Холод притуплял ощущения, но к моменту заполнения четвертого мешка Мусса не сомневался, что кожа на ладонях растрескалась, а сами ладони кровоточат. При такой скорости к концу рабочего дня от его пальцев останутся обрубки. Он перевернул кирку и ее рукояткой стал поддевать отбитые куски. Это занимало больше времени, но иного способа сберечь руки он не знал. Надо попытаться в лагере раздобыть что-то, что сгодится в качестве совка.

Нет! Мусса отругал себя за эту мысль. Он всего лишь пытался продержаться этот день. Рабский труд не должен войти у него в привычку.

Я не должен искать способы облегчить себе эту каторжную работу. Я должен найти способ бежать отсюда.

А день все тянулся и тянулся. Работа была беспощадна к его телу. Болели все мышцы. На ладонях появлялись волдыри; они лопались и появлялись снова. Один за одним в темноту уходили наполненные мешки, чтобы тут же вернуться пустыми. Ненасытный дракон требовал больше. Мусса работал, пока не почувствовал: у него нет сил на заполнение очередного мешка. Его рукам не удержать кирку. Потом ему вспомнились слова Абдулахи. Получалось, он выполнил всего треть дневной нормы и должен выполнить еще две трети. Мусса уперся головой в предплечье и приказал себе продолжать. А ведь он, как и вся ихаггаренская знать, не утруждал себя физической работой. Ее делали рабы. Теперь он сам стал рабом. Эта мысль поразила его.

Скрипя зубами, он продолжил работу.

Он двигался, как заведенная кукла. Мозг отключился от всего, кроме ритмичного повторения необходимых движений. И вдруг он почувствовал, как по камню потекли первые капли. Они упали с потолка, позади него, когда он замахивался киркой, попав ему на пятки.

Обвал!

Мусса лихорадочно пополз в сторону шахты, позабыв про кирку и мешок. На пересечении с главным туннелем остановился и стал вслушиваться.

Ничего, кроме звука его собственных легких, хрипящих от безотчетного страха.

Не было никакого обвала. С потолка упал небольшой пласт земли, а вместе с ним упала и храбрость Муссы. Он заставил себя успокоиться. Инстинкт самосохранения требовал ползти к шахте и выбираться наружу. Он и так сделал больше разумных пределов. Разум говорил, что еще не время, и напоминал: если он поднимется на поверхность без кирки и мешка, ему не дадут еды. А он должен есть, а значит, должен работать дальше.

Мусса неохотно пополз обратно. В пасть дракона.

Он в изнеможении растянулся на полу их тесной комнаты. Как здорово было выбраться из кяризов, но тело дорого заплатило за это право. У Муссы болели все мышцы. Он в кровь содрал ладони и колени. Его тело было сплошь в волдырях и ссадинах. Хотя земляной пол еще хранил дневной жар, Муссу и сейчас трясло от холода. Он извивался, стараясь зарыться в пол и окружить себя теплом.

Он не представлял, как завтра снова отправится на работу. Абдулахи пробыл здесь четыре года, остальные – еще дольше.

Четыре года! Да он скорее согласится умереть.

Догадываясь о его состоянии, Абдулахи сочувственно улыбнулся:

– Ничего, Сиди, ты привыкнешь к работе. Тело приспособится к холоду, кожа станет жестче. Вскоре ты не будешь к концу дня валиться с ног, как сейчас.

– Нет! – решительно возразил Мусса. – Никогда! Я никогда к этому не привыкну, потому что еще раньше сбегу.

Он хотел сказать больше, однако дверь неожиданно открылась. Принесли миски с едой. Мусса заставил себя встать. Он должен поесть, чтобы не растерять силы. Он сел на пол. Близились сумерки. Он смотрел на жесткий кускус, потом вспомнил про финики, оставшиеся в тюрбане. Работая, он совсем о них забыл. Смешав финики с кускусом, он стал есть. Пальцы и сейчас дрожали. Он мигом проглотил все, что было в миске. Мало, чтобы по-настоящему утолить голод. Слишком мало.

– Как можно отсюда сбежать? – тихо, чтобы не слышали за пределами хижины, спросил Мусса.

– Сиди, а ты умеешь летать? – усмехнулся Абдулахи. – Если умеешь, это тебе здорово поможет.

– Я серьезно.

– И я серьезно. Не имея крыльев, отсюда не сбежишь. Думаешь, я бы стал тут торчать, будь у меня возможность убежать? Некоторые пытались. Для всех это закончилось смертью. Человек не в состоянии преодолеть пустыню, которая нас окружает.

– Но можно отправиться на запад. Там есть другие оазисы.

Монджо кивнул, облизывая пальцы. Мусса впервые услышал его голос.

– До тебя в этой хижине жил последний, кто попытался отсюда сбежать. Его звали Аммун. Для побега он стал копить финики и так набрал целый мешок. Мы ему еще и свои отдавали. Он украл одеяло, чтобы спасаться от палящего солнца. Из старых мешков, подобранных в кяризах, он соорудил бурдюк для воды. Приготовления заняли у него полгода. Он дождался дня, когда наш обычный стражник заболел. Утром спрятался в отхожем месте и ждал, когда в поселении не останется рабов. Тогда он перемахнул через стену. Новый стражник ничего не заметил. Аммун отправился в Тимуди.

– Это ближайший к нам оазис, – пояснил Абдулахи. – Он стоит на реке Сауре, которая течет на запад, когда в ней появляется вода. Власть паши на Тимуди не распространяется.

Мусса кивнул. Он знал эту реку.

– Днем Аммун прятался, чтобы его не увидели путники. Шел по ночам. Через двенадцать дней добрался до оазиса. Путешествие едва не стоило ему жизни, но он считал себя свободным. В Тимуди он прикинулся паломником, идущим в Фес. Но его схватили прислужники аги Адрара. Аммун попал на невольничий рынок и был продан одному из проходящих караванов. Через два месяца он стоял в большом зале перед своим бывшим хозяином Джубар-пашой. Можешь вообразить злость паши, когда тот понял, что ему вторично хотят продать его же раба. Но он все-таки купил Аммуна и подвесил за ноги над воротами нашего поселения. Вороны начисто обглодали труп, однако ножная кость и сейчас там висит. Можешь сам убедиться.

Мусса пожал плечами:

– Замысел этого Аммуна никуда не годился. Пешком далеко не уйдешь. Ему нужно было добыть верблюда.

– Верблюда! Скажешь тоже! – с упреком воскликнул Махмуд. – Великолепная затея для туарегского пса! Ты же видел, что здесь нет верблюдов. Их всех держат внутри стен Тимимуна. Чтобы сделать, как ты говоришь, сначала нужно проникнуть в Тимимун, украсть там верблюда и незаметно выехать из городских ворот. Оазис невелик. Все знают, кто чем занимается. И стража знает в лицо всех, кто проезжает через ворота. Невозможно проделать такой фокус и остаться незамеченным.

– Может, трудно. Но возможно. – Мусса вспомнил стражника в Ин-Салахе, проспавшего его въезд в город, когда он собирался закупить все необходимое для помощи французской экспедиции. – Стражники повсюду одинаковы. Спят на посту. И взятки берут.

Махмуд пожал плечами:

– Если на то будет воля Аллаха, тебе повезет. До сих пор Аллах не помог никому из беглецов.

– Я не стану ждать, пока Аллах проявит волю, – ответил Мусса. – Я сам проявлю волю и сделаю то, что задумал.

– Мы все слышали, что туареги не знают Бога, – заявил ему Махмуд. – Можешь сомневаться в силе Всемогущего, только не втравливай нас в свое богохульство.

– Тогда и вы не втравливайте меня в вашу капитуляцию, – парировал Мусса. – Отсюда можно выбраться. Если не искать способа, он так и останется для вас неизвестным. Я намерен его найти.

– Жизнь здесь не настолько плоха, когда к ней привыкнешь, – снова вступил в разговор Монджо. – Если работаешь, тебя кормят. Стража не зверствует. Нас не бьют, если мы не даем к тому повода.

Мусса не понимал этого затяжного ожидания смерти.

– Я могу выходить отсюда в оазис?

– Нет.

– А есть фрукты, что растут здесь?

– Нет.

– Могу я уйти, когда захочу?

– Разумеется, нет.

– В таком случае я никогда не привыкну к этой жизни.

– Тогда ты умрешь.

– Значит, так тому и быть. – Мусса оглядел новых товарищей. – Когда я найду способ побега, вы что, откажетесь бежать со мной? Откажетесь мне помогать? Предпочтете остаться здесь навсегда?

– Естественно, я к тебе присоединюсь, только ты не найдешь такого способа, – сказал Абдулахи.

Монджо покачал головой:

– Сиди, я вышел из праха и в прах обращусь. Мне нигде не будет лучше, чем здесь. Лучше быть рабом здесь, в аду, где мне все знакомо, чем попасть в рабство куда-то еще, где я ничего не знаю. Здесь я могу умереть точно так же, как в любом другом месте.

Махмуд вздохнул. Этот туарег был безумцем. Но может, Аллах и дожидался такого безумца, чтобы осуществить свою волю?

– Я не желаю подыхать в брюхе дракона. Лучше умереть с тобой за пределами этого ада. Я примкну.

Глава 31

Первый удар буря нанесла по склонам Джебель-Амура, убив французского крестьянина-переселенца и его семью. Крестьянин приехал сюда пару лет назад и едва сводил концы с концами, обрабатывая конфискованную у алжирца землю. Он обновил колодец и прорыл оросительные каналы, однако здешняя земля не отличалась плодородием, и солнце губило его фиговые и оливковые деревья. В день гибели крестьянин очищал от камней участок, намереваясь устроить там огород. Его малолетний сын играл поблизости. Жена с дочкой-малышкой находилась в доме.

Крестьянин заметил их еще издали – дюжину всадников на верблюдах, спускавшихся по склону. Поначалу это его не встревожило. В здешних местах было спокойно. Затем его удивило, как выглядят эти люди. Судя по одежде, они принадлежали к разным племенам. Ехали они быстро. И, только заметив среди всадников туарега, переселенец заподозрил неладное. Туареги нечасто забирались так далеко на север. Увидев в их руках оружие, которое они собирались пустить в ход, крестьянин схватил сына и побежал в дом. Махди сразил его первым выстрелом. Француз умер почти мгновенно, упав на сына в безуспешной попытке спасти мальчика. Увы, ребенок стал следующей жертвой. Размахивая мечами, налетчики окружили дом. Факел довершил их черное дело. Все произошло быстро.

Дым увидели в соседней крестьянской усадьбе. Хозяин – сицилиец, досрочно освободившийся из тюрьмы, – схватил винтовку, оседлал осла и поспешил на помощь. По пути он столкнулся с людьми, творящими джихад. Сицилиец успел сделать один выстрел и пал под их мечами. Его дом тоже сожгли.

Последовало еще четыре набега, прежде чем первые сведения о беспорядках достигли французского гарнизона в Лагуате. Командира это не слишком встревожило. Время от времени в разных местах вспыхивали мятежи, заканчивавшиеся безрезультатно. Он послал отряд из десяти алжирских стрелков под командованием лейтенанта Лебека, парижанина, отличавшегося крайней самоуверенностью. Солдаты ехали на прекрасных арабских скакунах. Мулы тащили повозку с припасами. Там, помимо еды, находилась палатка лейтенанта, бочка вина и прочие жизненно необходимые вещи, которых не найти в алжирской глуши. Лейтенант не скрывал своего презрения к шайке грязных оборванцев, с которыми ему предстояло разобраться. Разведчики быстро вышли на след налетчиков. Отряд пустился в погоню за ними по вади, которое уходило в пустыню. Лейтенантская повозка начала вязнуть в песке. Вязли и ноги лошадей. Отряд то и дело останавливался, вытаскивая застрявшую повозку. И вдруг по ним ударила молния джихада. На этот раз нападавших было человек тридцать, вооруженных винтовками и мечами. С пронзительными криками воины ислама расправлялись с французским отрядом. Последней оборвалась жизнь лейтенанта Лебека. Одного стрелка налетчики пощадили. К нему обратился их главарь:

– Скажи им, что меня зовут Тамрит и что мое дело свято. Скажи им, что я не остановлюсь до тех пор, пока все чужеземцы не уберутся отсюда. Передай своим братьям-стрелкам: тех, кто помогает французам, тоже ждет смерть, даже если среди них и есть мусульмане.

Требование подкрепилось убийством двух алжирцев, раздававших землю французам. Оба были убиты в тот же день на площадях их города, буквально на глазах у прохожих.

Имя Тамрита обрело известность. Он держал в страхе большую территорию, а в сотнях миль западнее Бу Амама совершал аналогичные налеты. Среди переселенцев росла паника. В Париже зазвучали речи государственных деятелей, упрекавших колониальные власти в недопустимом отношении к безопасности французских граждан. Из Лагуата начали посылать усиленные патрули. Гарнизону в Уаргле было предписано принять соответствующие меры.

За несколько месяцев до начала налетов Поль, выполняя предписание капитана Ширака, командующего гарнизоном Уарглы, отправился на родину. В столице Алжира ему, как обещал Ширак, была устроена пышная встреча. Сам губернатор настоял на торжественном приеме в его честь. Колониальная знать вилась вокруг Поля, весело болтая и заискивая перед ним, как перед героем, единственным французом из экспедиции Флаттерса, избежавшим мученической смерти. Какая-то молодая женщина в откровенном платье пыталась его соблазнить. Вся эта лесть только шокировала Поля и обострила его уверенность в том, что он жалкий неудачник, а не герой, которому пытались поклоняться. «Где их гнев? – думал он. – Они должны были бы встретить меня с холодным презрением». Но губернатор был талантливым оратором, умело управлявшим податливой аудиторией. Во время обеда он произнес речь. Поль слушал и не верил своим ушам. Этот политик сумел превратить провал экспедиции Флаттерса в триумф французского духа. В какой-то момент Поль почувствовал, что больше не может все это выносить. Он резко встал и вышел из зала, ретировавшись в тишину губернаторского кабинета. Там он нашел бренди и напился до бесчувствия.

Сама мысль о чем-то подобном, что ожидало его в Париже, была для Поля невыносимой. Он не мог вернуться на родину раньше, чем восстановит свою поруганную честь. Ни в какой Марсель он не поплывет.

– Я не хочу уезжать, – заявил он губернатору на следующий день. – Я хочу вернуться в Уарглу. Я хочу убивать врагов Франции.

– Врагов у нас более чем достаточно, – мягко улыбнулся губернатор. – Это задача для всей нации, а не для одного человека.

– Нация не станет этим заниматься, – возразил Поль. – Поэтому придется мне.

Губернатор умел произносить легковесные речи, но умел и проникать в суть вещей. Он почувствовал, через какие страдания прошел этот молодой офицер, и выражение глаз Поля глубоко его насторожило.

– Не торопитесь. Позвольте себе отдых. Вернитесь в Париж, хотя бы на какое-то время. Найдите себе девушку, вспомните о радостях жизни. Через несколько месяцев события, пережитые вами, потускнеют. И тогда решите, что вам надо делать.

Но Поль знал, чего хочет. Чтобы добиться желаемого, он впервые проверил действие семейных связей. Все оказалось намного легче, чем он думал. Военный министр лично отменил приказ о его возвращении во Францию, удовлетворив просьбу о дальнейшем прохождении службы в гарнизоне Уарглы. Если когда-либо удастся искупить свою вину, там ему представится такая возможность.

Увы, он просчитался. В Уаргле ничего не происходило, и бездействие лишь обостряло чувство былого провала. В Поле бурлила ненависть к туарегам, и одновременно его терзало чувство вины за свое трусливое расставание с Меликой. Поль не знал себя и не понимал, через что проходит. Он был слишком молод и потому не представлял, что́ ему делать со своей ненавистью. Внутри его все кипело, и сам он медленно разлагался в кислоте собственной одержимости.

Он сидел впотьмах, думал о Мелике и напивался до отупения. Ел мало. Перестал бриться и мыться. В нем не было ни радости, ни искры жизни. Ничего не осталось от прежнего наивного и полного энтузиазма офицера, которого приводили в восторг даже незначительные открытия, касавшиеся пустыни. Он не делился с сослуживцами пережитым. Его начали сторониться и отводили глаза, когда он проходил мимо. За его спиной шептались о «пустынной хандре» – этой бездне, погубившей рассудок многих достойных солдат. И не только рассудок.

Поль продолжал упражняться в стрельбе из винтовки. Он регулярно чистил все свое оружие. Из его комнаты каждый день доносились негромкие звуки: удары точильного камня по клинку сабли, шелест ветоши, которой он смазывал стволы и механизмы огнестрельного оружия, а также звук закупориваемой бутылки.

Он думал об отце, начавшем пьянствовать вскоре после того позорного суда. Когда-то и отец запирался у себя в комнате, точил саблю и не желал никого видеть. Отец и сын дошли до печального конца. Поля удивляло, что он прошел этот путь гораздо быстрее, чем отец.

Однажды к нему постучался часовой и сказал, что у ворот гарнизона какая-то женщина спрашивает его.

– Господин лейтенант, она говорит, что знает вас. Еще говорит, что ее зовут Мелика. Кстати, очень хорошенькая для местной…

Часовой едва не сказал «шлюхи», но вовремя прикусил язык. Девка и впрямь была симпатичной, и он завидовал лейтенанту.

Поль глубоко вздохнул и отвернулся.

– Пусть идет откуда пришла, – тихо сказал он.

Через несколько дней Мелика пришла снова.

– Пусть идет откуда пришла, – повторил Поль и затем следил из окна, как она уходит.

В третий раз часовой даже не стал обращаться к Полю. Он позвал Мелику в караульное помещение и расстегнул брюки. Она сердито отвернулась. Тогда солдат схватил ее за руку и предложил деньги, суя монеты ей в ладонь. Мелика влепила ему пощечину и вырвалась.

– Брезгуешь? – с издевкой спросил часовой. – Привыкла офицерам давать?

Затем в гарнизоне появился отец Жан. Поль находился все в том же растрепанном состоянии. От него разило ромом. Но избежать встречи со священником, которого провели прямо к нему, он не мог, а потому потухшими глазами смотрел на отца Жана.

– Я пришел узнать о вашем здоровье, – сказал отец Жан.

По глазам священника чувствовалось, насколько он разочарован увиденным, но вслух не было сказано ни слова.

Поль пожал плечами, вдруг ощутив стыд за свое состояние.

– Вы спасли мне жизнь, – после неловкого молчания произнес он. – Я должен был бы поблагодарить вас за это. Сожалею, что тогда ушел, даже не простившись.

– И я сожалею, сын мой, – ответил священник.

Судя по голосу, отец Жан едва сдерживался. Поль понимал: священник пришел к нему из-за Мелики, которую привык считать своей дочерью. Она была до глубины души потрясена внезапным уходом лейтенанта из миссии. Однако отец Жан позволил себе лишь намек на недовольство.

– Вы могли хотя бы проститься с ней. Она выхаживала вас.

Каждое слово было для Поля, как удар ножом.

– Не мог, – прошептал Поль. – Вы бы не поняли.

– Так помогите мне понять. Я готов вас выслушать.

Теперь глаза священника были полны сострадания. Он чувствовал душевные муки Поля.

– Не могу, святой отец.

– Тогда давайте вместе помолимся. Попросите Господа о том, в чем нуждаетесь. Он вас услышит.

– Я не верю в Бога, святой отец. Я верю только в дьявола. Я видел его. Видел, кто он такой и где живет. Но я никогда не видел Бога. Если Он и существует, то не слышит. Я больше не стану молиться тому, кто глух ко мне. – Отец Жан попытался возразить, но Поль отмахнулся. – Я не хочу спорить с вами. Оставьте меня в покое. Вам своих дел хватает.

– Конечно. Я не имел намерения вторгаться в вашу жизнь. – Отец Жан повернулся, готовый уйти, но возле двери остановился. – Я могу хоть что-то передать ей от вас?

Поль покачал головой, но, когда рука священника коснулась двери, вдруг передумал:

– Да, святой отец, можете. Скажите ей… скажите ей, что Поль де Врис мертв. – Он старался говорить ровно, однако голос все равно дрогнул.

– Я не могу ей солгать.

– Это не ложь, святой отец.

Получив сведения о налетах Тамрита, капитан Ширак вызвал троих офицеров и приказал каждому организовать патрульные отряды для поимки и уничтожения бунтовщика. Капитана одолевали сомнения насчет того, поручать ли это дело офицеру де Врису. Как и губернатор, Ширак был всерьез обеспокоен состоянием Поля. И в то же время он сознавал: де Врис очень нуждался в таком задании, которое встряхнет парня и вернет веру в себя. Лейтенант находился на грани безумия. Если он с такой же безумной страстью устремится в погоню за Тамритом, это пойдет на пользу ему самому и послужит интересам Франции. Ширак не ошибся. Поль встретил приказ с энтузиазмом, какого не проявлял месяцами. Он выбрался из летаргии и позабыл про выпивку. Его отряд был готов к отправке на сутки раньше остальных.

Поль отобрал двадцать человек – треть от предложенного капитаном числа. Он убедил Ширака, что слишком крупный отряд лишь помешает выполнению задачи. Своим заместителем Поль сделал Мессауда бен Шейха, резкого, грубого сержанта-полукровку, напоминавшего ему Эль-Мадани. Мессауд родился в алжирской столице. Его отец был французским моряком, а мать – алжиркой. Он ненавидел шамба, мзабитов[78], туарегов и все прочие племена, чью кровь считал ниже собственной. И хотя он не мог рассчитывать ни на французское гражданство, ни на чин выше сержантского, он был яростным приверженцем всего французского. Мессауда отличала дисциплинированность и беспрекословное следование приказам. Поля вполне устраивал такой заместитель, которому он поручил все, что касалось вооружения и обеспечения личного состава.

На рассвете отряд выехал за ворота гарнизона. У колодца, прячась в тени, их провожала Мелика. Поль проехал всего в нескольких футах от нее. Она его окликнула, но он не услышал. Всадники удалялись, пока не исчезли в предрассветном сумраке.

Тамрит носился по пустыне, словно призрак. Он то появлялся, то исчезал. Передвигался он быстро и по ночам. Его отряд был невелик, однако сеял страх повсюду. Он неожиданно наносил удар, а потом скрывался, чтобы атаковать уже на большом расстоянии от предыдущего места. Никто не знал наверняка, как он выглядит. Говорили, что он прячет лицо за туарегским тагельмустом. Другие утверждали, что лица он не прячет и одевается как торговец-мзабит. Кто-то видел его в лохмотьях нищего. Находились и те, кто видел его в одеяниях Улед-Сиди-Шейх. Кто говорил, что у него карие глаза, кто считал, что синие или серые. Разнобой в описании касался и лица Тамрита. Одни рассказывали о шраме на щеке, другие уверяли, что на его лице нет шрамов, а третьи заявляли, будто он вообще не показывает лица.

Поль тоже не видел лица Тамрита, но знал, за кем охотится. Это имя он слышал в пещере, во время их долгой ночной встречи с Муссой. Он запомнил все имена: Аттиси, Махди и, да, негодяя Тамрита. Тот входил во внутренний совет Ахитагеля – совет вероломства. Тамрит. Он руководил бойней при Тадженуте. Поль это знал. В Айн-Эль-Керме Тамрит издали наблюдал, как отравленная еда косит остатки экспедиции Флаттерса. На Аттиси лежало больше вины, но Аттиси они займутся потом. Пока их главной целью был Тамрит.

Лейтенант де Врис выжимал из своих солдат все, бороздя пустыню и покрывая большие расстояния в погоне за тенями и слухами. Он мало спал и не позволял своим людям долгих привалов. Он выставлял часовых и лично проверял их, делая все, чтобы отряд не подвергся внезапному нападению. Лошади страдали не меньше людей, поскольку не были приспособлены для пустынных переходов. Однако все французские патрульные отряды ездили на лошадях. Он предлагал капитану заменить лошадей верблюдами, но тот отказался.

– Слишком недостойный вид, – сказал капитан. – Вдобавок верблюды слишком медлительны.

Поль так не думал, поскольку именно лошади не годились для длинных переходов, а не верблюды мятежников. Но поначалу он подчинялся приказам капитана.

Поль стремился изучить характерные особенности налетов, чтобы предугадать, в каком месте Тамрит нанесет новый удар. Но у мятежника словно не было никаких особенностей. Если Поль считал, что Тамрит отправится на запад, тот двигался на восток; если думал, что следующем объектом нападения станет одинокая крестьянская усадьба, Тамрит наносил удар по деревне. Предсказуемым оставалось только одно.

Тамрит и его люди убивали без пощады.

Даже самые бывалые из алжирских стрелков отворачивались, встречая следы очередной расправы. Лишь Поль мог смотреть на изуродованные тела и не содрогаться. Ничто из увиденного не могло сравниться с ужасами, которых он насмотрелся, отступая из Тадженута.

– Мы их поймаем, – с абсолютной убежденностью говорил он Мессауду. – И всех убьем.

Погоня длилась месяцами: от Уарглы до Большого Западного Эрга, а на юге – почти до плато Тадемаит. Отряд Поля забирался гораздо дальше остальных отрядов, значительно удаляясь от радиуса, предписанного капитаном Шираком. Но при всем стремлении настичь Тамрита французы всегда опаздывали на несколько дней, а то и недель. Казалось, самой легкостью перемещения мятежник насмехался над ними.

Однажды они чуть не схватили его. Это произошло в небольшом лагере кочевников, которые гнали отару овец для продажи на главном базаре Уарглы. Все говорило о том, что кочевники кормили людей Тамрита и что мятежники провели здесь ночь. К моменту появления французского отряда они покинули лагерь, но свидетельства их присутствия были повсюду.

Мессауд допрашивал старейшину клана. Тот рассказал о случившемся, с беспокойством поглядывая на французских солдат.

– Он говорит: да, они кормили Тамрита, но только под страхом смерти. Еще он говорит, что мятежники вынудили снабдить их продовольствием, – сказал Мессауд.

– Тогда он должен за это заплатить, – кивнув, невозмутимым тоном произнес лейтенант де Врис.

Он не знал, правда ли то, что люди Тамрита принудили кочевников. Сейчас это не имело значения. Настало время показать всем обитателям пустыни, чем оборачивается помощь мятежникам.

– Сжечь их шатры. Убить всех овец. Одну разделать и накормить наших солдат, – приказал он.

Мессауд отдал распоряжение. Старейшина оцепенел от ужаса, понимая, что́ сейчас последует. Он запричитал, умоляя о пощаде, и стал дергать Поля за штанину. Поль неподвижно сидел в седле. Стенания кочевника его не трогали.

– О чем он воет? – через какое-то время спросил Поль у Мессауда.

– Говорит, что мы слишком жестоки, господин лейтенант, – усмехнулся Мессауд. – Овцы и шатры – это все, что у них есть.

– Нет. Он забыл упомянуть жизнь. Жизнь я у них не отнимаю. Во всяком случае, в этот раз. Скажи, пусть будет благодарен за это. И еще скажи: пусть передаст всем, что с помогающими Тамриту будут расправляться без пощады. Пусть готовятся дорого платить.

Видя, как горят шатры со всеми пожитками, женщины в лагере пронзительно закричали. Одна попыталась вытащить из огня кожаную сумку с дешевыми украшениями и принадлежностями для шитья. Солдат грубо толкнул ее прикладом, и она рухнула на колени, заливаясь слезами. Поль безучастно наблюдал за происходящим.

Овец убили без ритуальной церемонии, хотя бы позволявшей употребить мясо в пищу. Животных стреляли там, где они находились. Этим занимался солдат с пистолетом, обходящий стадо. Каждый выстрел сопровождался новыми криками кочевников, которые со стенаниями били себя в грудь.

Помимо овец, у кочевников было восемь верблюдов. Они паслись вблизи лагеря, даже не подозревая, что там творится.

– Мессауд! Приведи мне мехари старейшины! – приказал Поль.

Мессауд обрезал путы на ногах верблюда и повел животное к Полю. Это была сильная самка с желтовато-коричневой шерстью. Опасаясь худшего, старейшина двинулся следом, всхлипывая и заламывая руки. Он смотрел на французского лейтенанта, взгляд которого оставался каменным.

– Скажи ему, что я хочу знать о Тамрите: куда направился, как одет, сколько у него людей и чем они вооружены.

Старейшина отвечал быстро, мотая головой. Сержант рявкал на него, явно недовольный ответами.

– Господин лейтенант, с таким же успехом можно спрашивать его верблюда. Он утверждает, что не знает, кто из них Тамрит. Было несколько человек, отдающих приказы. Все с закрытыми лицами. Куда уехали – не знает. Сколько человек – он не считал.

Поль достал из кобуры пистолет и молча выстрелил в верблюда. Животное сползло на колени, потом завалилось набок. Кочевники встретили это новой порцией воплей.

– Приведи еще одного мехари! – холодно приказал Поль. – Потом снова задай те же вопросы.

Мессауд выполнил приказ. Старейшина сокрушенно мотал головой, понимая, что попал в смертельную игру, где ему не выиграть. Что бы с ним ни сделали французы или воины джихада, он не мог расстаться со своими верблюдами. И он начал говорить. Он указал на восток, где тянулась цепь низких выветренных холмов. На песке нарисовал карту. Мессауд задал несколько вопросов и кивал, слушая ответы. Закончив допрос, сержант поднял голову и посмотрел на Поля, глаза которого удовлетворенно блестели.

– Господин лейтенант, его память обострилась. С Тамритом было человек двадцать. Может, двадцать пять. Они двинулись в сторону Эль-Гасси. Вооружены старыми мушкетами и двумя новыми карабинами, как он считает, итальянского производства. Тамрит одет как туарег. Старик клянется, что видел только его глаза и что они зеленые, как изумруды. Тамрит показался ему необычным, поскольку не носит амулетов и никаких туарегских украшений. Все туареги носят амулеты.

Поль был доволен, зная, что старейшина наконец сказал правду. Он смотрел, как солдаты разделывают нескольких овец. Кочевники копались в дымящихся остатках лагеря. Солдаты быстро покончили с разделкой мяса, и отряд немедленно тронулся в путь. Поль отмел предостережения Мессауда, советовавшего не ехать по дневному зною.

– Зной не останавливает Тамрита. Не остановит и меня.

Когда уезжали с пепелища лагеря, в неподвижном воздухе – таким неподвижным воздух бывает только в пустыне – густо пахло кровью и дымом.

Поль ни разу не оглянулся назад.

На пути к Эль-Гасси Поль погрузился в раздумья. Его мало тревожила та легкость, с какой он застрелил верблюда. Конечно, это был труднее, чем приказать сжечь шатры. Однако оба распоряжения он отдал без колебаний и не испытывал раскаяния. Он знал: если бы убийство верблюдов не возымело желаемого действия, он бы застрелил одного из кочевников.

Ты изменился и стал жестоким. Он помнил слова Хакима, произнесенные целую вечность назад. Поль знал: это правда. Он чувствовал, как внутри становится все холоднее и равнодушнее к людям. Поначалу он сосредоточивался на Тамрите, превращая мятежника в символ всего, что ненавидел. Но ненависть, пустив корни, теперь упрямо расцветала внутри его, а разум питал ее смертью, которую он видел, и смертью от его собственной руки. Поль чувствовал, как что-то в нем увядает. Вскоре сообщники Тамрита станут для него таким же злом, как сам Тамрит. Черта между Тамритом и всеми обитателями Сахары… всеми обитателями Африки постоянно смазывалась. Лица жителей пустыни начинали выглядеть одинаково: лица жертв и преступников. Возмездие не скрывало своего лица за тагельмустом.

Поль понимал ужас состояния, в котором оказался. Однако демоны Тадженута были сильнее и постоянно вгрызались в его душу.

А еще он знал, что в его ясной мозаике ненависти были два фрагмента, выбивавшихся из общей картины.

Ему хотелось ненавидеть Муссу так же, как он ненавидел других. Мусса усложнил задачу, постоянно вторгаясь в их позорное отступление. Двоюродный брат намеренно игнорировал приказы Поля держаться подальше. И теперь Поль не знал, как поступит, если вновь увидит Муссу. Сколько раз Мусса спасал ему жизнь во время этого самоубийственного похода на север. Он любил и ненавидел двоюродного брата и ненавидел мир, разделивший их.

Ночами, когда лагерь затихал, а ему было не уснуть, он позволял себе думать о Мелике. Он ясно видел ее лицо, ощущал ее прикосновение к своей щеке, слышал ее тихий смех. Он знал, что влюбляется в нее, и тем не менее, уйдя тогда из миссии и от нее, он пересек невидимый мост. Сумеет ли он вернуться назад? Примет ли его Мелика, если он вернется? Он боялся ответов. Его задание было таким ясным и понятным, пока он не начинал думать о ней. Поэтому он старался не увязать в раздумьях. Однако Мелика никогда не покидала его мысли.

Поль по-прежнему не брал в рот ни капли спиртного. Он мало ел, а спал еще меньше. Он стремительно худел, становясь похожим на растения пустыни. Он многое узнал о следах и о том, сколько всего те могли рассказать о прохождении людей и животных. Он наблюдал за небом и перемещением песков, но только для целей погони. Он не видел красоты пустынных пейзажей и звезд. Копыта его лошади топтали хрупкие пустынные цветки, а он даже не замечал.

Погоня продолжалась.

Элизабет одолевали мысли о сыне. Разумеется, она знала, чем закончилась экспедиция Флаттерса. Об этом знала вся Франция, коллективно разделяя унижение. Особенно ужасной и невыносимой для Элизабет была причастность ее сына к столь позорной затее. Над ней словно довлело проклятие, именуемое армией. Сначала Жюль, теперь Поль. Газеты публиковали жуткие статьи, рассказывая об истреблении экспедиции, отступлении уцелевших, каннибализме. Дикари заставили их сполна испить чашу позора. И везде мелькало имя единственного выжившего француза – лейтенанта де Вриса. Одни называли его героем. Другие… другие употребляли слова, которые она не могла повторить. Друзья смотрели на Элизабет со смешанным чувством жалости и снисхождения.

Всё! С нее хватит! Даже Поль должен это понять. Она вытащит его с этой гнусной военной службы и найдет ему роль, достойную графа де Вриса. Слушание ее дела в суде было близко к завершению, и Элизабет со дня на день ожидала решения в их с сыном пользу. Однако сейчас, когда она уже ощущала вкус победы, Поль вдруг замолчал. Она знала, что сын жив и здоров, но он не соизволил ей даже написать. О нем ей написал сначала губернатор Алжира, затем капитан Ширак. От самого Поля – ни строчки. Элизабет написала обоим, требуя, чтобы они своей властью заставили его написать родной матери. К этим письмам она приложила письма для Поля, где без обиняков рассказала, что́ в данный момент является наиболее благоприятным для него. Ответом ей было молчание. Как он мог быть таким бесчувственным?! Ну хорошо, он переживал провал экспедиции, но это не повод, чтобы не писать матери. А сейчас он и вовсе забрался в немыслимую пустынную глушь, гоняясь за каким-то арабским мерзавцем.

– Там… некто желает вас видеть, madame la comtesse[79], – доложил дворецкий, прервав ее раздумья. – Какой-то иностранный… господин. – Дворецкий силился подобрать пристойное слово, однако по недовольству на лице было видно его отношение к неожиданному гостю. И потом, приличные люди не приезжали с визитами ранее половины четвертого, а сейчас время еще не перевалило за полдень. – У него нет ни визитной карточки, ни рекомендательного письма. Но он весьма напорист. Говорит, что у него есть сведения о графе де Врисе. Он настаивает на личном разговоре с вами.

– О графе? Что ж ты мне сразу не сказал? Я приму его в кабинете, – ответила Элизабет.

Вскоре нежданный визитер уже стоял перед ней.

– Мадам, благодарю за проявленную доброту и согласие меня принять. Меня зовут Эль-Хусейн. Сочту за честь оказаться вам полезным.

Он отвесил глубокий поклон. Эль-Хусейн был высоким, смуглым мужчиной, одетым в традиционный наряд бедуина. Его одежды были из тончайшего шелка отменного качества, который во Франции стоил недешево. Тюрбан украшал крупный драгоценный камень. Черты его лица по резкости напоминали ястреба. Борода-эспаньолка была аккуратно подстрижена. Ногти на его длинных пальцах покрывал слой лака, а сами пальцы украшали многочисленные перстни. Элизабет отметила, что облик этого нарушителя ее спокойствия, явившегося из пустыни, не лишен элегантности.

Он заинтриговал Элизабет, одновременно вызывая у нее любопытство и отторжение. Если бы не обстоятельства его рождения, он был бы светским человеком, одинаково уютно чувствующим себя во французской гостиной и в шатре среди пустыни. Помимо происхождения, к его недостаткам она отнесла длинные острые зубы и привычку едва слышно втягивать сквозь них воздух. Это раздражало ее, как раздражали и слишком пронизывающие, дерзкие глаза визитера. Когда он целовал ей руку, эти глаза скользнули по ее груди, и у Элизабет возникло почти физическое ощущение, что ее трогают за грудь. Мысленно он наверняка ее раздевал. Внимание Эль-Хусейна незаметно переместилось на бриллианты Элизабет. Чувствовалось, он не столько любуется их красотой, сколько подсчитывает их стоимость. Далее гость окинул взглядом богатое убранство кабинета, подметив все: от хрусталя и серебряных канделябров до роскошных шкатулок с перламутровой инкрустацией и бесценных гобеленов на стенах. На все это у него ушли считаные секунды; взгляд у Эль-Хусейна был опытным и не привлекающим внимания. Большинство людей этого даже не заметили бы, но только не Элизабет. Она всегда прекрасно разбиралась в людях, особенно в мужчинах. В этом человеке она улавливала нечто будоражащее, нечто вызывающее у нее глубокое беспокойство. Причину беспокойства она определить не могла. Эль-Хусейн был словно кобра с раздутым капюшоном, от него не исходило непосредственной угрозы, но безошибочно угадывалась опасность.

Если Эль-Хусейн и заметил настороженность хозяйки, то виду не подал. Гость сразу заговорил о деле:

– Мадам, возможно, ваш слуга уже сообщил вам, что мой приезд связан с графом де Врисом.

– Да. Это мой сын. Вы его видели? Я жажду услышать, как он.

Эль-Хусейн с недоумением посмотрел на нее:

– Он ваш сын, мадам? Возможно, я что-то напутал. До сих пор я находился в уверенности, что граф – ваш племянник.

У Элизабет все похолодело внутри. Мусса. Но она быстро взяла себя в руки.

– Ах, мой племянник! Да. Некоторые называют… точнее, называли его графом. Но он погиб вместе со своим отцом более десяти лет назад. Их воздушный шар разбился. А сейчас не кто иной, как мой сын Поль…

– Простите, мадам! – взволнованно перебил ее Эль-Хусейн. – Это как раз и является причиной моего визита к вам! – Его глаза торжествующе сверкнули; чувствовалось, ему не терпится поделиться с ней радостной вестью. – Мне приятно сообщить вам замечательную новость: ваш племянник жив.

Он ожидал услышать возглас облегчения, думал, что она ахнет или отреагирует еще как-то, но она лишь недовольно скривила рот. На большее Элизабет не хватило.

– Вот оно что.

Поведение этой женщины озадачило Эль-Хусейна. Услышанное насторожило ее и заставило напрячься. Здесь не все так просто. Чего-то я не понимаю. Она сказала, что племянник мертв, однако еще до моего появления знала, что он жив. Странно.

– Да, мадам, он жив. Однако вторая моя новость совсем не радостная. Ваш племянник находится в большой беде. Его держат… как это правильно сказать?.. держат в плену. Он находится в далеком селении, окруженном пустыней. Его пленил один могущественный шейх, и это – самое неприятное обстоятельство. Причины касаются межплеменной вражды. Обычно попавшему в плен уже ничем нельзя помочь. Совсем ничем. Но к счастью, я узнал, что у вашего племянника во Франции есть родственники. Появилась возможность избавить его от печальной участи пленника и страданий, причиняемых ему теми, кто держит его в плену. В моей власти… повлиять на шейха. Я могу помочь вам и семье графа де Вриса освободить его из плена.

Элизабет вспыхнула от гнева:

– Вы слишком на многое замахнулись, посмев явиться ко мне! Ваше предложение помощи есть не что иное, как неприкрытая попытка получить выкуп. Я ведь могу обратиться к префекту полиции. Он знает, что надо делать с разбойниками.

– Мадам, я ни на что не замахнулся. Смею вас уверить, я не разбойник. И потом, что ваш префект может мне сказать? Что я виновен в попытке помочь? Мадам, я проделал долгий путь, сопряженный со значительными денежными расходами и трудностями. Я рассчитывал хотя бы на какую-то помощь с вашей стороны. Я приехал сюда, повинуясь духу Корана. И простите меня, мадам, но что может сделать ваш префект, когда графа держат в плену далеко отсюда? Он находится в самом сердце пустыни, куда не распространяется французское влияние. Даже ваши военные не в состоянии ему помочь. Уверяю вас, это единственный способ спасти графа. – Эль-Хусейн в мольбе простер руки. – Признаюсь, мадам, мне непонятно, почему вы гневаетесь. Скажу вам откровенно: я предполагал, что мои вести вас обрадуют и вы будете благодарны за мои скромные усилия.

– Естественно, я… заинтересована, – сказала Элизабет, настороженно глядя на Эль-Хусейна.

С ним надо держать ухо востро. Он отнюдь не глуп.

Элизабет села и позвонила в колокольчик, вызвав дворецкого. Тот явился мгновенно, поскольку все это время находился возле двери, словно ожидал, что иностранец вздумает напасть на хозяйку.

– Что вам угодно, графиня?

– Подай бренди.

Она вопросительно посмотрела на гостя. Эль-Хусейн начал было отказываться, бормоча о запрете, но быстро передумал. Он ведь был не у себя на родине, а во Франции.

– С удовольствием. Вы очень добры.

Дворецкий наполнил его бокал. Эль-Хусейн поднял его, надеясь чокнуться с Элизабет, но та никак не отреагировала. Бренди обжигало горло. Эль-Хусейн пил и мысленно ругал Джубар-пашу за неполные сведения. Дворецкий обращался к этой женщине, называя ее графиней. Если ее племянник Мусса является графом, она никак не может быть la comtesse de Vries[80]. Оставалось лишь мысленно пожимать плечами. Он слишком многого не понимал во французской жизни. Слишком много странных обычаев, а те немногие, что кажутся понятными, считаются устаревшими. И в этой женщине он тоже очень многого не понимал. Он чувствовал в ней очень находчивую особу. Сейчас его бесила собственная неосведомленность.

– Вы говорите, Мусса жив. Вы видели его своими глазами?

– Разумеется, мадам.

Джубар-паша приказал привести раздетого догола Муссу, руки которого были связаны за спиной. Эль-Хусейн медленно ходил вокруг него, трогая, ощупывая и запоминая каждую мелочь для разговора, который вел сейчас. Веревки не помешали Муссе накинуться на него и ударить коленом в пах. Отвратительный парень! Потом Эль-Хусейн бил его до тех пор, пока паша не велел прекратить.

– Опишите его.

Эль-Хусейн подчинился. Элизабет не представляла, как сейчас выглядит Мусса, а потому не знала, говорит ли ее гость правду. Синие глаза, темные волосы, благородные черты лица. Вроде так и должен выглядеть молодой мужчина, выросший из мальчишки, которого она помнила. Что-то в описании перекликалось с обликом Анри. Но полной уверенности у нее не было. Такому описанию могли соответствовать сотни молодых мужчин.

– И это все? Ваши слова едва ли могут считаться доказательством.

– Я еще не упомянул о шраме, мадам.

– О шраме?

– Да. Я видел этот шрам. У него на боку. Вот в этом месте, чуть ниже грудной клетки. – Эль-Хусейн показал на себе, проведя линию пальцем. – И судя по всему, шрам очень давний.

Элизабет закрыла глаза. Кабан. Она изо всех сил старалась не выдать своего волнения.

– А его мать? Вы знаете, кто она? Где она сейчас?

– Certainement[81], мадам, хотя лично с ней не встречался. Ее зовут Серена. Она из племени туарегов. Живет в шатре в каком-то их лагере на Ахаггарском плато. Это далеко на юге Сахары.

– Я знаю, где находится Ахаггарское плато, – раздраженно ответила Элизабет.

Эль-Хуссейн улыбнулся одними губами:

– Конечно. Прошу меня простить. Теперь вы убедились, что я говорю правду? Что в плену держат не кого-то, а именно графа?

Элизабет взмахнула рукой. Она не станет спорить с этим человеком по поводу того, как выглядит настоящий граф.

– Да, я верю, что Мусса находится в плену.

– Естественно, я могу гарантировать его безопасность. Могу устроить встречу, во время которой состоится обмен. Возможно, в столице Алжира. Или в любом месте по вашему выбору.

– Скажите, какова сумма выкупа, чтобы вырвать гр… моего племянника из лап этого шейха?

Эль-Хуссейн болезненно поморщился:

– Мадам, я предпочитаю не называть это «выкупом». Слишком грубое слово для обозначения сделок, которые в пустыне происходят сплошь и рядом.

– Тогда скажите, каким словом у вас обозначаются подобные сделки?

– У нас, мадам, это называется «подношением». И оно достаточно скромное. Пять миллионов франков.

Эль-Хусейн долго обсуждал с Джубар-пашой сумму выкупа. Сошлись на четырех миллионах. Увидев шато, Эль-Хусейн увеличил сумму до пяти миллионов. Для паши недосчитаться миллиона – не ахти какая потеря, как и для семьи де Врис. Конечно, в пустыне это громадное состояние, но по сравнению со здешним богатством – жалкие гроши.

– Пять миллионов? – Элизабет едва не поперхнулась бренди. – И вы называете это «скромным»? Как вижу, месье, в вашей стране скромность стоит дороже, чем в моей.

– Простите, мадам, но разве речь не идет о человеке из знатного рода? О вашем родном племяннике, владельце громадного поместья? Мне кажется, это незначительная плата за его безопасность. Убранство одной только этой комнаты наверняка…

– Вы забываетесь! – выкрикнула Элизабет.

Ее охватило внутреннее смятение. Сколько тягот она выдержала, двигаясь к своей цели! Сколько жертв принесла! Она заслуживала этого поместья не меньше, чем Поль – графского титула! И вдруг является какой-то вонючий воришка и сообщает новости о ее проклятом племяннике, которые способны все разрушить. Она рисковала всем. Но почему сейчас, когда все так близко к завершению? Не сейчас! А выкуп? И речи быть не может. Пусть Мусса гниет в плену. Если он умрет, всем будет только лучше.

А если не умрет? Насколько умны эти пустынные шейхи? Они же невежественны, все без исключения. Каждому это известно. Вдруг Мусса сумеет бежать? Что тогда? Пока он жив, угроза для нее сохраняется.

Мысли сводили ее с ума. Ей нельзя оставлять Муссу в плену. Но и платить этому мерзавцу выкуп за освобождение племянника она не собиралась. Какие еще варианты у нее оставались? Элизабет сделала несколько глотков.

Решение, пришедшее к ней, согрело ее внутри не хуже бренди.

Судьба всегда помогала ей в отчаянные моменты.

Она посмотрела на Эль-Хусейна. Тот сидел, прищурившись. Оставалось надеяться, что она в нем не ошиблась. Ей требовался человек, достойный презрения. В том, что он таков, она не сомневалась.

– По вашим словам, вы можете повлиять на шейха в интересах моего племянника. Но мне нужен совсем иной уровень влияния. Мне нужен человек, способный не только влиять, но и управлять.

– Мадам, в сложившихся обстоятельствах я могу сделать все необходимое.

– Не пытайтесь со мной играть. Я должна знать, как далеко простирается ваше влияние на шейха. Если вы и дальше будете давать мне уклончивые ответы, на этом наш разговор прекратится, и можете возвращаться в грязь, из которой выползли.

Она поставила бокал на столик и сделала вид, будто встает. Эль-Хусейну недвусмысленно показывали на дверь. И он быстро уступил:

– Уверяю вас, мадам, мое влияние очень даже велико. И ход событий подвластен моему управлению.

– Прекрасно. – Элизабет кивнула, изображая благосклонность. – Я так и думала. Подозреваю, что вы родственник того шейха, если не сам шейх.

– Муж его сестры, мадам, – улыбнулся Эль-Хусейн. – Вы…

– Я готова заплатить названную вами сумму. Всю.

– Хвала Аллаху! Мудрое решение, мадам. Теперь мне понятно, что вы печетесь о благополучии племянника и принимаете его судьбу близко к сердцу.

– В подтверждение искренности моих намерений я выдам вам пятьсот тысяч франков. Сегодня, прежде чем вы покинете мой дом.

Эль-Хусейн был изумлен. Это было больше, чем он ожидал, больше, чем отваживался мечтать. Он изменил свое мнение об Элизабет. Не настолько она умна, как кажется.

– Это очень щедро с вашей стороны, мадам. Очень мудрый поступок.

Элизабет подняла руку, останавливая поток его похвал:

– Остальное вы получите, когда наша сделка успешно завершится.

– Разумеется. Если пожелаете, вы сможете увидеть племянника.

Элизабет холодно посмотрела на него:

– Вы меня не так поняли, месье. Я не испытываю желания его видеть. Остаток вы получите, только представив доказательства, что мой племянник мертв.

Эль-Хусейн выезжал за пределы шато, едва успевая справляться с потоком мыслей.

Красивая женщина. И опасная, что делало ее еще привлекательнее. В течение всей встречи его член оставался в возбужденном состоянии, отвлекая от дел.

Что могло заставить ее принять столь необычное решение? Естественно, он выполнит свою часть договора. С удовольствием. В течение ближайших двух недель граф де Врис – или кем бы он ни был – будет мертв.

Его сердце колотилось от эпизода, произошедшего перед самым отъездом. Она попросила Эль-Хусейна обождать и прошла в соседнюю комнату. Потягивая запретный бренди, он вдруг увидел ее отражение в оконном стекле коридора. Хозяйка шато подошла к дальней стене комнаты и сняла картину. Под картиной оказался ящик, вделанный в стену. Женщина открыла ящик и вынула внушительную пачку бумаги. Эль-Хусейн быстро сообразил, что́ это за бумага. Он жадно следил за тем, как она достала нужную сумму и убрала обратно остальные деньги. Она не делала попыток таиться, поскольку не подозревала, что за ней наблюдают. У него участилось дыхание. Семейство де Врис было гораздо богаче, чем он себе представлял. Они владели несметными богатствами. Голова Эль-Хусейна кружилась от захватывающих возможностей.

Кучер провез его через Булонский лес к центру города. Эль-Хусейн решил поменять номер, в котором остановился, на более роскошный. На гораздо более роскошный. Такие номера имелись в «Отеле дю Лувр».

Париж нравился ему все больше. Замечательный город.

– Где де Врис, черт бы его побрал?! – загремел капитан Ширак, обратившись к адъютанту. – Он должен был вернуться еще три недели назад!

– Не знаю, господин капитан. Слышал, его отряд находится близ Эль-Голеа.

– Эль-Голеа! – Лицо капитана побагровело от гнева. – Это гораздо дальше, чем ему было приказано!

– Так точно, господин капитан.

– Merde! Я отправил на задание не офицера, а какого-то бродягу! Комендант в Туггурте мне голову оторвет!

Адъютант мысленно улыбнулся. Французские офицеры в этих местах не имели четких предписаний и не слишком строго выполняли приказы. Ширак разыгрывал спектакль. Скорее всего, репетировал свой доклад полковнику. Адъютант откашлялся и продолжил:

– Насколько я слышал, господин капитан, он также отказался от лошадей.

– Что-о?

– Да, месье. Он заменил их верблюдами.

– Боже мой, французский офицер, мой подчиненный, и на верблюде?! Это неслыханно! Вопреки всем приказам! Он что, стыд потерял?

Эта новость рассердила капитана уже всерьез.

– Думаю, нет, господин капитан. Но похоже, он задает жару Тамриту. Сведения об этом поступают отовсюду.

Ширак кивнул. Втайне он был в восторге. Легенда о лейтенанте росла так же быстро, как и о человеке, которого он преследовал. Поступали неподтвержденные сведения об «эксцессах», сообщения о трагических инцидентах, в которых гибли простые жители, включая женщин и детей. Но такие происшествия были платой за восстановление порядка. Вслед за ними приходили другие сведения: поддержка Тамрита местными жителями таяла, и теперь его отряд больше находился в бегах, нежели бесчинствовал. Французская винтовка оказывалась сильнее исламского меча.

– Я лишь надеюсь, что еще в этом году он даст знать о себе, – со вздохом произнес капитан, отпуская адъютанта. – Мне будет неловко признаваться полковнику, что я понятия не имею о местонахождении лейтенанта де Вриса. А когда он соизволит появиться в гарнизоне, надеюсь, он приедет сюда не на верблюде.

Глава 32

Данк, данк. Чи-ирк.

Пот. Дрожь. Холод.

Данк, данк. Чи-ирк.

Кирка ударяла в темноте по мягкому камню. Каждый удар удлинял туннель.

Движения Муссы были заученными и выверенными. Его руки привыкли к работе. Взмах кирки сопровождался перекатыванием мускулов под кожей. Кожа тоже привыкла к постоянному нахождению в воде, где он проводил все время, работая лежа. Но он так и не привык к темноте, холоду и сырым стенам, давящим на него. Он погружался в медленный, монотонный ритм движений, давно убедившись, что эти повторения позволяют ему забыть обо всем остальном. На другом конце веревки находился Абдулахи. Они работали вместе: Мусса и маленький араб из племени улед-наиль. Вместе кормили ненасытного дракона. И выдавали на поверхность больше земли, чем любая другая пара.

Данк, данк. Чи-ирк.

Данк, твак…

Опасность он услышал и почувствовал одновременно; через кирку она передалась рукам, мозг отметил угрозу, а сам Мусса инстинктивно попятился.

Вода!

Сначала появилась струйка над головой, там, где ее не должно было быть, вода вместе с песком и мелкими камешками. Струйка быстро превратилась в струю, с яростным напором бившую ему в лицо. Затем яростный поток вырвался из полости, скрывавшейся за каменной толщей. Сколько тысяч или миллионов литров скопилось в этой полости, никто не знал. Вода рвалась на волю. Казалось, она давно ждала мгновения, когда затопит Муссу вместе с туннелем.

Абдулахи обещал, что потоп заранее предупредит о себе. А получилось – один удар киркой, и вот он, потоп. Абдулахи ошибался.

Мусса закричал во всю мощь легких, стараясь предупредить напарника, но его голос потонул в реве несущейся воды. Он сделал вторую попытку и подавился водой. Кашляя, он кое-как сумел вздохнуть.

Вода стремилась заполнить туннель, уничтожая драгоценные воздушные карманы, от которых зависела жизнь Муссы. Он инстинктивно старался подняться выше потока, но это не имело смысла. Не было поверхности, куда бы он мог выбраться. Вода уносила его назад, ударяя о стены, словно куклу. Мусса вновь перевернулся на живот. Поток тащил его ногами вперед по боковому стволу, устремляясь к главному туннелю. Темнота наполнилась ревом водной стихии. Мусса не оставлял попыток закрепиться на месте, упершись ногами в стенки, как советовал Абдулахи, но ничего не получалось. Ему недоставало силы.

Не пытайся сопротивляться. Двигайся вместе с потоком!

Муссе стало нечем дышать. Вокруг была только вода. Сколько отсюда до конца? Сколько до главного туннеля? Двадцать метров? Тридцать? Мусса удерживал остававшийся воздух, хотя легкие уже жгло. Он двигал руками, ища опору и стараясь хоть как-то управлять своим перемещением. Бесполезная затея. Сила воды по-прежнему ударяла его о стенки туннеля, добавляя царапин на коже. Мусса был на грани паники.

Я не могу дышать! Я не могу дышать!

Усилием воли он отогнал страх, заставив себя думать.

Плыви к главному туннелю. Возможно, там ты найдешь воздух.

Он двигался быстро, по-прежнему лежа на животе и плывя ногами вперед. Ноги ударялись о стенки. Колени сами собой подогнулись, ибо поток завернул за угол и теперь яростно несся по главному стволу. Удар оглушил Муссу и почти вышиб последние остатки воздуха из его измученных легких. Находясь лицом вниз, он переборол инстинктивное желание сделать вдох. Жжение в легких было нестерпимым.

Он подумал о туннеле. Потолок слегка приподнимался где-то на полпути между его нынешним участком работы и шахтой к поверхности. Там произошел небольшой обвал. Возможно, в этом месте еще сохранился воздушный карман. Это место было его единственным шансом.

Переворачивайся на спину! На спину!

Работая руками, он перевернулся на спину и попытался оценить расстояние. Похоже, он совсем близок к нужному месту. Мусса раскинул руки и ноги, попытавшись остановиться. Мизинец правой ноги за что-то задел. Потом в пальце хрустнуло, и Муссу потянуло дальше. Боли не было. Он удвоил усилия. Постепенно его движение замедлилось. Наконец он остановился. Вокруг неистово бурлила вода, но теперь он хотя бы немного управлял ситуацией. Мусса приподнялся, ища носом воздух.

Нашел!

Драгоценное воздушное пространство было совсем маленьким. Мусса выплюнул воду и сделал долгожданный вдох. Его лицо почти упиралось в потолок. Еще один вдох и еще. Легкие, получившие воздух, все равно болели. Мусса сознавал: у него очень мало времени и надо решать, как быть дальше. Ждать? Возможно, наводнение быстро сойдет на нет. По рассказам его собратьев по несчастью, такое часто бывало. Но иные наводнения продолжались часами. Все зависело об объема природного водохранилища, вырвавшегося на свободу. Если ждать, он снова останется без воздуха. Если плыть дальше, возможно, он сумеет найти и другие воздушные карманы.

Поток лишил его возможности принять решение. Мусса почувствовал, как руки и ноги начинают скользить. Его снова понесло в темноту и неизвестность. Он лишь успел глотнуть воздуха и поплыл. Теперь, когда он двигался на спине, вода набивалась в нос. И опять Мусса заставил себя не поддаться инстинкту и не выдохнуть. Воздух был нужен ему весь, до последней капли. Мелькнула мысль об Абдулахи. Вдруг утонул? Но когда вода пробилась в туннель, напарник находился возле шахты. Возможно, сумел вовремя подняться по веревке. А может, остался, дергая за веревку Муссы и пытаясь его спасти. Но и в этом случае усилия Абдулахи были напрасны. Мусса давно потерял свой конец веревки.

Мысли Муссы сосредоточились на шахте. Вскоре он окажется рядом. Он вскинул руки, водя пальцами по потолку туннеля и намереваясь схватиться за веревку сразу же, как только ее нащупает. Промахнуться он не может; веревка где-то здесь. На все действия у него будет менее секунды, но, может, он сумеет схватиться за веревку, вынырнуть из воды и выбраться на поверхность.

Все произошло слишком быстро. Он нащупал веревку, но схватиться не успел. Тогда Мусса попытался уцепиться за край шахты. Его пальцы царапали по песчанику. Край обломился. Муссу понесло дальше; при этом он еще и наглотался воды. Абдулахи нигде не было.

Мусса опять замедлил свое вынужденное плавание, вывернув пятки наружу и ища, за что бы зацепиться ногами. Он напряг колени, чтобы не подогнулись. Он чувствовал, что воздух кончается. Еще несколько секунд – и он прекратит бороться с водой. Уступая требованиям легких, он глубоко вдохнет, но не воздух, а воду, после чего наступит кромешная тьма, и смерть его заберет.

И вдруг он ударился обо что-то мягкое. Босая нога наткнулась на чье-то плечо. Еще кто-то, застигнутый разливом в туннеле. Абдулахи?

Мусса не собирался надавливать на чужое плечо и не хотел тревожить этого человека. Возможно, тот нашел воздушный карман и делал то, к чему стремился Мусса: дышал, стараясь экономить воздух.

Но было слишком поздно. Мусса почувствовал руку у себя на лодыжке. Потом течение снова победило, рука соскользнула с лодыжки, и человек исчез. К этому моменту Муссе удалось сбросить скорость и остановиться. Да, здесь действительно был воздушный карман. И вновь, благодаря судьбу, Мусса стал торопливо дышать, стараясь запасти побольше кислорода, прежде чем продолжится его безумное путешествие. Мышцы напрягались, сопротивляясь яростному напору воды. Силы были на исходе. Он не знал, сколько еще сумеет продержаться. Воздух был великолепен, однако каждый вдох сопровождался чувством вины, поскольку он дышал за счет чужой жизни.

Он знал, что Абдулахи боялся воды, боялся разлива и участи утонуть в брюхе дракона. Его напарник не умел плавать. Оставалось надеяться, что смерть Абдулахи не была мучительной.

Прости меня, Абдулахи!

А затем, почти столь же внезапно, как началось, наводнение прекратилось. Мусса чувствовал, как напор воды слабеет. Ее уровень стал понижаться. Ему уже не так давило на руки и ноги. Потом уровень еще понизился, и вскоре совершенно обессиленный Мусса лежал на дне туннеля, слушая, как вода под ним несется к оазису. Он думал о том, сколько рабов оказались застигнутыми наводнением и сколько жизней оно унесло. На этом опасность не кончалась. Теперь жди обвалов. В ближайшую неделю туннель останется смертельной ловушкой.

Но я жив.

Он содрогнулся. Дрожь, начавшаяся внутри, соединилась с внешней, вызванной холодом и страхом. Надо вставать и двигаться. Мусса с трудом повернулся и пополз по туннелю, пытаясь отыскать тех, кому могла понадобиться его помощь. Каждое движение требовало чрезмерных усилий. Он заставлял себя двигаться вперед.

– Абдулахи! – крикнул Мусса.

Ответом была лишь тишина. Он продолжал обследовать туннель, двигаясь с максимально доступной скоростью. Абдулахи он нашел возле следующего ответвления. Мусса полз и вдруг коленом задел за голову напарника.

– Абдулахи!

Молчание. Мусса склонился над ним, прильнул щекой ко рту Абдулахи, стараясь понять, дышит ли тот.

И вдруг напарник закашлялся, брызгая водой и слюной Муссе в лицо.

– Сиди?

– Да, – ответил Мусса, обрадованный настолько, что ему захотелось обнять маленького араба. – Это я.

Абдулахи жадно глотал воздух.

– Жаль. Если это ты, тогда я точно не в раю. – Абдулахи помолчал, набираясь сил в темноте, где отовсюду капало. – Сегодня мы побили дракона, – выдохнул он.

– Да, побили. Нам повезло. Давай переворачивайся. Поползли к шахте, пока дракон вновь не плюнул в нас водой.

Мусса помог Абдулахи перевернуться на живот.

– Сиди, мне подумалось, что это ты пытался усесться мне на плечо. Наверное, хотел плыть на мне? – Абдулахи вновь закашлялся. – Я считал, мы с тобой договорились. Если случится наводнение, это я поплыву на тебе.

Несмотря на пережитые мучения и страх, оба дружно расхохотались.

Мусса находился в плену без малого полгода и только сейчас впервые поддался отчаянию. Причиной стал случившийся разлив. Он почувствовал, что попал в ловушку, из которой нет выхода. Поначалу он отказывался в это верить, но теперь начинал осознавать мрачную реальность.

Рабы в Тимимуне жили до самой смерти.

В то утро наводнение под знойной пустыней унесло жизни шестерых. Они единственные получили свободу.

Это не означало, что Мусса утратил бдительность. Каждое утро, по пути к кяризам, он тщательно наблюдал за окрестностями, всматривался и вслушивался во все. Каждый вечер, возвращаясь с работы, он делал то же самое. Однако жизнь в оазисе существовала как бы вне времени и отличалась предсказуемостью. Приходили и уходили караваны. Стража, вооруженная мечами и плетками из пальмовых ветвей, несла караул. Рабы трудились, ели, спали, плодились и умирали. Каждый день с минарета пять раз слышался голос муэдзина, и пять раз люди, бросив работу, простирались перед их милосердным Богом. Солнце вставало, заходило и снова вставало, и воды стекались в красный оазис Тимимун, питаемый великим драконом.

Мусса подумывал об устройстве восстания, но постоянно натыкался на пассивность рабов, обменявших свои тела на еду и кров. Лишь немногие вроде него самого обитали в хижинах, не имея права выйти за порог. Даже если кто-то из рабов и хотел сражаться, у них недоставало сил для битвы со стражниками паши и побега. У них отсутствовал смысл жизни. Они тупо проживали день за днем, двигаясь по кругу. Они кормили дракона, постоянно ожидая, что он обернется против них. Даже если они и смогут поднять мятеж, каков будет результат? Если они перебьют всю стражу и захватят поселение, да, на какое-то время оно окажется в их руках, и только. Рано или поздно стража паши все равно их одолеет. Люди погибнут, ничего не добившись.

Другие варианты были столь же сомнительными. Для побега требовались верблюды, а они все содержались внутри стен Тимимуна, куда так просто не проникнешь. Если кто-то попытается примкнуть к уходящему каравану, хозяин каравана мигом схватит беглеца и вернет Джубар-паше, поскольку все они вели торговлю с ним и стремились ему угодить. Денег на подкуп у Муссы не было. В голову приходила мысль сообщить о своем пленении туарегам. Это представлялось ему самым лучшим вариантом. Но как? Кто из местных захочет общаться с туарегами? Кто доставит его послание в запретное сердце пустыни?

Ситуация была безнадежной.

Однако каждое утро Мусса твердил себе: «Я найду способ. Я ни за что не сдамся». Он повторял эти слова, делая паузы между ударами киркой, повторял их, ползя на животе по холодному туннелю. Он произносил их, поскольку боялся уподобиться другим, чьи надежды давно исчезли, как вода в песке. Он сражался со здешним распорядком жизни, стараясь не привыкать к предсказуемости Тимимуна. И неизменно ловил себя на том, что проигрывает сражение. Он думал об очередной раздаче еды, ждал тихого вечера, с интересом прислушивался к разговорам во дворе и радовался восходу солнца. Можно вполне научиться жить в таком ритме. Можно сказать себе: «Это все, что у тебя есть, и так будет всегда». Люди же втягивались в эту жизнь, вполне хорошие люди. Некоторые вообще свихивались на кяризах, гордясь своими достижениями и забывая, что занимаются рабским трудом.

Но только не я! Я найду способ! Я ни за что не сдамся!

Так было вплоть до того утра. До наводнения. Вода схлынула, но следом накатили волны отчаяния. Правы его собратья по несчастью: из Тимимуна не сбежишь. Он закрыл глаза и погрузился в мысли о другой жизни, о той, где была Даия. Наверное, она вышла замуж и даже стала матерью. Мусса представлял, какой могла бы быть их совместная жизнь. Он мысленно видел, какого цвета у них шатер, из чего сделан и что внутри их жилища. Представлял, как могли бы выглядеть их дети.

Он мысленно создавал целые дни, проводимые с Даией, продумывал каждую мелочь, каждое слово в их разговорах. Даия сопровождала его, когда он объезжал лагеря вассалов. По вечерам они вдвоем сидели у шатра и смотрели на заходящее солнце. Они перемещали лагерь сообразно времени года и необходимости смены пастбищ, подчиняясь извечному ритуалу туарегов. Он подарил Даии большую белую лошадь – удивительного красивого арабского скакуна, – на котором она носилась, словно ветер.

Мысли обо всем этом не были пыткой. Они были наслаждением. Они спасали его рассудок.

– Эй, туарег! Ял-ла! Просыпайся! Идем!

Он просыпался медленно, цепляясь за сон, но чей-то сапог жестоко пнул его в бок. Мусса открыл глаза и, моргая, сел. Сейчас ночь или день? Этого он не знал. Он знал, что спал и видел сон.

Разбудил его стражник Атагум.

– Чего надо?

– Идем, я сказал. И поживее!

Монджо, Махмуд и Абдулахи тоже проснулись. Значит, Атагум явился ночью или поздним вечером.

– Фи ’эйх! – простонал Абдулахи. – Что случилось?

– Не твое дело! – рявкнул Атагум.

Мусса встал. От покалеченного пальца на ноге исходили волны боли. Саднила ободранная кожа. Вместе со стражником он покинул хижину и вышел во двор поселения. Рабы сидели кучками у костров, смеясь и негромко переговариваясь. Они едва ли заметили его появление. Атагум толкал его в спину плеткой. На боку стражника висел меч. В другой руке Атагум держал факел. Не в пример другим стражникам, он был рослым и крупным, отличался силой и держал ухо востро. Он никогда не терял бдительности, не оставляя пленным ни малейшей возможности сбежать.

Они вышли из поселения и по длинному проходу двинулись к воротам оазиса. В других поселениях тоже горели костры. В стены через равные промежутки были воткнуты зажженные факелы. По приказу Атагума караульные открыли ворота и провели его и Муссу внутрь. Мусса жадно смотрел по сторонам, выискивая ориентиры, которые однажды могут пригодиться. Его вели по немыслимому лабиринту улочек. Часть из них была крытой, над другими блестели звезды. Улочки походили одна на другую, и он быстро запутался. Да, отсюда без посторонней помощи не выберешься. Наконец они добрались до самой северной касбы, где находилась резиденция Джубар-паши. По широкой лестнице они поднялись на веранду. У дверей стояли сонные стражники, вооруженные мечами. Атагум что-то сказал, и один из них прошел внутрь.

Увитая плющом веранда выходила в большой сад на склоне, полого спускавшемся в сторону оазиса. Мусса услышал журчание воды под деревьями. Это была вода из кяризов, услаждавшая и облегчавшая жизнь тем, кто здесь обитал. Вода, купленная жизнью рабов. Теплый ветерок приносил на веранду запахи оазиса. Закрыв глаза, Мусса глубоко вдыхал ароматы сирени, фиалок, цветков абрикосов и груш. Его ноздри ловили не только запахи цветов и фруктов. Где-то готовилась пища, сдобренная специями. Что именно, он не знал, но проснувшийся желудок заурчал. Откуда-то донесся аромат духов, прекрасный тонкий аромат женщины. Сквозь кроны пальм блестели звезды. Какой прекрасной и удивительной была жизнь за пределами его хижины! Ему нравилось стоять на поверхности земли и вдыхать запахи позднего вечера.

Вернулся стражник.

– Входите.

Атагум толкнул его плеткой, и они вошли. Мусса заморгал. Он попал в приемный зал паши. Освещение здесь было приглушенным. Откуда-то доносилась музыка. Играли на струнном инструменте, но на каком – он не мог определить. В другом конце зала в сумраке угадывались силуэты женщин, облаченных в паранджу. Смеясь и щебеча, женщины покидали зал через другую дверь. Судя по всему, у паши только что закончился прием. На полу стояли подносы с недоеденными угощениями. Пищи на них было больше, чем рабы поселения получали за целую неделю. Мусса жадно пожирал глазами содержимое подносов. За время плена он еще ни разу не ел досыта.

Паша восседал на бархатных подушках и смеялся, слушая человека, сидящего рядом. Этого человека Мусса узнал сразу. Ему вспомнилась их предыдущая встреча, когда тот его избил. Эль-Хусейн. Посол. Рядом с подушками стоял графин с янтарной жидкостью. Бренди, привезенный Эль-Хусейном из Франции, чтобы потрафить своему шурину. На этот вечер оба притушили праведное пламя ислама и наслаждались запретным напитком неверных. Паша и его родственник были слегка пьяны. Поначалу оба не замечали появления Муссы. Мусса стоял, чувствуя, как Атагум дышит ему в затылок. Через какое-то время паша взглянул на пленного и увидел, как он с жадностью смотрит на еду.

– Почему бы не кинуть псу кость с нашего стола? – произнес паша и театрально махнул рукой. – Сегодня вечер щедрости. Время, когда кое-что от изобилия Аллаха перепадет тому, кто сделал это возможным. Ты согласен, Хусейн?

Эль-Хусейн был осторожнее паши. Даже разгоряченный бренди, он предпочитал видеть Муссу в цепях. Он помнил, как туарег ударил его коленом в пах.

– Ничего ему не надо, повелитель, кроме скорого конца. Пусть стоит там, где стоит.

– Чепуха! Разве не написано, что щедрость – это путь милости Аллаха? Пусть поест! Атагум!

– Чего изволите, повелитель?

– Развяжи ему руки, чтобы мог угоститься объедками. Сам встань рядом. Если он вздумает не только есть, убей его!

Атагум развязал пленному руки. Мусса растер онемевшие запястья. Глядя на еду, он шагнул к подносам, но потом остановился, вызвав изумленный взгляд Джубар-паши.

– Ты не голоден? Вас так хорошо кормят в поселении? Надо будет всем вам урезать порции.

– Меня не привлекает пировать у тебя.

Джубар-паша удовлетворенно засмеялся:

– Как меня забавляет дерзость благородного раба! Сколь великолепная порода у этого полукровки! Ты прекрасно носишь одежды высокомерия. Они тебе к лицу!

– Ты распорядился привести меня сюда не для того, чтобы накормить.

Глаза паши сверкали от выпитого бренди и хитроумного плана, близкого к завершению.

– Да, Мусса де Врис. Или назвать тебя графом де Врисом? Ты совершенно прав. Я распорядился привести тебя сюда не для того, чтобы накормить. Тебя сюда привели, чтобы убить.

Мусса оцепенел. Граф де Врис! Никто и никогда его так не называл. Откуда паша узнал? Все это время он считал себя обыкновенным пленником, случайной жертвой засады в пустыне. Каким же он был наивным! Его захватили в плен не просто так. Все оказывалось гораздо сложнее. Мусса почувствовал у себя на плече руку Атагума. Стражник не терял бдительности и подмечал любую мелочь в его поведении.

Паша тоже заметил его инстинктивную реакцию.

– Тебе нечего бояться, граф. Заверяю тебя: все произойдет быстро. Я человек гуманный, даже по отношению к неверным. Особенно к таким! Ты же, получается, дважды неверный. Французский неверный. Поди христианин? – (Мусса не ответил.) – И туарегский неверный. Как жаль, что обе половины при соединении дали пустоту! Был бы правоверным мусульманином, оказался бы в раю, рядом с самим Пророком. Ты ведь творишь такое благородное дело для дома ислама, не ударив палец о палец.

Эль-Хусейн насторожился. Паша был излишне разговорчив. Французский бренди развязал ему язык. Надо его предостеречь.

– Правитель, мне не кажется разумным сообщать ему…

– А какая разница? – отмахнулся паша. – Какие воспоминания могут быть у покойника? Думаешь, он вспомнит, что его предали?

– Ты говоришь загадками, – сказал Мусса.

Паша торжествующе на него посмотрел:

– В этом, туарег, нет ничего загадочного. Да, тебя предали. И не один раз, как простого смертного, а многократно, как предают короля! Какое вероломство, причем от своих же! Признаюсь, мне больно видеть, когда соплеменники так скверно относятся к нему… Соплеменники с двух сторон. Я все время забываю, что имею дело с полукровкой. – Джубар-паша глотнул прямо из графина и вытер рот рукавом. – Человек перед смертью должен знать, как много или мало он значил в жизни. Получается, ты вообще ничего не значил. Тех, кто желает твоей гибели, очень много. А какую громадную сумму они готовы за это заплатить! Естественно, я не согласен с бессмысленным умерщвлением человека. Даже полукровки. Ты мог бы приносить мне пользу, работая на моих кяризах. – У паши мелькнула мысль, заставившая его усмехнуться. – Ты только представь себе иронию! Не далее как днем я приказал высечь устроителя кяризов за то, что он едва не погубил тебя. Это противоречило указаниям, которые были ему даны, и имело бы самые отвратительные последствия.

Мусса с нескрываемым удивлением посмотрел на пашу.

– Да, я знаю о разливе. Я знаю обо всем, что происходит с тобой. Я тщательно следил за тем, чтобы ты, Мусса де Врис, оставался в живых. Но я всего лишь простой житель пустыни. А теперь я должен подчиниться ветрам убеждения.

– Правитель, – вновь прервал пашу нервничающий Эль-Хусейн, – прошу меня простить, но этого достаточно.

Джубар-паша вздохнул и снова припал к графину.

– Да. Пожалуй. – Он указал на еду. – Жаль, что не хочешь поесть. Пища у меня вкусная. Теперь ею будут лакомиться козы. А вороны полакомятся тобой. Время настало. Атагум, свяжи его!

Рослый стражник мигом повиновался, подошел к Муссе со спины и взял его за правую руку.

Мусса действовал не раздумывая. С молниеносной быстротой он повернулся и ударил великана в ухо. Скользящий удар ошеломил Атагума, но особого вреда не причинил. Атагум взмахнул пальмовой плеткой, по-прежнему находившейся у него в руке. Мусса отскочил, но плетка задела ему плечо, и шипы распороли кожу. Он схватился за другой конец плетки и, не обращая внимания на шипы, впившиеся в ладонь, что есть силы дернул. Атагум на какую-то секунду потерял равновесие и опрокинулся, ударившись лицом о подставленное колено Муссы. Что-то зловеще хрустнуло. Атагум взревел и тяжело рухнул на пол. Мусса стремительно повернулся к паше. Разинув рот от неожиданности, Джубар лихорадочно пытался вытащить из поясных ножен кинжал. Эль-Хусейн торопился встать на ноги и дотянуться до своего оружия. Стражники в дальнем конце зала с воплями бросились к Муссе. Дверь у них за спиной открылась, и в зал вбежал еще один стражник. Снаружи доносились крики и шарканье ног. Мусса перепрыгнул через подносы с едой и ударом опрокинул Эль-Хусейна на спину. Паша не был бойцом, его пухлая рука все еще шарила в складках халата, пытаясь нащупать кинжал. Мусса мгновенно оказался у него за спиной и вырвал из руки кинжал, богато украшенной драгоценными камнями. Одной рукой Мусса обхватил шею паши, другой приставил кинжал к его горлу. На все это у Муссы ушли считаные секунды.

– Еще хотя бы шаг – и он умрет! – крикнул Мусса стражникам, которые были совсем рядом, размахивая мечами.

Джубар-паша испуганно сопел. Хватка Муссы едва позволяла ему дышать. Стражники неуверенно попятились.

– Мечи на пол! – приказал им Мусса.

Они быстро повиновались.

Мусса взглянул на Эль-Хусейна:

– Отдай мне пистолет из твоего пояса. – Рукоятку пистолета он видел еще в прошлый раз, когда Эль-Хусейн его избивал; родственник паши хмурился, но не двигался с места. – Быстро!

Эль-Хусейн все еще колебался. Мусса царапнул кинжалом по мясистой шее Джубар-паши, пустив кровь.

– Дурак, отдай ему пистолет! – прохрипел Джубар-паша.

Эль-Хусейн полез за пояс и, достав пистолет, протянул Муссе.

– Ты никуда отсюда не выберешься… – начал было он.

– Заткнись! – Мусса знал: надо действовать быстро, пока люди паши не очухались и не объединились против него. Он наклонился к уху паши. – Вели стражнику привести пятнадцать верблюдов. Откормленных и хорошо отдохнувших. И принести еды. Еще воды, чтобы хватило на двадцать дней. Кроме этого, оружие. Винтовки и пистолеты с патронами. Все это должно быть готово через тридцать… через двадцать минут и ждать нас у ворот. Скажи ему, Джубар-паша, да так, чтобы послушался. От этого зависит твоя жизнь. – (Паша шмыгал носом и хныкал.) – Говори!

– Сделайте так, как он сказал, – прохрипел паша, торопливо отдавая распоряжения.

Начальник стражи мысленно молился за себя и свою семью. Случившееся могло стоить ему головы. Он бросился выполнять приказ.

– Снимай одежду! – бросил Эль-Хусейну Мусса.

– Что?

– Ты слышал что. Разденься и отдай мне свою одежду!

Лицо Эль-Хусейна потемнело от унижения. После выпитого бренди руки плохо его слушались. Он снял богатый халат, шелковую рубашку и остановился, когда остался в мешковатых штанах. Без роскошного наряда его костлявая фигура выглядела жалко. Он дрожал от прохладного вечернего воздуха.

– Раздевайся догола!

Эль-Хусейн неохотно подчинился и теперь стоял совершенно голым. Мусса ненадолго убрал руку с шеи паши, чтобы подхватить одежду. В другой руке он держал пистолет.

– Тюрбан тоже снимай!

Эль-Хусейн медленно размотал ткань тюрбана и подал Муссе.

Мусса торопливо обернул себе голову. За все время, проведенное в Тимимуне, он впервые вновь почувствовал себя цельным. Его лицо было прикрыто, и внутри забурлила надежда. Вид голого, съежившегося Эль-Хусейна вызывал у него улыбку.

– А ты, посол, человек скромный, – сказал он. – И не напрасно.

Упираясь дулом пистолета в затылок паши, он поднял Джубара на ноги.

– Иди! – скомандовал он, толкнув пленного; оба переступили через подносы с едой; подойдя к лежащему Атагуму, Мусса пнул его ногой. – Вставай! Пойдешь с нами!

Атагум с трудом поднялся. Он стонал. Его рот превратился в кровавое месиво.

– Меч оставишь здесь.

Атагум послушно бросил оружие на пол.

– Веди нас в мое поселение, – приказал Мусса. – И не вздумай ошибиться поворотом, иначе твой хозяин умрет. Давай шевели ногами!

Атагум взглянул в испуганные глаза паши, затем на дуло пистолета у хозяйской шеи и кивнул.

– Пойдешь за ним! – велел Эль-Хусейну Мусса.

Посол обомлел от ужаса:

– Я не пойду голым по улицам, как обычный раб.

Мусса полоснул его дулом по щеке, расцарапав ее до крови. Эль-Хусейн ахнул, но двинулся вперед.

Процессия подошла к дверям, миновала веранду и спустилась по лестнице. Стражники послушно расступались. Еще одна небольшая группа стражников находилась у прохода, ведущего к оазису. Кое-кто из них был вооружен кремневыми ружьями. Мечи имелись у всех.

– Скажи им, чтобы отошли в сторону, – обратился к паше Мусса. – Если хоть кто-то выстрелит, я тоже буду стрелять. Они могут промахнуться. Я бью без промаха.

– Дурачье, отойдите в сторону! – заорал паша. – И не суйтесь! Слышите?

Стражники растворились в проходе, беспрепятственно пропустив Муссу и его пленных. Немногочисленные прохожие с любопытством смотрели на процессию. Кто-то даже опускал на землю корзины, которые нес, и удивленно ахал, видя пашу. Мусса вел пленных быстрым шагом, прикрываясь грузным телом паши, как щитом. От Джубара разило алкоголем. Паша обильно потел, и в запахе пота отчетливо ощущался его страх. Вскоре они достигли ворот. По приказу Атагума ворота открыли, и процессия двинулась к поселению Муссы. Джубар-паша шумно дышал. Его тело давно отвыкло от таких усилий.

– Дай мне передохнуть, – несколько раз просил он.

Мусса молча толкал его дулом в шею, заставляя идти дальше.

Они подошли к воротам поселения и остановились под факелом, прикрепленным к воротному столбу.

– Приведи остальных из моей хижины! – потребовал у Атагума Мусса. – Если через три минуты не вернешься, твой хозяин умрет.

Атагум без пререканий прошел через ворота и скрылся в темноте. Несколько стражников внутри поселения недоуменно смотрели, не понимая, что происходит.

Атагум не замешкался. В сумраке Мусса едва различал лица товарищей.

– Что это? – спросил Абдулахи, протирая заспанные глаза. – Чего от нас надо?

Вместе с Монджо и Махмудом он подошел туда, куда указывал Атагум, – к двоим мужчинам, ждавшим у воротного столба. Глаза Абдулахи стали размером с блюдца, когда он узнал в темноте пашу. Увидев пистолет, приставленный к затылку паши, Абдулахи разинул рот. Рядом с пашой стоял какой-то костлявый голый человек и дрожал от ночной прохлады. Этого Абдулахи не знал. Его больше занимал человек с пистолетом. Тусклый свет факела не позволял увидеть лицо этого человека.

– Наше время пришло, – сказал Мусса сквозь ткань своего импровизированного тагельмуста. – Паша настолько любезен, что согласился нас сопровождать. Вы готовы отправиться с нами?

Абдулахи от изумления чуть не рухнул на землю.

– Сиди?

– Отличная работа, туарегский пес! – громко засмеялся Махмуд и, подойдя к паше, плюнул тому в лицо.

– Не сейчас, – осадил его Мусса. – Надо торопиться. Нельзя терять ни минуты.

Мусса развернулся и направился обратно к воротам Тимимуна. Абдулахи и Махмуд без колебаний последовали за ним. Пройдя пару шагов, Абдулахи обернулся:

– Монджо! А ты чего ждешь?

Человек из народа хауса стоял не шевелясь. Пришлось остановиться и Муссе.

– Монджо! Другого шанса у тебя не будет.

– Однажды я тебе уже сказал. Мне некуда идти. Лучше, чем здесь, не будет. Зато полно мест хуже этого.

– Идем со мной. Я сумею тебя защитить. Не будь глупцом! Здесь ты так и так не сможешь остаться. Тебя наверняка убьют. Идем же!

Монджо еще немного постоял, затем мотнул головой, пробормотал короткое ругательство и двинулся следом.

Верблюды уже ждали на выходе из оазиса.

– Монджо и Махмуд, проверьте, в каком они состоянии! – распорядился Мусса. – Абдулахи, удостоверься, что воды и пищи хватает.

Все трое бросились выполнять его приказ, открывая мешки, ощупывая седла и верблюжьи горбы. Потом забрали приготовленное оружие. Паша выполнил все условия Муссы.

– Вам отсюда не убежать, – едва отдышавшись, заявил Джубар. – Мои люди еще до конца ночи разыщут вас.

– И тебя тоже, Джубар-паша. Неужели ты думаешь, что в дороге я упущу шанс показать тебе туарегское гостеприимство?

– Ты этого не посмеешь! – брызгал слюной паша. – Я не поеду!

– Поедешь!

Мусса подозвал начальника стражи. Вид у того был просто жалкий. Он сознавал, что не сумел защитить хозяина и теперь поплатится за это жизнью. Мусса взвел курок и приставил пистолет к виску паши. Слова, произносимые Муссой, звучали резко и громко, чтобы слышала вся охрана:

– Паша решил нас сопровождать. Мы будем тщательно следить за вами. Если кто-то вздумает последовать за нами хотя бы на расстоянии десяти лиг, я об этом узнаю, и тогда твоему хозяину конец. Ты понимаешь?

– Понимаю, – коротко ответил начальник.

– А тебе бы стоило что-нибудь надеть, – сказал Эль-Хусейну Мусса. – Выглядишь дурак дураком.

Голый посол холодно посмотрел на него.

Спутники Муссы забрались на верблюдов. Мусса взял в левую руку поводья первого верблюда и, продолжая держать пистолет у затылка паши, вывел процессию за ворота оазиса. Их дальнейший путь лежал вверх по склону, мимо поселений, в темноту пустыни. Несколько раз Мусса останавливался и оглядывался. У стен повсюду теснились люди, но никто не делал попыток следовать за беглецами. Отойдя на достаточное расстояние и убедившись, что ни один стрелок, способный послать вдогонку пулю, их уже не видит, Мусса остановился и убрал пистолет за пояс. Он связал Джубар-паше руки и велел садиться в седло. Жирный, обрюзгший Джубар-паша кряхтел и сопел. Он привык к паланкину и забыл, когда ездил на верблюде.

Кое-как усадив пашу в седло, Мусса забрался на своего мехари и поднял голову к небу. Там сияли мириады звезд, обещая перемены. Вокруг простиралась пустыня. Ему захотелось громко засмеяться.

Мы свободны!

Мусса позволил себе немного насладиться новым ощущением. Затем дернул поводья и повел свой маленький караван в ночь.

Муссе пришлось пустить в ход весь свой дар убеждения, чтобы не дать товарищам расправиться с Джубар-пашой раньше времени. Находясь в рабстве, каждый часами изобретал изощренные пытки для человека, вдруг оказавшегося их пленником. Ослушаться Муссу они не смели и потому изводили пашу разговорами.

Когда проезжали мимо колодца, Абдулахи бросил туда камешек. Все слышали тихий всплеск.

– А вот ты будешь громыхать, как каменная глыба, – весело сказал Абдулахи, ткнув пашу в объемистый живот. – Плавать-то умеешь?

– Топить не будем. Сдохнет слишком быстро, – сказал Махмуд, доставая нож. – Есть способ поинтереснее. Давайте скармливать его воронам. По кусочку. Пусть следит за своим исчезновением.

Абдулахи радостно засмеялся:

– При таких телесах ему долго придется смотреть. Сиди, как тебе такой план?

Мусса покачал головой:

– Он нам еще может понадобиться. От мертвого нам никакого толку.

– Нам заложники не нужны, – сплюнул Махмуд. – При такой бешеной скорости, какую ты избрал для нас, преследования можно не опасаться! Недаром туарегов называют безумцами.

Они ехали почти сорок часов, часто меняя верблюдов, прежде чем устроили привал. У Махмуда ломило поясницу. Он недооценивал своих берберских соплеменников на юге. Туареги были удивительным народом. Но даже по туарегским меркам их путешествие было необычным. Мусса вел караван через плато, двигаясь от Тимимуна на юго-восток. Казалось, он не испытывал даже признаков усталости. Путь был далеко не самым легким, однако Мусса считал такой путь наиболее безопасным. Здешние холмы были каменистыми, что затрудняло преследование. Он намеревался обогнуть Ин-Салах, который вскоре наполнится людьми паши, и двигаться прямиком к Араку, где туареги устраивали свои осенние лагеря.

Невзирая на столь бешеную скорость передвижения, Мусса не позволял себе расслабляться.

– Свобода мне гораздо милее, чем месть, – сказал он. – Прежде чем отдать вам пашу, я должен убедиться, что за нами нет погони.

– Месть так же сладка, как и свобода! – прорычал Махмуд, но возражать не стал.

Больше всех пашу тревожил Монджо. Этот чернокожий из народа хауса почти не открывал рта и лишь часами пристально смотрел на Джубара. Лицо Монджо оставалось бесстрастным, а темные глаза – непроницаемыми. Все время паши занимали опасения насчет чернокожего. О Монджо он забывал, только когда ломота во всем теле становилась невыносимой. И тогда он стонал.

Когда ели, пищу паше приносил Мусса. Остальные не собирались кормить пленного.

– Я хочу знать имена моих предателей, – сказал ему Мусса.

– Я тебе ничего не расскажу.

– Что ж, ты слышал слова мавра. Если не начнешь говорить, я дам ему полную свободу в обращении с тобой.

Паша с нескрываемым испугом посмотрел на Муссу:

– А если я тебе расскажу?

– Я тебя отпущу, когда настанет подходящее время.

– Как я могу тебе доверять?

– Ну и позабавил ты меня своим вопросом! – засмеялся Мусса. – У тебя попросту нет выбора. Но я привык держать данное слово.

Джубар-паша не стал затягивать с решением. Он начал рассказывать.

Еще через три дня Мусса счел, что подходящее время настало. Он подошел к одному из вьючных верблюдов, достал гербу с водой и небольшой мешок фиников. Затем развязал паше руки и отдал воду и еду.

– Ты свободен, – объявил Мусса.

– Ты освобождаешь этого борова?! – взорвался Махмуд. – Подумай хорошенько! Лучше отдай его мне!

– Нет. Он мой пленник. Я вправе поступить с ним, как захочу.

– Это так, – согласился Абдулахи, понимая замысел Муссы.

Монджо лишь кивнул.

Поначалу Джубар-паша возликовал. Он развернул своего мехари на север. Потом призадумался. Здесь не пустыня, где еще можно выбраться по следам. До ближайшего колодца сорок лиг, причем паша сомневался, что сумеет туда попасть. Находить дорогу он не умел.

– Ты с ума сошел! – заверещал он. – Ты не все продумал. Мне нужно больше припасов, больше воды. Иначе я не выживу. Куда я поеду? Что буду делать один?

Мусса пожал плечами:

– Можешь оставаться с нами, но теперь я тебе не защитник. Пусть мои друзья позаботятся о твоих нуждах. Я могу лишь дать тебе свободу. Это все, что ты от меня получишь, и это больше, чем ты заслуживаешь.

Верблюд Муссы поднялся с колен. Четверо бывших рабов и их караван двинулись дальше. Испуганный и потерянный Джубар-паша остался сидеть на своем мехари. Он следил за беглецами, пока те не исчезли из виду.

– Слишком ты мягкосердечный, туарег, – проворчал Махмуд, когда они снова взяли бешеный темп, двигаясь к Араку.

– Возможно, – согласился Мусса.

– Мягкосердечный? – переспросил Абдулахи и фыркнул. – У этого борова будет предостаточно времени, чтобы познакомиться со смертью. И сдохнет он точно так же, как если бы ты скармливал его воронам.

– Да, – сказал Монджо. – Только намного медленнее.

Глава 33

Поль слушал приглушенные крики, доносившиеся из пещеры, где Мессауд допрашивал пленного.

Он знал, что они едва не накрыли Тамрита. Поль чувствовал его присутствие. Тамрит потерял бдительность. Следы его верблюдов были свежими. Вместо бегства минувшим вечером мятежник устроил себе отдых. Он услаждал себя чаем, полагая, что его преследователи, подобно всем неверным, ленивы и изнежены.

Тамрит недооценил лейтенанта де Вриса.

Спускалась тьма, и нападавшим было плохо видно в дыму выстрелов и возникшем хаосе. Пещера имела два входа. Тамриту повезло: он со своим окружением и большинством отряда находился в дальнем конце. Уйти удалось всем, кроме одного.

Отряд ворвался в пещеру, когда стрельба стихла. Насчитали восемь тел мятежников, вооруженных кто мечом, кто винтовкой.

Но в той же пещере люди Поля нашли и другие тела: шестерых женщин и четверых детей, прятавшихся в темном углу. Огонь, дым, пули – погубить их могло что угодно. Поль не стал осматривать тела; достаточно, что все десять были мертвы. Они находились внутри вместе с воинами джихада. Они не размахивали флагом капитуляции, не умоляли о пощаде и вообще никак не обозначили своего присутствия. Они только прятались. А потом погибли.

Поль заметил, что у него дрожит рука. Желая унять дрожь, он стиснул винтовку. Надо что-то съесть, но еда не лезла ему в горло. Его одолевала усталость, однако об отдыхе не было и речи. Он приближался к переломному моменту, и все внутри его дрожало столь же сильно, как и руки. В глазах – лихорадочный, почти неистовый блеск. Поль зажмурился, чтобы не смотреть на валяющиеся тела.

Кем они были? Женами и детьми мятежников? Кочевниками? Теперь уже не узнаешь. Мертвые не расскажут о себе. За ними никто не придет. И сообщить об их гибели некому.

Но так ли это важно? Вокруг было столько хаоса, столько безумия. Все равно никто бы не узнал.

Он без конца повторял себе эту фразу. Все равно никто бы не узнал.

Были и другие примеры: один раз в деревне, другой – когда наткнулись на караван. Погибли виновные и те, кто ни в чем не виноват.

Я на войне. Это сделала война.

Он спал всего по часу в сутки, реже по два. Больше не получалось. Он преодолевал большие расстояния. Доводил себя до полного изнеможения. Иногда чувствовал, как внутри все переворачивается, но отступить не мог. Солдаты не должны видеть его слабость. Он не позволял снисхождения ни себе, ни другим.

Пустыня – жестокое место. Спросите туарегов про зверские убийства. Спросите туарегов о милосердии.

Крики пленного становились все слабее и через какое-то время смолкли.

Из пещеры вышел Мессауд. Его лицо было испачкано чужой кровью вперемешку с сажей. Сержант достиг нагромождения камней, где его ожидал Поль.

– Пленный мертв, господин лейтенант. – (Поль безучастно кивнул.) – Он говорил, что Тамрит и остальные головорезы держат путь в Арак. Думаю, это правда. Ему уже было не до вранья.

– В Арак? – переспросил Поль, впервые услышав это название.

– Это в Муйдирских горах. Ахаггарское плато, господин лейтенант. Туарегские племена устраивают там свои зимние лагеря. Это хорошая новость. Арак находится достаточно далеко. Должно быть, Тамрит устал от нашего преследования и решил скрыться в безопасном месте.

Поль окинул взглядом соседние холмы. Ахаггар. Туареги.

– Значит, Арак.

– Да, господин лейтенант. Досадно, что мы их не прихлопнули, но наша миссия была успешной. Мы отогнали их от французских поселений. Угроза устранена. Капитан будет доволен.

Поль покачал головой:

– Зато я недоволен, Мессауд. И погоня за Тамритом отнюдь не закончена.

– Но куда же дальше, господин лейтенант? Они бежали. Мы не можем их преследовать. Не до Арака же за ними гнаться. Это очень далеко на юге. Малеш, мактуб. – Сержант пожал плечами, дальнейшая погоня казалась ему немыслимой.

Поль смотрел на дым, поднимающийся из входа в пещеру. Легкий ветер нес дым на юг, в пустыню, где он растворялся и исчезал. Поль почти мог потрогать струйки. «Моя цель, как этот дым, – подумал он. – Я почти касаюсь ее!»

У него получится. Он знал, что сможет. Его солдаты были крепкими, выносливыми и хорошо вооруженными. Их не захватишь врасплох, не возьмешь превосходством в оружии. А если он ошибается? Если он потерпит поражение, если в Араке его ждет смерть? Да, даже если его смерть была неминуема. Он не боялся смерти. Вместе с ней наступит избавление от безумия. Смерть восстановит его честь. Он умрет, выполняя свой долг.

– Мессауд, подготовь людей к выступлению. Тамрит сейчас будет двигаться медленнее. Он не ждет, что мы погонимся за ним в Ахаггар.

Мессауд посмотрел на лейтенанта так, словно тот перешел все допустимые границы. Алжирец с наслаждением убивал туарегов, сенусситов и прочую нечисть, но вовсе не горел желанием глупо погибать из-за фантазий командира.

– Прошу прощения, господин лейтенант, но они действительно не ждут погони, поскольку знают, что с нашей стороны было бы безумием даже пытаться это сделать. Никто из нас не забирался в такие дебри. Не знаю, согласятся ли солдаты. Нам таких приказов не отдавали. У нас и карт нет.

– Я отдаю такой приказ, Мессауд, а в картах я не нуждаюсь. Скажи солдатам, что каждый, помимо жалованья, получит по десять тысяч франков из моего кармана. А тем, кому недостает мужественности, я разрешаю вернуться в Уарглу.

Мессауд отправился к солдатам и вскоре вернулся:

– Господин лейтенант, только четверо согласились на деньги. Остальные хотят домой.

Поль рассеянно смотрел на дым:

– Сто тысяч.

На этот раз только шестеро из двадцати предпочли вернуться в Уарглу. Одним из шестерых был Мессауд. Перед расставанием Поль отдал ему последний приказ, касавшийся погибших в пещере:

– Сожги их тела!

– Но, господин лейтенант, они мусульмане. Сожжение тел не даст им попасть в их рай.

– Мессауд, я сказал: сожги тела. Пусть и другие мусульмане последуют за ними, подвергая опасности свои души.

Мессауд решил, что лейтенант де Врис и впрямь перешел все границы жестокости. Однако приказ есть приказ, и тела были сожжены.

Арак пробуждал в ней воспоминания об Анри.

Каждый год, когда скудные дожди заставляли туарегов перемещаться туда со своими верблюдами, козами и шатрами, Серена заново переживала их первое путешествие по волшебным землям близ Арака. Воспоминания сохраняли яркость: воздушный шар над дюнами, падение воздухоплавателей, мгновенно вспыхнувшая любовь к Анри, опасность, исходящая от Тамрита, ночь их первой близости. Сладостными были все ее воспоминания об Анри, но Арак стоял на первом месте.

Ее маленький караван двигался по глубокому ущелью под нависающими скалами. Мягкий свет раннего утра торопился достичь песка на дне высохшей речки, по руслу которой они передвигались. Стук козьих копыт отдавался легким эхом, отражаясь от окрестных утесов. Серена осматривала скалы в поисках аудадов – диких баранов с закрученными рогами и всклокоченными бородками. Если их много, значит дожди были обильными. Можно устраивать охоту с копьями, и у туарегов на весь сезон будет достаточно мяса. А если мало, жди трудной зимы. Тогда придется разделяться на много мелких лагерей, чтобы всем хватило пастбищ для верблюдов и коз.

Серена ехала в Арак рано, поскольку у Даии близились роды. Ей хотелось, чтобы молодая мать спокойно добралась до места и успела отдохнуть. Взяв восемь детей и дюжину рабов, Серена выехала из своего лагеря близ Абалессы. Мужчины тем временем завершали дела с вассалами, поселения которых были раскиданы повсюду, а также с остающимися рабами. Мужчины ее дуара появятся здесь через неделю, а то и дней через десять. Обычно мужчины только мешали разбивать и обустраивать лагерь.

Люфти ехал впереди, высматривая наиболее удачное место для лагеря. «Хороший человек», – думала о нем Серена. Повезло Муссе с таким рабом. Узнав о смерти Муссы, Люфти сразу же пришел к ней. Она знала, что раб боготворил сына.

– Если желаешь, я буду служить тебе и твоим близким, как служил хозяину, – сказал он. – Хозяин наверняка захотел бы, чтобы я находился рядом с тобой.

Поначалу Серена отказывалась верить в правдивость письма Махди. «Что-то во всем этом не так», – твердила она себе. По вечерам она поднималась на скалы, окружавшие лагерь, и смотрела на север – не покажется ли знакомая фигура Муссы, возвращающегося домой из очередного похода. Она упрямо отказывалась признать, что сын мертв. И возьми она Люфти к себе, это выглядело бы предательством ее веры в то, что Мусса уцелел. Приняв раба, она тем самым признает: да, Муссы больше нет. И потому Серена отказалась от предложения Люфти.

Но проходили месяцы, а Мусса не возвращался. Ни караваны, ни отдельные путники ничего не знали о нем. Никто из вассалов его не видел. На свадьбе Махди и Даии племянник кое-что рассказал ей. Немного, но достаточно, чтобы разбить ее надежды. Оптимизм Серены иссяк, и она погрузилась в беспросветное горе. Любая мать хотела умереть раньше своих детей, любая жена – раньше своего мужа. Она же пережила и мужа, и сына. Это противоречило естественному порядку вещей. Это было несправедливо. Она потеряла всех, кто ей дорог: сначала Анри, потом ее брата-аменокаля и теперь Муссу. Долгие, одинокие ночи Серены наполнились слезами, которых никто не видел.

Серена была сильной женщиной; ее горе не притупится, но она не позволит горю парализовать себя. Наконец она согласилась на предложение Люфти. Вместе с рабом в жизни Серены появилась его жена Шади, которую когда-то Мусса выкупил, чтобы Люфти смог на ней жениться, и их малолетний сын Рисса. Прибавилось и животных Муссы, за которыми ухаживал Люфти. В одночасье эхен Серены претерпел разительные перемены. Она обрадовалась многочисленным занятиям, отвлекавшим от тягостных дум, и не жалела времени, играя с Риссой.

За эти месяцы она прониклась любовью к Даии. Ее всегда занимал вопрос о том, насколько близки были ее сын и Даия. Весть о смерти Муссы потрясла молодую женщину ничуть не меньше самой Серены. Даия оплакивала Муссу, но совсем не так, как оплакивают просто хорошего друга. Серена не расспрашивала о подробностях. Ее это не касалось. Ей хватало, что Даия всегда с нежностью говорила о Муссе. Они с Сереной часто сидели у костра, смеялись и плакали, вспоминая манеры Муссы и его юмор, и незаметно сдружились. Ребенок в чреве Даии рос, и Серена принимала все большее участие в жизни молодой жены Махди. Когда Махди куда-нибудь уезжал, Серена всегда была рядом с Даией. Вместе они занимались выделкой кожи. Серена рассказывала ей о жизни во Франции. Даия, которая десятки раз слышала эти истории, всегда просила повторить.

Но Серена не питала иллюзий по поводу человека, ставшего мужем Даии. Она знала все жесткие грани характера своего племянника. Знала, что его частые отлучки из дома рано или поздно закончатся насильственной смертью. Бурю, бушевавшую внутри Махди, не могла погасить ни Даия, ни кто-либо другой. Его ненависть к Муссе всегда больно ударяла по Серене, но сейчас это уже не имело значения. Муссы больше нет.

Были и другие события, вызывавшие у Серены тревогу за Даию. До лагеря доходили трагические вести о судьбе экспедиции Флаттерса, истории о вероломстве и отравлении, и в каждом событии Махди играл ключевую роль. Все это вызывало сильное негодование среди ихаггаренов, но события нынешнего года разбросали туарегскую знать по разным частям Ахаггара, и ни о какой расплате за содеянное не могло быть и речи. Тахер, друг Муссы, рассказал Серене о попытках ее сына сохранить честь ихаггаренов. Она дорожила этими сведениями, но знала, что усилия Муссы могли лишь усилить неприязнь Махди к нему.

Пронзительный крик выбил Серену из неспешных раздумий. Она обернулась. Даия ехала сзади. Для женщины накануне родов такое путешествие было трудным. Люфти соединил два седла, что позволяло Даии почти лежать, но это лишь немногим облегчало ее тяготы. Даия никогда не жаловалась, однако Серена сразу заметила ее внезапно побледневшее лицо.

– Даия! Ты как себя чувствуешь?

– Воды… пора, – выдохнула Даия, хватаясь за луку седла и склоняясь набок; родовая схватка заставила ее поморщиться. – А-а-а-ай!

Она едва держалась в седле. Серена подъехала к Даии, готовая помочь. Анна, старая рабыня, вырастившая Даию, подъехала с другой стороны. Выражение лица роженицы встревожило Анну. Подобно большинству туарегов, Даия стойко переносила боль, однако ее дыхание сделалось резким и поверхностным. Все это подсказывало, какие муки она испытывает сейчас. Женщины остановили своих мехари, поставили их на колени, вытащили Даию из седла и уложили на постель из нескольких одеял. Анна присматривалась к своей воспитаннице.

– Госпожа Серена, все не так, как надо, – мрачно сказала рабыня, которая за свою жизнь приняла много новорожденных; внешне она оставалась спокойной, но Серену насторожили интонации ее голоса. – Есть трудности. Похоже, ребенок лежит ножками вперед.

– Люфти! – громко крикнула Серена, и эхо тут же возвратило ее крик.

Ну куда он запропастился? Ей было не дождаться. Неподалеку находился один из их старых лагерей. Удобное место, расположенное в амфитеатре, в окружении скал, защищавших от холодного северного ветра. Нужно двигаться туда. Если понадобится, потом они переберутся подальше.

– Абду, Шади! Быстрее! Ставьте шатры вон там, в тени!

Рабы бросились выполнять ее распоряжение. Маленькие дети, обрадовавшись неожиданному привалу, тут же принялись обследовать скалы и затевать игры. Дети постарше помогали взрослым разбивать лагерь.

Вскоре шатер для Даии был готов. Соорудив из шкур подобие носилок, ее внесли внутрь. Серена и Анна помогли ей устроиться на мягком ложе из шкур. Щеки роженицы уже стали ярко-красными. Ее прошиб обильный пот. Серена отошла, чтобы не мешать Анне. Выглянув наружу, она увидела вдали едущего Люфти. Тот направлялся к лагерю. За ним ехал туарег, которого Серена узнала сразу. Это был Махди.

– Ма’-тт-ули, – без всякой теплоты поздоровалась она с племянником, когда тот подъехал и спешился. – А где другие? – спросила Серена, глядя за спину Махди. – Где Тамрит и остальные? Ты ведь явно приехал сюда не один.

– Нет, не один. Они разбили лагерь близ ущелья. Они не захотели… мешать.

– Что ж, мудрое решение. Тамрит никогда не найдет теплый прием среди тех, кого опозорил. Да и тех, кто с ним, не жаждут здесь видеть.

– Говори за себя, тетя Серена. Не все здесь так холодны, как ты.

– Возможно. Там видно будет.

Махди изумленно озирался по сторонам. Он ожидал увидеть настоящий лагерь, но здесь были только рабы и дети.

– Где остальные? Где аменокаль и Аттиси?

– Мы отправились раньше. Даии скоро рожать. Мы решили создать ей возможные удобства.

– За это спасибо. – Махди помолчал, сознавая, что Серена должна узнать. – Серена, тебе грозит опасность. Боюсь, вслед за мной в Арак явятся французы.

– Опасность? Какая именно?

Узнав, что туарегские мужчины еще не приехали, Махди всерьез встревожился. Он боялся не за себя, а за Даию, Серену и остальных. Не далее как этим утром они с Тамритом заметили своих преследователей. Несколько недель те не появлялись на горизонте. Тамрит уже решил, что французы отказались от дальнейшей погони и вернулись на север, где икуфары всегда и обитали.

Но француз, командовавший этим отрядом, отличался от прежних. Он двигался без остановки, почти без отдыха. Он отказался от арабских лошадей, сменив их на быстрых мехари, на каких обычно ездили шамба. Подобно туарегам, он двигался налегке. Этот француз мчался, словно одержимый, и не побоялся пересечь незримую границу запретных земель. Казалось, его не волнует, что погоня может стоить ему жизни. Это было более чем странно. Икуфары не имели склонности легко расставаться с жизнью.

– Этот француз – настоящий демон, – усмехнулся Тамрит, увидев на горизонте цепь французских стрелков, едва различимых в предрассветном сумраке; он был удивлен и обрадован. – Едут прямо в руки ислама.

Махди поначалу разделял энтузиазм Тамрита. Сам он никого не боялся: ни этого офицера, ни прочих икуфаров, ни арабов с туарегами. Он с радостью и нетерпением ждал битвы. Но Махди ожидал увидеть в Араке многолюдный лагерь, полный ихаггаренских воинов, а не только женщин, детей и рабов. Он знал, что Даия будет ждать его в одном из лагерей. Так они условились после свадьбы. Он обещал навестить ее и ребенка, если тот уже родится. Махди мечтал об этом дне. А теперь получалось, он привез угрозу прямо к ее шатру.

– Вам нужно быстро уезжать отсюда, – сказал Серене Махди. – Без ихаггаренских мужчин вам грозит беда.

Серена покачала головой:

– У Даии начались схватки. Роды ожидаются тяжелыми. Ее нельзя перемещать ни сейчас, ни в ближайшее время.

– Послушай меня! У вас нет выбора! – Махди унял свой пыл, зная, что его тетка не подчиняется приказам; надо ее убедить. – Французами командует офицер, который без колебаний прикажет убить всех в этом лагере. Женщин и даже детей. Опасность грозит всем.

Серена насмешливо фыркнула:

– Ты забыл о моем прошлом? Махди, французы вовсе не демоны. Я хорошо их знаю. Так что, племянник, пощади мои уши и рассказывай свои лживые сказки тем, кто никогда не видел французов.

– Таких, как этот, ты вряд ли знаешь. А я видел его гнев. Он сущий демон. И свинья.

Серена чувствовала: Махди что-то недоговаривает.

– Какие источники питают гнев этого француза? Почему он направляется сюда? Почему хочет расправиться с нами? – И вдруг до нее дошло. – Ага, из-за шейха Флаттерса. Этот человек хочет отомстить тебе за отравление его людей. Отрава за отраву. Так?

Сердитое бурчание Махди подсказывало, что она права.

– Сейчас не время для препирательств. Слушай меня внимательно. Вы должны немедленно уезжать отсюда. Если ты не увезешь Даию, я сам ее увезу.

– В таком случае ее смерть будет на твоей совести. Возможно, и смерть ребенка тоже.

Махди выругался. Сердито оттолкнув Серену, он вошел в шатер.

Он сразу увидел, что Даии очень тяжело. Очередная схватка заставила ее выгнуть спину и оставаться в таком положении, пока все не кончится. Анна держала ее за руку и вытирала пот со лба.

– Пошла прочь! – рявкнул Махди.

Анна сердито посмотрела на него, но тут же ушла.

Махди опустился на колени перед Даией. Его лицо под тагельмустом потеплело. Он взял жену за руку. Его голос был сильным и обнадеживающим:

– Даия, это я. Я с тобой.

– Махди… – слабым голосом произнесла она, пытаясь улыбнуться, но стискивая зубы от боли.

– Мне невыносимо видеть, что ты так страдаешь.

– Все не так уж плохо. Это как оказаться под копытами обезумевших верблюдов, – хотела пошутить она и вскрикнула.

– Анна! – обеспокоенно закричал Махди.

Смертельные раны воинов не так действовали на него, как родовые схватки женщины. Анна мгновенно вернулась и опустилась на колени перед Даией. Махди держал жену за руку, пока рабыня пыталась облегчить ее страдания.

– Господин, с тобой, случайно, нет инада? – спросила Анна.

Инадами называли кузнецов и хирургов, таинственных бродяг, которых туареги обычно презирали, но которые порой оказывались очень полезными. Анне очень пригодилась бы сейчас помощь инада. Она была уверена, что ребенок во чреве матери находился в перевернутом положении.

– Нет, – коротко ответил Махди.

Анна покачала головой, уповая на чудо:

– Тогда ей понадобится много бараки.

– Госпожа Серена! Сюда приближаются какие-то люди! – крикнул Люфти со своего наблюдательного поста на вершине выступа, откуда ему был виден проход в ущелье.

Памятуя слова Махди, Серена отправила раба следить за обстановкой. Она проворно забралась наверх и встала рядом.

– Это французы?

– Нет, госпожа, – присмотревшись, ответил Люфти. – Сомневаюсь. Кто такие, пока сказать не могу, но не солдаты. Племя какое-то незнакомое. Четыре человека. Верблюдов вдвое больше.

Серена тоже всматривалась в приближавшийся небольшой караван. Ехавший первым был в белом одеянии. Его странный тюрбан представлял собой нечто среднее между тагельмустом и марокканским тюрбаном. Позади ехал раб, держа в руках поводья нескольких вьючных верблюдов. Замыкали процессию двое с винтовками. «Наверное, богатый торговец», – подумала Серена. Редкие путники отваживались появляться в туарегском лагере без приглашения, однако этот ехал так, словно не сомневался, что его ждет радушный прием.

Путник остановил своего мехари в двадцати метрах от места, где стояла Серена. Он видел женщину и раба и молча смотрел на них. Люфти теребил рукоятку ножа на своем поясе, чувствуя себя неуверенно и опасаясь, что все это бесполезно. Серена ждала, когда человек в белых одеждах подаст знак о своих дальнейших намерений. Наконец он что-то тихо произнес, и его верблюд опустился на колени. Спешившись, путник направился к ним уверенным шагом. И тогда Серена, не успев его толком рассмотреть, поняла, кто это. Люфти тоже понял. Его походку оба знали столь же хорошо, как и его глаза, твердую, целенаправленную походку, очень напоминавшую отцовскую, но присущую именно ему.

– Хозяин? – осторожно и недоверчиво спросил Люфти.

Нож упал на землю, а раб схватился за амулеты у себя на шее, сжимая их, словно это могло усилить их защитные свойства.

– Ой-ой-ой! Это действительно ты или дженум явился по мою душу? – Наконец Люфти убедился, что перед ним не дух, и стал прыгать, крутиться и орать во весь голос: – Хамдуллила, господин, ты жив!

Мусса подбежал к потрясенной матери и легко поднял ее на руки. Он чувствовал, что она дрожит всем телом, потом услышал радостный крик, вырвавшийся из глубин ее сердца.

Серена зашептала. Фразы на французском – языке его детства – так и полились из нее.

– Est-ce possible?[82] Это… mon Dieu, мой сын! Я думала, ты мертв! Как такое может быть? Как такое возможно?

– Маман, маман, как ты замечательно выглядишь! Que tu es belle![83] Как я по тебе скучал!

Крепко обнимая мать, Мусса кружил ее. Серена обхватила его лицо. Слезы радости смешивались со слезами недоверия. Она ослабела от счастья.

– Идем в шатер, там ты мне расскажешь… нам всем.

Серену вдруг охватило замешательство. В голове все перепуталось, но это состояние длилось недолго. Взяв сына за руку, она решительно повела его через каменистую поляну к шатру, где находились Махди и Даия.

– Махди! – Голос Серены звучал властно и холодно. – Прелюбопытное явление. Человек восстал из мертвых!

Махди оцепенел. Повернувшись, он увидел белые одежды, странный тюрбан, украшенный драгоценным камнем, наполовину скрытое лицо. Поняв, кто перед ним, он вскрикнул. Затем быстро встал. Рука легла на эфес меча.

– Двоюродный брат… – тихим, угрожающим голосом произнес он.

Даия открыла глаза. У Махди был всего один двоюродный брат.

– Мусса?

Мусса не замечал Махди. При виде Даии его глаза наполнились слезами. Он не сразу смог заговорить. Он так много думал о ней, столько мечтал об этом моменте. Наконец он сумел кивнуть, пробормотав:

– Эуалла! Да.

– Как такое возможно? Я думала, ты мертв. Все мы. Махди сказал… Я не пони… – Даия посмотрела на Махди, потом вдруг скрючилась от боли и вскрикнула; Анна склонилась над ней. – Махди… – прошептала Даия. – Твое письмо! Я сохранила его. Ты писал, что Мусса мертв и…

– И что ты это видел собственными глазами, – закончила за нее Серена. – И пытался ему помочь. Все это время из-за твоего письма мы считали моего сына мертвым. – Голос Серены звенел от душевной боли. – Махди, не могу поверить в такую жестокость. Даже от тебя.

Махди молчал. Его рука то стискивала, то отпускала эфес меча. Такого поворота событий он не боялся, поскольку сбежать из Тимимуна не удавалось никому. Никому! Его душила ярость. Ему хотелось собственными руками задушить Тамрита и этого идиота Джубар-пашу. Он ругал себя, что позволил мыслям о выкупе заглушить голос интуиции. Ему надо было еще давным-давно убить Муссу. И теперь он стоял, запутавшись в обмане, перед женщиной, ради которой все это затевалось. Его голова гудела от злости.

– Я ошибся! Я не знал. Я думал, что убитый – это ты…

– В письме ты писал… ты… похоронил… его… сам!

Каждое слово давалось ей с трудом, но Даия выталкивала их из себя. От ее тона все внутри Махди сжималось. Он сознавал: этого уже не исправить.

– Он так и написал?

Качая головой, Мусса смотрел на двоюродного брата, а головоломка, до сих пор мучившая его, становилась все понятнее. После сбивчивого рассказа Джубар-паши оставалось много неясного, много неувязок, которые он не мог объяснить. Вплоть до этого момента. Теперь, когда степень предательства Махди становилась очевидной, Мусса ощущал не столько гнев, сколько печаль. Значит, месяцами рабского труда на кяризах он был обязан своему двоюродному брату.

– Как один человек может люто ненавидеть другого? Чем я тебе так досадил, чтобы заслужить предательство с твоей стороны? – Махди попытался возражать, но Мусса его оборвал: – Пора прекратить это гнусное вранье! Всего две недели назад у меня был долгий разговор с Джубар-пашой. Он рассказал мне жуткую историю. Это история про Тамрита и выкуп за меня. Я подумал, что Джубар-паша помешался. Сам Тамрит никогда бы не узнал многих подробностей. Теперь я это понимаю. Паша ничего не знал о тебе. Попросту не знал.

– Выкуп? Тамрит? Как это понимать?! – воскликнула Серена.

Услышанное привело ее в еще большее замешательство. Серену всерьез тревожило смертельно опасное напряжение, нараставшее между двоюродными братьями.

Времени на ответ не было. Даия снова закричала: от душевной или телесной боли – этого никто не знал. Крик жены подстегнул Махди. Он прыгнул на Муссу, сбив с ног. Они выкатились наружу, зацепив шест, удерживавший один из углов шатра. Шатер частично обрушился. Анна склонилась над Даией, своим телом закрывая от падающего шеста. Преодолевая шок, боль и страх, Даия крикнула:

– Махди! Прекрати! Не смей нападать на него!

Но ее крик потонул в возникшем хаосе.

В руке Махди словно из воздуха появился кинжал. Мусса инстинктивно потянулся к своему и только потом сообразил, что кинжала на привычном месте нет. С ним Мусса распростился еще несколько месяцев назад. Меч и пистолет остались в седельной сумке мехари. Он был безоружен. Лезвие Махди блеснуло возле шеи Муссы, но задело лишь ткань. Мусса схватил Махди за руку, пригвоздив ее к земле. Их смертельная схватка продолжалась. Они смотрели друг на друга.

– Мне еще давно нужно было покончить с тобой, братец! – прошипел Махди.

Глаза Махди пылали ненавистью. Он уже чувствовал свою победу. «Теперь ты от меня не уйдешь, – говорили его глаза. – Ты в моей власти».

Монджо, Махмуд и Абдулахи оставались в седлах, ожидая, когда Мусса позовет их в шатер. Из них бойцом был только Махмуд. Увидев в руке Махди кинжал, Махмуд отреагировал быстро.

– Вот, возьми! – крикнул Махмуд.

Он выхватил из ножен украшенную драгоценными камнями саблю Джубар-паши и бросил другу. Мусса ловко поймал саблю и повернулся к Махди. Махди тоже повернулся и пригнулся. Его кинжал вновь сверкнул и теперь полоснул Муссу по колену. На этот раз лезвие пропороло не только ткань. Мусса вскрикнул от боли, попятился и тяжело рухнул на землю. Махди молниеносным движением убрал кинжал в рукав и выхватил свой боевой меч. Он сделал выпад, но Мусса увернулся, и лезвие из испанской стали чиркнуло по камню, выбросив сноп искр. Махди тут же сделал второй выпад и, метя в голову Муссе, промахнулся всего на миллиметр. Мусса вскочил на ноги и отступил.

Поединок продолжался. Махди был сильнее и быстрее противника. Он непрестанно атаковал, кружился, наносил удары, показывая свои великолепные навыки воина. Мусса был вынужден обороняться, откатываясь и уклоняясь от ударов. Легкая сабля паши по всем статьям проигрывала тяжелому мечу Махди. Противники не останавливались ни на мгновение. Их клинки с пугающей силой и скоростью ударялись друг о друга.

Махди был терпеливым бойцом. Он дышал тяжело, но ровно, двигаясь к намеченной цели – убийству. Он наносил удары над головой, снова и снова рассекая воздух тяжелым мечом. Мусса парировал, заслонялся, отступал, будучи не в состоянии нанести ответный удар. Махди делал упор на силу, а не на скорость и находчивость. Несоответствие становилось все заметнее, и в какой-то момент Мусса, отчаявшись, повернулся, присел на корточки, прижал саблю к боку и взмахнул клинком наподобие косы. Клинок чиркнул по бедру Махди. Брызнула кровь. Мусса мгновенно развернулся в другую сторону. Ему не удалось замахнуться для нового выпада, зато он сумел что есть силы ударить Махди кулаком по голове.

Махди быстро оправился. Это лишь ненадолго задержало его атаку, придав еще больше решимости. Но он промахнулся. Мусса перехватил его руку. Месяцы работы на кяризах не прошли даром: пальцы Муссы, словно клещами, сжали руку противника. Махди резко дернулся, однако потерял равновесие и упустил шанс. Мусса вонзил в него саблю по самый эфес. Быстро начавшись, смертельный поединок столь же быстро закончился. С протяжным вздохом Махди осел на землю.

Умирая, Махди думал не о себе, не о своей душе, не о джихаде и даже не о ненависти к Муссе, который и сейчас стоял над ним со страдальческим выражением лица. Махди пытался что-то сказать. Чувствуя это, Мусса опустился рядом.

– Брат, увези Даию в безопасное место, – хрипло прошептал Махди. – Француз. Тамриту его не удержать. Он ее убьет. И всех вас.

С этими словами он умер.

Французский отряд неумолимо приближался. Тамрит завершал последние приготовления к бою. Ситуация складывалась идеальная: французы прямиком двигались в ловушку, которую он им расставил. Он смотрел на их мехари, идущих вереницей. Беспечные ягнята, направляющиеся к месту заклания. Французы были лучше вооружены, зато люди Тамрита втрое превосходили их числом и обладали преимуществом внезапного нападения. Его воины находились по обеим сторонам входа в ущелье, прячась за массивными валунами. Двое, вооруженные карабинами, наблюдали за подходом французов. Еще четверо с мушкетами залегли вблизи дна ущелья, готовые по команде Тамрита выстрелить из своего древнего оружия. После первого залпа гнев Аллаха падет на незваных гостей, и воины джихада устремятся на них с мечами, копьями и ножами.

Тамрит восхищался напористостью французского офицера. Убить такого достойного противника – большая честь.

Отряд Поля совершил немыслимое: пересек пустыню, не обозначенную на картах, и добрался до логова врага. Поль гордился алжирскими стрелками, отправившимися с ним, но находил удовлетворение не в самом этом подвиге, а в сознании, что его долгий мучительный путь подходит к концу.

Едва взглянув на ущелье Арака, на массивные скалы, поднимавшиеся со дна, он сразу понял: противники затаились где-то здесь. Однажды он учуял присутствие Тамрита и едва не схватил его. То же ощущение возникло у Поля и сейчас: странное покалывание в животе. Он посмотрел на высокие стены естественной крепости. «Впечатляющее место, – подумал он. – Хорошее место для смерти».

Вступив на запретную землю туарегов, его солдаты были хмуры и сумрачны, но бдительности не теряли. Они сами и их оружие было наготове; глаза всех всматривались в длинные тени – нет ли опасности. Поль остановил отряд, отозвав в сторону одного стрелка. Он указал на массивный гранитный столб. Словно часовой, тот стоял у входа в ущелье. Основание столба окружали валуны размером с дом. Когда-то они откололись от окрестных стен. Столб отражался в большом водоеме естественного происхождения. Отражение проступало сквозь солнечные блики.

– Они явно следят за нами. Думаю, поджидают нас где-то здесь.

– Да, господин лейтенант, место подходящее. Только я не уверен, что они вообще знают о нашем преследовании. Они неделями не подавали виду.

– Они знают. – Поль в этом не сомневался. – Или хочешь проверить на себе?

– Нет, господин лейтенант, – решительно замотал головой стрелок.

Они вдвоем полезли на скалы и нашли место, дававшее панорамный обзор входа в ущелье. Вооружившись биноклем, Поль тщательно осматривал каждый выступ, каждый крупный камень. Когда у него сложился план, он поделился своими соображениями со стрелком, указав на приметные места и отдав распоряжения. После этого оба спустились к ожидавшим солдатам, чтобы незамедлительно начать действия. Часть людей спешилась. Остальные разбились на две небольшие разведывательные группы.

– Пленных сегодня не будет, – сказал им перед отправкой Поль. – С обеих сторон.

Группы угрюмо разъехались в противоположные стороны и вскоре исчезли за скалами.

Тамрит следил за ними.

Тамрит ничего не знал о тактике ведения войны. Он привык к ночным атакам или лобовому столкновению. Солдаты Поля за считаные минуты перехитрили противника, окружив людей Тамрита с флангов и обеспечив себе господство сверху. Поднявшись туда, стрелки открыли беспощадный огонь, убив троих воинов Тамрита раньше, чем те успели хотя бы раз выстрелить из своих мушкетов. Четвертый выстрелил, но промахнулся. Двое, вооруженные карабинами, видя, что превратились в живые мишени, поспешили уползти в безопасное место.

События разворачивались совсем не так, как думалось Тамриту. Внезапность нападения таяла у него на глазах. А затем он увидел французского офицера с полудюжиной солдат. Все они двигались на мехари в его сторону. Тамрит выкрикнул приказы своим людям. Те с воплями бросились на противника – неистовые воины ислама размахивали мечами перед угрюмыми солдатами, стрелявшими по ним в упор. Кое у кого из людей Тамрита имелись пистолеты. Они начали стрелять, но результата это не дало. Неподвижный воздух ущелья наполнился оглушающим грохотом, дымом выстрелов, криками умирающих людей и испуганных верблюдов. Противоборствующие стороны вклинились друг в друга. Стрельба почти стихла, ибо солдаты опасались попасть в своих. Но сражение продолжалось, перейдя в свирепую рукопашную схватку.

Это была гуща смерти, и Поль находился в самой ее середине. Пот, смешавшийся с грязью, тек у него по лбу и щекам, разъедая глаза. Размахивая саблей, он атаковал, отражал чужие удары и снова атаковал. Все происходило с чудовищной скоростью, именно так, как он и надеялся. Его дважды ранили, но раны были пустяковыми – больше крови, чем чего-то серьезного. Раны лишь подхлестывали его, и он продвигался вперед со свирепостью, недосягаемой для кого-либо из участников сражения. Он видел, как убили двоих его стрелков и смертельно ранили третьего, но остальные продолжали биться, принимая на себя тяжкую ношу.

Наконец Поль увидел того, кого искал. Человек находился к нему спиной, однако властная манера сразу подсказала, кто это. Человек выкрикивал команды.

Тамрит.

Поль двинулся к нему, пробиваясь сквозь хаос рукопашных схваток и даже не заметив, как сбросил с верблюда одного из своих солдат. Тамрит повернулся, и Поль наконец-то увидел главного противника. Точнее, увидел глаза, поскольку тагельмуст закрывал почти все лицо. Глаза у его заклятого врага были глубокого синего цвета. Эти глаза, не мигая, смотрели на дерзкого француза. Тамрит выхватил старинный пистолет. Они двинулись друг на друга. Сражение перестало для них существовать, превратившись в шумную абстракцию. Внимание было целиком поглощено друг другом. Их верблюды оказались рядом. Поль взмахнул саблей, и в то же мгновение Тамрит выстрелил ему прямо в лицо.

Последовала ослепительная вспышка, но старинное оружие подвело Тамрита. Пуля отскочила от лба Поля, оцарапав кожу. Зато сам удар выбил его из седла. Поль оказался на земле, оглушенный выстрелом, ослепленный вспышкой и обожженный порохом. Тамрит двинулся на него, рассчитывая растоптать верблюдом, однако на пути оказался верблюд Поля. Испуганное выстрелом, животное застыло на месте. Тамрит ударил верблюда рукояткой пистолета, выругался и потянулся за мечом, чтобы нанести более ощутимый удар. Поль успел совладать с дыханием и откатиться в сторону. Он нашел свою саблю. Жжение в глазах мешало смотреть и вынуждало отчаянно моргать. Все было как в тумане. Кое-как он поднялся, оказавшись рядом с ногой Тамрита. Тамрит слишком поздно это заметил. Поль со всей силой вскинул саблю и вонзил ему в живот.

Тамрит принял удар с удовлетворением, недоступным европейскому пониманию. Смерть во имя Аллаха была победой, а не поражением. Вскрикнув, он повалился из седла, упав прямо на Поля. Падая, Тамрит еще пытался ударить противника мечом, но промахнулся. Оба повалились на землю. Кричать Тамрит уже не мог. До Поля донесся его сдавленный шепот:

– Аллах акбар!

Аллах велик!

Усилием воли Поль заставил себя встать. Его шатало, но он не утратил ни капли решимости. Воспаленными глазами он смотрел на ненавистное существо у его ног; существо, которое было еще живо, бубнило молитвы своему Богу и держалось за живот. Поль взял боевой меч Тамрита и поднял высоко над головой в память о Реми и всех погибших. Голова гудела от страсти возмездия. И вновь, собрав всю имевшуюся силу, он обрушил меч на Тамрита. И тот затих. «Это еще не все, – гневно думал Поль. – Этого недостаточно». Его противник был давно мертв, однако Поль снова и снова поднимал меч и в слепой ярости ударял истерзанное тело Тамрита. И всякий раз у него в горле рождался жуткий звук.

Видя, что их предводитель пал, трое воинов Тамрита покинули битву и побежали вверх по ущелью, намереваясь достичь туарегских лагерей и позвать на помощь. Поль все еще сжимал в руке меч Тамрита. Увидев беглецов, он устремился за ними в погоню, не став тратить время на поиски своего верблюда. Беглецы скрылись в ложбине. Поль выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил наугад. Корка из крови, пота и грязи мешала смотреть. Вскоре он тоже достиг ложбины. Грохот битвы за спиной ослаб. Казалось, беглецы, которых он преследовал, спрятались внутри камней.

«А ведь я уже бывал здесь, – мысленно произнес Поль, вспомнив Тадженут. – Но тогда они гнались за мной».

Споткнувшись, он упал и больно ударился. Падение оглушило его. Пошатываясь, Поль встал. Из раны на голове лилась кровь. Он вытер ее рукавом и двинулся дальше, петляя между камнями и стреляя в тени, голоса и все, что двигалось. Он не понимал: это ответные выстрелы, или такой грохот создают пули его пистолета, откалывающие кусочки скал. Потом он услышал пронзительный крик и увидел человека, спрятавшегося в расщелине между камнями. Человек смотрел на Поля с ужасом и мольбой. Он бросил меч и загородился руками, словно это могло его защитить. Поль выстрелил. В голове человека появилась аккуратная дырочка, и он упал.

У Поля дрожали руки. Ему было тяжело смотреть. Голова кружилась. Ох, как у него кружилась голова! Он огляделся по сторонам. Дым выстрелов немного рассеялся, и Поль увидел, что находится вблизи лагеря. Он увидел шатры с красными крышами, и его захлестнула жажда кровопролития. Красные крыши означали, что он наконец-то попал к ненавистным туарегам. Теперь он убьет их всех.

Он двигался, словно во сне, пробиваясь сквозь дым, запахи и безумие. Все замедлилось, все стало странным. Исчезли звуки. Поль слышал только свое сердце, удары которого отдавались в голове, как выстрелы из пушки. Затем впереди что-то мелькнуло. Кто-то убегал от него? Вроде ребенок? Поль не мог рисковать, не мог позволить себе остановиться и проверить. Он выстрелил, но промахнулся. Потом двинулся дальше. Его шаги потеряли уверенность. В воздухе просвистел нож. Кто-то целил Полю в живот, но нож ударился рукояткой и упал, не причинив ему вреда. Рядом с лязгом упало копье. Поль увидел того, кто это сделал, и снова выстрелил. Человек упал. На нем был арабский халат, вызвавший у Поля новый всплеск ярости. Где туареги? Не могли же они все попрятаться! Судя по приглушенным звукам выстрелов, его солдаты продолжали сражение. Полю было некогда ждать, пока подоспеют ему на помощь. Я убью этих туарегов! Я убью их всех!

Он побежал, пригибаясь. Целью выбрал ближайший шатер. Неожиданно путь ему преградил человек в белой одежде и с мечом. Поль выпрямился, приготовившись нанести удар, но человек в белом легко парировал удар, а его самого опрокинул на землю. Враг – это несомненно. Но наносить свой удар этот враг почему-то не стал.

– Поль! Прекрати! – крикнул Мусса, не пытаясь защититься или вступить в сражение.

– Ты? Прочь с дороги, будь ты проклят! – прохрипел Поль. – Если не уйдешь, я убью и тебя.

Обессиленный, Поль заставил себя подняться. Его пистолет валялся где-то поблизости, но где – он не видел. Он решил ударить мечом, отобранным у Тамрита, однако едва смог приподнять тяжелый меч. И вновь Мусса опрокинул его на землю, отчего в ушах зазвенело.

– Прекрати! Хватит!

– Нет, не хватит! Пока все не…

Одной рукой Поль лихорадочно шарил по земле, другой вытирал с лица соль, пот и кровь, мешавшие смотреть. Наконец ему удалось нащупать пистолет. Поль схватил оружие. Ненависть так и пульсировала в его глазах. Мусса стоял на прежнем месте, спокойно ожидая смерти. Поль знал: он сумеет очиститься, только если завершит начатое, если убьет их всех и восстановит в себе равновесие. Мир кружился. Все двигалось, подпрыгивало и было размытым. Поль снова вытер глаза и попытался унять дрожь в руке. Дуло его пистолета отчаянно тряслось. И опять удар сбил его с ног, однако теперь его сшиб не Мусса, а кто-то другой. Кто – ему было не разглядеть. Запекшаяся кровь лишала его зрения. Но слух его не подводил, и он услышал, что ревет, как бык: уязвленный, сердитый, готовый убивать. Однако убивать он был не в состоянии, поскольку сейчас катался по земле, раненый и наполовину ослепший от собственной ярости.

Он сознавал, что его смерть совсем близка. Теперь туареги расправятся с ним. Неожиданно на него снизошел покой. Он ничуть не боялся умереть, но даже если ему это суждено, так просто они его не возьмут. Сделав над собой неимоверное усилие, Поль снова поднялся и вскинул пистолет.

Перед ним стоял не Мусса, а кто-то другой.

Поль заморгал, пытаясь сфокусировать зрение. Затем попытался выстрелить, но его рука не шевельнулась. Ей мешали. Кто-то держал его за руку.

– Почему я не могу нажать на спусковой крючок?! – в ярости воскликнул он, не оставляя попыток это сделать. – Почему я не могу тебя убить?

Из его глаз хлынули слезы, слезы гнева и отчаяния.

– Поль! – раздался женский голос; Поль продолжал кричать и вырываться. – Поль, прекрати! Ты меня знаешь?

Он посмотрел на лицо женщины, и оно закружилось, все закружилось, поскольку у него самого кружилась голова. Поль пытался преодолеть сильнейшую дрожь в руке, пытался выстрелить и одновременно пытался понять происходящее. Женщина. Туарег. Да, он сможет убить и ее.

– Прочь с моей дороги! – хрипло, давясь словами, потребовал он. – Нечего прятать убийц!

– Поль! Я тебя знаю, а ты знаешь меня.

Он заморгал, стараясь рассмотреть ее лицо. Голос женщины был успокаивающим и очень знакомым.

– Поль де Врис, это я, Серена. Твоя тетя. Слышишь? Прекрати! Ты способен убивать с такой легкостью? Неужели ты превратился в зверя?

Он попытался вырваться и пробиться в шатер, но Серена была сильной, а он ослаб и не мог высвободиться из ее хватки.

– Должен убить, – шепотом прохрипел он. – Всех.

Серена дала ему пощечину, чтобы привести в чувство. Его рука с пистолетом вдруг оказалась свободной. Поль снова поднял пистолет, но Серена больше не обращала внимание на его оружие.

– Поль, я туарегская женщина. Я была ею в твоем детстве, когда жила в Париже. Я остаюсь ею и сейчас. Я воплощение того, что ты ненавидишь. Слышишь меня? Я то, что ты ненавидишь!

Он качал головой, преодолевая головокружение и ничего не понимая. Навалившееся было выше его сил и окончательно сбивало с толку.

– Серена?

Она – туарегская женщина. Да, конечно. Имеет ли это значение? Он пытался успокоиться и подумать, но рука дрожала, а думать он не мог.

– Мусса рассказал мне о том, что с тобой случилось. Я потрясена вероломством тех, кто это сделал. Но ты позволил ненависти себя разрушить. Ты сам стал тем, что ненавидишь. Ты превратился в зло, которое стремился уничтожить.

Поль продолжал сопротивляться. Он качал головой, отрицая ее слова. Серена дала ему вторую пощечину, ударив так сильно, что он едва устоял на ногах.

– Поль! Ты меня видишь? Ты меня слышишь?

Ему хотелось рявкнуть на нее, но из горла вырвался лишь хрип:

– Прочь!

Тогда она обеими руками взяла его руку и поднесла к своему лицу. Дуло пистолета уперлось ей в щеку, и он ощутил тепло ее дыхания на тыльной стороне своей руки.

– Поль, если в тебе так сильна ненависть, первой ты должен застрелить меня.

Его палец застыл в опасной близости от спускового крючка. Перед глазами замелькали видения из его кошмаров: Реми, отсеченная рука сержанта, кружащаяся в воздухе, бойня у Тадженута, отравленные финики, умирающий Недотепа, погонщик Джемаль, которого съели уцелевшие участники экспедиции.

Он увидел Мелику.

Его голова была готова расколоться. Вихрь жутких видений доконал его. Поль рухнул на колени. По щекам заструились слезы. Пистолет выпал у него из руки. Он уткнулся в гандуру Серены и заплакал навзрыд.

Глава 34

Это было особое время для них обоих; время, когда многое заканчивалось и многое начиналось. Они почти не покидали шатер, медленно двигаясь от рассветов к закатам. Они сидели, крепко обнявшись и помогая друг другу справиться со всем, что пережили. Анна не одобряла такого поведения. Ни один мужчина из туарегской знати не проявлял так открыто своих чувств к женщине. Ведь существовали правила, которым надо следовать, обычаи, требовавшие соблюдения. Но все знали, что господин Мусса с детства отличался странностями.

И потом, никакие увещевания не заставили бы его покинуть Даию.

Даия едва не умерла в родах, но после долгого, тяжелого дня Анна вышла из шатра, держа на руках здоровую новорожденную девочку.

– Это твой ребенок, – шепотом призналась Муссе Даия, когда к ней вернулась способность говорить.

Ошеломленный услышанным, Мусса тяжело опустился рядом, с восхищением глядя на крошечное личико.

– Я не знал, – наконец произнес он. – Я думал, это ребенок Махди.

– Это была плата за твою жизнь. Он обещал признать ребенка своим, если я выйду за него. Мусса, у меня не было выбора. Он пообещал, что тогда оставит тебя в покое. – От воспоминаний о соглашении ее глаза наполнились слезами. – К тому моменту это зашло слишком далеко. Я и мечтать не смела, что… Я не думала о возможности нашей… – Она не договорила, но оба и так знали.

Дочку назвали Таши. Мусса с благоговением брал ребенка на руки.

Даия горевала по Махди и в то же время ненавидела его за обман. Она понимала лишь часть его побуждений, но знала суть.

– Он слишком меня любил.

– Такое невозможно, поскольку я тебя люблю еще больше, – возразил Мусса.

Его удивили собственные слова, но он решил преодолеть прежнюю скованность и открыть Даии сердце. В темноте кяризов, когда его терзала мысль, что он может никогда не увидеть любимую, ему не давали покоя слова матери: «Мусса, я не понимаю, почему верблюд сразу узнаёт о твоих чувствах, а перед женщиной ты таишься».

Им с Даией нужно было столько сказать друг другу, и они говорили до хрипоты, стараясь вспомнить что-то упущенное и поделиться драгоценными мыслями. Иногда в мозгу Муссы реальность перемешивалась с фантазиями, и он удивлял Даию рассказами о событиях, происходивших не на самом деле, а наполнявших его мечты в плену. Мусса осторожно проверял на Даии достоверность некоторых из них. К его радости, многое оказывалось реальным.

Когда Даия окрепла, их ласки возобновились. Теперь из шатра доносились всплески смеха вместе с голосом постоянно голодной Таши, достигавшим окрестных гор.

Как-то вечером Даия вынула из мешка подарок, который Мусса когда-то прислал ей с юга. Эта была книга, купленная им у торговца. Оценить содержание он не мог, поскольку не умел читать на арабском. При виде книги его глаза вспыхнули. Он понял, что Даия дорожила его подарком.

– Давай я тебе почитаю, – предложила она.

Даия читала ему истории о рыбаке и джинне, о персе Али, о Синдбаде-мореходе и другие волшебные сказки Шахерезады. Это чтение при свече длилось до позднего вечера. Мусса лежал, подперев голову локтем, и смотрел на любимое лицо. Таши безмятежно спала между ними. Серена слушала и думала о другой женщине, много лет назад читавшей книгу другому мужчине, и было это в лесу близ шато де Врис. У Даии был мелодичный голос. Закрыв глаза, Серена сидела у костра и слушала, уносясь в прошлое. Ей казалось, словно что-то завершилось и разорванный круг обрел былую цельность.

Серена ухаживала за солдатами Поля. В сражении с Тамритом уцелела лишь горстка. Чувствуя их напряженное отношение к туарегам, она устроила для них лагерь вдали от основного туарегского лагеря. Она говорила по-арабски и по-французски лучше, чем они, она заботилась об их лейтенанте, но все равно на нее смотрели с подозрением.

Поля разместили в отдельном шатре. Он быстро оправился от телесных ран, но все так же лежал пластом на постели, глядя пустыми, воспаленными глазами в потолок. Его душевное состояние было подорвано. Он следил за движениями Серены и убеждался, что она осталась той же удивительной женщиной, которую он помнил. Он подумал о том, как сильно любил ее в детстве, и содрогнулся от того, что едва не совершил непоправимое.

– Я не… – однажды начал он, но голос дрогнул, и он замолчал.

Ему было тяжело даже смотреть на нее.

Серена коснулась его плеча.

– Все хорошо, – сказала она. – Ты теперь среди родных. Не надо ничего говорить.

Выйдя из шатра, она услышала его рыдания.

Серена продолжала терпеливо ухаживать за ним, не задавая никаких вопросов.

Абдулахи и Махмуду не терпелось поскорее вернуться на север, в родные места.

– Вам стоит дождаться каравана, – сказал им Мусса.

– Чтобы караванщики продали нас сынкам Джубар-паши? – насмешливо фыркнув, спросил Абдулахи. – Нет уж, Сиди, мы дадим большой крюк в объезд Ин-Салаха. Так подольше проживем.

– И на земле жить лучше, чем под землей, – согласился Мусса. – Конечно, вы правы.

Он дал им крепких, отдохнувших верблюдов и необходимые припасы.

– Я тебе обязан жизнью, – сказал он Абдулахи при прощании.

– Поскольку ты туарег, это значит, что ты мне ничего не должен, – ответил Абдулахи. – Я буду по тебе скучать, Сиди. – Они обнялись. – Нет дракона умнее туарега.

– И нет пса зловоннее, – добавил Махмуд, и они с Абдулахи тронулись в путь.

Спустя несколько дней близ Арака проходил большой караван, направлявшийся на юг, в Кано[84]. Около трехсот верблюдов везли огромные тюки тканей и яркие бусы из Италии. Мусса побеседовал с хозяином каравана, честным человеком, на которого можно было положиться, что он не продаст Монджо работорговцам, и договорился о безопасном путешествии для своего чернокожего друга. Мусса снабдил Монджо деньгами, оружием и одеждой. Монджо едва верил, что после стольких лет он возвращается к себе в Сокото свободным человеком. Когда настало время уезжать, ему было не подобрать слов. Великан Монджо обнял Муссу за плечи, а затем поднял, словно пушинку.

Муссу преследовали воспоминания о своей рабской жизни. В один из дней он позвал к себе Люфти и Шади. Угостил их чаем, церемонно трижды наполнив их стаканы. Шади оторопела: хозяин угощает своих рабов. Она так и не смогла привыкнуть к странным особенностям Муссы.

Когда чай был выпит, Мусса вручил Люфти бумагу, заполненную арабской вязью, четкими французскими строчками и на тифинаге[85]. Люфти обеими руками взял бумагу и вопросительно посмотрел на Муссу, ожидая распоряжений:

– Господин, я так понимаю, что должен кому-то это передать. Кому?

– Бумага уже находится в руках того, кому она адресована, – ответил Мусса.

– Что за загадка? Я ведь не умею читать.

– Это твоя свобода, – коротко пояснил Мусса.

Письменного свидетельства не требовалось. Если знатный туарег отпускал раба на свободу, было достаточно его слова. Но Муссе хотелось, чтобы бумага осталась в семье Люфти. Он вспомнил, как пытался освободить Люфти, когда тот намеренно отрезал кончик уха его верблюда и перешел к нему от прежнего хозяина. Но тогда воспротивился прежний аменокаль, сказав племяннику, что тому надо хотя бы достичь восемнадцатилетия и только потом вмешиваться в установленные законы.

Сейчас Муссе было больше восемнадцати лет. Для ихаггаренов освобождение рабов не являлось чем-то диковинным. Но свобода для Люфти несколько запоздала.

– Господин, мне не нужна свобода. Я всегда с радостью жил в твоей семье. С таким хозяином, как ты, я в большей степени чувствовал себя свободным, нежели рабом. Сущая правда. Другие это хорошо знали и завидовали мне. Кто теперь будет ублажать духов и отводить от тебя злые силы, раз ты отказываешься носить амулеты?

– Я буду только рад, если ты останешься со мной. Нам ничего не надо менять, – сказал Мусса. – Только теперь ты свободный человек и, если хочешь, можешь завести собственную козу.

Люфти подумал, и у него появилась идея. Он взглянул на Шади. Лицо жены расплылось в улыбке.

Держать свою козу – это замечательно.

Как-то утром Поль взял бурдюк с водой, копье в качестве посоха и один отправился бродить по горам. Поднявшись по тропе, он обернулся на туарегский лагерь и возле одной палатки увидел Муссу. С ним была молодая женщина, а Мусса держал на руках младенца. Двоюродный брат легко забавлялся с младенцем, качая, поднимая на вытянутых руках и кружа в воздухе. Поль смотрел, а в груди появлялось странное чувство удовлетворенности. Смех, долетавший до него, вызвал улыбку в его сердце. Это же зрелище пробудило в нем тоску по другой женщине.

Он двинулся дальше и бесцельно бродил весь день. Он радовался ходьбе, возможности поупражнять ослабшие мышцы и подышать свежим воздухом. Впервые за несколько месяцев он обратил внимание на окрестности, отметив их красоту. Он увидел конус потухшего вулкана и пробежавшую газель. Ему на руку села бабочка. Поля всегда удивляло, что в глубине пустыни существовала столь хрупкая жизнь. Он любовался тонкими переливчатыми крылышками, менявшими оттенки. Он взмахнул рукой, однако бабочка не хотела улетать. Маленькое существо заставило его улыбнуться.

На следующее утро, когда он выходил из лагеря, чтобы повторить прогулку, к нему подошел Мусса.

– Не возражаешь, если я пойду с тобой?

– Нет… если хочешь, – уставившись в землю, ответил Поль.

Мусса не пытался завести разговор, дожидаясь, пока Поль не решит заговорить сам. А Поль, к своему удивлению, обнаружил, что молчание его совсем не тяготит. Их шаги были на удивление похожи; когда одному хотелось повернуться, остановиться, подняться или спуститься, оба делали это одновременно, словно один чувствовал намерение другого. В середине утра они сделали привал, усевшись под тамариском. Мусса достал бурдюк с молоком и козий сыр. Они ели и смотрели, как горный баран, словно по волшебству, взбирается почти по отвесной скале.

Время незаметно перевалило за полдень. В руках Муссы появилась его знаменитая рогатка, и он подстрелил зайца, которого Поль даже не заметил. Все произошло мгновенно. Поль улыбнулся и тихо присвистнул. Мусса быстро освежевал зайца и развел костер. Поль насадил тушку на конец копья и оставил жариться, а сам сел спиной к огню, погрузившись в созерцание облаков.

Созерцание было прервано легким тычком в бок.

– Наше жаркое становится чересчур хрустящим, – сказал Мусса.

Поль обернулся, увидел обугленную заячью тушку и посмеялся своей нерасторопности.

– Повар из меня никудышный.

Самую подгоревшую часть он взял себе, а остальное отдал Муссе.

День продолжался, и Поль чувствовал, как его угрюмость и стыд за содеянное отчасти растворяются и уходят. Ему было легко с Муссой. Тот указывал на примечательные места, шутил и был предельно спокоен. Поль вдруг понял, что Мусса почти не изменился. Он сделал и другое открытие. Все месяцы Поль ощущал себя внутри стариком. С Муссой он снова стал мальчишкой.

Во второй половине дня они остановились на берегу гельты.

– Когда я пришел сюда в первый раз, здесь жил крокодильчик, – рассказал Мусса. – Уж не знаю, как он сюда попал и что стало с ним. Больше я его не видел.

Поль недоверчиво посмотрел на двоюродного брата, наклонился к воде и опустил в нее руку:

– Черт, какая холодная!

Мусса громко расхохотался:

– Возле Абалессы есть гельта, куда я хожу плавать. Когда я туда прыгаю, то разбиваю головой лед. Вот где холодно.

Мусса начал раздеваться. Он снял всю одежду, а затем размотал тагельмуст, пока не оказался совсем голым. Поль увидел давний шрам, остававшийся заметным, и еще одну особенность, удивившую его.

– У тебя лицо синее.

– Это из-за краски для ткани, – пояснил Мусса. – Она въедается в кожу. Потому нас и зовут «синими людьми». Нырнешь со мной?

Мусса поднялся на выступ и прыгнул в воду, погрузившись с легким всплеском.

Поль быстро разделся и последовал за ним. Организм получил встряску, словно по телу ударили ледяным молотом.

Он вынырнул, шумно отфыркиваясь.

– Десять минут в такой воде, и у тебя посинеет не только лицо, – заявил Поль.

Мусса встретил его слова смехом. Они плавали, брызгались друг в друга. Найдя другой выступ, выше прежнего, они ныряли оттуда, успев перекувырнуться в воздухе.

Закоченев в воде, оба выбрались и улеглись на камни, предоставив солнцу согревать их спины. Поль уткнулся лицом в сгиб руки и закрыл глаза, кожей ощущая целительное тепло. Ему хотелось, чтобы этот день не кончался.

– Мусса, прости меня, – сказал он, ограничившись этими словами.

– И ты меня прости. За все. Но теперь это позади.

В тот вечер Поль сидел у костра рядом с Муссой и Сереной.

– Даже не знаю, что тебе сказать, – обратился он к тете, пока Мусса разливал чай. – Я ведь тогда мог тебя застрелить.

– Но не застрелил, – покачав головой, ответила Серена. – И не смог бы, даже после всего, что выпало на твою долю.

– Было время, когда и я сказал бы, что не смог. Но я перестал быть собой. Я об этом знал, а остановиться уже не мог. – Поль посмотрел на огонь и шепотом продолжил: – Происходившее со мной было не настолько скверно, как то, что делал я. О самом худшем не знает никто, кроме меня. Я до сих пор представляю… надеюсь… что был лишь свидетелем всего этого, что это не моих рук дело. А в глубине души сознаю лживость своих надежд. Все как-то перепуталось. Я обнаружил, что во мне живет чудовище. Не знаю, сумею ли я когда-нибудь себя простить.

– Я видел следы того, что произошло в Тадженуте, – сказал Мусса. – Я знаю про Айн-Эль-Керму. Сомневаюсь, что на твоем месте я действовал бы по-другому.

– Я вот тут думал… Я стоял над Тамритом, держал в руке его меч и обращался с ним так, как он с нами. Все время я твердил себе, что делаю это ради чести. Ради чести! Эта мысль пугает меня сильнее всего. Нынче Тамрит и Махди мертвы. Но кто-то займет их место, равно как и кто-то встанет на мое. А значит, всеми этими бойнями и погонями мы ровным счетом ничего не достигли.

Они проговорили несколько часов, пытаясь найти смысл во всем, что случилось. Этот разговор помог Полю. Он чувствовал, как душа начинает освобождаться от тяжкого груза. Наконец-то он пробуждался от своего затяжного кошмара.

Пожелав Серене и Муссе спокойной ночи, Поль ушел к себе в шатер. Мать с сыном остались у костра. Серена тревожилась за Муссу.

– Тебе будет нелегко, когда здесь появятся аменокаль с Аттиси, – сказала она. – Многие на тебя сердиты за твои попытки помочь экспедиции Флаттерса.

– Я не столько пытался помочь экспедиции, сколько уберечь наших, чтобы не навредили самим себе.

– Эту разницу поймут лишь единицы.

Мусса пожал плечами:

– Всю жизнь люди меня ненавидели. За происхождение или еще за что-то. Во мне всегда было слишком много чего-то одного и недоставало другого. То я слишком аристократичен или, наоборот, слишком прост. Меня упрекали, что я слишком туарег или слишком француз, а потом я оказывался виноват, что не являюсь ни тем, ни другим. Не католик и не мусульманин. Словом, неверный со всех сторон. – Увидев в глазах Серены наворачивающиеся слезы, он взял мать за руку. – Мама, здесь нет ничьей вины. Я всегда находился между мирами. Не помню, чтобы во Франции мне было лучше, чем здесь. В чем-то даже хуже. – Мусса невесело улыбнулся. – Сестра Годрик причиняла мне не меньше страданий, чем любой сын пустыни. Даже больше. Я всегда был изгоем, вечно находился не на той стороне. Сомневаюсь, что это когда-нибудь изменится.

Мусса следил за искоркой, вылетевшей из костра, потом стал смотреть на усеянное звездами небо. Увидев Меч Ориона, он подумал о Таке. Пора искать себе нового сокола, воспитывать и учить охотиться.

– Даия хочет увидеть другие края, – после долгого молчания сказал он. – Чувствую, ты о многом ей рассказала, пока меня здесь не было. Даия не просто кочевница. Наверное, у нее такая же жажда к путешествиям, какая была у моего отца. Даже мысль появилась: а почему бы нам втроем не съездить во Францию? Покажу Даии то немногое, что помню о прежней жизни, хотя я окажусь там таким же чужаком, как и они с малышкой. Я любил шато, и окрестные леса были прекрасными, но жить там сейчас я бы не хотел. Я бы попросту не знал, что делать с крышей над головой. В Тимимуне у меня была крыша. Мне это не понравилось.

– Что ты расскажешь Полю о его матери? – спросила Серена.

Мусса рассказал ей о признании Джубар-паши и том, что Махди с Тамритом надоумили пашу потребовать за него выкуп, а Элизабет заплатила Эль-Хусейну за его гарантированную смерть.

– Пожалуй, ничего, – ответил Мусса. – Не вижу смысла. Поль хорошо знает свою мать, и это лишь нанесет ему новую душевную рану. Он узнает то, что ему нужно узнать. И станет хорошим графом, если захочет.

– А ты хочешь, чтобы так и было?

Мусса пожал плечами:

– Титул для меня ничего не значит, да и деньги тоже. Лучше оставить все это Элизабет и ее жалким махинациям, раз уж она так жаждет знатности и богатства.

– По-моему, здесь ты не прав. Поля нельзя держать в неведении. Конечно, он хорошо знает свою мать, но история с твоим выкупом… Мусса, это уже серьезнее жалких интрижек. Элизабет пыталась договориться о твоем убийстве. Поль должен об этом узнать.

– После всего, что случилось, боюсь, как бы это снова не вызвало у него ненависть ко мне. Я этого не хочу.

– Я тоже не хочу. Но у тебя нет выбора.

На следующий вечер Мусса насадил на вертел куски козлятины, приладил над огнем, позвал Поля и рассказал ему про несостоявшийся выкуп. Обвинения в адрес матери ошеломили Поля. Поначалу он даже вскочил, удалился на край лагеря, где в сумраке расхаживал взад-вперед, отказываясь верить словам Муссы и признаваться себе, что так оно и есть. Но затем, подумав над услышанным, он понял: Мусса сказал правду. Джубар-паша тоже не соврал, поскольку находился не в тех обстоятельствах, чтобы врать Муссе. Что еще важнее, он хорошо знал характер матери и ее одержимость богатством и положением в обществе. Какой бы кощунственной ни казалась эта мысль, в глубине души Поль не сомневался, что мать вполне способна на подобную сделку.

Поль вернулся к костру и сел, глядя на языки пламени.

– Я еще никогда не чувствовал себя таким потерянным, – признался он. – Боже мой, подумать только! Мусса, мне хочется ее задушить.

– Эта мысль мне тоже приходила в голову.

– Короче говоря, я не знаю, как мне быть. Возможно, нужно передать мою мать в руки полиции.

– В руки какой полиции? Африканской? Если Джубар-паша остался жив, здесь он полиция. Я уверен, что пустыня его не выпустила, но в Тимимуне мы ничего не добьемся. А французская полиция ничего не сможет доказать.

– Может, проучить ее? – предложил Поль. – Поставить в положение, когда ее собственная жизнь будет зависеть от выкупа?

– Тебе самому и пришлось бы ее выкупать, – невесело рассмеялся Мусса.

– Нельзя же это оставлять так, как есть.

– А ты-то вообще хочешь получить то, ради чего Элизабет плетет интриги? Поместье, титул?

– Я никогда не позволял себе думать об этом. По закону это всегда было твоим. Честное слово, я не знаю, насколько мне это нужно. В данный момент мне это кажется такой ерундой.

– Мне мало что известно о юридической стороне этих вещей. Если больше ничего не случится, все так и так перейдет к тебе.

– Скорее, к моей матери, – задумчиво произнес Поль. – Она много лет что-то проворачивала в суде. Что именно – понятия не имею. Несколько месяцев назад, когда я еще находился в Уаргле, она прислала письмо. Я прочитал его, но отвечать не стал. Если правильно помню, она писала, что в декабре все должно завершиться. – Поль снова задумался. – Я знаю, что тебе не нужны ни титул, ни деньги. Мне тоже. Во всяком случае, не такие сумасшедшие суммы. Но после того, что сделала моя мать, нельзя оставить все как есть. Мы должны что-то сделать. Ее нужно привлечь к ответственности.

– У меня на этот счет никаких идей, – признался Мусса.

– У тебя и раньше было туго насчет идей, – напомнил ему Поль.

– Не спорю.

Поль встал и погрел озябшую спину у огня, а потом обернулся. Он рассеянно смотрел на пламя, на вертел с жарящимся мясом, когда ему в голову пришла мысль. И когда он подумал об этом, на его лице расплылась улыбка.

– Мусса!

Поль возбужденно заговорил. Поначалу это были просто мысли вслух. Мусса задавал множество вопросов, с энтузиазмом включившись в обсуждение. Естественно, потом Мусса стал вносить свои добавления и поправки. Вскоре они оба болтали без умолку, обсуждая свой замысел и запивая его сладким чаем. Они сидели у костра, пока звезды не начали меркнуть и ночь не сменилась рассветом.

Глава 35

Наконец-то прежний граф и его наследники были официально признаны умершими.

Да здравствует новый граф!

Элизабет замыслила грандиозный дневной прием, где и собиралась официально сообщить о результатах. Жаль, что не будет Поля, который до сих пор тянул офицерскую лямку в Африке. За все это время она не получила от сына ни одного письма. Правда, месяц назад ей написал командир гарнизона в Уаргле. В письме он сообщал, что лейтенант де Врис, быстро становившийся легендой пустыни, по-прежнему жив и здоров, однако местонахождение лейтенанта в данный момент неизвестно. Об этом Элизабет знала и из газетных статей, с энтузиазмом повествующих, как младший лейтенант де Врис расправляется с сахарскими мятежниками. Из тех же газет она узнала, что Поль дважды отказывался от повышения в чине и вообще жил и перемещался по пустыне, как уроженец Сахары. Газеты все охотнее писали о нем, и капризные ветры общественного мнения стали дуть в желаемом направлении. К радости Элизабет, ее сын становился знаменитым.

Как ни жаль, что Поля не будет, но оттягивать прием она не могла. Сын поймет. В конечном итоге все это делалось ради него.

Сегодня она получила две замечательные телеграммы. Когда дворецкий принес на серебряном подносе первую, Элизабет показалось, что не иначе как сам Господь Бог это устроил. Телеграмма была короткой:

Вышел в отставку. Возвращаюсь домой.

Ее сердце радостно забилось. Какой удивительный знак! Наконец-то сын взялся за ум! Элизабет давно не чувствовала себя такой счастливой. Но ее радость поднялась на новую высоту, когда часом позже дворецкий принес ей вторую телеграмму.

Исполняю печальную обязанность и сообщаю о безвременной кончине Муссы, графа де Вриса. Вскоре прибуду, чтобы лично передать вам свои самые искренние соболезнования. Эль-Хусейн.

Экипаж Поля свернул в длинный, окаймленный деревьями проезд к шато де Врис. Он слушал цоканье лошадиных копыт по булыжникам и наслаждался знакомыми видами. Воздух был холодным. С деревьев давно облетели все листья. Из труб шато вкусно тянуло дымом. Как здорово вновь оказаться во Франции!

Подъехав ближе, он увидел, что слуг в шато прибавилось, и слегка улыбнулся. Мать, конечно же, задумала очередной прием. Ему стоило это предвидеть. У Поля появилась идея. Он взглянул на часы. Времени еще предостаточно. Прежде чем начнется торжество, он заставит мать подергаться.

Элизабет встретила его с обычной сдержанной приветливостью, словно он отсутствовал всего неделю и ежедневно ей писал. Она неодобрительно взглянула на его одежду и поморщилась – слишком уж непрезентабельно выглядел новый граф в пустынной форме из фланели.

– Тебе обязательно надо переодеться, – сказала она. – Твои гости вот-вот начнут съезжаться.

– Мои гости?

– Разумеется! На торжество! Идем, я быстро расскажу тебе, что к чему. – Она повела сына в кабинет и закрыла дверь. – Поль, произошло самое удивительное событие. Настоящий подарок к твоему возвращению. Суд официально объявил тебя новым графом. Документы вот-вот привезут.

– Ну и ну, – пробормотал Поль.

– Это все, что ты можешь сказать? Я думала, ты будешь счастлив. Из твоей телеграммы я поняла, что ты готов.

– Трудно быть счастливым, если это означает, что дядя Анри и Мусса действительно мертвы.

Он всматривался в материнское лицо, ожидая хоть какой-то реакции, но Элизабет ничем не выдала себя.

– Да, мой дорогой, так оно и есть. Но мы должны это принять и жить дальше.

– Я хотел поговорить с тобой об этом. В поезде я много думал на эту тему.

– Неужели наш разговор не может подождать? – спросила Элизабет. – Гости появятся с минуты на минуту. Ты должен переодеться во что-нибудь пристойное.

– Да, мама, наш разговор может подождать, – тоном послушного сына ответил Поль.

– Вот и отлично! Позже поговорим. А теперь, с твоего позволения, я…

– Могу сказать и сейчас. Я не хочу быть графом, – объявил Поль. – Я собираюсь отказаться от титула и вообще от всего.

Элизабет испуганно ахнула:

– Ты не можешь! Слишком поздно! А как же мои друзья? Они приедут ради этого!

– Извини, мама, но я не просил тебя устраивать торжество. Мне оно не нужно. Если, как ты говоришь, этот титул принадлежит мне, я от него откажусь.

Поль подумал, что ему мастерски удается говорить равнодушным голосом. Только бы не выдать себя и не показать, как он наслаждается ее очевидным замешательством. Пусть потрепыхается. Он сознавал, что ведет себя жестоко, но ему это нравилось.

– Это полнейшая чушь! Ты слишком много времени провел на солнце! Титул – не игрушка, которую можно отдать или выбросить. Отныне ты занимаешь определенное положение в обществе, и твой долг – это принять. Поль, сделай это сейчас. Потом ты свободен делать все, что пожелаешь. Неужели непонятно? – Глаза Элизабет были полны тревоги.

– В Африке случилось слишком много такого… Словом, я понял, что для меня титул ничего не значит.

– Зато кое-что значит для меня!

– Так пользуйся моментом, мама. Забирай все.

– Ты же знаешь, что я не могу.

– Прости, мама. Я тоже не могу.

Элизабет не на шутку встревожилась:

– Ты должен! Отец другого от тебя бы и не ждал. Он бы посоветовал тебе это сделать ради чести рода де Врис.

– Что ему было до чести рода? Он ушел из семьи.

– Нет, он никуда не уходил! – запальчиво возразила Элизабет. – Его письмо доказало… – Она прикусила язык, сообразив, что допустила чудовищную ошибку, но тут же справилась с оплошностью и продолжала так, словно оговорилась: – Его карьера, вся его жизнь были примером того, как он заботился о чести семьи. Это всегда стояло у него на первом месте.

Поль резко посмотрел на мать:

– Письмо? Какое письмо? И почему ты говоришь, что он не уходил из семьи? Прежде ты всегда говорила мне, что он нас бросил.

– Я сказала про письмо? Просто оговорилась, и все из-за того, что ты меня расстроил. Не было никакого письма. Я хотела сказать…

– Мама, у тебя подобных оговорок не бывает. И ты хотела сказать именно то, что сказала. – Выражение материнского лица подсказывало: он прав; такого поворота Поль не ожидал, но и откладывать историю с письмом на потом не собирался. – Немедленно покажи мне отцовское письмо, или я сейчас же уеду и никогда не вернусь!

– Я не показала тогда, поскольку ты был еще слишком мал, – шмыгнув носом, сказала Элизабет. – Это даже не письмо. Короткая записка. Rien[86].

Поль встал и направился к двери:

– Прощай, мама.

– Нет, подожди. Ладно… – Элизабет подошла к письменному столу, сняла с шеи цепочку, на которой висел ключ, и открыла ящик. Поль смотрел, как она роется в бумагах. Наконец она достала конверт. – Убедись, что там нет ничего особенного. Если желаешь, прочти. И тогда поймешь… Не хочешь делать это для меня, сделай ради памяти отца. Он бы ждал от тебя достойного поступка и понимания интересов семьи. Наверное, мне следовало…

– Давай письмо.

Элизабет протянула Полю конверт. Снаружи доносились разговоры и смех. Гости начали съезжаться. И угораздило же его затеять эту проклятую перепалку!

Поль смотрел на конверт, ощущая дрожь в теле. Глядя на крупно выведенные слова «Для Поля», он узнал отцовский почерк. Конверт успел пожелтеть и обтрепаться. Чувствовалось, мать неоднократно перечитывала отцовское письмо. Поль взглянул на нее, пытаясь держать себя в руках:

– Как ты смела утаить от меня письмо отца?

Поль говорил спокойно, но в его голосе впервые звучала угроза. Элизабет испугалась, хотя и ненадолго. А затем перешла в наступление.

– Прибереги свой гнев для тех, кто не потратил жизнь, уберегая тебя от всех опасностей, – обиженно-раздраженным тоном заявила она. – Ты никогда не поймешь, как далеко мне пришлось зайти, действуя в твоих интересах.

– Вроде сокрытия отцовского письма?

– Да. Именно так. Это было сделано для твоего же блага. Ты обожествлял отца, а он был жалким неудачником. Я защищала тебя от него. Защищала от его позора. Когда ты оставишь свои сопливые упреки и обратишься к здравому смыслу, то сам все поймешь. Хочешь идти своим путем, но не нравится, что этому мешают разного рода мерзкие обстоятельства? Должна тебя огорчить: мир так устроен. То, что сегодня кажется невыносимым, завтра принесет свои плоды. Чем раньше ты это усвоишь…

– Мама, уйди! – сев за стол, отмахнулся от нее Поль. – Я хочу побыть один.

Элизабет хотела что-то сказать, но сдержалась. Потрясенная разговором с сыном, она тем не менее не утратила уверенности в себе. Ну что он может сделать? Жюль погиб двенадцать лет назад. Посердится на нее Поль недельку, а потом смирится. Жизнь будет продолжаться, и когда-нибудь он оценит свою мать за все, что она для него сделала.

– Изволь, я уйду, – сухо сказала она. – Когда закончишь читать, будь любезен, выйди к гостям и начни вести себя так, как надлежит графу. Гости жаждут тебя увидеть.

30 ноября 1870 года

Мой дорогой сын!

В эту ночь я ощущаю на своих плечах тяжесть всего мира, но я не настолько силен, чтобы ее выдерживать. Я более не в состоянии вести борьбу. Я утратил свою честь. У меня ее не отняли, хотя ты можешь поддаться искушению и поверить в это. Не хочу, чтобы ты лелеял в себе ложные представления о твоем отце. Правда такова: я позволил забрать у себя честь. Сдал ее.

Со дня суда меня не покидала ненависть к своему обвинителю, Парижу и всей Франции. Я горжусь тем, что не заслужил этого, однако яд ненависти продолжает отравлять мою кровь. В жизни мне доводилось сталкиваться со смертельно опасными, хорошо вооруженными врагами, но я никогда не сталкивался с врагом по имени Ненависть. Она оказалась сильнее меня, и я уступил ее натиску. И только когда уступил – но никак не раньше, – я утратил честь. Сейчас я сознаю: единственное место, где я смогу ее найти и вернуть, – это прусские позиции за пределами города.

В жизни мне многое не удавалось, но более всего я жалею, что мне не удалось стать для тебя настоящим отцом. Желание служить своей стране, исполнять свой воинский долг всегда затмевало остальные стороны жизни. Только этой ночью я по-настоящему осознал всю величину допущенной ошибки. Я никогда до конца не пойму, как мог так обращаться с тобой все это время. Я не смею просить у тебя прощения. Крайности, которые я допускал, не поддаются объяснению, ведь ты значишь для меня больше, чем кто-либо на свете. Я ни в коем случае не намеревался так гадко поступать с тобой и тем не менее вел себя чудовищным образом. Мне никогда не выразить свою печаль, чтобы ты ощутил всю ее глубину настолько же, насколько ощущаю я.

Мне нечего оставить тебе в качестве урока. Я сбился с пути и уже не знаю, как и куда тебя вести. Но у тебя есть прекрасные учителя в лице Анри и Серены. Они добры к тебе. Будь и ты добр к ним.

Будь сильным и не посрами нашей фамилии.

Я всегда гордился тобой.

Любящий тебя отец,

Жюль де Врис

Поль чувствовал жжение в горле. По щеке потекла слеза. Он смахнул ее и невидящими глазами уставился в окно. Прости меня, отец. Оказалось, все было совсем не так, как я думал. А я-то столько лет считал, что ты ушел из-за меня.

Очнувшись, Поль обнаружил, что смотрит на ящик стола, откуда мать доставала письмо. Интересно, что еще она могла там прятать «для его же блага»? Поколебавшись, Поль взялся за ручку ящика, но тот был заперт. Он дернул сильнее, однако ящики солидного старинного стола не сдвинулся с места. Поль прошел к камину и нагнулся за металлическим совком для золы. Рукояткой совка он осторожно поддел угол ящика, стараясь не повредить, затем, отбросив осторожность, применил силу. Передняя сторонка ящика с треском раскололась, и замок открылся.

Внутри лежали две связки писем. Перебрав одну, Поль оцепенел: это были его письма к Муссе. Десятки писем, написанные за много лет. Все они были вскрыты. Отложив их, он взялся за другую связку, зная, чьи это письма. Наугад вытащил из середины одно. Сентябрь 1875 года. Муссе тогда было пятнадцать. Поль улыбался, читая письмо, полное мальчишечьих восторгов. Мусса описывал свое путешествие с караваном. Поль расхохотался, прочтя про историю с козой, однако смех быстро сменился гневом, и его лицо посуровело.

Заговор против Муссы. Худшее, на что была способна его мать. Но ведь она всегда отличалась виртуозной способностью обманывать. Поля захлестнули воспоминания. Он видел, как она изменяет отцу в кладовке с каким-то военным. Он слышал голос матери, уверявшей его, что отец их бросил, поскольку не желает заботиться о семье. А как мать убеждала его в смерти Муссы и Серены, когда на самом деле они были живы. Вся ее жизнь состояла из вранья.

Поль не знал, что́ для него больнее: степень ее обмана или степень своей потери.

Забыв о времени, он сидел, читая письмо за письмом. В дверь постучали. Появился дворецкий.

– Простите меня, граф, но мадам попросила напомнить, что гости вас заждались.

Такое обращение ошарашило Поля.

– Не сейчас, – буркнул он, собираясь выпроводить дворецкого, но его взгляд упал на каминные часы. Пора. Скоро начнется то, ради чего он сюда приехал. – Хорошо. Передайте ей, что я скоро выйду.

Отцовское письмо он сунул в карман, остальные вернул в ящик. Поль проверил содержимое остальных ящиков, оказавшихся незапертыми. Там лежали счета и разные бумаги, связанные с ведением хозяйства, а также многочисленные приглашения на светские приемы. Ничего особо интересного. И вдруг Поль заметил серый телеграфный бланк. Телеграмм было две: одна его собственная, вторая от Эль-Хусейна, сообщавшая о смерти Муссы. Изумленный Поль прочитал ее дважды. Кажется, он понял, что к чему, и довольно улыбнулся, хотя улыбка была мрачной. Убрав телеграмму в ящик, Поль встал.

Отражение в зеркале показало, как он выглядит. Загорелое лицо было почти такого же цвета, как его одежда. Он давно не брился. Облик дополняли волосы, длинные, всклокоченные и почти седые. Они не лезли на лоб, а были откинуты назад, словно он только что соскочил с быстрой лошади. Наверное, и его глаза покажутся гостям столь же дикими, как и все остальное в нем. «Ничего себе граф – грязнуля и неряха», – с усмешкой подумал Поль, но времени приводить себя в порядок не оставалось. Пора выходить к гостям.

Он открыл дверь бального зала. Элизабет беспокойно ждала появления сына. Увидев его, она величественно улыбнулась, ведя себя так, словно ничего не произошло. Гости продолжали прибывать. Элизабет быстрым шагом направилась к сыну, желая поскорее представить его гостям. Подойдя к Полю, она взяла его за руку.

– Рада, что здравый смысл одержал в тебе верх… граф, – сияя, произнесла она.

Поль не ответил. Его взгляд был холодным, но она хорошо знала сына и этот взгляд. Несколько дней подуется, затем все пройдет. Само его появление в зале доказывало ее правоту. Она победила.

Ведя Поля за собой, она приветствовала гостей, останавливаясь, чтобы с каждым переброситься парой фраз.

– Ах, барон! – с преувеличенным энтузиазмом воскликнула она. – Вы ведь помните моего сына-графа?

– Поздравляю! – сказал Полю старик. – Насколько понимаю, вы все-таки поймали Тамрита. Отлично. Отлично. Блестяще!

Поль молчал и сосредоточенно смотрел на дверь.

– Пожалуйста, постарайся быть хоть чуточку учтивым, – шепнула Элизабет, когда они двинулись дальше.

– Конечно, мама.

– Да это же герой экспедиции Флаттерса, – проворковала баронесса де Шабрийян, и Элизабет расцвела.

– В экспедиции Флаттерса нет героев, – с ледяной улыбкой ответил Поль. – Большинство участников были зверски убиты или отравлены. Остальные ели друг друга.

Баронесса побледнела.

– Поль! – в ужасе одернула сына Элизабет. – Селестина, ради всего святого, простите его! Он просто утомлен долгим путешествием. На себя не похож. А сейчас, с вашего разрешения, мы вас оставим. – Она быстро увела Поля. – Очень неуместно с твоей стороны.

– Мама, я всего лишь старался быть учтивым. А твоя подруга излишне чувствительна. Я думал, ей хочется поговорить о том, что там было на самом деле.

– Поль, никто не хочет об этом говорить. Ты выставляешь меня… Месье Жаккар! Поль, хочу представить тебе президента центрального банка.

Элизабет повела сына дальше, продолжая здороваться с гостями. Поль удивлялся ее хладнокровию. Ничто не могло вывести его мать из равновесия. Просто скала.

По залу изящно двигались слуги, разнося закуски и напитки. Заиграла музыка. Дом был до отказа заполнен гостями, а дворецкий продолжал возвещать о прибытии новых, читая их имена на визитных карточках, которые передавали ему кучера приехавших. Судя по именам, у Элизабет собрался весь цвет парижской аристократии и власти.

– Министр финансов… Графиня Греффюль… Господин Жюль Ферри… Мэр Монмартра… Префект полиции… Генерал Жорж Буланже… Издатель газеты «Фигаро»… Герцог д’Омаль… Мэр Парижа…

Элизабет порхала по залу на крыльях гордости. В прошлое канули времена, когда устройство подобного торжества и приглашение знаменитых и влиятельных гостей стоили ей неимоверных усилий. Сделавшись фактической хозяйкой шато де Врис, она год за годом устраивала роскошные приемы, куда съезжались политические деятели, писатели, поэты и художники. Она была щедрой покровительницей искусств. И не столь уж важно, ради кого приехали именитые гости: ради нее, Поля или ради общения с друзьями и демонстрации собственной персоны… главное, они приехали. Даже самые высокопоставленные из гостей, здороваясь с Элизабет, называли ее по имени. А она шла, держа за руку нового графа и зная: мир принадлежит ей.

Оставив Поля разговаривать с генералом Буланже, она пошла отдавать распоряжение повару. В это время возле двери послышался голос, разительно отличавшийся от сдержанного, полного достоинства голоса ее дворецкого:

– Дамы и господа!

Голос был глубоким и звучал на весь зал, словно раскаты грома. Элизабет сразу его узнала, хотя не слышала много лет.

Гаскон! Какого черта он сюда приперся?! Она в изумлении посмотрела на Поля, продолжавшего говорить с генералом. Сын тоже взглянул поверх генеральского плеча прямо на нее. Похоже, он совсем не удивился. А голос продолжал греметь:

– Дамы и господа, досточтимые гости, с большим удовольствием представляю вам графа и графиню де Врис.

Ошеломляющие слова мигом достигли мозга Элизабет. Возможно, она что-то не так расслышала. Она поспешила к двери.

И тут Элизабет увидела. Она поспешно прикрыла рот рукой, но оттуда уже вырвался возглас удивления. Она пошатнулась, и только быстрые действия проходившего слуги уберегли ее от падения. Все разговоры стихли. Каждый смотрел только на дверь.

В дверном проеме стоял высокий мужчина в развевающихся одеждах, какие носят в Сахаре. Его властный вид резко выбивался из общей колеи. Со времен Анри никто так не господствовал над залом. Рядом с мужчиной стояла женщина, держа на руках младенца, запеленатого в плотную ткань. Волосы этой удивительно красивой женщины были убраны под шаль. Нечто вроде платка скрывало лицо мужчины; лицо его спутницы, наоборот, оставалось открытым, показывая не только ее красоту, но и чувство собственного достоинства. Поль сразу же направился к вошедшим. Разговоры в зале постепенно возобновились. Снова зазвучал смех вперемешку с домыслами и предположениями.

Бледная, едва дышащая, Элизабет добрела до стула. Она не села, а лишь оперлась на спинку. Сообразив, что Поль ведет Муссу прямо к ней, она изо всех сил старалась не потерять самообладания.

Поль следил за матерью с того самого момента, как услышал голос Гаскона, и от всей души наслаждался эффектом, который произвел на нее появление Муссы. Широко улыбаясь, он сказал:

– Мама, ну разве это не чудо? Мусса жив!

Элизабет намеревалась произнести учтивое приветствие, но ее горло выдавало лишь хриплые слова.

– Мусса! Это же… просто… как ты можешь… под этим? Я думала, ты… ты выглядишь так… так хорошо, – говорила она, стараясь не ляпнуть чего-нибудь лишнего и силясь рассмотреть выражение его глаз. – Какой… интересный наряд. Очень… интересный. И наверное, очень практичный. – Поначалу улыбка на лице Элизабет казалась приклеенной, но постепенно она почувствовала себя увереннее. – Но я так счастлива тебя видеть.

– Я думал, ты скажешь «удивлена».

– Конечно, я удивлена, но это чудесное удивление! А это? – спросила Элизабет, с оттенком снисхождения кивнув Даии. – Это, скорее всего…

– Это, скорее всего, графиня, – произнес Мусса, и Элизабет передернуло от последнего слова. – Моя жена Даия. На руках у нее наша дочь Таши. К сожалению, Даия не говорит по-французски. Я знаю, сколько удовольствия доставил бы ей разговор с тобой.

По интонации его голоса Элизабет пыталась определить, уж не насмехается ли он над ней, скрыв лицо за этой дурацкой тряпкой.

– Должен извиниться, что мне не удалось привезти сюда особого гостя, – продолжил Мусса. – Насколько понимаю, он твой приятель. Я говорю про Эль-Хусейна из Тимимуна.

Мусса видел, как побелело лицо Элизабет. Она буквально рухнула на стул, глотая воздух ртом.

– Я… Мусса, я не знаю, о ком ты говоришь.

– Вот как. Должно быть, меня ввели в заблуждение. Что ж, я все равно не смог установить его местонахождение. А сейчас, с твоего позволения, я займусь кое-какими мелочами.

Элизабет провожала его взглядом. Ее разум лихорадило. Почему Поль ничего не сказал мне? Неужели он тоже знает про Эль-Хусейна. Что Мусса замышляет? Если Поль знал, что Мусса жив, тогда зачем все эти его разговоры о нежелании быть графом? Вопросы буквально кричали, требуя ответа. Куда же запропастился ее адвокат Оскар Бетанкур? Судья уверял Элизабет, что решение будет вынесено сегодня утром. Оскару поручили лично привезти ей все бумаги еще до начала приема, куда она пригласила и судью. Судья обязательно приедет, ведь он давно мечтал оказаться в ее постели и знал, что документы, подтверждающие решение суда, явятся пропуском в ее спальню.

Что бы там Мусса ни затевал, еще не все потеряно. Если суд уже объявил Поля законным наследником, это давало ей необходимое оружие для войны с Муссой. А война обязательно будет. Элизабет жестом подозвала дворецкого.

– Что желаете, мадам?

– Возьми мою коляску, запряги самых быстрых лошадей и поезжай в контору Оскара Бетанкура на улице Мадлен.

Бумаги придадут ей уверенности.

– Будет исполнено, мадам, – ответил дворецкий.

Он не успел и шагу ступить, как в зале появился Оскар Бетанкур с массивной шкатулкой в руках. Обрадованная Элизабет устремилась ему навстречу, но, к ее изумлению, адвокат отмахнулся, коротко бросив:

– Не сейчас, мадам.

– Мадам? – повторила ошеломленная Элизабет. – Оскар, как все это понимать? Извольте мне немедленно объяснить!

Но он уже шел по залу, направляясь к Муссе и Полю.

– Ты не сказал, что все это состоится во время приема, при большом скоплении гостей, – шепнул Полю Мусса, когда они пробирались к парадной лестнице.

– Я не знал, но догадывался, – ответил Поль. – Ей же нужно было закатить торжество в честь нового графа. Нам придется импровизировать.

– С удовольствием!

Мусса то и дело останавливался, учтиво здороваясь с гостями, демонстрируя манеру общения, частично унаследованную от отца. Гости довольно осторожно реагировали на его рукопожатия, не зная, как относиться к человеку, скрывающему лицо.

Даию с малышкой Таши Мусса усадил на стул возле парадной лестницы. Он объяснил жене суть происходящего. Чувствовалось, что яркий свет и обилие людей не лучшим образом действовали на Даию, и потому она старалась смотреть только на мужа.

Поль с Муссой поднялись на несколько ступенек и повернулись к переполненному людьми залу. Поль взмахнул рукой, прося тишины. Шум утих.

– Дамы и господа, я с большим удовольствием представляю вам моего двоюродного брата Муссу, графа де Вриса.

Раздались вежливые аплодисменты. Большинство гостей не знали, как им реагировать на услышанное. Элизабет не давала никаких подсказок. Она перебралась поближе к лестнице и устроилась на мягком диване, придав лицу заученно-нейтральное выражение.

Над залом разнесся звучный голос Муссы. Гостей поражал безупречный французский, раздававшийся из уст знатного туарега, скрытых его странным покрывалом.

– Я очень рад всех вас видеть, – начал он. – Я годами думал о судьбах многих из вас, как и вы, насколько мне известно, думали о судьбе моей семьи. С непреходящей скорбью сообщаю, что мой отец, граф Анри де Врис, погиб еще в тысяча восемьсот семидесятом году.

В зале зашептались. Многие из присутствующих лично знали Анри, а историю о его бегстве с семьей слышали все.

– Я много лет прожил вдали от Франции и в последние месяцы часто думал о возвращении в это прекрасное шато, окруженное чудесным лесом, и, естественно, о возвращении в Париж.

Элизабет закрыла глаза. Значит, война. Я столько трудов положила, и на тебе!

– Сегодня я ехал сюда, намереваясь обсудить с членами нашей семьи ряд вопросов, касающихся этого благородного дома. Я ничего не знал о сегодняшнем торжестве, но когда мне стало известно, что оно устраивается в честь графа де Вриса, то тут же изменил первоначальное намерение. Как вижу, я нахожусь среди старых друзей, и вряд ли мне представился бы более удачный случай поделиться радостными событиями, связанными с этим благородным домом.

Снова раздались вежливые аплодисменты. Заинтригованные гости с нетерпением ожидали его дальнейших слов.

– Я знаю, что даже в стране, являющейся республикой, особенно в республике, обязанности семьи, корни которой столь же глубокие, как корни самой Франции, велики. За время моего отсутствия владения семьи де Врис выросли и заслуживают должного внимания и управления во благо угодий, которыми владеет семья, тех, кто на них обитает, и всей нации, частью которой она является. Настало время графу занять свое место во главе обширного дома де Врис.

Элизабет вместе с надеждами все глубже утопала в мягком пространстве дивана, погружаясь туда чуть ли не целиком.

– Дорогая, вы хорошо себя чувствуете? – прошептала баронесса де Шабрийян. – Вы так бледны!

– Да. Просто… Да, вполне хорошо.

– Сегодня по пути сюда, – продолжал Мусса, – я побывал у судейских чиновников. Там имеется опись имущества нашей семьи, составленная моей тетей Элизабет, которая самоотверженно управляла делами в течение всего моего двенадцатилетнего отсутствия. Уверен, что она стремилась разрешать все запутанные и спорные вопросы в законном порядке, ибо считала меня умершим. Как вы можете убедиться, к счастью, я жив, – улыбнулся Мусса и взмахнул руками.

Элизабет, которую коробило от его слов, все же сумела засмеяться вместе с гостями.

– Она допустила несколько ошибок, но все потому, что действовала из лучших побуждений, в чем я уверен. К счастью, с помощью господина Оскара Бетанкура я сумел их исправить.

Элизабет напряглась. Оскар встречался с Муссой! Значит, Мусса узнал обо всем, даже о недвижимости, купленной после смерти Анри. Почему Оскар не…

Мусса указал на шкатулку в руках адвоката:

– Месье Бетанкур любезно собрал для меня ряд документов, включая и тот, где я официально признан умершим.

Оскар подал ему бумагу, которую Мусса энергично порвал в клочки.

– Вуаля! Мусса де Врис снова в числе живых, – сказал он, и в зале опять засмеялись. – Итак, проверив состояние дел нашей семьи и с удовлетворением отметив, что они в порядке, я должен заявить следующее. Я более не считаю, что мое место здесь. Мы с женой решили не перебираться во Францию. – (Элизабет облегченно вздохнула.) – Поэтому я рад представить вам человека, в честь которого вы здесь собрались. Дамы и господа, перед вами мой двоюродный брат Поль, граф де Врис, которому сегодня я передал графский титул и все права на имущество семьи.

Оскар достал из шкатулки другую бумагу, и Мусса вручил ее Полю под аплодисменты и поздравления гостей.

Слова Муссы выбили Элизабет из подавленного состояния. Они были столь же шокирующими, как и его внезапное появление. Этот дурень собственными руками сделал Поля графом! Плевать на то, что ему известно! Плевать на Эль-Хусейна! И на суд тоже плевать! Войны не будет! За всю жизнь еще никто и никогда не бросал ей желаемое к ногам. И вдруг глупый наследничек из пустыни сделал это собственными руками!

Все ждали слов Поля. Элизабет думала, что никогда еще ее сын не выглядел столь аристократично, как сейчас. На его нелепую дорожную одежду можно закрыть глаза. Никто из людей, никакой суд уже не отменит того, что сделал Мусса. События менялись так стремительно, что она не успевала их осмыслить и до сих находилась в несколько очумелом состоянии. Но она все-таки встала с дивана, присоединилась к аплодисментам гостей и подошла ближе к лестнице, чтобы погреться в лучах сыновней славы.

– С большим смирением я принимаю доверие моего двоюродного брата и владение имуществом де Врис. Должен признаться, что я всего-навсего армейский лейтенант. Точнее, бывший. Боюсь, владения де Врис слишком обширны, и такой простой человек, как я, не сможет ими управлять. Поэтому сейчас я поделюсь с вами принятыми решениями, после чего вы сможете вернуться к более важной цели сегодняшней встречи – смакованию превосходных бордоских вин из подвалов этого шато. – Под новый взрыв смеха Поль взял еще один документ; игнорируя недоуменный взгляд Элизабет, он лишь улыбнулся матери. – Итак, начнем. Во-первых, всю городскую недвижимость, принадлежащую семье де Врис, я передаю в доверительное управление с правом продажи ее части. Выручка от продажи и сдачи в аренду должна пойти на учреждение университета, который будет носить имя моего дяди Анри де Вриса и специализироваться на географических и естественно-научных исследованиях. Думаю, дядя бы это одобрил.

Раздались восторженные аплодисменты и возгласы:

– Браво! Magnifique![87]

Гости наперебой поздравляли Элизабет. Она рассеянно улыбалась и кивала, а в мозгу проносились цифры. Какая нелепость! Об этом не может быть и речи! Ее сын даже понятия не имеет, сколько стоит парижская недвижимость! Он с легкостью говорил о миллионах… нет, о десятках миллионов франков. Ничего, она исправит эту блажь. Потом, наедине с сыном.

А Поль продолжал:

– Хочу объявить о передаче двенадцати миллионов франков в дар Географическому обществу… двух с половиной миллионов национальному театру… двух миллионов балетной труппе… трех миллионов Лувру на реставрацию произведений, пострадавших во время войны…

Каждая названная сумма вызывала возгласы гостей и неумолимо приближала Элизабет к краху ее замыслов. Сын просто швырялся деньгами.

Тем временем Поль говорил:

– В Сахаре я командовал отрядом из двадцати доблестных солдат. Мы охотились за мятежниками Тамритом и Махди. Большинство моих соратников погибли в сражениях. Как я и обещал, уцелевшие и семьи погибших получат по сто тысяч франков…

И дальше он перечислил виноградники в Бургундии, участки земли в Провансе, угодья в Миди, ценные бумаги на фондовой бирже…

– Нельзя забывать о крестьянских хозяйствах, принадлежавших семье де Врис в течение сотен лет. Эти хозяйства вместе со скотом и орудиями передаются семьям, которые там работают…

Десять минут подряд гости наблюдали за невероятным потоком богатства, щедро изливавшегося на благотворительные и общественные нужды, а также на отдельных людей. Никто из присутствующих не мог припомнить чего-либо подобного.

Пока Поль зачитывал свои решения, Оскар Бетанкур тщательно избегал встречаться взглядом с Элизабет. Поль с Муссой приехали в Париж несколькими днями ранее и без предупреждения нанесли визит в контору Бетанкура. Увидев у себя в приемной Муссу, законного графа де Вриса, Оскар испытал шок. Поначалу он отказался сотрудничать, педантичным тоном заявив, что его клиенткой является Элизабет, а к семейным владениям де Врисов он не имеет никакого отношения.

– Вы совершенно правы, – сказал ему Мусса. – Пожалуй, я начну с того, что найму нового адвоката и попрошу проверить, как вы вели дела за время моего отсутствия.

Оскар тут же ухватился за возможность быть полезным настоящему графу.

Результаты были поистине захватывающими, и теперь, когда Поль подводил итоги их с Муссой усилий, гости испытывали недоверие вперемешку с благоговейным трепетом, вызванным необычайной щедростью нового графа, хотя многим она казалась сущим безумием. Издатель «Фигаро», словно новичок-репортер, торопливо строчил в блокноте, стремясь не упустить подробности для большой статьи, которая завтра утром всколыхнет всю Францию.

– Шато и окрестные леса я намерен сохранить за собой, – сказал в завершение Поль. – Но остаются еще семь земельных угодий, подаренных графу Огюсту де Врису Людовиком Девятым за службу королю во время Седьмого крестового похода. Эти угодья всегда олицетворяли силу и благосостояние наших владений. – Поль слышал, как мать тихо застонала, узнав, что и эти источники дохода ускользают из ее рук. – Их я отдаю в безвозмездное пользование Гаскону Вилье, человеку, который верой и правдой служил графу Анри де Врису.

Неприметный Гаскон гордо стоял в самом конце зала. Его глаза влажно блестели.

Поль посмотрел на Муссу и улыбнулся. Их замысел был почти выполнен. Внушительные богатства, накопленные многими поколениями де Врис, перешли к другим владельцам. Как бы Элизабет ни старалась скрывать свои чувства, выражение ее лица красноречиво свидетельствовало о сокрушительном ударе, который ей нанесли. Но оставался завершающий шаг, о котором не знал даже Мусса, то, что Поль приберег для матери.

– А теперь – самое важное объявление. – (Гости затихли, не представляя, может ли быть что-то важнее всего, о чем они уже слышали.) – Я не могу обойти вниманием мою мать – женщину, хорошо известную всем вам.

Элизабет изобразила бравую улыбку, слушая вежливые аплодисменты и гадая, какие жалкие крохи оставил ей сын после своего благотворительного сумасшествия.

– Объявляю, что Элизабет де Врис лишается наследства и права доступа к оставшимся средствам. Она изгоняется из поместья. Она может взять любую одежду и личные вещи, которые можно увезти в экипаже, но не более того. Отныне вход в шато ей закрыт.

Все это Поль произнес с бесстрастным лицом.

Послышались возгласы удивления. Ошеломленные гости смотрели то на сына, то на мать, то снова на сына, желая понять, не является ли все это странной шуткой Поля. Но лицо графа де Вриса было каменным, а лицо Элизабет – мертвенно-бледным. Постепенно перешептывания стихли, и в зале стало гнетуще тихо. Элизабет неуверенно шагнула к сыну.

– Поль! – слабым, дрожащим голосом воскликнула она; былая самоуверенность покинула ее вместе с мечтами. – Прекрати это! Ты должен немедленно прекратить этот отвратительный розыгрыш! В нем нет ни капли остроумия! Скажи им, скажи всем, что это всего лишь…

Она попыталась коснуться его руки. Поль отпрянул. Его глаза оставались холодными.

– Если ты не уедешь сама, я обращусь к префекту, чтобы тебя вывезли отсюда, – ледяным тоном произнес он.

Даже мечом он не смог бы нанести более смертоносного удара.

Мусса вспомнил, как однажды, еще будучи мальчишкой, он бросил человека умирать в пустыне. Это был шамба, покусившийся на его мать. Мусса помнил крик обреченного, когда тот понял свою участь. Однако крик умирающего шамба не шел ни в какое сравнение с тем, что он услышал из уст матери Поля.

За полчаса шато заметно опустело. Ошеломленные, взбудораженные неслыханными событиями, гости разъезжались, даже не притронувшись к винам и закускам. Поль с Муссой находились в кабинете, куда перешли и оставшиеся гости.

В кабинет вошла Элизабет. Казалось, она постарела на много лет. Ее волосы были всклокочены, глаза смотрели безучастно. Ее удивило, что в доме еще остались гости. В их присутствии она не решалась подходить к Полю. Но иного выбора у нее не было. Надо сделать новую попытку.

Увидев, что Поль поглощен разговором с издателем «Фигаро», она поняла: теперь эта жуткая история выплеснется наружу. Мусса разговаривал с префектом полиции. Заметив ее, он что-то сказал префекту, и тот холодно посмотрел на нее. Элизабет чувствовала, как умирает внутри. Что ждет ее дальше? Препровождение в полицию? Ей до сих пор не верилось, что сын – ее плоть и кровь – оказался способным на такое вероломство.

Поль мельком взглянул на нее:

– Мама, тебе здесь нечего делать!

Жестокость его тона вновь ударила по ней.

– Поль, мы должны поговорить. – (Впервые в жизни он ощутил в ее голосе полное поражение и даже почувствовал к ней нечто вроде жалости.) – Пожалуйста, – прошептала она. – Уж на это ты должен согласиться.

– Я ничего тебе не должен, – ответил Поль. – И говорить нам не о чем.

– Но нельзя так просто…

В этот момент подошел Мусса.

– Поль, префект интересуется, будем ли мы выдвигать обвинения, – сказал он так, чтобы слышала Элизабет.

Поль отвел его в сторону, и они отвернулись, чтобы их не подслушали.

– Разумеется, нет. Я просто хотел ее немного помурыжить, – сказал Поль.

– Префект меня вообще ни о чем не спрашивал, – усмехнулся Мусса. – Это так, небольшой гостинец для твоей матери. – Он кивнул в сторону издателя «Фигаро». – Чего он хочет?

– Поговорить об Африке.

– Твоя мать думает, что вы говорили о ней.

– Пусть думает. Наверное, стоило бы.

Элизабет не сомневалась, что завтрашние газеты выйдут с броскими заголовками и рассказом о сегодняшнем скандале. Затем ее непременно арестуют. Это подстегнуло Элизабет. Повернувшись, она вышла, изо всех сил стараясь, чтобы ее уход выглядел достойным.

Близились сумерки. Гаскон подогнал к дверям шато карету. Элизабет смотрела из окна своей комнаты и видела, как в карету садятся Мусса и Даия с ребенком на руках. Вскоре туда же забрался Поль. При нем была дорожная сумка. Дворецкий сообщил, что Поль едет на вокзал и немедленно покидает Париж. Куда потом – этого граф ему не сказал.

Шато опустело. Во всем доме оставались только Элизабет и дворецкий, которому Поль велел выпроводить ее из дома и отвезти по любому парижскому адресу, какой она назовет. Она под разными предлогами откладывала своей отъезд, дожидаясь, пока все не уедут. Ей требовалось закончить одно дело. Элизабет надеялась, что дворецкий не создаст ей хлопот, хотя ему не терпелось выполнить распоряжение графа, и он едва скрывал свое рвение. Ничего, если понадобится, она его подкупит.

Дождавшись, пока карета не скроется из виду, Элизабет поспешила к черной лестнице и спустилась вниз, неся с собой объемистую кожаную сумку. Остановилась, пытаясь по звукам определить, где сейчас дворецкий. Оказалось, что в кухне. «Ясное дело, вино крадет», – подумала она.

К кабинету примыкала гостиная. Войдя туда, Элизабет прошла к стенному сейфу. Со второй попытки ей удалось открыть сейф, после чего она начала перекладывать в сумку его содержимое. Там хранились ценные бумаги, деньги, драгоценности и несколько важных документов. Торопливо убирая все это в сумку, Элизабет испытывала пусть и горькое, но удовлетворение. И хотя сын вышвырнул ее отсюда, ему не удалось лишить ее всего, что ей принадлежало. А содержимого сейфа ей с лихвой хватит, чтобы покинуть Париж и не бедствовать.

Конечно, она заслуживала большего, но лучше что-то, чем ничего.

Они стояли на платформе, ожидая отправления марсельского поезда. Дорожная сумка висела у Поля на плече. Пассажиры с любопытством глазели на диковинный наряд Муссы и на улыбающуюся Даию. Вокзальный шум не мешал Таши крепко спать.

– Куда вы теперь? – спросил Поль.

– В Австрию, – ответил Мусса. – На несколько дней задержимся в Париже, а потом туда. Я обещал показать Даии Альпы. А дальше пора возвращаться домой. Я не могу опоздать на джемаа.

Паровоз пронзительно засвистел, напугав Даию, у которой округлились глаза. Проснувшаяся Таши заверещала, как птенец сокола. Мусса осторожно взял дочь на руки, прикрыл ей личико своей накидкой и принялся укачивать. Вскоре ребенок затих.

– Думаю, тебе стоило бы ненадолго задержаться в Париже, – сказал Мусса. – Привел бы дела в порядок. Если за твоей матерью не следить, она обязательно устроит какой-нибудь трюк.

Поль пожал плечами. События этого дня вызывали у него смешанное чувство ликования и подавленности. Он был доволен собой и одновременно испытывал неприязнь к себе. Сейчас им владела безмерная усталость. Он был выжат до предела и совсем не думал об ухищрениях матери.

– Не сомневаюсь, что устроит, – ответил он. – Но меня это уже не волнует. Я сделал почти все, что задумал. К тому же этим вечером Гаскон переберется в шато и пробудет там до моего возвращения. Уаргла не может ждать. Я и так давно там не был.

Поль целый месяц наблюдал за отношениями Муссы и Даии, видел, как они нежны друг к другу, что лишь подхлестывало его тоску по Мелике.

– Понимаю, – кивнул Мусса. – Тогда до сентября.

– Я обязательно приеду.

Они договорились через девять месяцев встретиться в столице Алжира. Поль взял Даию за руку.

– Эхентаудед, – произнес он. – До свидания. Когда мы снова встретимся, я буду более или менее сносно говорить на тамашек, а ты на французском, и тогда мы сможем подшучивать над Муссой на одном языке.

Мусса перевел жене его слова. Даия улыбнулась:

– Ар эссарет. – Она поцеловала Поля в обе щеки. – Для подшучивания над ним можно и не знать язык. Счастливо тебе в Уаргле.

Мусса бережно передал малышку Даии. Двоюродные братья крепко пожали друг другу руки и обнялись. Поль уже ступил на подножку вагона, но мелькнувшая мысль заставила его остановиться.

– Кстати, ты здорово придумал с телеграммой.

– С какой телеграммой? – не понял Мусса.

– От имени Эль-Хусейна, где сообщалось, что ты мертв. Увидев тебя, мать едва не окаменела. Но вообще-то, мы это не планировали. Ты забыл мне рассказать.

Мусса с недоумением посмотрел на Поля:

– Я не посылал никакой телеграммы.

Эль-Хусейн склонился над фарфоровой музыкальной шкатулкой – этим сокровищем из царского дворца в Санкт-Петербурге – и повернул миниатюрную рукоятку. Из недр шкатулки раздались мелодичные звуки музыки Чайковского. Крышку венчала фигурка казака верхом на гарцующей белой лошади. Лошадь закружилась вместе с всадником. Какое волшебство! Эль-Хусейн захлопал в ладоши от удовольствия. Этот дом был полон разнообразных сокровищ. Дорогие шпалеры, драгоценные камни, шелка. Здешние богатства превосходили воображение Эль-Хусейна. Он осторожно убрал шкатулку в картонную коробку, где уже лежали и другие его трофеи. Кожаная сумка, находившаяся рядом с коробкой, была туго набита новенькими банкнотами. Эль-Хусейн не стал тратить время на пересчет денег. Он и так знал, что там больше миллиона франков. Ему этого надолго хватит для приличной жизни.

Повернувшись, он переступил через тело Элизабет. Он не хотел ее убивать, совсем не хотел. Она была слишком красивой; такое же редкое сокровище, как и все предметы из убранства шато. В высшей степени прискорбно, но что ему оставалось делать? Прибыв в Париж, Эль-Хусейн сразу же отправился сюда, рассчитывая обмануть графиню и заставить ее поверить, что Мусса мертв. В доказательство он привез кусок кожи с ноги какого-то раба. Кожа у того была примерно такого же цвета, как и у Муссы, со старым шрамом. Эль-Хусейн сомневался, что графиня распознает подделку.

На подъезде к шато он увидел вереницу экипажей и понял, что Элизабет устроила грандиозное торжество. Ему пришлось спрятаться в лесу, наблюдать и дожидаться своего часа. Увидев Муссу, покидавшего шато, Эль-Хусейн испытал сильное потрясение. Он думал, что после побега из Тимимуна этот туарег вернется к себе в пустыню. Его план обмануть Элизабет полностью рухнул. Оставалось одно: украсть из дома все, что сможет.

Эль-Хусейн прятался, пока карета не отъехала. Дом выглядел опустевшим. Он влез через окно в кухне, чтобы его не увидели со стороны дороги. Элизабет он застал опустошающей сейф. Увидев Эль-Хусейна, она пронзительно закричала. Единственным подвернувшимся оружием оказалась каминная кочерга. Теперь кочерга валялась между телом Элизабет и телом ее слуги, прибежавшего на крик. К окровавленному железу прилипли пучки волос. Все это было в высшей степени отвратительно. Эль-Хусейн не считал себя жестоким человеком.

Закончив сборы, он сходил на конюшню, откуда вывел понравившуюся лошадь и запряг в коляску, предварительно выбранную в каретном сарае. Обилие трофеев вынудило его четыре раза прогуляться от дома к коляске. В шато оставалось еще слишком много удивительных вещей, но он не хотел быть жадным. Жадность – это грех.

Эль-Хусейн сел в коляску и покинул шато.

Его она увидела, когда в саду помогала отцу Жану выпрямлять грушевое деревце, слишком накренившееся из-за ветра. Ее пальцы затягивали веревку вокруг ствола, и в этот момент она заметила Поля. Он стоял у дальнего конца стены и наблюдал за ней. Расстояние не позволяло разглядеть его лицо, но она безошибочно узнала, кто это. Узнала его осанку и цвет волос, освещенных солнцем. Внутри появилось отвратительное ощущение, похожее на тошноту. Она почувствовала слабость в коленях и даже прислонилась к стволу. Отец Жан тоже его увидел. Взглянув на Мелику, священник нашел предлог и удалился в часовню.

Мелика не собиралась подходить и здороваться с Полем. Наоборот, она отвернулась, опустилась на колени и стала прочищать один из маленьких каналов, подававших воду в сад. Ее гнев и душевная боль только нарастали. Она твердила себе, что не имеет права на слабость, и молила Бога, чтобы Поль ушел.

Но он не ушел и вскоре оказался у нее за спиной.

– Мелика… – тихо, почти шепотом произнес он.

Ее пробрала дрожь, и она еще глубже опустила руки в канал.

– Уходи! – потребовала она, даже не взглянув на Поля, потом вытерла щеку. – Я не хотела, чтобы ты возвращался. Мне нечего тебе сказать.

– Знаю.

Раньше, чем Поль успел произнести еще что-то, Мелика встала и торопливо удалилась, скрывшись в здании миссии.

Назавтра он снова пришел, несчастный, но не утративший решимости. Всю ночь Мелика провела без сна, обуреваемая мыслями, и теперь при виде Поля в ней вспыхнул гнев.

– Как ты посмел вернуться?! Кто тебя звал? Уходи! Я не хочу снова переживать все это.

– Мелика, пожалуйста, позволь мне хотя бы объясниться. Да, я виноват. Я сильно тебя обидел. Но я пришел не затем, чтобы добавить тебе страданий. Я хочу, чтобы все твои страдания остались позади.

– Как это у тебя просто! Эти страдания никогда не исчезнут, лейтенант де Врис.

Она снова убежала, оставив его в саду.

Поль обосновался за городом, в пальмовой роще, где можно было посидеть в тени, слушая птиц, и приготовить себе на костре нехитрую пищу. Гарнизон он обходил стороной и бродил по базарам Уарглы, выискивая подарки для Мелики. Он купил ей джеллабу из Марокко и серебряное ожерелье из Туниса. Подарки вместе с запиской он оставил на невысокой каменной стене возле ее комнаты. На следующий день он увидел, что подарки лежат на прежнем месте. Записка упала в ручей, и чернила расплылись. Мелика ее даже не читала.

Каждый день он приходил к миссии. Однажды ему показалось, что Мелика наблюдает за ним из окна, но уже через мгновение ее там не было. На следующий день Поль приехал верхом на лошади, приведя с собой вторую и рассчитывая уговорить Мелику покататься. Она любила лошадей. Но Мелика отказалась.

Поля не удивляло ее неприязненное отношение. Он знал, что она будет гневаться, но ожидал, что постепенно ее гнев утихнет. Теперь на собственных душевных мучениях он убеждался, как глубоко ранил Мелику. Он обратился к отцу Жану:

– Знаю, что не вправе просить. И все же прошу, святой отец, поговорите с ней обо мне. Пожалуйста, помогите ей. И мне тоже.

Отец Жан обещал помочь, однако Мелика не захотела слушать его увещеваний.

– Наверное, тут требуется время, – сказал Полю отец Жан. – Молитесь, сын мой.

Поль чувствовал нарастающее отчаяние. Несколько дней подряд он не появлялся в миссии, стараясь дать Мелике время. Наконец, когда желание видеть ее сделалось нестерпимым, он пришел снова, захватив корзинку для пикника. Он постучался в ворота. От выражения его лица у Мелики разрывалось сердце. Его глаза умоляюще глядели на нее. Но она не могла заставить себя пойти на попятную. Память о душевных страданиях была слишком сильной, а все душевные страдания проистекали оттого, что когда-то она позволила себе нежные чувства к человеку, который сейчас стоял перед ней. Ей хотелось, чтобы он ушел.

– Прошу тебя, – сказала она, глядя ему в глаза. – Ты же что-то чувствуешь ко мне?

– Да, – шепотом ответил Поль.

– Тогда ты с уважением отнесешься к моему желанию и оставишь меня в покое. Возвращайся во Францию, Поль де Врис.

Ее слова раздавили его. После них ему уже ничего не оставалось. Сокрушенный, отвергнутый, он покинул миссию. Вернувшись в свой импровизированный лагерь, он откупорил бутылку бренди, собираясь выпить залпом. Но потом вылил бренди в песок.

Он стал писать прощальную записку, вскоре превратившуюся в письмо.

Мелика!

Я более не смею доставлять тебе мучений и с уважением отнесусь к твоему желанию. Утром я уеду. Ничто в моей жизни не было таким тяжелым, как это. Но я не могу уехать, не рассказав тебе всей правды о случившемся и о том, что меня тогда заставило уйти столь жестоким образом. Вряд ли мне удастся все объяснить, однако я должен попытаться.

Он окунул перо в чернильницу, и строчки непрерывным потоком полились на бумагу. Поль выворачивал себя наизнанку, ничего не утаивая. У него с собой было всего шесть листов, которые вскоре он исписал с обеих сторон. Пришлось отправиться на базар, где местный писец держал лоток, и купить еще. Когда Поль закончил свое внушительное письмо, день клонился к вечеру. Он отправился в миссию. Мелики дома не было. Поль передал письмо отцу Жану:

– Святой отец, я не стал запечатывать конверт. Раз он открыт, быть может, это скорее подвигнет ее прочитать мое письмо. Просто отдайте ей, и все.

– Я лично вручу ей ваше письмо, – пообещал священник.

Поль собрался уйти, но спохватился:

– Отец Жан, я ведь чуть не забыл. – Он достал из мешка пухлый конверт. – Сюда я больше не вернусь. Когда уеду, вскроете.

Священник принял конверт и с искренним любопытством посмотрел на Поля:

– Что внутри?

– Кое-что для миссии от того, кто перестал в этом нуждаться.

Больше отцу Жану не придется страдать от нехватки средств на покупку лекарств и всего необходимого.

Взяв одеяло, Поль провел последнюю ночь на гребне дюны, откуда открывался вид на бескрайнюю пустыню. Из Сахары дул холодный декабрьский ветер. Поль закутался в одеяло и вдруг поймал себя на мысли, что всего год назад он стоял на этом же гребне с Реми и Недотепой. А почти полгода назад он приходил сюда с Меликой. Все они ушли из его жизни, и он стоял один, проиграв свое главное сражение.

Всего лишь год, а как изменился мир.

Он вырыл нишу в дюне, сел там, уперся спиной в стенку и стал смотреть на звезды. Ночь становилась темнее и холоднее. Он слышал, как пески тихо вздыхают на ветру. Сон к нему не шел. Когда достаточно рассвело, Поль достал из кармана отцовское письмо и осторожно развернул. Бумага на сгибах уже начала рваться, уголки обтрепались. Он прочитал письмо целиком, и, как бывало всегда, глаза зацепились за строчки: «В жизни мне доводилось сталкиваться со смертельно опасными, хорошо вооруженными врагами, но я никогда не сталкивался с врагом по имени Ненависть. Она оказалась сильнее меня, и я уступил ее натиску. И только когда уступил – но никак не раньше, – я утратил честь».

Он столкнулся с тем же врагом, что и отец, и тоже уступил. Они оба заплатили чудовищную цену.

Поль больше не мог здесь оставаться. Каждый дополнительный день лишь усугубит его душевные муки. Пора уезжать. Он не знал, куда и ради чего. Вернется на побережье, а там уже будет решать.

Он встал, стряхнул песок с одежды и холод с души. В последний раз окинул долгим взглядом пустыню, затем сложил одеяло и повернулся, чтобы начать долгое путешествие домой.

И увидел ее, поднимавшуюся к нему на гребень дюны.

Послесловие

Этот роман является художественным произведением, однако многие отображенные в нем события происходили именно так, как я их описал.

Появившихся отчетов об экспедиции Флаттерса было намного больше, чем участников. Там, где мне встречались противоречивые исторические свидетельства, а подобные противоречия неизбежны, я оставлял за собой право романиста приводить события в соответствие с сюжетом. Судьба экспедиции шокировала французскую нацию, способствовав тому, на что и надеялись туареги: чужеземное вторжение в их владения приостановилось более чем на двадцать лет. Но так не могло продолжаться вечно, и с какого-то момента «синих людей» Сахары начали уничтожать. Их жестоко убивали в многочисленных столкновениях, где они храбро, но тщетно сражались мечами и копьями против современных видов оружия. Весь период Первой мировой войны вспыхивали отдельные бунты туарегов против французов, умело подстрекаемые турками и сектой сенусситов. Французы, «покорявшие» пустыню, отвечали на все эти выступления с ошеломляющей жестокостью.

Ахитагель оставался аменокалем вплоть до своей смерти в 1900 году. Его сменил Аттиси, чья роль в отравлении участников экспедиции Флаттерса много лет являлась источником позора для тех туарегов, которые считали подобные действия порочащими достоинство воинов пустыни. Окончательное военное поражение, нанесенное французами ахаггарским туарегам, пришлось как раз на время правления Аттиси.

На протяжении XX века сначала французское правительство, а позднее правительства Алжира, Нигерии, Ливии и Мали отбирали у туарегов то, что веками делало их властелинами пустыни: земли, свободу передвижения, рабов и контроль над караванами. Границы устанавливались произвольно, возникая там, где прежде не существовало никаких границ. Туареги были обречены бессильно наблюдать, как их образ жизни рушится под безжалостным натиском колониализма и национализма. Отчасти это было вызвано тем, что туарегская цивилизация застряла на уровне Средневековья.

Их жизнь, как и пустыня, в которой они обитают, сохраняет ужасную и суровую красоту. Туареги остаются непокоренными и принадлежащими к наиболее благородным и одухотворенным людям планеты. Но если их женщины по-прежнему сильны, а мужчины исполнены гордости, если их и сейчас называют народом поэтов и романтиков, нынешние туареги – лишь слабая тень их былого величия. Они страдают от нищеты и нехватки воды, их наследие – это утраченные мечты. И по сей день кое-где вспыхивают отдельные мятежи, но образ жизни туарегов древности навсегда ушел в историю.

Железная дорога через Сахару так и не была построена.

Кяризы – система водосбора, придуманная персами, – до сих пор существуют во многих частях Сахары, хотя больше не обслуживаются рабским трудом. Однако на протяжении веков бесчисленные поколения рабов жили, трудились и умирали, добывая драгоценную воду из-под земли и питая ею оазисы северной части Сахары. Алжирская Сахара, находящаяся у подножия плато Тадемаит, обладает обширными подземными запасами воды, что делает ее особо благодатным местом для развития сети кяризов.

За время осады Парижа было запущено более шестидесяти воздушных шаров, имевших своей целью преодолеть прусские позиции по воздуху. Пять из них попали в руки пруссаков, еще два унесло в море. Эти полеты лишь незначительно повлияли на ход войны, однако после унизительных поражений на поле боя шары оставались впечатляющим символом французской храбрости, решимости и изобретательности, вызывая восхищение во всем мире.

Лабиринт парижских катакомб, сточных каналов, туннелей, а также старинные каменоломни существуют и поныне, являясь пристанищем старых скелетов и крыс. Зимой 1870/71 года, когда запасы продовольствия истощились и в Париже начался голод, жители ловили и ели крыс. После снятия осады во время гражданской войны в катакомбах укрылась часть национальных гвардейцев, сумевших уйти по туннелям от своих революционно настроенных противников.

Епархия Булонь-Бийанкур и собор Сен-Поль придуманы мной.

В том, что касается специфической терминологии и написания слов, я позволил себе некоторые вольности в интересах ясности изложения. У каждого имени имеются многочисленные варианты написания как в арабском, так и в туарегском языке. Белкасем может писаться как Белькачем или Бель-Кассим; Аттиси – как Тисси или Тиши; Ахитагель – как Аитарель. Название сахарского города Уаргла также пишется по-разному.

В языке туарегов есть десятки слов, относящихся к верблюдам: от ахельхали (обычный вьючный верблюд) до аммеккалю (вьючный верблюд, идущий в караване) и талетмот (очень быстрый ездовой верблюд). Все они с трудом воспринимаются глазами и ушами западного человека. Я остановился на слове мехари – арабском по своему происхождению, но широко распространенном в пустыне.

Слово «Алжир», используемое в моем романе, относится лишь к сравнительно небольшой территории на северном побережье Африки и не распространяется, как сейчас, на обширные части Сахары.

Благодарности

Будучи читателем, я и понятия не имел о том, какую важную роль в появлении книг играет редактор. Став писателем, я постиг эту истину. Мне не хватает нужных слов, чтобы выразить свою благодарность Беверли Льюис, этой волшебнице из издательства «Bantam», чье видение очень сильно помогло выходу этого романа и чья проницательность не раз спасала меня от себя самого. Помощник редактора Кристина Брукс всегда поддерживала процесс в рабочем состоянии, а однажды даже помогала в метель искать рукопись.

Процесс работы был долгим, и мой агент Джин Наггар была великолепна в течение всего процесса создания книги, терпеливо освещая мне путь. Ее окружали талантливые коллеги: Франсес Куффель, Дженнифер Уэлц, Элис Тасман, Джоан Лилли и Рассел Уайнбергер. Как же мне повезло работать с такой замечательной командой!

Друзья и родные стойко и без ропота выносили все тяготы, связанные с работой над романом, оказывая поддержку и давая дельные советы, а порой доставляя брауни по первой моей просьбе. Перечислю этих удивительных людей, перед которыми я в неоплатном долгу: Кэрол Болл, Сью Рул, Барбара Бертон, Сьюзи Карден, Эрин Олсон, Линзи Бертон, Чак и Дениз Эллиот, Лаура Улс, Иза Плоэн, Рон Петерсон, Аллен Лейн, Джоди Уиллер, Рене и Питер Берглунд, Джозеф Росса Макгрейл, Альма Маркофф, Кэти Флёри, Кэрол и Марта Расмуссен. И снова мне не хватает слов, чтобы поблагодарить мою жену Мелинду. Этот роман в равной степени принадлежит и ей.

Выражаю особую признательность доктору Джеффу Пиккарду за помощь в вопросах медицины; Роде Миллер за переводы; Юсуфу Фукури за помощь в языке тамашек, на котором говорят туареги; Роуз-Энн Мовсович из библиотеки Университета Рединга; и особенно Тому Барнарду, который не только путешествовал со мной по многим местам, упоминаемым в книге, но и спасал мою жизнь. А без помощи и поддержки Кинга Харриса, Джима Кёртланда и Боба Кавано эта книга вообще не была бы написана.

Искренне благодарю сотрудников Британской библиотеки в Лондоне, Норлинской библиотеки Колорадского университета, а также публичных библиотек Боулдера и Денвера, где я провел великое множество удивительных часов в читальных залах и книгохранилищах.

Считаю необходимым поблагодарить ряд ученых за их профессиональную помощь, в особенности Карл-Готфрида Прассе из Копенгагенского университета и профессора Дугласа Порча, чья книга «Завоевание Сахары» («The Conquest of the Sahara») является замечательным историческим произведением.

Все эти люди направляли меня на путь истины. Там, где мне не удавалось его найти, виноват только я.

И наконец, моя глубочайшая благодарность туарегам, живущим близ Таманрассета (Алжир), за их радушное гостеприимство. Историю этих людей я и попытался рассказать в романе.

Примечания

1

Да, мой маленький (фр.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Полукровка (фр.).

3

Тогда, в таком случае (фр.).

4

Ныне море Сулавеси.

5

Ныне остров Калимантан.

6

Танезруфт – песчано-каменная пустыня на границе Алжира и Мали; одно из самых безжизненных мест на планете.

7

Да, мой граф (фр.).

8

Аман – гарантия безопасности, которую мусульманин дает немусульманину или врагу.

9

«Белые отцы» – католическое миссионерское общество.

10

Квартал (фр.).

11

«Креди фонсье» – старейший ипотечный банк Франции, созданный в 1852 году.

12

Дерьмо (фр.).

13

Вот в чем дело! (фр.)

14

Конечно, разумеется (фр.).

15

Монсеньор М. Мюрат, епископ Булонь-Бийанкура (фр.).

16

Колбаски для обжарки на сковороде или гриле (нем.). Символ немецкой гастрономической культуры.

17

Боже на небесах! (нем.)

18

Боже мой (нем.).

19

«Да здравствует Франция!», «На Берлин!», «Да здравствует война!» (фр.)

20

Мой генерал (фр.).

21

Казнозарядные пушки – новый для того времени тип пушек, заряжаемых не через дуло, а через тыльную (казенную) часть ствола.

22

Ничего особенного (фр.).

23

Великолепный вечер! (фр.)

24

Чудесный! (фр.)

25

Да! Боже мой! Да! (фр.)

26

До свидания (фр.).

27

Дорогуша! (фр.)

28

Пожалуйста, будьте любезны (фр.).

29

Вообще ничего, полковник (фр.).

30

Идите к черту (фр.).

31

Оставьте (фр.).

32

Поехали, господа (фр.).

33

Нет, полковник, только этот отряд (фр.).

34

Паддл – инструмент в виде вытянутой пластины с рукоятью. Использовался при телесных наказаниях.

35

Лучшее, что есть во Франции! (фр.)

36

Остановитесь! (фр.)

37

Все в порядке! (фр.)

38

Ну что там еще? (фр.)

39

Что это такое? (фр.)

40

Поживее! (фр.)

41

Французская казнозарядная винтовка Табатье.

42

Я не понимаю (фр.).

43

Тагельмуст – мужской головной убор туарегов, который сочетает в себе тюрбан и вуаль и закрывает голову, нижнюю часть лица и шею.

44

«Вот он, трус! Предатель!» (фр.)

45

Сигнал военного сбора (фр.).

46

Красный призрак (фр.).

47

Невиновен (фр.).

48

Дезертир! Предатель! Убирайся к черту! (фр.)

49

Долой знать! Долой правительство! Да здравствует Коммуна! (фр.)

50

Естественно, само собой (фр.).

51

Очень хорошо. Фриц, меня зовут Мусса, а это Поль (фр.).

52

Ах, амулет! (фр.)

53

Продано монсеньором М. Мюратом, епископом Булонь-Бийанкура (фр.).

54

Кепи – французская военная фуражка.

55

Шляпы (фр.).

56

Мехари – порода одногорбых верблюдов, предназначенных в основном для верховой езды.

57

Ахл-эт-Траб – злобное существо, живущее под песками, персонаж туарегского фольклора.

58

Абд аль-Кадир – эмир, национальный герой Алжира, полководец, богослов-суфий, ученый, оратор и поэт; вел борьбу против французского колониального вторжения в середине XIX века.

59

Амадрор – местность к северо-востоку от Ахаггарского плато.

60

Молитвенное восклицание, означающее смирение мусульманина перед волей Аллаха.

61

Поджигательницы (фр.). Так называли женщин из народа, занимавшихся поджогами в период Парижской коммуны.

62

Слишком дорого! (фр.)

63

Хандра, меланхолия (фр.).

64

Изысканная африканская кухня (фр.).

65

Кель-Асуф – одно из имен дьявола в мусульманской культуре.

66

Здесь: Доброго здравия, лейтенант (фр.).

67

Шесть, семь, восемь (фр.).

68

Коран, сура 8 «Аль-Анфаль» («Трофеи»), аят 12.

69

Скотобойня (фр.).

70

Все в порядке, хозяин, все в порядке, все в порядке (фр.).

71

Скорпион (араб.).

72

Все в порядке, лейтенант. Он будет жить (фр.).

73

Не так ли? (фр.)

74

– Добрый вечер, лейтенант. Как дела?

– Благодарю, Мустафа. Хорошо (фр.).

75

Мне очень жаль (фр.).

76

Миссии Флаттерса (фр.).

77

Улед-Сиди-Шейх – конфедерация арабских племен, возглавлявшихся потомками суфийского святого Сиди Шейха.

78

Мзабиты – берберские племена, обитавшие в южной части Алжира.

79

Госпожа графиня (фр.).

80

Графиней де Врис (фр.).

81

Конечно, несомненно (фр.).

82

Возможно ли это? (фр.)

83

Какая ты красивая! (фр.)

84

Кано – город на севере современной Нигерии.

85

Тифинаг – консонантное письмо, используемое для записи берберских языков.

86

Пустяк (фр.).

87

Прекрасно! Великолепно! (фр.)

Content

Дэвид Болл
Империи песка

Часть первая Франция 1866 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая Сахара 1876 год

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Послесловие

Благодарности

Примечания