Элизабет Штагель

Житие сестер обители Тёсс

Издание подготовил

М.Ю. РЕУТИН

ЖИТИЕ СЕСТЕР ОБИТЕЛИ ТЁСС

[ПРЕДИСЛОВИЕ БРАТА ИОАННА МАЙЕРА[1]]

Во имя

Иисуса Христа, вечной Премудрости,

начинается пролог, сиречь предисловие,

к книге блаженных сестер

из Ордена проповедников

обители Тёсс.

Mundam servavi animam meam ab omni concupiscenda, Thobie tercio capitulo. Сии слова начертаны в Книге Товии, в третьей главе. Прекрасная, благочестивая девица Сарра, дочь Рагуилова, изрекла их, обращаясь к нашему Господу в своей тайной молельне, будучи в великой скорби, тоске и печали. И вот каков смысл [изреченного]: я соблюла чистой душу мою от всякого непристойного вожделения[2]. Еще же сказала она: Et nunquam cum ludentibus miscui me neque cum hiis qui in lenitate ambulant, и никогда не причислялась к творцам беззакония и к живущим в греховной беспечности[3].

Так, воистину, сумеет сказать и любая сестра Ордена проповедников, усердно и достославно соблюдшая священный обет от поступления в Орден и монастырь даже до конца своего тленного жития, когда внидет между святыми и ангелами в небесный чертог, пред лице Царя славы: Mundam servavi animam meam. Господи Иисусе Христе, Тебе подобает хвала, благодарение и вечная слава, ибо в сем скорбном мире я благодатью Твоею соблюла душу мою от всякого нечистого вожделения и никогда не причислялась к ходящим в беззаконии и во грехе и к пребывающим в небрежении на пагубу собственных душ.

Как весьма и весьма многие сестры Ордена проповедников, приняв обет, проживали в различных обителях и многочисленных землях в великой священной решимости, Бог же соблюдал их души в чистоте и свободе от всякого недостойного вожделения, а они хранились от тех, кто коснел в порочной беспечности — об этом мы немало читали в писаниях и слышали от разных людей, что во многих землях и женских обителях имеется изрядное количество книг, повествующих о святой, духовной, благоговейной жизни сестер из Ордена проповедников. Такие писания или книги обычно составлялись некими искушенными духом братьями и сестрами Ордена, каковые оное вполне достоверно узнали от своих предшественников либо сами своими очами заметили или узрели.

Это же сделала блаженная, мудрая, благочестивая сестра Элизабет Штагель из Цюриха, проживавшая в обители Тёсс Ордена проповедников Немецкой провинции[4]. В монастыре она была средь сестер подобна зерцалу всех добродетелей. С тщанием, особой любовью, хворая телом, она составила, записала и изготовила настоящую книгу, которая повествует[5] о святом житии некоторых из блаженных сестер того времени в обители Тёсс, а равно о том, сколь дивные чудеса Бог Господь с ними соделал, чтобы сие укрепило благочестие всех добросердечных сестер. И дабы настоящая книга содержала больше отрады и пользы, сохраняясь в надлежащем порядке и состоянии, я написал к ней предисловие — в вечную похвалу Богу и ради утехи всем сестрам, коим она предназначена. В начале же книги я привел святое житие вышепомянутой сестры Элизабет. И послесловие, или заключение, к сей книге, чтобы она была тем совершенней, я также составил. Дабы легче найти жития блаженных сестер, когда их станут искать, я сделал, вкупе с разделением по главам, регистр по книге.

EXPLICIT PROLOGUS[6]

ЗДЕСЬ

ОТКРЫВАЕТСЯ. ИЛИ НАЧИНАЕТСЯ.

КНИГА О ЖИЗНИ

сестер Ордена проповедников

в обители Тёсс,

которая

расположена в немецкой земле.

И ПРЕЖДЕ ВСЕГО

ОНА ПОВЕСТВУЕТ

о святой жизни блаженной

сестры

ЭЛИЗАБЕТ

ШТАГЕЛЬ

ПРЕДИСЛОВИЕ

к житию сестры Элизабет

Sapiens mulier edificat domum suam; proverbiorum XIIII. Сии слова пишет премудрый царь Соломон в Книге Притчей, главе XIIII. Они изречены в предзнаменование и вполне приложимы к умудренной жене, святой деве и сестре Элизабет Штагель из Цюриха Ордена проповедников из обители, именуемой Тёсс, а по-немецки сии слова означают вот что: мудрая жена воздвигает и возводит дом свой[7]. Это и сделала сия умудренная, святая сестра, когда жизнью и наставлением воздвигла здание своего монастыря[8]. Однако славой благого своего жития и составлением своей доброй книжицы, каковую соорудила и собрала, она воздвигла и некоторые иные обители в немецкой земле и возвела их к жизни более духовной. А чтобы ее служащее к улучшению житие и <...> не исчезло совсем, то я — Господу Богу и Его благословенной Матери во славу и ради необходимого исправления жизни людей, особенно же сестер Ордена проповедников, — задумал записать кое-что из жития оной блаженной сестры Элизабет, сколько о нем разыскал и разведал.

Здесь начинается ее блаженное житие

Сия блаженная сестра Элизабет происходила из города Цюриха Констанцского диоцеза, из доброго рыцарского рода[9]. В свои юные годы она была принесена в жертву Господу Богу ради жизни духовной в Ордене проповедников, в обители, именуемой Тёсс. После того как прошли ее детские годы, она приняла обет и, возлюбив послушание, стала его исполнять. Ее уставная жизнь начала приходить, не в последнюю очередь с помощью правильных мер, в надлежащий порядок, так что сама она стяжала духовное ведение, могла разуметь высокие духовные вещи и в соответствии с ними устроять свое житие. Благородный порыв, коим она обратилась ко Господу душою и сердцем, был настолько силен, что от нее отпало всё мирское, грешное и тщеславное, из-за чего иной человек лишается блаженства в веках. Со всем усердием она потянулась к духовному руководству, каковое могло бы ее препроводить к блаженному и совершенному житию, к чему стремились все ее помышления. Она вступила в общение с некоторыми мудрыми, учеными и святыми друзьями Божьими[10], особенно же с блаженными братьями, бывшими в ее священном Ордене проповедников. Среди прочих имела она беседы со святым, возвышенным учителем братом Эркардом[11], от которого, как и от некоторых других, приняла доброе и весьма полезное наставление, и стала записывать то, что услышала утешительного от сих блаженных мужей, что ее и других могло возвести к божественным добродетелям. Она поступила, как поступают трудолюбивые пчелы, извлекающие сладостный мед из многих цветков. И хотя в ее время в обители Тёсс было немало блаженных сестер, она их все-таки превзошла в святом благородстве и сияла средь них, будучи исполнена света, как зерцало всех добродетелей.

И вот в это самое время жил некий человек весьма святой жизни из Ордена проповедников в конвенте города Констанц. По имени звали его братом Генрихом, а по имени, общему [для всего его рода], мы зовем его Зойзе[12]. Сей выделялся не только высокими добродетелями и возвышенной святостью, но был весьма силен в божественном искусстве Священного Писания и в премудростях душеспасительного наставления. Вот в чем заключалось особое Его устремление: чтобы ему называться и быть Служителем вечной Премудрости[13]. Когда оная блаженная сестра Элизабет узнала о сем святом брате из Ордена проповедников, то попечением Божьим возымела интерес к его житию и стала с великим благоговением прислушиваться к его наставлениям. Сестра была страждущей и убогой особой. Поэтому она нередко просила его, чтобы он поведал ей что-нибудь о страдании из своего собственного разумения, дабы ее страждущее сердце почерпнуло в том силу. Она это делала, когда он к ней приходил. Так оная сестра выведала у доброго брата доверительными вопросами то, как он начал и продолжил свой путь, как подвизался в упражнениях и что ему довелось претерпеть. Он же не уразумел ее умысла до конца и в божественном доверии рассказывал всё лишь для ее совершенствования. А она это записывала себе и другим людям в помощь и делала сие в тайне от него. Потом, когда он проведал об этом духовном воровстве, то покарал ее за него, и она должна была ему всё отдать. Он взял и сжег то, что ему было отдано. Когда же она передала ему прочую часть и он ее тоже задумал спалить, то ему сие было воспрещено посредством небесного знамения, бывшего от Бога. Позже сестра сделала из этого превосходную книгу, каковую мы обыкновенно называем «Книгой Зойзе»[14]. Поскольку же брат ее пережил, то эта книга впоследствии попала к нему. Он всё привел в надлежащий порядок и приписал от ее имени к тому, что уже было, несколько добрых вещей. Когда сестра держала еще у себя эту книгу, записанную на секстернах[15], в тайне от всех, то передала ее другой сестре, дабы та припрятала ее и хранила в закрытом ларце. Но пришла еще одна благая сестра к той, что берегла эту книгу, и сказала: «Эй, возлюбленная сестра, что за сокровенное чудо Божье скрываешь ты в своем ларце? Знай же, мне привиделось сегодня ночью во сне, что в нем стоит маленький небесный Мальчонка, он держит в руке струнный инструмент, именуемый рёбёбляйн[16], и наигрывает на нем духовную хороводную песнь[17]. И была она столь умилительной, что многие получали от нее отраду и для души утешение. Прошу тебя, дай мне то, что хранишь под замком, дабы мы сие прочли остальным». Та сестра, однако, молчала и не хотела ничего говорить об этом деле, ибо ей было запрещено.

В самом начале в оную блаженную сестру Элизабет были вложены весьма возвышенные, разумные и всё превосходящие мысли о нагом Божестве, ничтожестве всех вещей, забвении в ничто себя самого, без-образности всех образов и о многих других подобных вещах. Сие учение было хорошо само по себе, но пользы в нем не было, ибо за ним могла таиться немалая скрытая опасность для простого, новоначального человека[18]. И вот эта сестра пожелала от блаженного отца Генриха, Служителя вечной Премудрости, чтобы он в этом пришел ей на помощь и, оставив простое наставление, написал о возвышенных вещах. Он же ответил ей так: «Подлинное блаженство лежит не в украшенных словесах, оно лежит в благих делах. Коль скоро ты вопрошаешь о таких высоких вещах ради устроения собственной жизни, то я советую тебе их оставить. Принимай для себя, что тебе впору, ибо ты кажешься еще неопытной сестрой. Держись образа Божьих друзей, каковые сперва упражнялись в том, чтобы жить и страдать вместе с Христом, — так начинающий человек бывает поощрен и направлен к тому, что находится впереди. И хотя Бог Господь может дать опытность в единый миг, Он этого обыкновенно не делает, ибо обычно сия должна быть выстрадана, завоевана и заслужена». Сестра же ему отвечала: «Любезный отче, знайте, что мое усердие направлено не к умным словам, оно нацелено на святую жизнь. У меня имеется мужество достичь сего правильным и разумным путем. Как бы то ни было тяжко, будь то страдание, воздержание, смерть или еще что-нибудь, что меня возведет к наивысшему, сие должно быть испытано. Не опасайтесь за мое хворое и изнеженное женское естество, ибо что ему приказано испытать, хотя оно и ляжет на него тяжким бременем, то надеюсь исполнить с помощью Божией. Начинайте с низшего, проведите меня сквозь то, чему на первых порах обучают маленькую ученицу, как то случается в детстве, и ведите ее дальше и дальше, покуда она сама не станет мастером в этом искусстве».

И вот святой отец начал наставлять сию сестру Элизабет в азах благой жизни. И среди прочих вещей он ее поучал, что ей надлежит прежде всего очистить свое помышление с помощью цельной и чистой молитвы, а также принести покаяние со всем тщанием, на какое она только способна, дабы ее грехи простились ей Богом через духовника, как то случилось с любезной святой Марией Магдалиной[19]. Сей целительный и добрый совет приняла блаженная сестра ревностно, полагая, что оный святой отец — лучший, кому бы она могла исповедаться. Но дела складывались так, что исповедаться на словах устно не получалось. И вот она припомнила всю свою жизнь, которая на самом деле была ясна и чиста, выписала на большую восковую доску[20] то, в чем, по ее мнению, прегрешила, отослала эту доску ему в запечатанном виде и просила его, чтобы он произнес над ее грехами разрешительную молитву. Тем утром случилось, что святой отец, еще не получив этой доски и оставаясь в неведении относительно этого дела, спозаранку пребывал в своей благоговейной молитве, а после молитвы уселся в укромное место, и его оставили внешние чувства. И тогда открылись ему многие из божественных тайн. Среди прочего ему было явлено, как Бог разделил естество ангелов по родам и видам и как каждому придал особое свойство ради особого, упорядоченного отличия от остальных, что не можно изречь в словесах. А после того, как он довольно времени провел с ангельскими отроками в небесных забавах и утешился в своем разуме обилием показанных его душе чудес, в том же видении ему было явлено, что к нему подошла оная святая сестра Элизабет и остановилась возле него, восседавшего в окружении ангелов. Она торжественно встала пред ним на колена, и преклонила свое лицо ему на сердце, и оставалась на коленах долгое время, ангелы же, бывшие рядом, видели это. Брата немало удивило дерзновение сестры, но в этом было столько благоговения, что он ей милостиво разрешил. По прошествии известного времени она поднялась с колен. Ее лицо было столь радостно и исполнено благодати, что не вызывало сомнений: Бог сотворил с ней особую благодать и желал сотворить еще большую. А когда в этот же день Служителю вечной Премудрости принесли доску с исповедью и он прочел ее всю целиком, то нашел в конце следующее: «Аз, грешный человек, припадаю к Вашим ногам и молю Вас возвести меня вспять в божественное сердце и чтобы мне называться Вашим духовным чадом во времени и в вечности». Оным исполненным доверия благоговением святой дочери блаженный отец был сердечно тронут и возопил к Богу: «Эй, любезный Господи мой, вот я с ней вместе припадаю к Твоим пречистым стопам и умоляю Тебя ее выслушать. Она взыскует Господних богатств в рабе Его, так пусть же она получит по своей благой вере. Изреки ей отрадное слово и скажи ей так: “Confide filia, fides tua te solvam fecit. Твоя добрая вера спасла тебя!”[21] Исполни сие вместо меня, ибо я исполнил свое и возжелал прощения всех ее прегрешений». Когда всё это случилось, он отправил ей того же гонца и написал ей, как всё произошло в соответствии с ее пожеланием, как Богом ему всё было открыто заранее и как ее облагодатствовал Бог. Она же весьма возрадовалась и восславила Бога, Коим ей была дарована благодать.

После всего, что приключилось, радовал и укреплял святой отец брат Генрих, достойный Служитель вечной Премудрости, блаженную сестру Элизабет многообразными, целительными, благими духовными наставлениями. Еще же он ей посылал примеры и поучения святых Отцов древности, а в них кроме прочего повествуется о великой, строгой суровости [в отношении к себе] и о многообразном умерщвлении [плоти]. Тогда подумала добрая дочь, что ее духовный отец посылает ей это, имея в виду, чтобы она, руководствуясь суровым примером святых Отцов древних времен, также начала упражнять свое тело великими бичеваниями. И она начала себя саму усмирять[22] да мучить себя власяницами, вервями, ужасными оковами, острыми стальными иголками и многим подобным сему. После того, как она упражнялась в умерщвлении плоти изрядное время, он об этом проведал и полностью запретил, сказав среди прочего такие слова: «Наш любезный Господь Иисус Христос говорил не “Взвалите Мой крест на себя”, но “Всякий да взвалит свой крест на себя”[23]. Тебе не следует стремиться к тому, чтобы достичь строгости Отцов древних времен или суровости моих упражнений. Сотвори себе крест, доказывая, что пороки в тебе умирают, но телом ты долго живешь». Сему дивилась блаженная сестра, отчего он ей запрещает, а сам подвизался в тяжелейших, жесточайших и величайших делах. Тогда он ей ответил — и среди прочего изрек такие слова: «Избранные друзья Божьи имели самые разные делания. Но кто может соделать такие чудеса, как Господь, Он же творит в друзьях Своих дивное и желает, по причине Своего сугубого величия, быть почитаемым многими способами? К тому же мы не равны по природе. Что хорошо и впору одному человеку, то не годится другому. Пусть всякий человек с тщанием поглядит на себя самого и узрит именно то, чего от него хочет Бог, пусть ему этого будет достаточно, и пусть он оставит прочие вещи, ибо, вообще говоря, гораздо лучше упражняться в умеренной строгости, чем в неумеренной. Поскольку же отыскать златую середину и правильно подвизаться весьма затруднительно, то лучше оставаться малым в умеренном, нежели отваживаться на слишком многое. Нередко случается, что, когда естество сокрушают без меры, ему потом неумеренно воздают. Столь строгая жизнь может быть полезна тем людям, что держали себя в чрезмерной неге и ублажали свое строптивое естество на вечную погибель себе. Но сие не имеет отношения к тебе и подобным тебе, приведшим в порядок свое естество. У Бога имеется немало разнообразных крестов, какими Он может друзей Своих призвать к покаянию. Посему я, дщерь, полагаю, что Бог желает взвалить на твою спину другой крест, и он доставит тебе больше хлопот, нежели всякие бичевания. Сей самый крест прими терпеливо, когда он приидет к тебе».

По прошествии недолгого времени приключилось так, что Бог посетил блаженную сестру Элизабет затяжной болезнью, и она, что касается плоти, стала хворой и изможденной до смерти страдалицей. Она сообщила святому отцу Генриху весточкой по секрету, что с ней случилось так, как он ей предсказывал. В ответном письме он написал ей вот что: «Знай же, любезная дщерь, что не только тебя посетил таким образом Бог, но в твоем лице Он обездолил также меня. Ибо я больше никого не имею, кто с таким же терпением и божественной преданностью помог бы мне закончить мои книжечки, как это делала ты, когда была здорова. Посему я усердно молил о тебе Господа Бога, да будет Его воля на то, чтобы даровать тебе доброе здравие. Поскольку же Бог не захотел меня скоро услышать, я, посмотри, осерчал на Него дружеским гневом, подумав, что больше не буду составлять о любезном Господе книжечек, а также решил оставить, по причине неудовольствия, мое обычное радостное утреннее приветствие[24] до тех пор, пока Он снова тебя не сделает здравой. И когда в смятении сердца я по своему обыкновению присел в нашей капелле, меня оставили чувства и привиделось мне, что вот в капеллу вошла толпа ангелов, воспевая небесное песнопение мне в утешение, ибо они обрели меня здесь в сугубом страдании. Ангелы спросили меня, отчего это я столь опечален и почему не пою вместе с ними. Тут я поведал им о моем неподобающем несогласии, его же я возымел из-за тебя по отношению к любезному Богу, ибо Он не услышал мою молитву о твоем здравии. И тогда сказали небесные духи, священные ангелы, что мне не надобно так поступать, но надлежит оставить сие, ибо Бог приуготовил болезнь для тебя к наилучшему. Сие должно стать твоим крестом в этом времени, посредством которого тебе надлежит стяжать великую благодать здесь и получить многократное воздаяние в Царстве Небесном. Потому, дщерь моя, будь терпелива и прими сие как дружеский дар от любезного Бога».

Итак, оная блаженная сестра Элизабет оставалась очень долгое время весьма больным человеком вплоть до кончины своей и пребывала в великом благодарном терпении и возрастала в многочисленных добродетелях и возвышенном, святом житии. И сложилось так, что ее духовный отец нередко захаживал к ней и утешал ее слабое страждущее естество благой, божественной радостью. Он поведал ей о своем детском благоговении, как он служил сызмальства Богу, что бывает весьма приятно послушать благочестивому разуму, и еще очень многое он рассказывал ей: порой о страдании внешнем, а порой и о страдании внутреннем, про то, какое оно, это страдание, и зачем оно нужно, что он его так много имел. Иногда же они подымались в Бога и вели беседу о возвышенных, божественных предметах, и, слыша, как ее духовный отец с любовью говорил о Боге, блаженная сестра получала столь великое божественное утешение, что восклицала: «Ах, что с моим сердцем! Я плаваю в Божестве, словно орел в воздухе!»[25]

А что за исполненные любви словеса и прекрасные речи произносили они, сие по большей части записано в книге, каковую мы именуем «Книгою Зойзе», во второй ее части, которая начинается с «Confide filia»[26][27] и вплоть до конца самой книги. Брат также часто ей говорил, сколь великая польза и обильная благодать сокрыта в священном, любезном имени «Иисус», как, по причине огромной любви и благоговения, он его начертал на плоти и крови груди, прикрывающей сердце, и зримо носил на сердце своем сие имя. Тогда у нее зародилось немалое почтение к этому имени, и она его вышила красным шелком на маленьком платочке следующим образом <...>, и собралась сама его тайно носить. По подобию этому имени она вышила бесконечно много имен и устроила так, чтобы он, блаженный отец Генрих, достойный Служитель вечной Премудрости, возложил оные имена на свое обнаженное сердце и разослал их вместе с божественным благословением своим духовным чадам повсюду. Так приключилось, что Бог Господь дал знать блаженной сестре: кто имя «Иисус» таким образом станет носить при себе и ежедневно читать «Pater noster»[28][29], с тем Он соизволит поступить по Своей благостыне и на того излить благодать на пути в иной мир.

И вот, когда сия святая дочь, блаженная сестра Элизабет, была благородно наставлена своим духовным отцом, блаженнейшим человеком Божиим, в цельной христианской истине, с добрым различением всех путей, имеющих конец в высшем блаженстве, и она всё прекрасно усвоила, насколько это возможно в сем времени, тогда он ей написал в последнем письме среди прочего так: «Что же, дщерь, распрощайся с творением и впредь оставь свои вопрошания, внемли сама тому, что Бог глаголет в тебе! Ты воистину можешь возрадоваться, ибо тебе приоткрылось то, что для многих людей остается сокрытым. Как бы ни было горько тебе, всё сие минует со временем. Тебе впредь ничего не надобно делать, как только вкушать Божий мир в тихом покое и радостно ожидать час перехода, имеющего произойти в надлежащее время, в совершенное вечное блаженство».

Сестра же ответила: «Буди благословенна вечная Истина, ибо с помощью Ваших жизнью умудренных слов я была направлена столь хорошо уже с первых шагов новоначального человека, [наставлена] в средствах, привносящих порядок: хранении себя, страдании, делании возрастающего человека, и [препровождена] с благим различением в добродетельный образ наивысшей обнаженной истины[30]. Посему да славится Бог во веки веков!»

Итак, случилось, что сестра привела свое возвышенное и святое житие к наилучшему завершению. Вскоре сподобилась она вследствие преставления блаженнейшего окончания [земного пути], ибо и житие ее было блаженным, и достойным образом была похоронена и погребена в той же обители Тёсс. А после кончины ее наш любезный Господь указал вполне ясно знамениями и чудесами, которые совершались в обители, что Он причислил ее в вечности к Своим избранным святым, как и во времени Он ей позволил им уравняться в совершеннейшем житии. Среди прочих чудес сложилось так попечением Божьим, что вскоре после кончины она явилась своему духовному отцу, блаженному брату Генриху, в образе вполне отрешенном[31] — сверкая в белоснежном убранстве, облеченная лучащейся ясностью, исполненная радостей неба. Она подступила и показала ему, сколь благородно взошла в чистое Божество[32]. Оное узрел и услышал он с весельем и ликованием, и его душа исполнилась божественной радостью по причине увиденного. Вернувшись в себя, он глубоко вздохнул и подумал: «Ах, Боже, сколь блажен человек, взыскующий только Тебя! Он и страдать-то станет охотно, коль скоро в страдании Ты его так пожелаешь порадовать».

Из сих кратких слов доподлинно уясняется святое и весьма достойное житие сей блаженной сестры, а также то, что благодаря ему она удостоилась жизни небесной. Посему, поелику ныне ты предстоишь пред божественным взором, прошу я тебя — я, брат несчастный и грешный: о преблаженная мати Елисавето, умоли Господа Бога, Его же ты столь искренне возлюбила, чтобы моя недостойная и нерадивая жизнь преследовала любезнейшую волю Господню. Поскольку мою преходящую, несчастную и смертную жизнь воспринял я в том же граде, где и твое достойное естество получило свое начало во времени, прошу я твою материнскую преданность вымолить для меня, чтобы после моего преставления мне воспринять вечное бессмертное житие во святом граде Небесном Иерусалиме, каковое и ты, восприняв с ликованием, можешь вечно проводить пред милостивыми очами Господа Бога. И все мы молим Тебя, Господи Иисусе Христе, вечная Премудрость, чтобы Ты нам помог стяжать пользу и радость от сей святой сестры Элизабет, ее блаженного духовного отца, Твоего верного Служителя, и всех Твоих любезных друзей, дабы мы вечно созерцали Твой божественный лик: Quod nobis prestare dignetur idem Jesus Christus, eterna sapiencia, filius virginis, qui cum patre et spiritu sancto vivit et regnat in secula seculorum, amen[33].

EXPLICIT

VITA SORORIS ELISABET STAGLIN

COMPOSITA ATQUE COLLECTA

PER QUENDAM FRATREM TURICENSEM

DE CONVENTU BASSILIENSI ORDINIS PREDICATORUM,

ANNO DOMINI MCCCCLIIII[34].

Предисловие Элизабет Штагель

E stote perfecti sicut pater vester celestis perfectus est. Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный[35]. Сии слова изрек любезный Господь наш Иисус Христос, когда был в дольнем мире, Своим возлюбленным ученикам, имея в виду также и всех Своих избранных, что с тех времен жили и еще должны родиться вплоть до Судного дня. Поскольку же Он выше всякого времени и за пределами времени, является содетелем всякого совершенства и естественная благость Его неизменна, то Ему равным образом возможно сотворить спустя тысячу лет всё, что Он только захочет, как и за М лет до того[36].

А что Он сие имеет в Себе не только как способную к осуществлению власть, но и открыто сие сотворил и еще во всякое время творит, можно отчетливо видеть по горящему любовному пламени, нашему всечестному отцу святому Доминику, он же спустя MCCXV лет по рождестве Бога последовал по давним следам святой дюжины, основав наш святой Орден, устроенный не иначе, как в соответствии с житием священных апостолов[37].

И вечно живое Солнце, столь мощно воссиявшее в его сердце, взрастило в этом самом Ордене поросль, словно в драгоценном саду, в котором стоят благородные и высокие дерева, — цветением сладостного небесного наставления и своими совершенными возвышенными деяниями они дали всему христианству и еще во всякое время дают мощный божественный аромат, словно радостный май обновляет и делает плодородным весь земной мир.

И как приключилось, что Господь наш некоторых особо почтил, так что представил их христианству как бы чистым зерцалом и образцом, например, святого Петра и воссиявшее солнце святого Фому[38], посредством которых любой человек должен по справедливости влечься ко Господу, так в Ордене сем имеется много высоких святых, которые не были прославлены и возвеличены, хотя и пострадали ради веры Христовой, как особо написано о CXIIII из них, пострадавших сразу после создания Ордена[39]. Но и среди прочих святых имеется множество жен и мужей, заслуживших своим возвышенным житием, чтобы Господь наш сотворил через них, во время их жизни и после кончины, столь великие знамения, что весь мир мог бы им подивиться.

Впрочем, сколь бы многообразно возлюбленный Бог ни действовал Своей благодатью в сем святом Ордене и в каждом конвенте, но всё же особую любовь Он оказал этой обители[40] — с самого начала, когда она была только основана, — и желает оказывать ее еще и еще, покуда мы по нашей вине сего не утратим.

До того, как сей святой конвент был собран, люди время от времени видели, как на том месте, где ныне стоит монастырь, мерцали дивные, прелестные огоньки. Тогда на этом месте жил мельник, который был тем недоволен, что ему предстояло отселиться от мельницы, и, как только умел, сопротивлялся сему. И вот слышал он голос три ночи подряд, тот молвил: «Отчего ты противишься Мне на том месте, где Я желаю Сам упокоиться?» И по причине случившегося, а еще оттого, что тут были видны прекрасные огоньки, горевшие по велению Божию, он обрел столь великую благодать, что отбыл оттуда по доброму произволению. Оными духовными светами указал наш Господь, что место сие уготовано Им для святых человеков, в коих Он вечно хочет сиять. С тех самых пор и берет начало сей монастырь, спустя XVIII лет после того, как был учрежден Орден — тогда с рождества Христова миновали MCCXXXIII года, — в день святого Марка-евангелиста, выпавший на вторник Пасхальной седмицы[41].

Сколь праведно жили наши первые блаженные сестры, было бы утешительно и отрадно послушать, однако невозможно всего рассказать: из-за чего горело их сердце, а их жизнь сияла столь ярко. Сие явно указывает, что в их сердцах плодоносило слово, которое написано выше: «Estote perfecti» — будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный.

И поскольку они достоверно познали, что им никогда не стать совершенными без трех добродетелей, на них же основан наш Орден, как и всякая совершенная жизнь, а это суть добровольная бедность, совершенное послушание и подлинная чистота, то они возымели величайшее попечение об этих вещах, и особенно о добровольно принятой бедности, которую возлюбили так жадно, что со всем старанием береглись от того, чтобы иметь что-то чрезмерное в одежде либо прочих вещах. И когда одной из них что-нибудь посылалось роднёй, она отдавала то в общее пользование.

Также и правила, законы и всё, что надлежало творить в послушании, соблюдалось сестрами столь добродетельно и совершенно, что они благодаря соблюдению оного пребывали в подлинной чистоте. Они исполнили слово, записанное в «Правилах» святым Августином и превозносящее чистоту наипаче всего остального: «Оставьте земное попечение и возведите ваше сердце и разум к небесным предметам»[42].

Святое их делание также было весьма велико и разнообразно в старательном бдении и священной молитве. Они часто источались в сердечных слезах. Принимали на себя столь великую епитимью вне определенного для этого времени, что иногда даже двенадцать из них занимались бичеванием после заутрени и при этом так сильно стегали друг друга, что одному человеку, стоящему перед домом капитула, сделалось дурно. Одни били себя стальными цепями, другие же плетками, а иные и можжевельником[43].

Они были столь мягки и смирны на словах и в трудах, и днем было так тихо в обители, словно это было время после вечерней молитвы. У них не было никаких собственных дел, и они сидели в мастерской в столь великом благоговении, что истекали в слезах, как будто стояли на службе.

Они были также весьма терпеливы в великой нехватке, каковую имели в еде и в питье, ибо порой получали вина не больше двух раз за неделю. Еще они были весьма смиренны в одежде и всех прочих вещах (особенно те, что были в миру наиболее чтимы) и усмиряли себя в исполнении самых презренных трудов. Сколь многообразным было их священное делание, равно и тех, что жили в недавнее время, об этом было бы слишком долго писать. Господь, Он же сие сотворил, и Ему во славу делалось это, — Тому ведомо всё, и Тот всё вписал в книгу жизни, и из нее никогда ничего не сотрется. Посему да будет Он хвалим и почитаем ныне и во веки веков. Аминь.

Имена блаженных из обители Тёсс, что под Цюрихом, можно сыскать здесь:[44]

Адельхайд фон Фрауенберг,

Адельхайд из Линдау,

Анна из Клингенау,

Анна Ванзезеллерин,

Бели фон Либенберг,

Бели из Лютисбаха,

Бели из Шалькен,

Бели из Зуре,

Бели из Винтертура,

Катарина Плетин,

Элизабет Бехлин,

Элизабет из Эльгау,

Элизабет из Йештеттен,

Элизабет Шеффлин,

Элизабет Мецци

[ищи] у Маргрет Финкин,

Элизабет Штагель,

Элизабет из Келлинкона,

Элизабет Цольнерин,

Гертруда из Винтертура,

Гутта фон Шёненберг,

Ита Зульцерин,

Ита фон Зульц,

Ита фон Тюнген,

ищи у Маргрет Финкин.

Ита фон Веццикон,

Юлиана Риттерин,

[ищи] у Маргрет Цюрихской.

Люция Шультессин,

Маргарета Финкин,

Маргарета фон Хюникон,

Маргрет Цюрихская,

Маргрет Виллин,

Мехтильда фон Штанс,

Мехтильда из Ведисвиля,

Мецци фон Клингенберг,

Мецци Зидвибрин,

Оффмия фон Мюнхвиль,

София из Клингенау,

Вилли Констанцская.

Поскольку сладостный Бог, вследствие Своей изобилующей благостыни, не может Своим друзьям в Себе отказать уже в этом времени, то Он вынужден Себя им зачастую любовно являть разными способами, дабы их сердце возбуждалось всё больше и больше. По этой причине Он являлся весьма обильно и часто нашим сестрицам — в откровениях возвышенных и чудесных. Сии, к несчастью, остались нам не известны, за исключением очень немногих, соответствующих, как кажется нам, подлинной истине. Ибо каждая из сестер была столь озабочена в духе собственным благом, что даже не помышляла о том, чтобы написать о другой.

Так как Господь наш по Своей благостыне оставил нам кое-что исправления ради — чтобы нам влечься к святой жизни этих сестер, — то мы пишем о некоторых из них, как бывших до нас, так и живших уже в наше время. Но верится нам, что было не меньше таких, на кого, хотя они и не были тут упомянуты, Господь особенно повлиял Своей благодатью, нежели тех, о ком записано нами. То же, что здесь написали, услышали мы от наших старших предшественниц, и это было отчасти записано ими[45].

Кто услышит, как сию книжку читают, тот да не исказит на свой собственный лад, что написано в ней. И коль скоро он с ее помощью не захочет исправиться, то будет все-таки правильно, если он постарается не стать хуже посредством нее. Многое мы опустили в сей книге, что было бы не худо послушать[46]. Еще же мы здесь кое-что записали, что кажется незначительным. Однако временами пред Богом бывает то больше, что кажется малым, нежели то, что кажется очень большим.

[I]

О блаженной сестре Ите фон Веццикон[47], она же была из числа благородных

Ради сладостного имени Иисуса Христа мы начинаем здесь писать о сестре, которую звали Ита фон Веццикон. Будучи благородной женой из свободного рода, она была отдана замуж за одного высокородного господина, привыкла к великой чести и славе. Она содержала свою плоть в чрезмерной изнеженности. Но Богом было устроено так, что она овдовела, и Бог сообщил ей желание стать человеком духовного звания. Потому-то она частенько наведывалась в Тёсс посмотреть, как-то ей понравится здесь. И вот у нее началось искушение, ибо ей разонравилось и вызвало неприятие то, что она здесь увидела и услышала, и особенно то, что заметила монастырских мышей. Сие было ей до того отвратительно, что она изменилась в лице и весьма побледнела. Однако с помощью Божией победила сердце свое в сем тяжком борении, ибо, как сама говорила, ей проще было бы вынести, если бы ее обезглавили, нежели то, что она идет в монастырь. Но благодатью, посланной Богом, она столь полно отреклась от вещей, что по доброй воле отдала обители всё, чем владела, так что и себе ничего не оставила, хотя имела немалое состояние. А как явилась она в сей монастырь, то обнаружила тщание в том, чтобы, насколько изнеженную жизнь проводила в миру, настолько строго, и даже строже того, ей жить в [нашей] обители.

Она соблюдала правила Ордена во всех деталях столь тщательно, что мы никогда не видали, чтобы так поступала какая-либо сестра. Нередко была первой в хоре[48], с немалым тщанием клала поклоны, вставала и пела полностью всё, что только могла, хотя пела не слишком-то хорошо. Она испытывала великое благоговение к молитве и имела особую молитву, каковую совершала всегда, не оставляя ее ни из-за занятости, ни по причине болезни — всякий день произносила по тысяче раз «Ave Maria»[49][50]. И даже когда приходила самая милая ее сердцу родня, она не желала выйти из хора, прежде чем совершит свое обычное молитвословие. Она неизменно питалась в трапезной и никогда не отсутствовала, разве что делала кому-то кровопускание[51] или исполняла какое-нибудь другое важное дело. Поскольку она привыкла к изысканной трапезе, то испытывала зачастую нехватку и голод из-за непривычной еды, так что часто уходила из-за стола более голодной, чем когда садилась за стол, и иногда не могла уснуть из-за голода. При всём том она была все-таки радостна и в добром расположении духа. Она была также очень прилежна в общих работах, оставаясь подле окна либо там, где сидела, так что прялка редко у нее выходила из рук[52]. Она обнаруживала великое смирение во многих делах. Никогда не носила одежд лучше тех, что ей выдавались в конвенте, а сии нередко бывали столь ветхи, что ей приходилось ставить на них немало заплат.

Как-то раз [к нам] явился некто из начальствующих над нами. Втайне от всех она подошла к нему и сказала: «Меня заботит, что сестра Ита фон Веццикон станет приорессой. Я к ней благосклонней, чем к любой другой из сестер, но всё же, сказать по правде, она не годится на сию должность, и из-за нее у конвента будет немало хлопот». Не узнав ее, тот человек подумал, что так оно и будет. Поскольку прежде она часто общалась с высокими лицами, то конвент и прочие люди ее весьма почитали. Особенным уважением пользовалась она и со стороны родственников. Сие доставляло ей сердечную скорбь. Она нередко просила Бога о том, чтобы Тот произвел в ее судьбе изменения, дабы ей стать воистину презираемым и бедствующим человеком, и чтобы Он дал ей претерпеть особые бедствия. Оные три вещи Бог ей предоставил в полной мере, ибо на ее долю выпала такая болезнь, что ее страданье и боль были непереносимы, и она благодаря этой хвори стала столь отвратительна, что едва ль кто-нибудь мог при ней оставаться. Она так обнищала, что сама ничего не имела, разве лишь то, что ей Бога ради было подаваемо сестрами — несколько пфеннигов, или же то, что ей посылала Божия благодать. А она принимала сие с такой добротой и такой благодарностью, что мы примечали в ней то воистину великое благоговение, с каким она предалась добровольной бедности.

Сколь бы велико ни было ее страдание и какой бы ущерб она ни испытывала, всё это терпела она с немалой охотой, изредка помышляя в себе: «Чего тебе не хватает? Тебе все-таки служат, у тебя имеется всё, что тебе нужно». Однако у нее началось искушение, что наш-де Господь не полностью исполнил просьбу ее. А закончилось искушение так: как бы ей ни стелили постель, ей всё время казалось, что она лежит на булыжниках. Когда же ее боли сделались невыносимыми, сестры нередко дивились ее терпеливости. Но вот этого она уже не могла выносить: если кто-то считал ее терпеливой, и она говорила: «Кому ведомо, какова я в сердце моем?»

Как-то раз она погрузилась в себя, и ей показалось, что слышатся многие голоса перед Богом в Царстве Небесном. Все вместе они умоляли с великим тщанием и старанием об одной особе, и настойчивей всех один голос. Сей молил безумолчно, громче других, прося, чтобы Бог над ней смилостивился. Голосу в ответ было сказано так: «Она обрела милосердие, но должна еще весьма пострадать». И тогда ей дано было уразуметь, что она и есть тот человек, о котором молили все голоса, и что тот голос принадлежал ее ангелу. О прочих же голосах мы думаем, что это были святые, которым она усердно служила. Еще же ей однажды привиделось, что вот некая колонна спустилась с небес, и даже до ее ложа. Сия была столь дивного цвета, что о том невозможно поведать. Из колонны послышался голос, и тот беседовал с нею весьма умилительно. Особенно она была заверена в том, что никогда не расстанется с Богом.

А один раз ей показалось, что перед Господом нашим были принесены и положены все ее благие дела и Господь принял их с такой любовью и радостью, что о том невозможно поведать. Но ей показалось, что дел так немного, и она искренне устыдилась в себе.

В великом страдании своем и в блаженном своем житии она достигла благого конца. И когда лежала на смертном одре, а затем отошла, то одна из сестер увидала, что на ее лице воссиял дивный свет, как бы от некой звезды. И сей выглядел так, словно веселился, играя и радуясь. Потом, когда ее погребли, другая сестра вечером молилась на месте, с которого могла увидеть могилу, и от всего сердца просила, чтобы ей дано было узнать, что сталось с душою покойницы. И вот узрела она, что в воздухе над могилой парит некий огонь. Он был по виду словно малый кораблик, и в кораблике том она увидела другой огонек, вроде округлого шара. Сей был гораздо красивей. Ярко светясь, он двигался в кораблике туда и сюда, как будто резвясь. И сестра поняла, что это была душа ее.

[II]

О блаженной сестре Ите фон Зульц[53]

Жила у нас также одна блаженнейшая сестра, ее звали Итой фон Зульц. Она была вдовой, когда пришла в монастырь. Еще оставаясь в миру, она упражнялась в некоторых[54] добродетелях и особенно в том, что охотно раздавала беднякам бывшее в ее собственном доме. Как-то раз она хотела взять нечто, дабы затем отдать ради Бога. Глядь, лукавый дух сидит перед нею и грозно ей запрещает, чтобы она не раздавала в таком изобилии. Когда ей пришла в голову мысль уйти в обитель сию, то она сперва хотела от сего воздержаться, уподобившись своему духовнику, человеку доброму, босоногому[55]. А тот отговаривал ее с вящей настойчивостью не уходить в наш монастырь, разглагольствуя о многих невзгодах: что они-де низринутся на нее вследствие бедности, каковую ей предстоит испытать, что она, мол, впадет в нетерпение, будет не радеть о божественной службе, если только взвалит на себя те обязанности, какие нынче за нее выполняют служанки. Однако она совершенно пренебрегла босоногим и его предостережениями, ради Бога отреклась от всего, что имела, пришла в сей монастырь, жила в добровольно принятой бедности и вела строгую, святую жизнь вплоть до конца своих дней. И как прежде она жила по обычаю мира в телесном довольстве, так в обители жила она в особенной строгости, и в этой великой суровости ей было мало строгости Ордена. Так у нее было неизменное обыкновение вливать ледяную воду в еду, прежде чем вкусить от нее. И от того иная пища становилась вовсе не пригодной к тому, чтобы смотреть на нее, не говоря уж о том, чтобы вкушать от нее. Еще же она упражняла себя исключительным образом в особенном благоговении и из-за этого становилась достойной того, что Господь наш являл ей многими способами Свою благодать.

При глубоком смирении ее отличало особенное послушание. В то время хор был еще весьма узким. Приоресса приказала ей оставить свой стул и назначила другое место, за алтарем. По этой причине у нее началось сильное искушение, и она сказала, что сие вызвало у нее большую скорбь, чем когда она уходила из дома и со двора [в монастырь]. Но всё же она была настолько послушна, что никогда не проронила против этого ни единого слова. И когда она сидела за алтарем, Господь наш обходился с ней по Своей благости. Порой ей казалось, что по хору разносится столь сладостный аромат, что его невозможно сравнить ни с одной из телесных вещей. А временами она видела хор наполненным таким ярким светом, что приходила от этого в немалое удивление.

Как-то раз ее назначили келаршей[56]. По этой причине она была весьма опечалена, ибо боялась, как бы суета не поколебала в ней благочестия. И тогда она отправилась в хор и вознесла жалобу нашему Господу. Тот утешил ее с великой любовью, сказав: «Меня обрящешь на всяком месте и за всяким делом». Сказанным она была изрядно утешена и с легким сердцем заступила на должность, Господь же наш сделался ей настолько близок и так милостиво с ней обращался, как едва ли обращался когда-нибудь с кем бы то ни было. Кроме того, она как-то раз узрела нашего Господа. Сей был Дитятей, вошел к сестрам в хор, и, когда они кланялись, Он их обнимал. Что же касается тех, что наклонялись недостаточно низко, то Он проходил мимо них, словно не мог до них дотянуться. Другой раз она увидала, как наша Владычица степенно и торжественно ходит по хору и кропит водой пару сестер, певших «Dignare»[57][58], а затем и прочих сестер из числа тех, что находились в хоре. Потом Владычица наша остановилась меж сестрами, что пели «Dignare», и стояла, покуда те не исполнили коллекту «Concede nos»[59][60]. Еще же она узрела конвент в великом сиянии, причем каждая из сестер, просвещенная Господом, была подобна кристаллу. Из увиденного она извлекла немалое утешение, обрела новую любовь ко всякой сестре по отдельности и просила нашего Господа послать конвенту сугубые дары благодати[61].

Особое благоговение она испытывала к XI тысячам дев[62]. Случилось же так, что провинциал[63] запретил нам петь о них гимн, как это у нас было принято [прежде]. И вот, когда наступил их праздник, пришло время заутрени и уже второй раз ударили в колокол, она увидала, как в хор явилась святая Урсула со всеми своими девицами. Все были празднично и нарядно одеты. Однако, после того как в начале заутрени в их честь не пропели, они, разгневанные и огорченные, повернулись и покинули хор. В дальнейшем мы никогда не опускали службы в их честь.

Впоследствии, когда наш Господь пожелал забрать ее из этого мира, ей явилась по Его Промыслу некая душа, удивительно чистая и прекрасная. Только на ступне у нее имелось темное пятнышко. Так было по причине того, что она не служила своему ангелу. Душа ей сообщила, что вскоре ей предстоит умереть и подняться с нею на небо. А спустя недолгое время она сподобилась блаженной кончины.

[III]

О блаженной сестре Элсбет Шеффлин[64]

Была у нас также одна блаженная молодая сестра, ее звали Элсбет Шеффлин. Господь наш щедро делился с нею Своей благодатью, так что ее житие зримо оповещало о себе с помощью добродетелей, священного делания и благодатных откровений. Благодать начала действовать в ней, когда она еще находилась в миру. Ибо она стяжала великое рвение к жизни духовной и была вынуждена добиваться ее с немалым трудом. Поскольку лукавый не смог ее отвратить от такой жизни, всячески противодействуя ей и искушая ее посредством родни, то он принялся ей угрожать через одного одержимого человека и говорил: «Только уйди в монастырь, уж я тебе отомщу!» Но она, исполнившись сердечной отвагой, сказала: «Стало быть, нужно решаться».

Когда она пришла в монастырь, Господь наш отдал ее лукавому духу в полную власть, дабы она была мучима многообразным и великим страданием, но чтобы души ее он не касался — не иначе, как это случилось и с блаженным Иовом, о котором читаем, что наш Господь по особой любви попустил, чтобы он был тяжко мучим нечистыми духами[65]. Тем самым Господь наш ее особо почтил. Ведь наибольшая похвала, какую только можно воздать доброму человеку в сем времени, это когда о нем говорят, что он — страждущий человек.

Первая невзгода из тех, что постигли ее, заключалась в том, что она испытала немало хлопот из-за отвратительных червей на своем теле. Сие было воистину невыносимо. Ее охватила столь тяжкая хворь, что временами она полдня лежала в бессилии. Поэтому за ней потянулась молва, думали, что она неизлечимо больна, и оттого она была весьма презираема. Сию невзгоду она испытала в первый же год после того, как ушла в эту обитель.

Но и потом лукавый дух по злобе своей не отступал от нее и наводил на нее страх то одним, то другим. Иногда она находила на своей постели, в спальне, ужей и подобных им пресмыкающихся. Как-то раз ее поставили келаршей, и к ней в погреб явился лукавый, но она его отважно прогнала. (Мы там установили распятие, чтобы у того было власти поменьше.) Еще же она часто подвергала себя самому суровому бичеванию[66]. Но пока она им занималась, лукавый доставлял ей немало хлопот. Порой он склонялся рядом с ней на колена, а затем бил ее изо всех сил и сверх всякой меры. Она соблюдала правила Ордена в каждом деле, начав подвизаться со всем тщанием сразу после того, как явилась в сей монастырь. Как написано выше, в первый год она сильно болела, но все-таки соблюдала молчание и из-за болезни редко его прерывала. Да и позже, во всякое время и на всяком месте, она говорила немного.

Она ревновала не только о великом, но радела также о малом. Никого из сестер не называла лишь собственным именем, но прибавляла к нему «сестра», даже если речь шла о ее сестрице по плоти. Кроме того, она выказывала особое тщание в благоговейной и усердной молитве. В то время, когда она была привратницей и у нее выдавалась свободная минутка, шла она в хор или читала молитву при вратах. Она никогда не делала ничего ради себя, и у нее ни с кем не было никаких внешних дел. Ее обращение со всеми сестрами было очень мягко и любезно, и она тщательно береглась от всякого веселия и празднословия. В любом деле было хорошо заметно, что она творит его с внутренним трепетом и изнутри любящего сердца. Слыша какие-то сплетни и не будучи в силах направить беседу к лучшему, она вставала и уходила, ибо хорошо понимала, что из-за них нарушается сердечный покой и любовь к Богу. В том, что ей велели, она была столь усердна, что нам нередко казалось, что ей сие не по силам.

Однажды конвент пребывал в скорби по причине войны[67], и сестры совместно творили молитву святой Маргарите[68]. А ей о том не было ведомо. Когда наступило время вечерней молитвы и она находилась на монастырском дворе, воссиял свет удивительной красоты, стремительный, как бы блеск молнии, и некоторые сестры его отчетливо видели, а равно внешние люди. Они испугались, что хор загорелся. Свет миновал, но сестры, его увидавшие, не знали, что бы он мог означать. Блаженная же сестра стала их спрашивать прямо-таки в каком-то неистовстве, какую молитву творил конвент. И ей было сказано: святой Маргарите. И тогда она распростерлась на полу перед всем конвентом посреди хора и сотворила ту же молитву. А когда хотела подняться, то оказалась столь слабой, что двум сестрам пришлось ее уводить. В оной слабости она оставалась XIII недель, и все думали, что она тяжко болеет. Впоследствии она сказала, что была наказана святой Маргаритой, поскольку не сотворила ей молитвы. Та явилась-де ей в столь ослепительном свете, что вынести его было сверх ее сил, и, кроме этой, никакой другой болезни у нее не было.

Как-то раз она сидела после вечерней молитвы в хоре, и тут, пройдя через хор, к ней подошел прехорошенький Мальчик. Когда он приблизился к ней, то она, увидав, что он такой славный, спросила: «Ах, мое милое дитя, кто ты?» Он же ответил ей с нежностью: «Аз и Троица — едино. И как сие истинно, так истинно то, что ты никогда не разлучишься со Мной».

А один раз ее определили на какую-то должность, но ей показалось, что исполнять эту должность у нее не было сил. И всё же подумалось ей: «Господи мой, вот мне хочется из любви быть послушной, как и Ты по любви пожелал быть послушным Отцу Своему в небесах». И когда, немного спустя, она пришла в хор на молитву, Господь наш склонился с большого креста, стоявшего слева, — низко-низко, прям к ней. И она уразумела из этого, сколь любезным нашему Господу было ее послушание.

Благодаря изрядной чистоте, в которой пребывало ее сердце, ей время от времени давалось узнать, сколь светло и ясно некоторые сестры стоят перед Богом. Как-то раз она была в трапезной на молитве, здесь же молилась блаженная сестра Элли фон Вурменхуссен[69]. И она узрела, что сия сестра Элли чиста, как кристалл. А потом она спросила у Элли, какую молитву та в это время творила. Элли ей отвечала, что в это время она по болезни ничего не могла делать, кроме как, смиренно склоняясь пред Господом, помышлять: «Господи мой, если бы я могла делать лишь то, что приятно Тебе, я бы то делала». И тогда она поняла, что Богу ее обращение было угодно.

Как-то раз она стояла на молитве в капелле и видела, как блаженная сестра Элли из Эльгау[70] преклонила колена перед прекрасным образом нашей Владычицы и что тело ее выше пояса было чисто и подобно кристаллу. А в чистоте ее тела она увидела свет. Сей был ясен и ярок, как сияние солнца. Свет этот двигался, как бы играя и радуясь в ней, и ей дано было познать, что то была душа оной Элли. И ей подумалось: «Блаженная сестрица, да благословит тебя Бог!» И подумалось далее: «Ах, я несчастная грешница! Как обстоит дело с моею душой?» Тотчас узрела она тело свое в той же чистоте и свою душу в той же ясности и игривом веселии, в каком видела упомянутую выше сестру. Сии созерцания у нее продолжались немалое время, и через них стяжала она изрядную радость. Благодать посещала ее после заутрени, и она оставалась в восхищении[71] до тех пор, пока конвент не отправлялся к столу... Но послушайте чудесное подтверждение духовного видения! В тот самый час средь сестер зашла речь о той благодати, каковой она удостоилась. Речь завела Элли из Эльгау, сестра из мирянок[72], бывшая исключительно добрым человеком. Когда же ее стали расспрашивать о благодати подробней, она сказала: «Не отрицаю, я так говорила, хотя мне о том никто не рассказывал». А оная блаженная сестра Элсбет Шеффлин имела в обители родную сестру, и та удивлялась, что бывшее ей откровение всем стало известно, и ругала ее, что она-де кому-то о нем разболтала. Но она той отвечала: «Я не перемолвилась нынче ни единым словечком ни с одним человеком и не сходила с этого самого места», — и уверяла, что она здесь ни при чем, открыто от всего отрекаясь. А родственница между тем приступила с расспросами к сестре Юци Шультасин[73]. Но и та, не желая ничего объяснять, всё отрицала, однако, некоторое время спустя, явилась к ней, от всего сердца расплакалась и сказала: «Я омрачена внутри себя из-за того, что говорила неправду. Что ты слышала об этом деле, случилось на самом деле. Но лишь Богу известно, как сие вышло наружу, ибо я не говорила о том ни одному человеку»[74].

Как сия избранная особа являла через святые дела, что в ее сердце горит божественная любовь, так она обнаружила это посредством любовной тоски и пламенных слов, которыми говорила о смерти. Когда она лежала на смертном одре, для нее надлежало пропеть сладкие словеса о Царстве Небесном. А по прошествии малого времени она изрекла, не скрывая желанья: «Ну вот, я приблизилась к смерти». И, удостоившись блаженной кончины, отошла из мира сего к блаженству в веках.

[IV]

Сестра Маргрет Виллин[75]

Любезный Господь, являющий в том Свое многообразное милосердие, что никому не умеет отказывать в Своей благодати, кто бы с подлинной ревностью ни домогался ее, обнаружил сие особенным образом на одной из наших сестер, которую звали Маргрет Виллин. [Уже] в юные годы ее житие было столь светло и строго, что говорили, ей-де в обители никто не подобен. Когда она была еще достаточно молода, Господь наш даровал ей ту благодать, что она полностью презрела свою прежнюю жизнь и вполне обратилась к тому, что от Бога. Сие случилось в столь краткое время, что сестры из-за этого пришли в удивление. И стала она проводить такое строгое житие, что никто в обители с ней не мог бы сравниться.

Строгость орденских правил, прилежно соблюдаемых ею, была ей недостаточна. И она утруждала себя намного сильней, так что всего мы не можем выразить словом. От всякого сообщества она отреклась добровольно, откровенно пренебрегая разговорным окном[76] да и любым человеком из внешнего мира. Даже по отношению к собственному брату, бывшему в нашем же Ордене, держалась словно чужая. Она почти всё время молчала, и от нее едва ли можно было добиться хотя бы единого слова. Подушка у нее была из ивовых прутьев, а подстилка — из хвороста под ветхим сукном. Ложем, на котором она возлежала, была целая куча камней, достаточная, чтобы ими вымостить пол. Носила же власяницу с серыми пуговицами, тяжелую цепь из железа вокруг всего тела. Между днем и ночью трижды подвергала себя бичеванию плеткой, которую специально для того изготовила. Вкушала мало еды и пила редко вино. Но если всё же пила, то мешала с водой, дабы вино утратило силу. Она также прилежно бодрствовала, и казалось, что едва ли спала хотя бы одну-единую стражу[77].

Как-то раз у нее было виденье, и ей показалось, что нашего Господа волокут через спальню, как с Ним поступили евреи, когда Он был [ими] схвачен. Это было настолько печальное зрелище, что оно глубоко пронзило ей сердце. В сей час ей уже никогда не хотелось оставаться в постели. После того, как вечером читали молитву, она ложилась соснуть, но вставала после первого сна, когда некоторые сестры еще не ложились, и молилась в спальне до открытия хора и затем оставалась в нем после заутрени. Когда было холодно, она обматывалась своим покрывалом для сна и вовсе не выходила из хора. Иногда же напяливала на голову капюшон, а поверх него повязывала что-то вроде вуали и так частенько ходила целыми днями, завешенная ниже бровей. Как-то раз она прилегла перед службой первого часа[78]. Во время же службы перед ней предстал наш Господь и сказал: «В сей час Я стоял на судилище, а ты тут лежишь и храпишь!..» Если звонили к работе, она быстро шла в мастерскую и прилежно пряла и, что бы там ни случалось, никогда не поднимала очей, и из-за великого благоговения у нее по щекам текли слезы, и притом в изобилии. Едва заслышав первые удары колокола, она сразу уходила обратно в хор. Летом, после застольного благословения, клала земные поклоны перед каждым из образов в хоре и затем, улегшись на свою подстилку из хвороста, отдыхала до девятого часа. Она упражняла себя также и в том, что никогда не смотрела из окон. Время от времени молодые сестры подвергали ее испытанию, делая вид, что узрели нечто чудесное, но она никогда не поднимала своего взора.

Столь строгую жизнь проводила она без какой-либо особой отрады, так, чтобы установить себе цель и подумать: «Продержись хотя бы до завтра!» Когда ее порой осуждали из-за строгости жизни, она говорила: «Я должна это делать, ведь если хоть что-нибудь опущу, то вскоре всё брошу». Поскольку у нее не было телесной отрады, Господь наш частенько баловал ее Собою Самим, особенно же Своим любезным присутствием — ибо Он с нами неизменно в хоре: как Бог и как человек. Посему у нее и было обыкновение в нем оставаться, если только она не должна была находиться среди сестер.

Один раз она услыхала, что нашего Господа хотят перенести в церковь, чтобы Он там оставался всегда. Ее стенания и жалобы были столь велики, что казалось, сердце в ее теле вот-вот разорвется. Да и сестры от всего сердца рыдали — уже по причине ее неизбывной печали[79]. А еще у нее было особое благоговение к некоему образу, где наш Господь стоял пред судилищем. И она Его весьма проникновенно просила, чтобы в день Страшного Суда ей быть судимою милостиво. Когда же она как-то раз была на молитве, Бог ей милосердно ответил: «Ты судима сейчас, как должна быть судима [тогда]».

А еще она обыкновенно молилась в капелле перед образом нашей Владычицы, на нем же изображены три волхва[80]. И вот однажды молилась она с особым благоговением, и ее милостиво утешила наша Владычица, с любовью сказав: «Дитя мое, знай, ты никогда не разлучишься со мною».

Как-то одной больной сестре дали нашего Господа, а та изблевала Его вкупе со многим другим, весьма отвратительным. Тогда-то она обнаружила стремление своего сердца, проворно всё проглотив, словно то был лучший клеффнер[81].

Строгое и святое свое житие она продолжала вплоть до самой кончины. Когда настало время, Господь наш захотел ее прибрать, и ее откровенно предупредили, что ей предстоит умереть, то она тихо рассмеялась, прихлопнула себя по сердцу и с радостью изрекла: «Да это же лучшая жизнь, которая когда-либо была!» И так блаженно ушла она из этого мира. В ту же самую ночь одному человеку, жившему вне обители и не знавшему о ее делании, явилось во сне, как она плывет на подстилке из хвороста по чистейшим водам. И следует полагать, что ее душа отправилась к Господу.

[V]

О блаженной сестре Мецци Зидвибрин[82]

Была у нас также милая и блаженная сверх всякой меры сестра, которую звали Мецци Зидвибрин. Она была в почтенном возрасте, когда пришла в сию обитель, однако и в миру вела жизнь самую добродетельную, будучи препростой и беспомощной во внешних делах, но увлекаясь сладостным духом к Богу в любви. Об этом свидетельствовал ее образ жизни как в словах, так и на деле. Именно из-за того, что по природе она была препростой, в ней действовала благодать. А как сия благодать внешне проявляла себя, о том нам и хочется написать хотя бы немного.

У нее было особое обыкновение, состоявшее в том, что, распростершись в хоре перед образом нашей Владычицы, она лежала и смотрела над собой, подобно человеку, которого за исключением Бога ничего не волнует. А когда сестры спрашивали у нее, отчего она так долго остается перед изображением Владычицы нашей и не вступала ли Владычица с ней когда-либо в беседу, она в простоте душевной отвечала: «Она со мной нередко беседует и улыбается мне. Да и с Сыночком ее у меня немало имеется дел». Иногда же она бегала по хору во время вечерней молитвы, когда пели «Salve regina»[83][84], словно находилась в безумии, била сестер, подгоняя их в праведной ревности и восклицая: «Пойте, пойте, Матерь Божия здесь!» Сестры склонялись к тому, что та ей являлась, да и ужимки ее говорили об этом. Она была настолько простодушна, что полагала (а равно поступала), будто всем ведомо то, что ведомо ей, и поэтому вовсе не скрывала некоторых вещей. Как-то раз, когда некая несшая недельное дежурство сестра кропила святой водой во время пения антифона[85], она увидала, как с нею всюду ходит наша Владычица и кланяется перед каждой сестрой, и воскликнула зычным голосом, указуя рукой: «Назад, подайся назад, сама Божья Матерь ходит вокруг!»

Еще она была очень жадной до слушания Божия слова. Легко могло получиться, что во время проповеди ее разбирало столь великое удивление, что она выказывала его внешним образом — время от времени толкала сидевших рядом с нею сестер и говорила: «Слушай, да послушай же, что за чудо, ты разве не слышишь?» Так она часто сидела, обнаруживая изумление словами и жестами. Изредка она ласково обращалась к господам, что хорошо проповедовали. Как-то во время Адвента[86] провинциал так славно толковал слово «Ecce»[87][88], что сие запало ей в сердце, и она, в праведном рвении, прочла его добрую тысячу раз. На Рождество она увидала, что у одного господина, читавшего проповедь, на коленях[89] сидит чудесный Мальчуган. Порой, исполнившись рвения, она входила в светелку и обращалась к сестрам: «Детки, детки, Иисус-то — наш!» А то спрашивала их громким голосом: «Есть ли тут где-нибудь Иисус?» И если они отвечали: «Нет Его», то ей там было нечего делать.

Также она имела особую благодать к тому, чтобы подвизаться в общих работах самым деятельным образом, и, сидя за прялкой, погружалась в такое благоговение, что буквально таяла в нем. Тогда, оставаясь сидеть, она беседовала с Господом нашим, словно вокруг не было никого, кроме Него и нее. А иногда она говорила: «Господи, надеюсь, что за всякую нить, которую я пряду, Ты отдашь мне одну душу», и при этом у нее по щекам струились слезы потоками[90]. Изредка она изрекала разные сладостные словеса, вроде: «Propter Syon non tacebunt»[91][92], и на душе у нее становилось столь радостно, что она хлопала в ладоши, и у всех звенело в ушах. Или принималась очень мило и весело напевать в мастерской средь сестер сладкозвучные песни о Господе нашем, и особенно одну из них, звучавшую так:

Сердце мудрое, укройся

от любви, что в муках канет;

тому лучшему откройся,

что отрадой вечной станет.

От страстей, что превозмог,

отвратит тебя пусть Бог![93]

Сколь сладостна была ее жизнь, того не передать на словах. Ибо уста ее так источались от переизбытка сладкими словесами, очи ее столь усердно изливали сладкие слезы любви, а ее слова и дела были такими, как будто, помимо нее и Бога, не было никого. Иногда она говорила от великой любви: «Господи, будь Ты Мецци Зидвибрин, а я Богом, то я бы все-таки хотела, чтобы Тебе оставаться Богом, а мне Мецци Зидвибрин».

Святое свое житие она продолжала вплоть до блаженной кончины. Когда же должна была умереть, то сказала: «Ах, чтобы нам всем в этот час [ни о чем] не заботиться!»

[VI]

О блаженной сестре Бели фон Либенберг[94]

Была у нас еще одна сестра весьма святой жизни, которую звали Бели фон Либенберг. Она была вдовой, когда ушла в монастырь, и при жизни супруга была вовсе мирским человеком. И вот случилось, что супруг ее помер. Она изрядно страдала, ибо он находился под отлучением, и его не смели предать земле, но поместили в особом хранилище[95]. Она же всякий день ходила к нему и целыми днями сидела при нем, пока не прочла целиком всей Псалтири. И вот как-то раз она увидала, что из гроба вываливается целая груда червей. Это ее так поразило, что она подумала: «Увы, во что превратилось всё твое упование», и твердо положила в сердце своем больше никогда не возвращаться в сей мир. А матушка ее была весьма добродетельной женщиной и проживала в Бургундии; и она отправилась к ней. Орден же проповедников был там еще неизвестен. Туда прибыл брат, его звали Аквиллой, он был одним из первых братьев, явившихся в немецкие земли. Когда они его увидали, то весьма удивлялись, не зная, к каким людям относится он. Узнав же, что это за Орден, и услышав, как брат проповедует, они приняли его с великой честью в доме своем. Тогда-то прислушалась сия блаженная сестра к его словам и, последовав его совету, ушла в сей монастырь. В то время обитель только начали строить, и первые сестры еще жили в маленьком домике возле моста[96]. Она прожила в этом монастыре XXX годов. У нее была одна-единственная дочка, которую она посвятила Богу, но дядя, вопреки ее воле, вернул дочку в мир. Сюда же явилась мать оной Бели и пять ее дочерей. И все, вкупе с сей блаженной сестрой, жили добродетельно и блаженно.

Этой блаженной сестре Господь наш был весьма близок и утешал ее Своей особенной радостью. Многие годы, по причине преклонного возраста и из-за хвори, пролежала она в лазарете, впрочем, усердно подвизалась в молитве и благоговейном делании, никогда не оставляя их, несмотря на слабость. Но особенно она почитала XI тысяч дев[97]. Как-то раз случился их праздник, а она очень хворала, так что лежала в постели IIII недели. И вот в тот день перед самой заутреней она услышала, что ей как бы сказали: «Подымайся и ступай на заутреню!» Тотчас ей стало так хорошо, что она поднялась. С собой она взяла две больших книги, по которым читала на службе, и их было необыкновенно тяжко нести. Едва во второй раз прозвонили к заутрене, она увидала, как отворились врата хора, и вот в него вступают XI тысяч девиц, всякий раз по две и по две. Они склоняются к сестрам на каждую сторону и стоят также пред ней, склонившись к ней весьма благостно. Каждая из дев несла зеленую ветвь пальмы в руке, и листья сверкали, подобно мерцающим звездам. От пальм источался безмерно сладостный аромат, сверкание было воистину изумительным, а сладкое благоухание столь нежно, что сие несказанно. Так они и ходили по хору туда и сюда, покуда утреня не закончилась, радуясь великою радостью. А блаженная сестра Бели настолько исполнилась умиления, что прямо-таки растекалась в обильных слезах. Сердце ее наполнилось радостью из-за переполнявшей его благодати, было так сладко пресыщено божественным вкусом, что сестра долгое время употребляла совсем мало пищи.

Еще же она от всего сердца желала стяжать хотя бы малую толику знания о Пресвятой Троице. И вот однажды ей показалось, что ее отводят на луг удивительной красоты. Там раздавались сколь дивные, столь чудные мелодии, стояли прелестные цветы и все вместе сияли, словно чистое золото. На лугу бил изумительно чистый родник, и у него имелись три русла, он непрерывно тек в свой же исток, а вода его была настолько сладка, что о том невозможно поведать. Сестра охотно осталась бы там, но ей было сказано: «Еще не время, тебе сначала надлежит тяжело пострадать». И все-таки у нее осталось так много той сладости, что она целых IIII недели почти ничего не вкушала.

Как-то раз в пятницу сидела она перед трапезой в мастерской, а сестры [тем временем] весьма благоговейно молились. И ей захотелось узнать, сколько же душ этим утром было спасено молитвой сестер. Тотчас узрела она IIII удивительных света. Они вылетели через окна наружу. И ей было сказано: «Сии IIII суть из ваших сестер, спасенных нынче вашей молитвой. Но душ, всякий день спасаемых по вашей молитве, — их бесконечное множество». Тут явилась одна душа и сказала, приблизившись и обращаясь именно к ней: «Госпожа, да отблагодарит вас и да воздаст вам Бог: я спасена вашей молитвой».

Свою блаженную жизнь она привела к благому концу. Когда пришло время и она уже умирала, ей явился Господь наш и наша Владычица и уверяли ее, что она никогда не будет наказана. Тогда же ее искусил лукавый, не перепадет ли и ему что-нибудь. Устрашающий видом, Он приблизился к ней и казался настолько высоким, что его голова возвышалась до потолка. И хотя она была перепугана насмерть его омерзительной рожей, но смело сказала ему: «Пошел, пошел, ты не сможешь мне навредить!»

[VII]

О блаженной сестре Оффмии фон Мюнхвиль[98]

У нас жила также одна святая, блаженная сестра, ее звали Оффмией фон Мюнхвиль. Она была одной из первых сестер в этом конвенте. Вследствие добродетельной и святой жизни сестры ее любили и чтили, и она пользовалась немалым уважением с их стороны. Господь наш действовал в ней исключительным образом Своей особенной благодатью — как и ее сердца желание обращалось только к Нему. Блаженное же ее житие являло в полную силу, что ее сердце так исполнено Божией любовью, что она совершенно и полностью презрела внешние радости.

Сколь сладостно в ней действовал Бог, того знать мы не можем, за исключением самой малой крупицы. Свое сокровенное делание она совершала в подлинном благочестии, и из-за этого сердце ее исполнялось божественной отрады и сладости. Оттого-то пути, обычно трудные для других, становились ей веселы и легки. Особенно у нее была такая благодать: отправляясь на исповедь, она помышляла о том, что ее духовник восседает на своем месте взамен Бога, и ей на сердце становилось до того хорошо, что она не могла исповедоваться сразу. Однажды она преклонила колена перед алтарем, а ей сказали, что пришла ее матерь (поскольку та жила далеко, то приходила к ней редко), но она не подала даже виду, ибо как раз творила молитву: ее внешние силы так стянулись вовнутрь, а дух так укрепился, что она воспарила на воздусях[99].

Незадолго до смерти она стала очень больна. Болезнь, особенно ее донимавшая, имела своим следствием то, что она не могла в себе удерживать пищи. Поэтому ей не решались давать нашего Господа, а она от всего сердца по Нему тосковала. Как-то раз, в большой праздник, она не захотела оставить при себе ухаживавшую за нею сестру, и, так как было время обедни, у нее вновь вспыхнула жгучая тоска по нашему Господу. Она же лежала, и ее желание было направлено в полную силу лишь на Него. И вдруг она увидела свет. И в свете том перед ней на постель опустилась прекрасная скатерть. Ей подумалось: «Ах, Господи, что значит сие?» Затем она опять увидела свет, который был ярче, чем прежний, и в этом свете на скатерть спустилось роскошное блюдо. И снова подумалось ей в исполненном благоговения сердце: «Господь наш воистину хочет смилостивиться над тобой», и ее тоска по Богу еще увеличилась. Когда же она изнывала в тоске, опять сошел свет. Сей был столь удивительной красоты, что, как ей показалась, им осветилась целая комната, и в свете том опустилось на блюдо тело нашего Господа. Она безмерно возрадовалась, хотя и была слегка озабочена тем, что не знала, как оно достанется ей. И вот в четвертый раз сошел прекраснейший свет, какого раньше ей не доводилось увидеть, а в нем явилась десница и подала ей нашего Господа так же, как если бы она принимала Его в алтаре. И тогда она исполнилась такого веселья и радости, что сиделка, придя, явно увидела, что она сподобилась благодати. И поскольку сиделка никак не желала от нее отступиться, то она была вынуждена ей рассказать, что с ней приключилось. Призналась же она ей потому, что та была ей верна, но при том лишь условии, что та никому не станет рассказывать, пока она остается живой. И та сие обещание исполнила.

[VIII]

О блаженной сестре Маргрет Финкин[100]

Sy quis non vivet in justicia, ille non potest manere in sapiencia. Кто не живет в праведности, тот не может жить в мудрости. Святой Бернард глаголет: «Богу не угодно то, что ты совершаешь, если пренебрежешь тем, что делать обязан»[101]. Сие слово пришлось по сердцу святой и благодатной сестре Маргрет Финкин. О ее святом житии и делании хотим мы теперь написать хотя бы самую малость, чтобы память о ней не исчезла.

Хотя словами она не дала нам узнать о том благе, которое с ней сотворил наш Господь, но ее святые деяния и совершенная жизнь со всей ясностью обнаружили, какое сокровище в ней заключала вечная Мудрость, ибо ее слова и дела были столь превосходно украшены, что она всем, кто внимал ей, сообщала стремление к Богу. Но как бы сердце ее ни было обращено к божественным тайнам, она имела немалое рвение в том, чтобы правила и законы исполнять обстоятельно и во всех частностях, как в малом, так и в большом. Строго следуя в своей жизни уставу, она была подобна светлому зерцалу для всей нашей обители.

Сия избранница явилась в сей монастырь, когда ей от роду было V лет, и прожила [в нем] до LXX лет добродетельно и блаженно, предаваясь строгому воздержанию, многоразличным и святым упражнениям. В сколь великом и исполненном любовью стремлении она понуждала себя соблюдать во всех мелочах устав нашего Ордена, о том можно было бы много сказать, ибо сие начала она делать уже в детские годы. Она пребывала постоянно в хоре, так что сама говорила, что за всю свою жизнь ни разу не пропустила время [молитвы], кроме как по уважительной причине, по разрешению. У нее было также обыкновение неизменно вставать до заутрени за целую стражу[102] и III раза читать «Pater noster», подобно тому, как Господь наш Иисус Христос читал ее на горе[103]. В первый раз — [в память] о скорби, ее же познало Его нежное сердце, когда Он отдал Себя за весь человеческий род, пожелав во всех Своих муках остаться без помощи какого-либо творения. В другой раз — [в память] о великом страдании, его же претерпело Его скорбящее сердце, когда Он вышел из-под покрова Отца Своего в небесах в свирепую и злобную власть Своих недругов. В третий раз — [в память] о том, что Он оставался без отрады Духа Святого, так что Его муки и горе предельно и до крайней меры усилились. В своем созерцании[104] пребывала она до заутрени, а после заутрени неизменно бодрствовала. Когда ее спрашивали, почему не ляжет поспать, она отвечала: «Если я хотя бы ненадолго ложусь отдохнуть, мне слышится как бы глас труб, коими ангелы вострубят на Страшном Суде. Я не могу успокоиться и снова встаю».

С тех пор, как изучила Псалтирь, вплоть до самой кончины, она ни разу не пропустила часа молитвы, даже в день своей смерти. Когда она лежала на смертном одре, ей всё время нужно было помогать подниматься с постели, если ей надлежало читать часовую молитву; и так даже до дня, в который она померла. Будучи в трапезной, она не оставляла стараний и держала установленный пост. Когда от старости и из-за болезни она была уже не в силах поститься, то питалась в трапезной с детками, евшими там. Она охотно участвовала в общих трудах, и если звонили к работе, то отправлялась с готовностью в мастерскую. Изучать латынь, писать, отдаваться благоговейной молитве было ее постоянным занятием, кроме тех случаев, если она исполняла что-либо по послушанию. Ей была дарована особая благодать: сладкоречиво говорить о Боге, так что было приятно послушать. Ее поведение, слова и дела были столь тихи и мягки, но при этом разумны и кротки, что между сестрами она была как земной ангел. Когда в монастыре время от времени слышались крики либо обитель горела, она не меняла ни внешнего вида, ни места, на котором пребывала в молитве.

Как-то раз один человек пожаловался ей на страдание, бывшее у него. Но она призвала его быть терпеливым и спросила: «Чего тебе хочется больше — чтобы Господь наш посетил тебя при кончине и тебе не погибнуть или чтобы Он отнял у тебя это страдание?» И тогда сей человек избрал наилучшее, и у него осталось страдание, однако ему всё же стало легче благодаря ее сладостному утешению. Ибо слова ее были с такой властью, что тот человек, несомненно, уразумел, что сие поведал ей Бог.

По многим признакам можно было понять, что ей ведомо то, что сокрыто от прочих людей. Ее просили даже на смертном одре, чтобы она, ради нашего исправления, рассказала что-нибудь о той благодати, которую в ней творил Бог. Но она отвечала уклончиво: «Что же вам рассказать? Кажется, достаточно будет того, что Бог даровал мне благодать, чтобы не раздражаться на то, что я должна была делать и что относится к правилу Ордена. Ибо сие было мне во всякое время приятно и радостно исполнять».

В святом своем житии она достигла блаженной кончины, всякий день подвизаясь в добродетелях так, что сестры ее весьма горько оплакивали. Не вызывало сомнений: наш Господь позволил всем сестрам конвента наслаждаться ее святой жизнью. Ибо и добрый затворник из Фельтхайма[105] сказал: «Пока она жива, наша обитель будет защищена от любых великих невзгод».

Оная блаженная сестра Маргарета имела в сем монастыре свою бабку, та была весьма святым человеком, и звали ее

[VIIIa]

сестра Элсбет фон дер Меци.[106]

Среди прочих многочисленных добродетелей, бывших у нее, имела она в особенности сию добродетель — исполняя то или иное монастырское послушание[107], старалась угодить всякой сестре и делала для нее всё, что только могла. Нам рассказывала одна из старых сестер, живших в ее времена. Когда ее поставили келаршей, в погребе было совсем мало вина, и Господь наш сотворил с ней благодать: как бы долго она ни черпала из бочки, та все-таки неизменно оставалась полна.

Та же сестра поведала нам, что в ее времена жила еще одна блаженная сестра, ее звали

[VIIIb]

сестра Ита фон Тюнген.[108]

Она была совсем святой жизни, но особенно — такой мягкой и милосердной, что среди сестер проживала подобно кроткой голубке. Сия столь усердно молчала, что голос ее едва ли когда-нибудь можно было услышать. Лукавый доставлял ей немало хлопот, иногда угрожая унести ее за ворота и выбросить в Тёсс. Она нам также рассказывала, что один раз испытала [великую] жажду, но, как бы долго ни пила из кубка, тот оставался все-таки полным. Наш Господь творил в ней сладостным образом многообразные дары благодати[109]. Когда настал ее час и она должна была умереть, а сестры не знали об этом, она их очень кротко призвала к себе и сказала: «Детки, сейчас я помру». И лишь после того, как вокруг нее собрался конвент, она отошла в иной мир — столь же кротко, сколь кротким было ее житие.

[IX]

О блаженной сестре Гутте фон Шёненберг[110]

Была у нас и другая блаженная сестра, ее звали Гуттой фон Шёненберг. Подвизалась она во многих священных трудах, особенно в слушании Божия слова, до которого была столь охоча, что время от времени, слушая проповедь, лишалась от благоговения чувств. Она же весьма благоговейно молилась. Как-то раз, пребывая в сокровенном созерцании страстей нашего Господа, она узрела другую святую сестру — что над тою парил дивный огонь, словно горящая звездочка, и что этот огонь ее со всех сторон обволок.

[X]

О блаженной сестре Маргрет Цюрихской[111]

У нас жила еще одна исключительно блаженная сестра, звали ее Маргрет Цюрихской. Сия старательно упражнялась во бдении и усердной молитве. От искреннего и усердного плача ее лицо было как бы опухшим. Она тяжко хворала, ее приходилось носить на стуле, и все-таки она неукоснительно исполняла свои священные упражнения. Сия святая сестра нередко созерцала удивительную благодать, творимую Богом с остальными блаженными сестрами. Мы же держимся мнения, что Господь наш и с нею творил немало чудес. Но она нам об этом не хотела рассказывать по особой причине, которая ее заставляла молчать. Поскольку она много плакала, ей во время Адвента было приказано приготовить купель для нашего Господа (ибо в жизни духовной мы имеем обыкновение устраивать дом и всё, чего Ему не хватало, когда Он пребывал на земле). И вот, когда она однажды рыдала в благоговении сердца, ей явился Господь наш. Он был удивительно милым, каким был во младенчестве, и сидел в небольшой купели пред нею. Едва она обронила слезу, та тотчас превратилась в дивную пуговку из золота и упала в купель. А прелестный Мальчонка стал взбивать в купели воду ладонями. На это было приятно смотреть, и она получила немалую радость.

Оная святая сестра однажды узрела другую больную сестру, которую звали Юлианой Риттерин, — что та была подлинно чиста и прозрачна и что тело ее парило на воздусях, приподнявшись на добрый локоть над полом.

[XI]

О блаженной сестре Анне из Клингенау[112]

Была у нас также сестра исключительной святости, и звали ее Анной из Клингенау. Ведя возвышенное житие, она походила на яркий свет.

Ее святое присутствие доставляло всем сестрам особую радость. Святое свое житие она начала уже в юности, имея сугубое тщание в том, посредством чего могла бы достичь наивысшего. Была верным, преданным другом избранных добрых людей. Тщательно берегла себя от забот и волнений о тленном. Благоговейная, усердная молитва, чтение и изучение латыни, добродетельное соблюдение орденских правил — вот на что было направлено ее великое попечение. С юных лет она возгорелась Божией любовью, и ей страстно хотелось беседовать о Боге, да так, что зимой иногда шла она в сад и сидела в нем так долго, беседуя с кем-нибудь из сестер, что, когда обе хотели подняться, их одежду покрывала корка из льда.

Позже Господь наш взвалил на нее тяжелую скорбь, так что вплоть до кончины она никогда не бывала здорова. И хотя в болезни ей не было облегчения, она всё же прилежно молилась в хоре. А когда была уже не в силах стоять, сидела в своем стуле[113] и пела. Она имела великое рвение к общим работам, так что и в постели почти всегда занималась прядением, а на прялке своей начертала такие слова:

Такие слова она часто повторяла с великой охотой и говорила, что это Бог обращается к человеку. Но мы веруем без сомнения в то, что она и была тем человеком.

А еще сестры сообща уверяли, что она старательно подвизалась в молчании и нечасто произносила никчемное слово, но Бог дал ей благодать, чтобы она прямо-таки источалась в сладостных словесах. И их было так приятно послушать, что сердца из-за них, воистину, приходили в движение. Ведь сии словеса проистекали из полного сердца, как начертано: «От избытка сердца глаголют уста»[114]. Поскольку сестры неизменно обретали с ней Бога, они частенько находились при ней, молодые и старые. Если одна из них роняла никчемное слово, она говорила: «Ах ты, поросенок, из-за тебя нарушено Божие слово!»

С особой охотой она беседовала о жизни святых и перенесенных ими невзгодах, и если находилась там, где не говорили о Боге, то это для нее было невыносимо. У нее имелось обыкновение так уместно вставлять Божие слово, что всякая другая речь просто-напросто умолкала. Она также была верной последовательницей святого отца своего Доминика[115], и особенно в отличительной добродетели: в том, чтобы иметь неподдельное сострадание ко всякому человеку. Вот что сестры охотно рассказывали о ней. Когда они являлись к ней с какой-либо печалью, телесной или духовной, то всегда уходили, получив у нее утешенье. Никто не мог так ее огорчить, чтобы — явись к ней этот же человек малое время спустя за телесной или духовной отрадой — она с ним вместе не озаботилась тем, что его ввергло в печаль, словно он никогда и ничего ей не сделал. Вот за какими IIII делами она проводила почти всё свое время: за молитвой, в беседах о Боге, за чтением житий святых, а также за утешением огорченных сердец.

Сколь многообразными были святые ее упражнения, о том на словах нам невозможно поведать. Ибо, когда мы писали сие, ее священная слава была настолько великой, словно она только недавно ушла из этого мира. А с тех пор между тем прошло XXXVIII годков. Слушая о совершенном ее житии, мы послушали бы с удовольствием и о каком-нибудь особенном откровении, бывшем ей о вещах, посредством нее открытых Богом. Но тогда мы услышали от сестер громкую жалобу, что она даже при кончине своей им ничего не хотела поведать. Сие случилось по особой причине: она им открывалась, только будучи уверенной в том, что никогда [из-за этого] не разделится с Богом. Впрочем, мы немного разузнали о том, как наш Господь ей являлся время от времени[116].

Как-то раз конвенту был причинен вред. И она приняла сие близко к сердцу, но затем огорчилась из-за того, что слишком была озабочена, и отправилась в хор, ибо надеялась встретить в нем своего духовника. И тут узрела она, как к ней приблизился Господь наш. Сей предстал ей в том самом виде, в каком был, как ей доводилось услышать, на платке Вероники[117], взглянул на нее исполненным глубокомыслия взором и промолвил: «На Мне, и только на Мне, держится всё»[118]. Однажды сестры пребывали в особой заботе. Тогда она сказала [им] радостно: «Крепитесь, с вами ничего не случится. Мне привиделось во сне[119], что некий господин удивительной красоты стоит пред алтарем. Он обратился к конвенту, подал ему свое благословение и утешил меня, [сказав,] что с нами ничего не произойдет. И тогда я спросила: “Ах, любезный господин, кто вы?” А он отвечал: “Имя Мне Reparator”, что по-немецки значит “Восстановитель”».

Одну добрую сестрицу звали Луки. Сия нередко приходила к ней из Клингенау. Как-то раз, когда она находилась в пути, настала великая буря, так что даже пастухи бежали с полей. Ну, а она сей же час призвала нашего Господа, напомнила Ему о любви, каковую Он питает к блаженной сестре Анне, и продолжила вместе с ребенком, бывшим при ней, идти по дороге из Бюлаха[120] до этого места и даже особенно не промокла. Тогда ребенок сказал: «Ты разве не видела, как сильно шел дождь? А с нами ничего не случилось».

Сия сестра Анна имела также обыкновение поручать себя всякий день нашему Господу тремя способами: I — во имя любви и мира, водворенного на земле Господом нашим, II — как Он поручил Свою Матерь святому Иоанну, и ш — как поручил христианство святому Петру. Однажды ей было сказано: «Тебе надлежит просить, чтобы подобно тому, как Троица есть Единица, так и ты с Нами стала Единицей». А еще ей как-то привиделось, что ее ангел отвел ее в чистилище. По причине увиденных ею наказаний ее охватило столь великое сочувствие к душам, что сие невозможно изречь. Но ангел сказал ей: «Что? Задумалась об этих весьма жестоких страданиях? Пока находишься здесь, ты не заработала себе никакой награды». В тот же миг позабыла она обо всяких невзгодах, там бывших, — из-за того, что за этот час ничего не заработала для себя.

А еще у нее было обыкновение постоянно упражняться в благоговении, в зависимости от того, какое случалось время[121]. Как-то на Рождество она сидела в хоре, размышляла о детстве нашего Господа и вдруг увидела премиленького Малыша, как Тот проходил чрез алтарь, а волосики Его были как золото. Когда Он ступал, кудряшки Его сотрясались и из очей источался сияющий свет, так что, казалось ей, весь хор сейчас озарится. Она охотно бы к Нему подошла, но была словно пронизана благоговением, так что не могла двинуться от его изобилия. И вот, когда она пребывала в страстном томлении, Малыш поднялся, пошел по воздуху на той высоте, на какую поднимался алтарь, и, приблизившись к ней, сел на подол ее платья, который кругом простерся по полу. Едва в страстном влечении она Его захотела обнять, то больше Его не увидела.

Недалеко от Клингенау проживала одна добрая отшельница, ее звали [отшельницей] из Эндингена[122]. Анна никогда ее не видела, и все-таки Господь наш позволил ей познать сию отшельницу в духе, и она могла сообщать своему духовнику, брату Берхтольду, обо всём, что та отшельница делала. Она поведала ему, что узрела ее духовно в зерцале Божества и что ей уготована высшая награда в Царстве Небесном. А еще она рассказала одной весьма доброй, святой особе, с которой была особо близка, сестре Вилли Констанцской, что время от времени нисходила в самое сокровенное и если бы у нее над ухом протрубили в рожок, то она бы сего не услышала... Пусть же всякий человек поразмыслит о том, сколь далеко она восхищалась от всех плотских чувств и погружалась в бездонное Божество![123] Поелику она созерцала такие чудеса, какие невозможно изречь никакими словами, то, несомненно, могла сказать вместе с блаженным, святым Павлом: «Была ли я в теле или вне его, того не знаю, Бог знает»[124].

Когда пришло время и Бог восхотел перенести ее в неизменное и вечное пристанище, где она столь часто обреталась желанием сердца, то Он послал ей весьма суровую смерть. Пожелав уподобить ее Своему единородному Сыну, Бог отнял у нее всякое сокровенное утешение. А она вновь и вновь напоминала нашему Господу о Его страстях. И вот одна из сестер сказала ей: «Сестра Анна, не слишком ли часто напоминаешь ты нашему Господу о страстях Его? Сестры полагают, это от нетерпения». Она отвечала: «Увы, мне так скверно, что кажется, меня по каждому члену режет М ножей». А та ей: «Ты разве не помнишь, как часто просила у Бога, чтобы Он дал тебе при кончине испытать те страдания, каковые при Своей кончине испытывал Сам?» И тогда она замолчала. А спустя некоторое время резко обернулась, изрекла: «Omnis spiritus laudet dominum»[125][126], затем обмякла и лежала, покуда не оставила мир сей.

Блаженная сестра из мирянок Элли из Эльгау молилась Анне, чтобы та после кончины дала ей знать, что с нею сталось. И вот, когда в седьмой день она, по своему обыкновению, возносила молитву в горнице[127], на нее сошел свет, да столь удивительной красоты, что ей подумалось: если бы она его увидала, то для нее это было бы смертью, — и бросилась ниц на постель. А другая сестра как-то раз лежала в сильной горячке и с великой верой испила из ее черепа, и в тот же миг горячка отпустила ее.

[XII]

О блаженной сестре Бели из Винтертура[128]

Жила у нас еще одна преблаженная сестра, звали ее Бели из Винтертура. Будучи одной из старейших сестер, она проводила самую строгую жизнь в соответствии с уставом Ордена, неукоснительно соблюдая уставные посты. Хотя в те времена вино выдавалось не чаще, чем два раза в неделю, она не хотела щадить свое престарелое тело: никто не сказал бы, что она лежала в больнице всего-навсего раз. Помимо прочих святых упражнений она обычно всякий день после заутрени читала Псалтирь. Ей не хватало общей епитимьи[129], и она стегала себя можжевельником. У нее было также обыкновение никогда не выходить в сад. Даже если деревья прекрасно цвели, нельзя было заметить, чтобы она обращала к ним взор.

По причине святости и строгости ее жития сестры были очень привязаны к ней, так что она целых XX лет была субприорессой. Если какая-либо сестра хотела выйти из мастерской и брала на то Benedicite[130], она с любовью ей говорила: «Benedicite значит благо-словить. Посему тебе не следует ничего говорить, кроме того, что благо. И как только сделаешь, что тебе нужно, возвращайся тотчас назад».

Когда ее освободили от этой должности, то поставили прислужницей[131]. Сие было вопреки ее воле, ибо ей хотелось вовсе уйти на покой, но она оставалась послушной. А в помощь себе она прикрепила письмецо на рукав, в котором было начертано: «Насколько выйдешь из своей собственной воли, настолько преуспеешь в совершенной жизни, и не больше того».

Поскольку жизнь ее была весьма свята, то можно полагать, что Господь наш многое с нею творил — и уж несомненно однажды. Будучи на молитве после заутрени, узрела она другую блаженную сестру, что та окружена дивным светом и что Дух Божий так втянул в себя все ее силы, что святое тело сестры парит в оном свете и в воздухе. Она обыкновенно все годы читала святому Давиду Псалтирь, дабы кончина ее была сладостной.

Будучи на смертном одре, она лежала, словно не чувствуя болей. И когда должна была умереть, одна из сестер сказала: «Отходит». Она спросила: «Кто отходит?» Сестра ответила: «Вы». Она же, рассмеявшись, сказала: «Оттого-то я и смеюсь!» И едва сестры собрались, она отошла — кротко-кротко, по-доброму.

[XIII]

О блаженной сестре Элизабет Цольнерин[132]

Жила у нас также некая весьма святая сестра, и звали ее Элизабет Цольнерин. Господь наш сотворил с нею немало добра, ибо нам говорили о ней, что у нее была столь обильная благодать, что ей приходилось от нее защищаться, дабы не лишиться рассудка. А что наш Господь в ней обитал, и притом охотно и радостно, нам зримо показывал ее образ жизни. Она была очень тиха. Ее поведение было благостно и исполнено кротости. Говорила она совсем мало. Когда же во время [молитвы] стояла в хоре, слезы потоками сбегали у нее по щекам. Еще нам рассказывали, что дух ее так восторгался в Бога, горе, что тело временами парило на воздусях.

[XIV]

О блаженной сестре Бели[133]

Божественная любовь есть украшение всех добродетелей. И когда огонь божественной любви воспылает, он не может быть скрыт. Сие вполне оправдалось на сладчайшей сестре Бели из Зуре[134], каковую Бог отметил особенным образом тем, что у нее всегда было доброе и любвеобильное сердце. То, как она себя вела и что говорила, несомненно указывало: она пылала в Божией любви. Оттого-то она и не могла терпеть прочих радостей, ведь Господь наш баловал ее так милостиво Своей нежной отрадой, что всякая иная радость казалась ей горькой и грубой. Посему, когда у нее что-то случалось, из-за чего она могла опечалиться, она никому на это не жаловалась, но обращалась к единственному Возлюбленному своему, Каковым утешалась и в скорби, и в радости. Всё, чего бы ни требовал от нее устав нашего Ордена, она исполняла с желанием и радостью — на ней вполне оправдалось, что любовь всё переносит[135], — сколь бы часто ей ни приходилось слабым телом строго соблюдать этот устав во всех его частностях. Потому что свободная любовь имеет то преимущество, что с легким сердцем несет тяжкую ношу. Почти на всех путях она была так бодра, что скорей не ходила, а летала, особенно же если должна была отправиться в хор. Сие было для нее столь вожделенным, что она едва ли полной стопой вставала на пол и на землю.

Со сколь великой и особой приятностью[136] Бог действовал в ней, то несказанно. Ибо ее житие, воистину, изобиловало любовью и сладостью. Порой она от всего сердца рыдала, а когда ее потом спрашивали, что с ней приключилось, то это было не чем иным, как тоскою по Богу. А еще одной сестре она говорила, что ее ничто не раздражает и что у нее никогда не бывает нехватки во времени. Этой самой сестре она дала наставление: «Возлюби Бога и служи Ему со всем усердьем да знай, что за год человек может так приблизиться любовью и строгостью к Богу, что Тот дарует ему такую награду, ради которой он в других случаях подвизался бы XXX лет и был лишен Его лицезрения». И сие было на ней самой зримым образом удостоверено.

Перед кончиной она пролежала целых полтора года пластом, и ее приходилось носить. При этом она была радостна, говорила о Боге словами, исполненными сладости, и ее лицо расцветало, как роза. Когда она лежала в сей любовной хвори, одна сестра ей сказала: «Ты прямо-таки больна от любви». А она отвечала из сердечной полноты: «Для меня было бы мучением, если бы то была любовь не к нашему Господу». Она прямо-таки изнемогала от желания смерти. Тогда же при смерти лежала и другая сестра. Сия тоже говорила о смерти со вкусом и изрядным желанием. Тогда, от всего сердца разрыдавшись, она сказала: «Как мне не рыдать, если Себах желает [попасть] в Царство Небесное раньше меня?» Когда она лежала в оной болезни, видимым образом не испытывая никаких телесных мучений, к ней привели хорошего врача. Он сказал, что у нее нет никакой другой хвори, кроме той, что ее сердце охвачено непомерной любовью и тоской неведомо по чему, что сие выше ее сил и вот-вот приведет к смерти. Она вполне могла бы сказать:

«In Christi amore langueo volenti dolore».

(«Томлюсь вольной скорбью в любви к Господу моему Иисусу Христу».)

Когда пришло свое время, Господь наш захотел исполнить ее желание и ей предстояло умереть, она лежала, словно не испытывая болей. Находившаяся при ней сестра говорила нам, что она отошла очень хорошо, словно улыбалась. И это можно понять. Ибо жизнь ее была почти смертью, да и тоска ее была обращена к единому Благу. Так что вожделенный час, когда с Ним надлежало объединиться, претворился для нее в сущую радость. Потому что любовь Божия сильнее, чем смерть[137].

Сия избранная особа была на XXX году, когда умерла. Свою цветущую молодость она провела в сокровенности Божией.

[XV]

О блаженной сестре Катарине Плетин[138]

Была у нас еще одна блаженнейшая сестра, ее звали Катариной Плетин. Она вела столь строгую жизнь, что всех разбирало удивление, как ее старое тело может всё сие выносить: постоянный пост вкупе с бдением и прилежной молитвой. Помимо этого она подвизалась в таком жестоком самобичевании, что временами можно было увидеть ее больную спину красной от крови. Да и на одеждах, когда она их снимала с себя, виднелась кровь. Еще же она подолгу молчала, так что проводила в молчании целый Адвент и пост[139]. Как-то раз сей блаженной сестре было велено встать у монастырских ворот. И вот, отправившись к ним, она была озабочена тем, что у нее рваная обувь, а была сырая погода. Она подумала: «Бог ни за что не даст тебе награды за сие послушание, ибо ты творишь его без всякой охоты!» Однако Господь наш изрядно утешил ее, и она из-за этого не лишилась своего воздаяния.

А однажды к ее постели пришел некий ангел. Он принес с собой одну душу и умолял сестру, чтобы она за эту душу молилась. Она спросила: «Чья эта душа?» Тот назвал ее и сказал: «Я — ее ангел и должен отвести ее в преисподнюю».

[XVI]

О блаженной сестре Маргрет фон Хюникон[140]

Жила у нас также некая юная блаженная сестра, ее звали Маргрет фон Хюникон. После того, как она некоторое время подвизалась в священном служении, совершаемом ею ради нашего Господа, Он в Своей благостыне промыслил, что она целых VII лет тяжко хворала. Когда пришло время и наш Господь восхотел, чтобы она благодаря Ему Самому забыла о своих долгих невзгодах, и она едва отошла в иной мир, блаженная сестра Элли из Эльгау была на молитве в хоре, как того желал Бог. И вот ей явилась душа одного благочестивого рыцаря, который к тому времени был уже давно мертв, а душа его обреталась в Царстве Небесном. Сия душа была сверх всякой меры прекрасна и игриво веселилась в радостном ликовании. Тогда она спросила ту душу: отчего она столь искренне радуется? Душа же ей отвечала: «Ныне я прославлена Отцом, почтена Его Сыном, возлюблена Духом Святым, и вместе со мною веселится всё Царство Небесное. А радость сию я имею благодаря сестре Маргрет фон Хюникон, которая ныне оставила мир сей и которой я помогла [водвориться] в эту обитель. Если бы все люди знали ту радость, какую они посредством сего получили бы, то они изо всех сил подвизались бы в том, чтобы помогать своим друзьям [вселяться] в обители». Тотчас она увидела душу оной сестры Маргрет в непомерном сиянии, так что ей показалось, что весь хор освещен светом, и при ее душе находились многие души. Еще же ей показалось, что небо отверзлось и все души с ней во главе отправились в небо. Едва сестра Элли вышла из хора, то узнала, что сестра Маргрет преставилась, и ее сердце и очи исполнились неизреченного света, и в оном свете она узрела ее душу. Целых восемь дней после случившегося она едва могла различить лицо какой-либо сестры.

На этой святой сестре наш Господь показал, сколь угодны Ему страждущие люди, ведь со своих детских дней она была страждущим человеком.

Отец сей блаженной сестры Маргрет был особым другом нашей обители. Он вселил в нее IIII из своих дочерей и был ей весьма полезен. После кончины он явился своей сестре во сне и заявил, что верная служба этой обители освободила его от сугубого страдания и наказания. Еще он сказал: «Если бы всем было известно, какой благодати они удостоятся, если послужат этой обители, то подвизались бы в этом служении до смерти».

[XVII]

О блаженной сестре Мецци фон Клингенберг[141]

Была у нас также одна очень добродетельная сестра, ее звали Мецци фон Клингенберг. Она была певчей и сподобилась столь обильной благодати, что, когда принималась за пение мессы, слезы в изобилии бежали у нее по щекам. Когда однажды две сестры упражнялись в самобичевании, сия блаженная сестра узрела, что вокруг них бегает хорошенький Мальчик и светит им свечкой. Как-то раз она также заметила, что за другой сестрой, которую звали Гизелой, следовал миленький Мальчик, идя от алтаря до ее стула. У той же сестры в другой раз она увидала, что ее сердце как бы просвечено и украшено, словно на груди имелась прекрасная пряжка. Особое утешение извлекала она из страстей нашего Господа. Если к ней, например, приходили с какой-нибудь скорбью, она говорила: «Знали бы люди, каким было бы для них утешением, если бы они вошли со своими страданиями в страсти нашего Господа». Один раз у нее что-то случилось. Ее укорили, что она-де прекословит. Своей же сестре, спросившей ее, как она при этом себя повела, она отвечала: «Пошла и подвергла себя жестокому бичеванию, покуда гнев у меня полностью не прошел».

Когда сия блаженная сестра отошла в иной мир, то благочестивая сестра Маргрет Цюрихская услыхала, как поют многие голоса. Один же из них напевал удивительно мило и весело такие слова: «Восхожу от печали к радости, от жалобы к высшему счастью». Тут она поняла, что это был ее голос и что она вошла в Царство Небесное.

Сия блаженная сестра Маргрет[142] фон Клингенберг имела здесь родную сестру, бывшую также старательной служительницей Господа нашего Иисуса Христа. Это мы видели по ее святому служению, которое, впрочем, зачастую давалось ей нелегко. Она следила за тем, чтобы алтарь в капелле был освещен и для этого имелся ночник и достаточно свеч. После ее кончины одной проживавшей вне монастыря особе показалось, что она ее видела, как та ходит в двух золотых башмаках и обращается к ней: «Гляди, я получила сии башмачки за те шаги, что делала, когда зажигала свет в капелле». Ее же старанием у нас появились все наши красивые образа. Она составила многие немецкие книги. Однако больше всего остального пеклась о хоре, ибо была главной певчей: и сама пела до своей кончины, и все поющие в хоре были управляемы ею[143]. Бог сотворил ей благодать: если ей было особенно тяжко, но она являлась в хор и пела заутреню, то ей становилось полегче. Среди многих иных святых упражнений она испытывала особое благоговение к пяти священным знакам любви и почитала их своею молитвой и пятью земными поклонами[144]. При этом лукавый доставлял ей немало хлопот. Ей временами казалось, что у нее вокруг головы бегают толстые мыши и хотят забраться ей в рот. Но она, распростершись на полу, смирно лежала. Как-то раз она вдруг уразумела всё, что читали и пели, хотя не умела передать латинских слов по-немецки. Она желала три вещи особенно — первая, чтобы кончина застала ее во время службы нашему Господу; другая, чтобы ей помереть добровольно; и третья, чтобы Его священное тело стало ее последней трапезой. И сие было в полной мере ей предоставлено. Конец застал ее в хоре, она пролежала не меньше девяти дней и была радостной, говорила безо всякой боязни о смерти и не желала, чтобы ей напоминали о жизни. Тогда-то она рассказала, что на протяжении целого года, всякий день напролет, оплакивала свои прегрешения — да так горько и так скорбела о них, что охотней дала бы отделить себе голову от тела. Третью просьбу ее Бог также исполнил, ибо Его священное тело было ее последней пищей.

[XVIII]

О блаженной сестре Анне Ванзазеллер[145]

Жила у нас и другая блаженная сестра, звали ее Анной Ванзазеллер. Будучи кроткого и мягкого нрава, она стяжала особый дар благодати в благоговейном молитвенном делании. У нее вошло в обыкновение часто изрекать сладкозвучные стихи из Псалтири и умильные словечки о Господе нашем. Еще у нее была добродетель, состоявшая в том, что она весьма милостиво обходилась с нищими и бедняками. [Вообще] у нее было немало добродетелей, и о них стоит кое-что рассказать. Она была смиренна и считала свои недостатки настолько великими, что не решалась молить нашего Господа, чтобы Он явился к ее смертному одру. Имела привычку часто молиться пред ликом [Христовым], вывешенном на доме капитула, той самой молитвой, которая при этом лике начертана: «Salve summe deitatis»[146][147]. А когда доходила до стиха, в котором читается: «Те saluto milies» («Приветствую Тебя тысячу раз»), благоговейно склоняла голову и часто произносила его с тоской в сердце. И вот, когда она так однажды молилась, лик нашего Господа обратился к ней, укрепил ее и изрек: «Проси у Меня, чтобы Я простил прегрешения, какие знаю в тебе, почтил тебя Моими страданиями, как их Сам претерпел, поручил тебя Моей Матери и святому Иоанну, как некогда поручил их друг другу, и чтобы Сам Я явился тебе при кончине». Услышав эти слова, она стяжала неизреченную радость и провела в блаженстве всю свою жизнь, пока не преставилась.

Ее же верная подруга детства, блаженная сестра Люция, прочла как-то раз Владычице нашей тысячу раз «Salve regina», ради их обеих кончины, и начала другую молитву, дабы Господь наш помог ей преставиться прежде сестры Анны. И Он ей это устроил, ибо в тот час, когда ее предавали земле, приблизилась смерть и к сестре Анне. Сия почила на пятый день, приняв самый добрый конец, какого мы ни разу не видели ни у одной из сестер. Она обнаружила словами и делом, что имеет великое любовное устремление к Богу, но также и смиреннейший ужас. Порой она говорила весьма весело и сладкозвучно, горячо и часто читала стихи: «Quoniam mille» («Господи, пред очами Твоими тысяча лет как один день»)[148] и «Quoniam suavis» («Ты, Господи, благ и милосерд и многомилостив ко всем призывающим Тебя»)[149]. Если же ее хотели как-нибудь вовлечь в разговор, то она говорила: «Зачем вы мне досаждаете? Может статься, что уже нынче мне суждено стоять пред Судом и держать ответ перед Богом за все мои слова и дела; этого будет достаточно». Когда она собралась отойти в мир иной и к ней приступили с вопросом, чувствует ли она присутствие Божие, то она подняла руки и голову, благоговейно сложила вместе ладони и сотворила низкий поклон. Приоресса спросила ее: здесь ли наша Владычица? И она на сие отвечала так же, как прежде. Затем, скромно осенив себя крестным знамением, аккуратно положила руки одну на другую и в тот же час отошла. А между сестрами, собравшимися возле почившей, случилось великое и благоговейное движение.

[XIX]

Об одной блаженной сестре, пребывавшей в страдании

Была у нас также одна блаженная сестра, она сильно страдала, едва ли получая от кого-нибудь утешение, как внутреннее, так и внешнее.

И вот как-то раз сия сестра заболела. А поскольку это случилось в святое Рождество, то она попросила сиделку, чтобы та помогла ей сходить к праздничной службе. Но сиделка забыла о просьбе, сестре же от всего сердца хотелось быть в хоре вместе с общиной. И желание ее взошло к нашему Господу. Лежа в томлении, сестра узрела над собою некое облако и в нем умильного видом Младенца, как будто Тот только что родился. Сей очень мило крутился с бочка на бочок и протягивал ей ручки и ножки, позволяя рассмотреть Свое нежное тельце. Он сказал ей: «Вот, смотри на Меня и наслаждайся Мною, как только захочешь». Этим она была искренне утешена[150].

[XX]

О блаженной сестре Вилли Констанцской[151]

Жила у нас также одна блаженная сестра, звали ее Вилли Констанцской. Она пришла в эту обитель, когда ей было [всего] III года от роду. Сия блаженная особа имела множество добродетелей и святое усердие[152]. Но особенно явно она обнаруживала, сколь сладостно Бог живет в ее сердце — посредством того, что охотно и с удовольствием о Нем говорила, а равно слушала, как о Нем говорят. И то, что ей удавалось услышать, она сохраняла, пока наконец не составила для нас из того прекрасную книгу[153]. Еще она сильно страдала, едва ли получая от кого-нибудь хотя бы малую радость. Ее нрав был кроток и свят. Когда она вошла в преклонный возраст и лежала из-за недуга в лазарете, то, пока [сестры] вкушали, ее одолевало такое желание: она спешила в трапезную, усаживалась около чтицы и жадно внимала Божию слову. С возрастом ее разум совсем ослабел, но Бог был все-таки в ней настолько глубоко укреплен, что она не забывала о Нем, хотя ничего другого не разумела. И если речь заходила о Боге, то она, заприметив сие, пристраивалась рядом и с жадностью слушала. Когда ее о Нем спрашивали, то она очень ласково отвечала. Уже почти перестав говорить, она благоговейно кланялась, когда произносили [имя] «Иисус». Свою тяжкую и мерзкую хворь она переносила с немалым терпеньем, а как-то ночью, незадолго до смерти, позвала одну из сестер: «Здесь ходит такой премилый Младенчик». Пробудившись от сна, сестра увидала, что над ее постелью горит огонек, светлый, как прекрасная звездочка, но Младенца узреть не смогла. А после этого другая сестра спросила ее: «Сестра Вилли, был ли Господь наш и впрямь таким милым, когда находился возле тебя?» Она ей, однако, не захотела ответить, разве что с придыханьем сказала: «Он был милым, когда б ни являлся». А потом она блаженно отошла из этого мира.

[XXI]

О блаженной сестре Гертруде из Винтертура[154]

Мы имели еще одну добродетельную, блаженную сестру, которую звали Гертрудой из Винтертура. Она была столь милосердна к убогим и нищим, что по праву звалась матерью сирых и особым другом друзей нашего Господа[155]. Что бы ей ни давали, то она полностью отдавала убогим, и нам нередко казалось, что ей не хватает самого нужного. Себя же саму она почитала вовсе не достойной того, что радостно раздавала нуждающимся, и полагала, что будет немалым бесчестьем, если после кончины у нее что-нибудь обнаружат. А еще у нее имелось такое множество отличительных добродетелей, что было бы слишком долго записывать их. Она особенно почитала [молитву] «Gloria patri»[156][157] и, где бы ни находилась в монастыре, всегда низко кланялась, когда читала ее или слышала, как ее читают.

Она также нередко удостаивалась прекрасных и удивительных видений[158]. Как-то раз в Страстную пятницу читала вместе с конвентом Псалтирь, и перед взором ее возник некий свет, длившийся едва ли дольше, нежели чтение одной «Ave Maria». Ей показалось, что в трапезную поднялся некий красивый и статный Господин, но всё Его тело было усеяно ранами и залито кровью, и от этого вид Его был чрезвычайно печален[159]. Господин взошел, встал перед сестрами, читавшими всей общиной Псалтирь, и изрек добрым голосом: «Сей молитвой будут исцелены Мои раны». Некоторые же из сестер не читали с общиной, и им Он этого не сказал. Тогда уразумела она, сколь Ему дорога и важна общая молитва.

Житие сей блаженной сестры было столь сладостным, что при ее погребении повсюду стоял громкий плач. После нее, когда она померла, ничего не нашли, потому что она была с бедными и посредством того была богаче пред Богом, чем если бы отдала ради спасения души целое королевство.

Дабы не была предана забвению память

[XXIa]

блаженной сестры Элсбет из Йештеттен,[160]

Мы напишем немногое, из чего станет понятно, сколь чиста была ее жизнь. Ибо жившие в ее времена воочию видели, сколь многообразно было делание, коему она предавалась, как много старания и любви она выказывала к конвенту и к Ордену, так что хор, да и вся наша община были управляемы ею. Как-то раз одна сестра увидала, что ее тело сияет ослепительным светом, и думала, что она пылает в огне. Но вскоре сестра поняла, что сие случилось по благодати.

[XXII]

О блаженной сестре Адельхайд фон Фрауенберг[161]

Nemo potest venire ad me, nisi patter, qui misit me, traxerit eum»: «Никто не может прийти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня»[162]. Сии слова можно уразуметь себе и постичь на примере блаженной престарелой сестры[163] Адельхайд фон Фрауенберг. И можно несомненно увидеть, сколь благодатно в ней действовал небесный Отец и как, предызбрав в вечности для Себя, Он ее милостиво привлекал посредством Своего единородного Сына, начиная с ее детских лет.

Сия блаженная сестра Адельхайд фон Фрауенберг была дочерью барона. По мирскому обычаю родственники выдали ее замуж за одного благородного господина, у которого она проживала в великой и всевозможной чести. Господь наш, однако, не перестал совершать Своих дел, творимых Им в ней с изрядной любовью, и ниспослал ей благодать, чтобы она, каким бы ни пользовалась достоинством и уважением, из-за этого неизменно испытывала скорбь и печаль, а ее сердце во всякое время носило в себе тоску по единому Благу. Посему ни ночью, ни днем она не переставала умолять Бога от всего сердца о том, чтобы Он ей помог уйти из этого мира. Ну, а если не бывать по-другому, то пусть она по Его Промыслу хотя бы заболеет проказой, но только бы покинуть сей мир! Несмотря на то что Господь наш ее желанье исполнил не сразу, она своего все-таки не оставила и упражнялась в молитве и в многочисленных добродетелях. С тех пор, как ей исполнилось XIIII лет, читала она всякий день пяти знакам любви нашего Господа: каждой ране пред трапезой L «Pater noster»[164]. А если до трапезы она сего правила не успевала исполнить, то отказывалась от лучших из яств, и это для нее было епитимьей.

Кроме того, она упражнялась с великим и любовным усердием в смирении и в делах милосердия. Особенно же заботилась об одном человеке, который был до того безобразен, что его считали пораженным проказой. Она заботилась о нем так, как не заботилась и его собственная мать! Внешность сего человека была настолько отталкивающей, что всем было тошно на него посмотреть. А она прилежно исполняла всё, что бы тот ни желал, так что руки ее становились порой ужасающе грязными. И все-таки ей, по причине огромного желания, сие было в радость, ибо она нисколько не сомневалась, что обращается с Богом. Это случалось из-за того, что Господь наш ей часто являлся в образе подобных людей.

И вот, покуда она таким образом изощрялась в похожих на сию добродетелях, Господь наш восхотел привлечь ее к Себе ближе и угасить досаждавшую ей тоску, промыслив так, чтобы супруг ее помер. Но Он всё еще хотел испытать ее и проверить и не желал утишить ее жажды без особых страданий, ибо ее родственники решили принудить ее силой к тому, чтобы она вышла замуж за другого, благородного и добропорядочного господина. Из-за их настойчивых просьб и телесной привлекательности, присущей оному господину, а еще потому, что Господь наш желал, чтобы ей побороться, она впала в отчаяние, прежде чем превозмогла и преодолела себя. Ей было скверно, и все-таки божественная благодать ей помогла, так что она вовсе отказалась от мира. В городе Винтертур проживала одна очень добрая сестра, которая за нее усердно молилась, дабы Бог помог ей уйти в наш монастырь. В тот день, когда Адельхайд облачилась в монашеское одеяние, ей привиделось, что некая звезда удивительной красоты спустилась с небес к нам на алтарь. Сестра тому удивилась и пришла в нашу обитель. Здесь она нашла ее лежащей пред алтарем.

Сколь свято жила Адельхайд с этого часа вплоть до самой кончины, о том можно было бы долго рассказывать, и, прежде всего, она была так смиренна, что всех брало удивление. Она прикладывала немало усилий к тому, чтобы [ни о чем] не выказывать беспокойства, и даже о собственном чаде, жившем при ней. Когда сестра, присматривавшая за новициями, нещадно ее колотила, она не произносила ни единого слова. А ведь ей от побоев зачастую было очень несладко[165]. Устав Ордена она соблюдала с усердием, как только могла и умела. Усердная в хоре, с изрядным рвением исполняла все предписания — в надлежащее время вычитывала стихи [из Писания] либо пела, что должна была петь. У нее было неизменное обыкновение — во время заутрени сидеть за пюпитром[166] и освещать [его свечкой], словно какой-нибудь малый ребенок. Будучи больна телом, она не избегала того, чтобы ходить в трапезную. Сколь бы ни было малым какое-то яство, если община его не имела, то и она к нему ни за что не хотела притронуться[167]. Она усердно постилась, несмотря на то что порой по причине болезни едва могла таскать ноги. На общих работах почти всегда была первой и пряла с таким рвением, что на пальцах у нее зачастую бывали отеки. И хотя за неделю ею вырабатывалось гораздо больше принятой нормы, она всё сдавала как недельную норму. Порой ее мучила столь жестокая жажда, что у нее в теле иссыхало сердце, но она все-таки воздерживалась от питья в неурочное время. Если нужно было отправляться к столу, а ей было зябко, то она втыкала свои ноги в горячую золу и, скоро согревшись, не опаздывала к трапезе. Что бы ей ни приходилось делать, для общины либо отдельно для какой-нибудь из сестер, сколь бы то дело ни было презренным и грязным, она тем не менее вызывалась — смиренно, охотно и радостно. Особенно же с одной несчастной сестрой, которая была противна другим, она поступала по-доброму и оказывала такие услуги, какие той никто не хотел оказать, хотя самой оттого было так скверно, что от отвращения ее едва не тошнило. У нее была постоянная привычка бодрствовать в молитве после заутрени. Что из внешних упражнений она могла сделать, то исполняла столь тщательно, что хорошо было заметно, как она сопротивляется своей телесной изнеженности. И тем самым она удостоилась, что наш Господь изнутри возжег ее сердце особенно горячим желанием.

Прежде всего, она во всякое время испытывала особо сильную любовь и благоговение к детству нашего Господа и зачастую благочестиво предлагала себя нашей Владычице в помощь по уходу за Ним, своим единственным Возлюбленным. Сердечным и исполненным любовью желанием она стремилась к тому, чтобы всё ее тело было истерзано во имя служения сладкому Дитятке. Ей хотелось, чтобы с нее была содрана кожа — нашему Господу на пеленочки — и вытянуты жилы — в ниточку для Его распашоночки. Она желала, чтобы ее костный мозг был растолчен в порошок — ради кашки Ему, и мечтала, чтобы ее кровь была излита — Ему для купаньица, чтобы кости ее были бы сожжены — Ему для огня. Еще ей страстно хотелось, чтобы вся ее плоть была изъедена за всех согрешивших. Она томилась сердечной тоской по тому, чтобы ей досталась хотя бы капелька молока, которая капнула, когда Владычица наша кормила нашего Господа.

Сколь разнообразно упражнялась она в святом житии и в возвышенных добродетелях, об этом можно было бы долго рассказывать. У нее было III добродетели, и притом весьма благородных, которыми она светло просияла, посредством которых стяжала и сохранила всю ту благодать, каковую в ней творил Бог. То были: усердное уединение, совершенное терпение и подлинное смирение.

Когда приблизилось время и наш Господь пожелал вскоре забрать ее из этого мира, то Он восхотел приуготовить ее окончательно и сотворить с нею еще более возвышенную благодать. Он промыслил так, чтобы она целых полгода пред смертью пролежала в скоротечной чахотке, да еще в таких страшных болях, что просто брало удивленье. Но сию муку переносила она столь благоговейно и радостно, что сотворить в ней подобное было по силам лишь Богу. Как бы ей ни было тяжко, она все-таки оставалась очень любезной по отношению к сестрам и славила Бога за всякую боль по отдельности, а также за то, что ей было дано пострадать во славу страстей нашего Господа. И поскольку в сей хвори лежала она терпеливо, то ей явился злобный ненавистник всех благих дел в образе некой сестры и сказал: «Как ты терпелива и лишь повторяешь: “Господи, подай мне еще”, а Он тебе только и дал, что позабыл о тебе! Обозлись и возопи к Богу, чтобы Он даровал что-нибудь лучше сего». Только тогда уразумела она, что это была за сестра, и отвечала: «Убирайся, мерзкая тряпка для ног! Предаю волю мою в Божию волю. А ты, коль скоро не желаешь склониться перед волей Господней, будешь во веки веков лишена Его созерцания», и хотела ударить завистника палкой. Но он начал расти у нее на глазах, пока не уткнулся в потолок головой, и исчез, оставив после себя великое рычание и завывание.

После этого, уже незадолго до смерти, послал ей Господь наш страдание, особенное и несказанное, — но ведь Он и прийти-то хотел к ней с особенной благодатью! А страдание сие заключалось в столь сильной, необыкновенной боли в членах, что все они сотрясались и всё тело ее содрогалось, словно она хотела выскочить из постели. Это продолжалось с девятого часа до самой вечерни. Сии муки переносила она весьма терпеливо. И если пребывала в себе, всё время возводила их к нашему Господу, во славу Его священных страстей.

В эту ночь ей было до того скверно, что подле нее остались бодрствовать две сестры. Некоторое время она лежала очень тихо и потом с великим благоговением изрекла: «О Владычица, Царица целого мира, небес и земли», а затем задушевно добавила: «Охотно, Владычица, охотно», и снова изрекла голосом, исполненным тоски и печали: «О, как сие было недолго», и горькогорько заплакала. А когда сестры спросили ее, отчего ей так горько, она отвечала: «Ради Бога, ступайте прочь от меня, вы мне не нужны!» Они же низко склонились подле нее, сделав вид, что заснули. По прошествии довольно долгого времени она поднялась и, воздев руки благоговейно и страстно, стала похожа на человека, который чему-то от всего сердца возрадовался. Затем нежно положила ладони свои друг на друга, прижала их пылко и страстно к самому сердцу, подобно человеку, который с радостным рвением прижимает к груди кого-то другого. Исполнив всё это на протяжении немалого времени, она изрекла: «Возлюбленный Господи мой, разорви мне руки и ноги, голову, и сердце, и все мои члены!» А некоторое время спустя возрыдала сердечно, как человек, стенающий от тяжелого горя, и как бы собралась возопить. Миновало еще какое-то время, и она сказала II сестрам благостно и радостно: «Спите, детки, и не беспокойтесь обо мне».

После этого одна из сестер, бывшая ей всегда особенно милой, приблизилась к ней и увещала ради Божией любви, чтобы она поведала, что с ней приключилось, и сообщила те слова, что услышала. Она же из-за той просьбы весьма опечалилась и собралась уж было наотрез отказать, торжественно обещая сделать для нее ради Бога всё, что только сможет, — но после длительных уговоров, еще до того, как она согласилась всё ей открыть, сестра поклялась при ее жизни никому ничего не рассказывать. И тогда она сказала, как человек, который от радости более не в силах сдержаться: «Чего же больше желать? Господь наш и наша Владычица были здесь!» Сестра спросила, как Они выглядели. Та отвечала: «Наша Владычица была ко мне ближе, чем Господь наш. Она меня очень любезно утешила и сказала: “Держись, я и Чадо мое будем тебе вечной наградой, однако тебе еще много предстоит пострадать”. А я ей на это отвечала: “Охотно, Владычица, охотно!” А затем, когда она мне уже была не видна, я сказала: “О, как сие было недолго”, и стала рыдать». Когда же сестра спросила ее, каким она увидела нашего Господа, она печально ответила: «То, каким я узрела Его, никогда не уйдет из моего сердца», расплакалась и сказала: «Я увидела Его на кресте с кровавыми ранами, Он парил надо мною, посреди, над кроватью, а при Нем была Его Матерь. Она стояла, положив одну руку на крест. Господь же наш склонился с креста, обнял меня с великой любовью и, прижав нежно и ласково к Своему божественному сердцу, изрек мне сладостным голосом: “Держись, Я буду твоей вечной наградой”. Глубоко задумавшись, я спросила Его: “Увы, Господи, когда?” И Он ответил с любовью: “Тебе надлежит еще пострадать”. На это я сказала Ему: “Господи, разорви мне руки и ноги, голову, и сердце, и все мои члены, я сие охотно перенесу!” И тут наш Господь вновь поднялся, все раны Его исцелились, и Он сказал мне: “Смотри, ты Мне исцелила все Мои раны своими слезами, каковые часто проливала из сожаления о страданиях Моих, и своим терпением, с каковым переносишь свои невзгоды столь стойко и радостно, во славу страстей Моих”. И после этого я Его больше не видела». Сестра спросила, была ли при том наша Владычица, и она ей отвечала: «Сего я тебе сказать не могу. Моя любовь к Богу была столь велика, а сердце мое и мой разум были пронизаны таким ликованием, что если бы даже тысяча мечей проткнули меня, то я бы сего не почувствовала. Когда я больше не видела нашего Господа, то узрела нашу Владычицу, бывшую так красиво одетой, столь приятной для глаз, такой грациозной и нежной, что никакой язык того изречь не умеет. Она распахнула ниспадавшее с нее одеяние, позволила мне рассмотреть опоясывавшую ее юбку и изрекла: “Смотри-ка, сия юбка у меня от тебя, ибо ты честно работала на свою общину”. А потом прибавила с немалой любовью: “Поелику ты помогала мне преданно взращивать Чадо мое, то вот я выполняю желанье твое и хочу напитать тебя молоком, коим кормила мое святое, любимое Чадо” — и подала мне в уста свою пречистую, нежную грудь. И больше я ее не видала. Когда у меня прошла сия несказанная сладость, то печаль моя была столь велика, что я горько расплакалась».

Сестра спросила ее: что имела в виду наша Владычица, говоря: «Поелику ты помогала мне преданно взращивать Чадо мое»? И тогда она ей рассказала о своей страсти, каковую имела к детству нашего Господа, как написано выше, и что эта страсть была угодна нашей Владычице. Когда она об этом поведала, сердце ее столь укрепилось великою благодатью, так исполнилось весельем и сладостью, что она сказала: «Сдается мне, я отхожу туда, куда так стремилась попасть!» Сердце ее напиталось божественной радостью, и она сказала [опять]: «Мне, в моем сердце, весь мир всё равно что нечистоты. Если бы предо мною сидели мой единственный сын, которого я сильно любила, и все родственники, когда-либо бывшие у меня, то я бы на них не подняла даже глаз, чтобы увидеть их».

Удостоившись такой благодати, она прожила еще около VI недель в веселье и радости. Порой, правда, ею овладевала тоска — да такая, что она от всего сердца рыдала. Затем она распростилась с сим миром без страха и жалости и сподобилась блаженной кончины.

[XXIII]

О блаженной сестре Софии из Клингенау[168]

Была у нас также одна святая и благая сестра, которую звали Софией из Клингенау. В сей монастырь она ушла в юные годы. И едва пришла в эту обитель, Господь наш начал действовать в ней с особенной благодатью и [продолжал] действовать с исключительной сладостью вплоть до конца ее дней. И хотя мы не можем знать о том в полной мере, нам всё же хотелось бы кое-что рассказать. Едва она ушла из мира в сей монастырь, Господь наш даровал ей благодать, состоящую в том, что она имела великое знание собственных недостатков, и в том, что она с горечью и скорбью в сердце могла тщательно обдумывать, наблюдать и оплакивать свои прегрешения, как и потерянное время, проведенное в мире самым расточительным образом. Сие причиняло ей такую печаль и так ранило сердце, что позже некоторым сестрам, которые у нее вызывали доверие, она призналась, что провела целый год, не требуя чего-либо другого и не стремясь к иному препровождению времени, как только к тому, чтобы быть в одиночестве и горестно плакать. Сердце ее вообще было склонно к тому, чтобы поплакать. И даже если ей нужно было остаться с сестрами в хоре, иль в мастерской, или где-то еще, она не могла от этого удержаться. Как бы порой то было некстати, ей надо было проплакаться. Сие удостоверяли также те сестры, что находились в хоре возле нее. Она столь самозабвенно рыдала, что, когда наклонялась, они частенько с удивлением видели, как слезы ее капают на пол.

Какую отраду получила от Бога, когда прошел год, проведенный ею в великой печали, она никогда и никому о том не рассказывала, покуда не оказалась на смертном одре и не собралась вскоре преставиться. И вот явилась к ней одна из сестер, с которой она давно и крепко дружила и которая была ей весьма дорога. Сия еще раньше часто по ней замечала, что она удостаивалась утешенья от Бога, и теперь настойчиво умоляла ее, чтобы она, Бога ради, поведала, какова была та отрада, которую она стяжала от Бога. Она же ответила ей и сказала: «Если б я знала, что на это есть воля Господня, то я бы тебе непременно сказала, но мне сие неизвестно. Поэтому я тебе сейчас ничего не скажу. Заходи в скором времени еще раз. На что будет воля Господня, о том я тебе расскажу». И вот сестра ушла от нее и принялась дожидаться, пока не пропоют вечерней молитвы и не наступит глубокая ночь, и, явившись к ней в другой раз, спросила ее, о чем они условились с Богом. Она сказала: «Подними меня и дай в рот воды, дабы я смогла говорить, и тогда я расскажу тебе то, что бы ты охотно послушала». Когда сие было исполнено, она начала говорить и сказала: «На второй год после того, как я приняла на себя послушание, приближался праздник святого Рождества. Как-то раз, оставшись после заутрени в хоре одна, я ушла за алтарь. Сотворив там поклон до земли, собралась по моему обыкновению прочитать молитву. И едва стала молиться, на память мне пришла моя прежняя жизнь: как я расточала время в миру и как долго в нем оставалась. Особенно я стала припоминать и обдумывать всю ту неверность, какую явила Богу посредством того, что так скверно пеклась о возвышенном и достойном сокровище моей благородной души (ради которой Он пролил на кресте Свою священную кровь и которую вручил мне с великим доверием) и что перепачкала и замарала ее такими пороками и грехами, что она, бывшая некогда столь милой Ему, должна была в очах Его стать мерзкой и грязной. От одной этой мысли я пришла в такое раскаяние, что мое сердце наполнилось необычайной и горестной скорбью — и скорбь сия во мне возрастала. И мне показалось, что я чувствую боль и телесную резь, словно сердце мое получило плотскую рану. Из-за этой-то боли я воззвала, жалобно воздыхая, к Богу моему и сказала: “Увы мне, увы мне, что я Тебя, Боже мой, прогневила! Если б могла я сделать всё это не бывшим, то избрала бы себе, чтобы здесь, перед моими глазами, была вырыта яма, уходящая в самую бездну, а в нее был врыт столб, поднимающийся до самого неба, и чтобы мне обвиваться вокруг такого столба вплоть до Судного дня. Лучше перенести сию муку, чем Тебя, Боже мой, прогневить”. И вот, когда я пребывала в оном томлении и стремлении к Богу, то боль и страдание, бывшие в сердце моем, стали так быстро расти, что мне показалось, что я их не вынесу и что сердце мое расколется надвое. И вот подумалось мне: встань и узри, что желает сотворить с тобой Бог! Когда же я поднялась, то боль была столь велика и таково всесилие муки, что всякая телесная сила и все чувства от меня отошли, и я повалилась, не владея собой, и потеряла сознание, так что ничего не видела и не слышала, да и не могла говорить. Пролежав долго, сколько Богу было угодно, пришла я снова в себя и поднялась. Но как только восстала, вновь стремительно рухнула и опять потеряла сознание. И то же случилось со мной в третий раз. А когда пришла в себя, то с беспокойством подумала, что если какое-то время останусь на этом же месте, то за мною явятся сестры и узнают, что со мной приключилось. И стала я умолять нашего Господа, чтобы Он подал мне достаточно сил, дабы хоть как-то пробраться в какое-нибудь укромное место, где никто не узнает, что со мною случилось. И вот, поднявшись, я с немалым трудом прошла к алтарю, встала пред ним и обратилась к нашему Господу: “О Господи, Боже Ты мой, я охотно испросила бы у Тебя благодати, однако считаю себя ее отнюдь недостойной — той благодати, какую Ты даруешь на земле всяческой твари. И считаю себя пред Твоим взором более ничтожной и недостойной, чем какой-нибудь червь, пресмыкающийся по земле, ибо сей Тебя никогда не гневит. А я прогневила Тебя сверх всякой меры. Посему мне более ничего не осталось, как предать себя полностью в Твое божественное милосердие”. Сказав это, я поклонилась и пошла в спальню на ложе свое. Там, казалось, я буду укрыта вполне. Но едва подошла к постели, мне стало так скверно, что невольно подумалось: сейчас ты рухнешь опять, тебе бы слегка отдохнуть. Осенив себя крестным знамением, я решила прилечь и прочла стих: “In manus tuas”[169][170], а читая его, узрела: из Небесного Царства изливается свет, несказанно прекрасный и дивный. Свет окружил, проник в меня и просветил всю меня целиком. Мое сердце внезапно преобразилось и исполнилось несказанным и необычайным веселием, так что я вовсе позабыла обо всякой печали и боли, к которой уже успела привыкнуть. В свете и в радости мне удалось узреть и почувствовать, что мой дух восхищен из сердца и выведен чрез уста в воздух. И тогда мне было дано узреть мою душу зрением духовным — причем более четко и несомненно, нежели телесными очами какую-то вещь. И мне в полной мере были показаны весь ее образ, ее изящество и ее красота. Сколь много чудесного узрела я в ней и познала, того не передал бы словами ни один человек».

Тогда сестра начала ее уверять в своей преданности ей и со всем усердием просила ее рассказать, какова и на что похожа душа. Она отвечала: «Душа — вполне духовная вещь, и ее нельзя уподобить ничему из телесного. Но если ты так этого хочешь, то я укажу тебе на подобие, посредством которого ты отчасти сумеешь понять, каковы ее форма и образ. Она была шаровидным, прекрасным и прозрачным светом, наподобие солнца, золотисто-багряного цвета. Сей свет был безмерно прекрасен и удивителен, и я его ни с чем не умею сравнить. Будь все звезды, сущие в небе, столь велики и прекрасны, как солнце, и воссияй они вместе, их сияние не смогло бы сравниться с красотой, обретающейся в душе у меня. Мне казалось, что от меня исходит сияние, которое просвещает весь мир, так что над всей землей распространяется день, светлый и ясный. В том же свете, бывшем моею душой, я узрела также чудесное светолучение Божие, подобное дивному свету, изливающемуся из дивного, исторгающего сиянье светильника, и узрела, что Он столь любовно и благостно прильнул к моей душе, что воистину объединился с ней, а она с Ним. И в этом любовном единении[171] моей душе было удостоверено Богом, что мне совершенно отпущены все мои прегрешения и что я так чиста, прозрачна и без каких бы то ни было пятен, как была моя душа, когда я выходила из крещальной купели. И тогда душа у меня исполнилась веселия и ликования, и ей показалось, будто она обладает купно всем наслаждением и счастьем и что будь у нее силы желать[172], то она не смогла, не сумела и не хотела бы желать чего-либо большего. Когда же душа моя была в сем ликовании, то я внезапно увидела, что от земли поднялся некий дух и начал приближаться ко мне. И мне дано было знать, что это была душа с места казни, она хотела просить меня о подмоге. Едва стала душа приближаться, как я услыхала, что она взывает жалобным голосом. Умоляя о помощи, она обратилась ко мне: “Благородная и достойная душа, моли Бога о мне!” И мне показалось, что сие меня немного смущает. Я поспешила просить моего Бога о том, чтобы Он отогнал от меня этот дух, дабы он мне не мешал пребывать в моей радости. И вот его стало не видно, не слышно. А потом я узрела, что надо мной разверзлась небесная твердь и с нее спустилась прекрасная лестница — вплоть до места, где я пребывала. И мне послышались многие голоса ангелов и святых, громогласно взывавших ко мне с небес и глаголавших: “Благослови тебя Бог, возвышенная душа, сколько благ сотворил тебе Бог и еще сотворит!” Услышав такие слова, душа моя еще больше наполнилась неизреченною радостью. Поскольку я теперь пребывала в лучшей и высшей радости из возможных, моя душа начала спускаться опять, как того хотелось Богу, и оказалась над телом, лежавшим, подобно трупу, пред самой постелью. Однако ей был дан срок, чтобы она вошла в тело не сразу, а подольше попарила над ним, пока не насмотрится вдоволь на всю его убогость и скудость. И когда она довольно на него нагляделась, как оно смертно и жалко, как у него лежит голова, простерлись руки и прочие члены, словно у какого-нибудь мертвеца, оно вызвало у нее отвращенье, показалось ей недостойным и жалким. И взгляд ее вновь обратился от тела на нее же саму. Воззрев на себя и найдя себя прекрасной, благородной и достойнейшей тела, она воспарила над ним, играя с такой радостью и блаженством, какое не способно измыслить ни единое сердце. Когда же ей стало лучше всего, и она, познав высшее счастье, принялась наслаждаться собою и Богом, Какового узрела единым с собой, она вновь вошла в тело — неведомо как. По возвращении в тело у нее не было отнято радостного созерцания, ибо, продолжая жить в теле, она видела себя самоё, а в себе Бога, причем столь чисто и подлинно, словно пребывала восхищенной из тела... Сия благодать оставалась со мной VIII дней. И едва я вновь вернулась в себя и осознала, что живой дух дышит во мне, я встала и была счастливейшим человеком, как мне казалось, во всём земном мире. Ибо всякую радость, каковую некогда стяжали и еще стяжают все люди вплоть до Судного дня, я находила столь же малой в сравнении с моим ликованием, как мала лапка комарика в сравнении с миром. От избытка непомерной радости мое тело стало столь подвижным и легким и в такой мере лишенным любого изъяна, что целых восемь дней не могла я понять, есть ли у меня тело, ибо не знала телесной болезни, малой или великой, никогда не голодала, не жаждала и не нуждалась во сне, но все-таки ходила к столу, на ложе и в хор, уподобляясь другим, дабы моя благодать оставалась сокрытой и никто о ней не прознал. После того, как я провела VIII дней в этом блаженстве, благодать была у меня отнята, так что образов моей души и Бога в душе у меня более не было. Лишь тогда я почувствовала, что у меня имеется тело. Будучи лишена благодати, я тотчас стала углубляться в себя самоё и начала вспоминать, какова была благодать, которой я удостоилась и сколь недостойной ее я была. Но Бог промыслил обо мне, чтобы я впала в сомнение, посчитав невозможным, чтобы Он послал столь грешному человеку подобную благодать, — посему это было, скорее всего, от лукавого. Из-за этого я вверглась в безутешную скорбь, так что оставалась без всякой радости и без всякой отрады, однако заботы моей не знал никто на земле, и я никому не хотела чего-либо поведать. И вот долгое время я оставалась без утешения и в великом огорчении сердца, покуда Бог не соизволил сжалиться надо мной. Случилось же так, что однажды подошла я к окну и услышала, что какой-то человек из внешних беседовал с одной из наших сестер и сказал: “Вы не слышали, какая странная вещь приключилась с нашим стражником в Винтертуре? Как-то ночью, дожидаясь рассвета, он поглядывал на небо, не видать ли зари, и вдруг обнаружил, что над обителью поднимается свет. Сей свет был столь прекрасен и дивен, что ему стало казаться, что его сияние простиралось над всею землей и влечет за собой ясный день. Свет долго сиял над обителью, хотя и весьма высоко на воздусях, а потом снова опустился в обитель, и он его больше не видел. Среди людей немалое удивление, что бы то могло быть?” Едва я это услышала, мое сердце прямо-таки наполнилось радостью, и я сказала себе: “Благослови тебя Бог! Стало быть, здесь не было никакого обмана”. И радость сия никогда с тех пор не покидала меня, когда бы мне ни хотелось наедине побыть с Богом»[173].

Сущую у нее в сердце сладостность мы, несомненно, замечали по многим делам. Сидя в мастерской средь сестер, она часто напевала сладкие словеса о Господе нашем, и сестры слушали их охотно и с неизменным вниманием. Дежуря у разговорного окна[174] и заслышав звон, она произносила из изобилующей полноты сердечного благоговения: «Дожидайся, любезный Владыка, я скоро приду». А еще ей долгое время хотелось, чтобы Бог дал ей почувствовать малую толику страданий нашей Владычицы. И вот, пребывая в молитве, она внезапно почувствовала столь сильную резь, что ей показалось, словно в ее сердце вбивают резкими ударами гвоздь. Ей стало столь худо, что она принялась громко и беспрерывно кричать. Ее пришлось отнести в лазарет. Думали, что она умирает. Она же возжелала нашего Господа. Когда священник положил Его ей в уста, то она ощутила, что тот самый гвоздь у нее извлекают из сердца, и сей же час исцелилась, но все-таки [потом] говорила, что боль, которую ощутила, она не пожелала бы ни одному человеку.

Как-то раз в обитель принесли немного фруктов, и она вкушала их с великой охотой. А сидела она за столом подле одной из сестер, и та ей сделала что-то такое, что ее огорчило. Тогда ей подумалось: отдай этой сестре свои фрукты и отблагодари ее за то, что она тебя огорчила. Когда же она предложила фрукты сестре, та их ей возвратила назад. И хотя она была этим сильно уязвлена, ей пришлось принять их обратно. Однако, придя затем вместе с сестрами в хор за благословением к трапезе, она узрела, что Господь наш торжественно и величаво спустился из алтаря, подошел к ней, обнял ее, весьма нежно прижал к Своему сердцу и поблагодарил за то, что она, Его ради любви, оказала любовь сестре, прежде ее огорчившей.

Стяжав многие и возвышенные дары благодати[175], посланные ей Господом нашим, она удостоилась святой, исполненной благоговения кончины и отошла к Богу.

[XXIV]

О блаженной сестре Мехтхильде фон Штанс[176]

Ecce relinquimus omnia et secuti summus te etc.[177][178]. Господь Наш глаголет: «Кто оставит всё, тот получит сторицею и к тому же вечную жизнь»[179].

Сие особым образом оправдалось на великой и давней[180], блаженной сестре Мехтхильде фон Штанс, несомненно доказавшей всеми своими делами, что душа ее презрела всякую радость этого мира. Вот почему ей и явилось единое Благо, коим является Бог Сам по Себе, — притом в таком изобилии, что в ней забурлил источник жизни живой. Когда сей избранный человек только пришел в нашу обитель, то у нее никого особенно не было, кто бы ее смог утешить либо помочь ей. А так как сердце у нее жаждало радостей, то это немало ее огорчало. И все-таки прибегла она ко Господу всякой утехи и просила Его, чтобы Он ей даровал радость. Господь исполнил сие в полной мере, как здесь и записано, в соответствии с ее святым деланием.

Сколь свято и во всём повинуясь уставу жила она с тех самых пор, как явилась в нашу обитель, и до конца своих дней, о том было бы поучительно и отрадно послушать. Однако описать сего невозможно, ибо если о святом внешнем делании, коему она себя посвятила, пусть хотя бы немного, но можно узнать, то никто не может ни исследовать, ни поведать, как внутри у нее сердце и помыслы во всякое время были обращены к Богу. Ко всему, что ей следовало делать по послушанию, она испытывала немалое благоговение, и ничто ей не могло помешать. Была она прилежна и в хоре, так что невозможно было заметить, чтобы она когда-нибудь пропустила время молитвы, если только не лежала [больная] в постели. Когда звонили к работе, она из хора немедленно шла в мастерскую, а когда звонили опять, спешно шла в хор. Усердная в трапезной, она иногда бывала исполнена слишком большой благодати и поэтому раз или два попадала в больницу. Едва вкусив, снова отправлялась в уединение. Что ей приказывали делать по послушанию, то она исполняла толково и быстро, ибо сему добровольному послушанию подчинила свою волю вполне. Много лет она была приставлена к [разговорному] окну. Но, как только уходила в крестовый ход[181], то тотчас же забывала, что там видела или слышала, и скоро возвращалась к своему прежнему благоговению. Еще она была добра сердцем. Когда видела опечаленного человека, то и сама начинала печалиться, а с радостным и сама была радостной. Всё свое время она без остатка проводила с Богом, так что ее редко можно было застать у кого-то еще — в противоположность тому, как в иных случаях добрые люди помогают себе...[182] Будучи от природы веселого нрава, она так преодолела себя, что уже не хотела никаких радостей этого мира. По праздничным дням она неизменно находилась в хоре, если только по послушанию не была в другом месте. Она была как ребенок, который, любя, чтобы его приласкали, никогда по доброй воле не слезает с колен своей матери.

Когда она не лежала в болезни, у нее до самой кончины было неизменное обыкновение — вставать до заутрени и до первого часа. Ее ангел всегда будил ее к этому времени. Если она болела и ей от всего сердца хотелось лежать, он доставлял ей немало хлопот, ударами понуждая к тому, чтобы она поднялась. И тогда у нее появлялась столь великая благодать, что ее сердце воистину воспламенялось. Ежедневно она делала CC земных поклонов, а к ним, обнажив колена, клала еще XXX сугубых[183]. Долгие годы она ходила в хор, когда ее будил ангел. Но ее стал пугать дьявол, да так часто и столь чудным образом, что она не решалась отойти от постели. Временами барабанил он и свистал, а то делал вид, что вот-вот снесет и обрушит каменный свод. Во все праздничные дни, особенно после вечерней молитвы, она приходила в столь глубокое благоговение, что начинала громко рыдать.

Одиночество и молчание она возлюбила от всего сердца и старательно воздерживалась от того, чтобы говорить в те дни, когда принимала нашего Господа, как и во все пятницы Адвента и Великого поста. Если на нее возлагали те или иные обязанности[184], то она была занята их исполнением и, только освободившись от них, могла полностью предаваться молчанию. Пламенно и с ревнивым усердием она подвизалась в почитании страданий нашего Господа. Вот как пронзали они ее сердце и силы. Если за трапезой читали о страстях нашего Господа, то ее сердце бывало ими так тронуто, что она ничего не могла съесть, принималась, издавая глубокие стоны, рыдать и, вследствие благоговения, в изобилии нахлынувшего на нее, исторгалась из себя самоё, так что позже, когда сестрам следовало уже расходиться, ее уводили насильно. Вообще, из-за неумеренной внутренней скорби по страстям нашего Господа с нею часто случалось, что она обессилевала и вовсе не владела собой. Особенно в Страстную седмицу она редко решалась подступиться к сестрицам, ибо с нею бывало почти всякий день, и в Великую пятницу тоже, что, когда она приближалась к распятию либо принимала нашего Господа, а чаще после вечерней молитвы, ее потом с немалым трудом приходилось уводить из хора, едва державшуюся на ногах. Из-за изобильно излившейся на нее благодати она роняла множество слез, и они полностью пропитывали собою платок, и если его разворачивали, то едва ли находили на нем место хотя бы с палец шириной, которое оставалось сухим. Вкусив нашего Господа, она обретала столько благодати и сладости, что совсем ослабевала и подавала знак присматривавшей за нею сестре, чтобы та ей по секрету от всех помогла. Затем она оставалась [в хоре] до часа девятого, почти ничего не ела и на протяжении целого дня ни с кем не общалась без особой нужды. Вся сладостность этого мира была для нее горька, как полынь. Как-то раз перед Пасхой она была так пронизана благодатью, что не ела и не пила со среды вплоть до ночи сего священного праздника.

Здесь заканчиваются ее святые деяния, и начинаются исключительные дары благодати и чудеса, каковые Господь естества совершал с ней сверхъестественным образом.

Когда сия чистая и избранная особа явилась сюда, оставив целый мир ради Бога, как написано выше, она благородно принесла всё это в жертву нашему Господу и изрекла из глубины сердца: «О Господи, Боже мой, вот я оставила весь мир и всё, что могло стать мне весельем и радостью, ради любви к Тебе. И я заклинаю Тебя божественным Твоим милосердием и неисчислимой Твоей благостыней, чтобы Ты стал моим утешением, ведь Тебе ведомо, что другого утешения у меня нет на земле». Так-то умоляла она нашего Господа о Его благодати — с совершенным рвением, одолеваемая пылким желанием и проливая без всякой меры несказанно горькие слезы.

Вскоре после этого, как-то ночью после заутрени, когда она легла спать, явился некий весьма благородного вида любезнейший муж с огромной толпою мужей. А один из мужей нес большой крест, который был чист, как кристалл, и сей муж ей добро-предобро сказал: «Сестра Мецци, не бойся, с тобой не случится никакого несчастья. Следуй смело за мною, безо всякого страха!» И вот муж с прекрасным крестом двинулся в хор, а следом за ним весьма степенно и чинно двинулись и все другие мужи. Преисполнившись благоговения, они воспели песнь, которую поют в Тихую пятницу[185]. И она вслед за ними отправилась в хор. Тогда тот самый муж взошел к алтарю и высоко вознес крест. Прочие же, воспев очень красиво, при каждом стихе преклоняли колена и кланялись, как принято делать в эту самую пятницу. Когда ее сердце преисполнилось, по причине увиденного, сугубого удивления, она посмотрела наверх и узрела: вот наш Господь спускается с небес на распятие, бывшее в руках у того самого мужа, совсем как во время страстей, со всеми Своими [кровавыми] знаками. И хотя стояла она вдалеке от нашего Господа, Тот обратился к ней любящим взором и сказал очень по-доброму:

«Сестрица, веруешь ли, что Я — истинный Господь и истинный человек?» Она отвечала: «Помилуй, Господи, я в это верую несомненно».

Тогда наш Господь ей говорит: «Поди-ка сюда!»

Мужей стояло так много, что она не умела протиснуться. Но когда Господь наш велел ей подойти, они принялись сторониться, и она смогла приблизиться к нашему Господу. Вид у нашего Господа был серьезным и важным, Он сказал ей: «Сестра Мецци, нужна ли тебе какая-либо отрада, кроме Моей?»

Она же сказала: «Смилуйся, Господи, нет, никакая!»

И наш Господь весьма сладостно произнес: «Поскольку тебе не нужна никакая отрада, помимо Моей, и от всякой другой отрады ты готова отречься, то вот Я тебя обрадую Сам. Утешу тебя Моим святым телом и Моею кровью святою, святою Моею душою и святым Моим Божеством. Дарую тебе всякую радость, какую даровал Моим любимым апостолам в Великий четверг. Помни, что о твоей душе и о теле твоем позабочусь Я Сам. Ни в ком, разве что только в Себе, Я не видел такой любви, какая имеется у тебя. Знай, радость Моя в тебе ни за что не избудет. Когда на долю тебе выпадет какая-либо невзгода, обратись лишь в сердце свое — там обрящешь Меня вкупе со всякой отрадой и всякой утехой. Да будет известно тебе, любимейшая Моя и блаженнейшая, что Царство Небесное станет твоим, едва ты покинешь сей мир. Даю тебе Мое вечное благословение».

Она его приняла радостно и благодарно, а Господь наш отошел от нее в небеса и унес с Собой ее сердце и разум, так что с тех пор она нечасто была лишена Божией благодати и томленья по небу. Ведь сердце ее так воспламенялось присутствием нашего Господа, что ей уже не хватало того, чтобы Он пронизывал ее душу и разум Своею божественной сладостью — нет, она хотела в глубине своего сердца, чтобы Он ей позволил телесным образом ощутить иные из Его V знаков любви, дабы ей перенести боль ради любви к Нему и тем самым принести Ему хотя бы малую благодарность.

Как-то раз, в день святой Екатерины[186] перед самой заутреней, стояла она на молитве и была восхищена, перенесена на некотором корабле через прекрасные воды и водворена на весьма отдаленное, дивное поле, усеянное прелестными, восхитительными цветами. Здесь увидала она великое множество милых и веселых людей, имевших на себе белые одеяния. На них было столь приятно смотреть, что она получила немалое утешение. Как только она приблизилась к ним, они перед ней почтительно расступились, давая ей место, так что она пошла между ними. Идя среди них, она услышала сладостный голос с небес. Сей нежно ей говорил: «Сестра Мехтхильда, да будет известно тебе, Бог внял твоей просьбе. Чего ты так сильно желала, чтобы тебе было позволено носить несколько из Его знаков, Он нынче благоволит тебе дать. Воспримешь знак Его на сердце и станешь носить в ознаменование Его любви, покуда жива». Тотчас она ощутила боль от раны в сердце своем, подняла свое одеяние и посмотрела. Видя и чувствуя, что ее сердце пронзилось насквозь, обнаружила огромную рану, величиною с палец мужчины, и уразумела, что рана была весьма глубока и доходила до самой спины и из нее текут два потока, один — воды, а другой — крови. Тогда ей подумалось: «Увы, как тебе всё это скрыть?» И она со всем усердием принялась просить нашего Господа, чтобы Он ту рану у нее внешне отнял, но оставил боль в сердце, сиюде она станет охотно носить. Едва она этого возжелала, перед ней преклонил колена некий ангел. В руке у него был клочок пакли небесного цвета. Он ей нежно вложил его в рану, и та тотчас же извне затянулась, хотя острая резь у нее оставалась вплоть до самой кончины. Впрочем, сия боль и сия мука были у нее в одно время сильней, чем в другое.

Вскоре, вернувшись в себя и ощутив великую резь, она поглядела на сердце и увидала, что рана извне исцелилась, но увидела также подтеки воды и крови, как сии простирались из сердца. А когда зазвонили к заутрене и она собралась читать вместе [с другими], резь сделалась непомерной и непереносимой, и терпеть ее не было сил. Поскольку она уже не могла больше сдерживаться, то рухнула из-за всесилия боли и вскричала так громко, что многие из сестер подошли. Она, впрочем, не хотела им ничего говорить и только сказала: «Как мне скверно!» Сестры отвели ее на ложе, ибо она была уязвлена любовью, блаженно и свято. Христос страстно воспламенил ее сердце Своим божественным сердцем. Из сего можно уразуметь то, что читают о возвышенном учителе святом Августине: «Vulneraverat caritas Christi cor meum»[187][188]. Ведь и она вполне могла сказать так:

Христова любовь ранила сердце мне,

и не быть уже мне здоровой вполне,

пока из Божьей пучины я не изопью,

где потоки живые играют,

тех сердца до краев наполняют,

кто Ему посвятил жизнь святую:

Он тут радость, там вечную жизнь нам дарует[189].

Хотя наш Господь в то время не давал ей больше, чем сей единственный знак в сердце, однако Его благодатью и всесилием обжигающей боли, что носило в себе ее сердце, могло вполне случиться и так, что сия боль струилась вовне и втекала в руки и ноги, по причине чего им также явственно сообщались знаки боли и любви. И все, не таясь, утверждали, что на ней V знаков любви. Да было достаточно посмотреть, как она двигалась! Ей было столь мучительно ходить, словно при каждом шаге она ощущала какую-то особую резь. Она не могла выполнять руками тяжелой работы, да и легкой-то не могла. Не могла понести даже миски и согнуть ладонь так, чтобы пальцами дотронуться внутренней стороны. А одна из сестер говорила, что, когда она как-то раз подняла руку к солнцу, та сумела разглядеть его сквозь нее. Она и сама рассказывала о великой боли в руках и в ногах, но были ли те знаки даны ей, как знак в ее сердце, об этом она не сказала. Нельзя полагать, что лишь ее сердце, руки и ноги были изранены. Вполне вероятно, что насквозь были пронизаны все ее члены, как и повреждена вся ее сила, благодаря чему она уяснила себе, как жестоко ради нее был изранен ее Создатель и единственный Возлюбленный. Но что при этом была ей дана лишь режущая боль, носимая в сердце, того да никто не помыслит! Ибо Кто телесным образом ранил ей сердце Своим божественным сердцем, Тот и духовным образом изранил ей душу жгучим жаром Своей божественной любви. Чем больше была телесная боль ее сердца, тем сильней и ревностней, однако уже духовным образом, было любовное движенье ее души. Так-то имела она постоянное втекание в то Начало, откуда [некогда] истекла.

А немного погодя, в первый день поста, она так заболела, что ее положили в больницу. На протяжении постного времени Господь наш показывал ей по отдельности все те муки, которые Ему довелось вынести с тех пор, когда Его взяли под стражу, и до тех пор, когда Его сняли с креста. Она узрела, как Господь стоял в Своих муках: Его тело и лик целиком почернели, и Он едва напоминал человека. Поэтому ее сердце сковала непомерная скорбь, вынести которую у нее не было сил. Она бы и не смогла ее вынести, если бы Господь наш ее не утешил и иногда не смотрел на нее таким нежным и заботливым взором, что сердце ее укреплялось. Но когда Он ей показал, как Его совлекали с креста и уложили на колени нашей Владычице, Его же тело и лик были искажены от страданий, она сказала, что этого никто не сумеет изъяснить в полной мере. Она также увидела, что и у нашей Владычицы скорбь была велика и чрезмерна. И выносить эту боль у нее не хватало человеческих сил. От непомерности сострадания, испытанного ею к нашей Владычице и к нашему Господу, ее оставили [чувства]. Но по произволению нашего Господа явилась лекарша и привела ее снова в себя.

А затем она изо всех сил стала упрашивать нашего Господа, чтобы Тот дал ей ощутить толику от скорбей, которые перенесла наша Владычица, видя, как Его истязали, и Господь наш позволил ей ощутить их вполне. Из-за чрезмерности и невыносимости скорби она так заболела, что думали, что ей вот-вот наступит конец. Ее соборовали, она не могла ни есть, ни пить, разве что такую малость, что вынести сие человек не в силах. Пить она не хотела ничего, кроме воды и небольшого количества молока. Но и то, что потребляла, не могло в ней остаться. Господь же наш увлек ее в такую высокую и сверхъестественную благодать, что на протяжении тринадцати недель и одного года почти всякий день, от девятого часа и вплоть до вечерни, она была в восхищении, и в ней едва можно было заметить [признаки] жизни. Находясь в восхищении, она имела лик удивительной красоты, на который было приятно и радостно посмотреть. По нему одному только и можно было понять, что она жива. Когда она приходила в себя, то сие всегда сопровождалось сердечным рыданием. Из-за этого сестер, а равно и ученых мужей разбирало немалое удивление: было ли то у нее по причине болезни или по благодати?

В это время к нам явился мудрый лекарь, и ему поведали о ее хвори. Пощупав пульс у нее, он сказал, что она-де не больна, но имеет великую тоску по чему-то непостижимому, и ее естество целиком так сильно к тому устремляется, что вся кровь приливает к сердцу, чтобы прийти ему на помощь. И прибавил: «Ей так же невозможно достичь того, к чему она устремляется, как мне невозможно уразуметь, отчего трава зеленая...» Да она и сама говорила, что так оно и было[190].

В это время к ней приходил и наш провинциал брат Вольфрам. Сей строжайше велел ей беречься от благодати. Оказывая ему послушание, она так и сделала, но расхворалась, и ей сделалось скверно, да так, что все из-за нее пришли в отчаяние, всякую минуту ожидая, что она вот-вот умрет. Да один глаз у нее и впрямь был словно бы мертвым. Но некоторое время спустя, на Вознесение[191], она пришла снова в себя и принялась поправляться, так что еще долгие годы ходила в хор и трапезную. Позже приоресса спросила ее, что с нею было, когда она лежала. Та сказала: «Я находилась в столь великой и возвышенной радости, что человеческий разум не может себе этого представить. А то, что рыдала, когда приходила в себя, так это оттого, что должна была из нее выходить. Если бы тот не велел мне беречься от благодати, то Бог сотворил бы на мне такие чудеса, о каких никогда и не слыхивали». И хотя того не случилось, но всякое чистое сердце может лишь удивляться при мысли, сколь обильные чудеса созерцала душа ее, когда властно и вся без остатка влеклась в бездонное Благо. Ибо вот что достоверно и не вызывает сомнений: она в большей мере и подлинней обреталась в Царстве Небесном, чем в царстве земном. Когда благой человек бывает всем своим разуменьем втянут в Бога, то ему всё становится горьким, да и целый мир слишком узким. Кто может представить себе, как обильно душа ее напиталась от живого источника, коль скоро она тринадцать недель и еще один год, притом все дни напролет, была втянута в столь возвышенное созерцание!

Сие случалось с нею не только в то время, но довольно часто и прежде, и позже, когда она была на молитве и в своем одиночестве, скрываясь от всех. Это подтверждалось и тем, что иногда ее находили лежащей без внешних движений. Как-то раз к ней пришла одна из сестер. Сия не распознала ее благоговения и принялась брызгать ей ниже глаз воду, думая, что она без сознания. После того, как сестра делала это долгое время, она пришла в себя и весьма благостно сказала: «Не делайте мне так никогда больше».

Однажды, сидя в стуле своем, она услышала очень красивый и сладкий напев (то были слова: «Sanctus, Sanctus»[192] вкупе с «Alleluia»[193]), пришла в восхищение и тотчас откинулась. И она увидала: всюду прекрасные мужи, умильные видом, они стоят около алтаря, с каждой его стороны по двенадцати, и, недолго попев, весьма благоговейно склоняются друг перед другом. Собираясь уйти, каждый из них подходит по одному, встает перед ней, с великим почтением кланяется, и она его больше не видит. Так они делали один за другим.

Вместе с этой блаженнейшей сестрой Мехтхильдой была здесь дочь ее брата. Когда та померла, она молилась за нее с изрядным усердием. И вот ей показалось, что ее отвели на некий дивный луг, и на том лугу кружится хоровод миловидных, прекрасных дев. В кругу между девами стоит стул, на который ее усадили с сугубой почтительностью. Вдруг к ней из хоровода выходит сестра Хемма, ее племянница, и радостно говорит: «Взгляни на меня, посмотри, как весело мне, порадуйся вместе со мной, ведь оную радость имею я благодаря тебе!» И еще: «Радуйся, радуйся! Если б ты знала, какая радость и честь тебе уготованы в вечности, ты бы сильно возрадовалась!» Однажды ей также привиделось, что в трапезной накрыт стол, вокруг него полно небесных дев, вместе с ними за столом сидит и она. И вот величаво входит наша Владычица, а с нею святая Екатерина[194]. Они несут много-премного небесных хлебов и раздают каждой деве, в том числе ей. Съев оные хлебы, они пришли в великую благодать и сладостность. И сладость эта с ней оставалась еще целый месяц.

Когда приблизилось долгожданное время и наш Господь захотел воздать ей за верность, приоресса попросила ее, чтобы, если Он сотворит с ней благодать, она дала о том знать. Едва по ней ударили в било и вокруг нее собрался весь конвент, она подтвердила, что здесь — Господь наш, наша Владычица, святая Екатерина, XI тысяч дев, а также X тысяч рыцарей, и дважды сказала: «Omnes, omnes!»[195], имея в виду всё небесное воинство.

Меж тем она корчилась в ужасных мученьях, у нее сотрясалось всё тело, она то и дело крестилась, воздевала руки к небесам, словно восхваляла Бога. Затем вновь пришла в себя, скромно поведала обо всём, на что прежде указывала жестами, заявив, что она ни при чем, это Господь наш, и наша Владычица, и всё небесное воинство находились при ней. Дьявол ей тоже являлся, потому-то она и корчилась в муках. А еще она сказала, что Господь наш явился вкупе с конвентом и с конвентом приблизился к ней, дав тем самым уразуметь: где конвент, там и Он. А потом ее спросили, каким она Его видела. Она же сказала, что узрела нашего Господа в славе и потому не умеет сказать, сколь восхитительным и возвышенным был Его облик.

Прожив после случившегося еще немало дней, она сподобилась блаженной кончины, и ее благородная душа отправилась к Тому, Кто здесь исключительным образом уподобил ее Своему единородному Сыну, Господу нашему Иисусу Христу.

Когда мы всё это о ней написали, одна престарелая сестра сказала: «Тут не записано и сотой доли того, что с ней творил Бог»[196]. Мехтхильда также говорила незадолго до смерти, она-де почитает благодатным даром, большим всякого прочего, сотворенного Богом, вот что: она не припомнит, чтобы у нее было высокомерие по причине благодати, посланной ей Богом.

После ее кончины Господь наш явно открыл, что причислил ее в вечности к избранным Им, — не иначе, как и во времени ее уподобил тем жизнью, возвышенной и совершенной. Представ по Его повелению одной из сестер, она заповедала обращаться к ней с верой и взывать ради любви, каковую она испытывала к V священным знакам любви, и особенно почитать эти знаки, ибо и Господь наш почтит того человека, который ее призовет. Он и обнаружил сие явственным образом, освободив многих людей от телесных и сердечных недугов. Одна достойная женщина дала двум людям, бывшим в горячке, принять с водой крохотный локон ее волос, и горячка у обоих прошла. У другой особы сильно разболелась рука, она натерлась ее волосами, и ей полегчало. Еще одна почтенная особа из Винтертура внесла три пожертвования и рассказала, что она избавила ее супруга от великой нужды и что не подлежит никакому сомнению, что именно она это и сделала. Одному достойному мужу из Фельтхайна[197] было столь скверно, что он едва дышал и собирался уже помирать. Тогда он призвал ее и дал обет совершить паломничество к ее гробу, и ему стало лучше. Некий из наших работников тяжело захворал, однако прочитал ей шестьсот «Pater noster», натерся землей с ее могилы и выздоровел. А еще наши сестры уверяли, притом ни капли не сомневаясь, что она избавила их от некоторых хворей, коими они долго страдали.

[XXV]

О блаженной сестре Юци Шультасин[198]

Была у нас также блаженная сестра, которую звали Юци Шультасин. В сей монастырь она пришла в юные годы и упражнялась в многочисленных добродетелях, о чем было бы слишком долго писать. Нам надлежит главным образом рассказать, как Господь естества творил в ней по [Своей] благодати сверхъестественным образом. Однако нельзя забывать о двух вещах, на которых не мешало бы немного остановиться: любовь и хранение сердца. Она так полно отреклась от всех своих родственников, что целых XXX лет не подходила к окну[199]. Благодаря любви у нее было столь сострадательное сердце, что, когда какой-нибудь человек являлся к ней в радости или в горе, она рыдала с ним вместе, словно ребенок.

Сия блаженная сестра поведала нам в то время, когда думала, что ей жить уж осталось недолго, в похвалу Богу и нам ради решимости на добрую жизнь, как Бог совершал с ней многообразные чудеса. О них мы тут и напишем, что знаем. Хотя, сказать по правде, того, сколь полно, часто и много Бог давал Себя ей познать, никто не сумеет изречь на словах, как сие было в действительности. Ибо, как она уверяла сама, если бы кто-либо замыслил написать всё — пускай только о тех чудесах, каковые соделал с ней Бог, особенно в оные семь лет, — то сие не уместилось бы и в нашу богослужебную книгу.

Во-первых, пожелав сотворить с нею великую благодать, Бог наложил на нее тяжелую хворь, так что мы даже подумали, что она умирает. Но мысль о смерти была для нее вовсе невыносима и совсем ей не по сердцу, и она упрашивала многих добрых людей, чтобы те молили за нее Бога, да позволит Он ей дольше пожить. Еще же у нее возникло нечувствие на молитве, а также то, что во всём, что она должна была делать, появилось много забот и великих скорбей. На сие посетовала она одной очень доброй сестре. Та ее весьма милосердно утешила и увещала прислушаться к ее совету: читать всякий день XV «Pater noster» в память о страстях нашего Господа и обратить к Нему всё усердие, на какое способна, и Он придет ей на помощь. Она подвизалась в этом долгое время, и милосердием Божиим ее сердечная жесткость начала обильно претворяться в сладостность, что было для нее столь вожделенно, и ей стало казаться, что ее молитва была слишком мала. Оставив ее, она начала сначала и каждый день читала LX «Pater noster», LX «Laudate dominum omnes gentes»[200] и LX «Gloria patri»[201], с воспоминанием о страстях нашего Господа, начиная с того, как Он взошел на гору, и даже до тех пор, как Он вознесся на небо[202]. К этому правилу у нее явилось сугубое усердие. Всё желанье и силу она обратила на то, чтобы ни единое суетное помышление не всходило ей на сердце и не приплеталось к слову молитвы. И ей порою казалось, что от чрезмерного напряжения она вот-вот умрет. Если она в чем-нибудь путалась, то начинала всё сызнова. И если тяжелая хворь или какое-то дело смущали ее во время молитвы и она не могла ее сотворить в дневные часы, то она ее совершала ночами. В сем упражнении Бог неизменно даровал ей новую благодать и особое постижение, так что в том и в другом она восходила к наивысшему и не могла подняться выше того. Особенно же у нее возрастала любовь — настолько, что она по доброй воле восхотела перенести все невзгоды, какие когда-нибудь довелось вынести людям. Для нее было бы счастьем претерпеть вместе с Богом те страсти, какие Бог претерпел ради нас. Вследствие такого усердия ей временами становилось столь скверно, что она помышляла в себе: живой ей ни за что не сдвинуться с места. Из-за этого ее порой посещал страх: если она умрет таким образом, то будет в том сама виновата. Сей заботой она поделилась с провинциалом братом Хуго, бывшим ее духовником[203]. И тот [ей] сказал: если бы сие с нею случилось по причине какого-либо внешнего упражнения, то он бы его строго-настрого запретил. Она возразила, что сие происходит не из-за чего другого, как только из-за внутреннего устремления и великой любви, каковую она питает к Богу. И он ответил ей и сказал: сие он позволяет, а если она умрет, то сам даст за нее ответ Богу, и прибавил: «Помрешь так помрешь». Она этим утешилась, и страх ее прошел вовсе. Так-то день ото дня прибавляла она в благодати и любви. Страдания же нашего Господа стали ей в сладость, ибо она увидела и поняла, какое благо проистекает ей, да и всем людям, от этих страданий. И ее радость стала столь велика, что ей показалось, что большей радости ей не надобно ни на земле, ни на небе.

Но тут Бог приуготовил для нее великое искушение. Ей начало мниться, представляясь очевидным и неизбежным, что ей не видать Бога вовеки. По этой причине ею овладело до того жгучее презрение к себе, что она не решалась даже взглянуть на небо и почитала себя недостойной того, что ее носит земля. Сие продолжалось с ней денно и нощно и так, что в том не было ни ослабления, ни перерыва, если только она по естественной необходимости немного не ела и не спала. Но даже и в тяжелой заботе и тесноте она никогда не оставляла упомянутой молитвы, благоговения, рвения, питаемого ею к Богу. И, прибавляя в Божией любви, приняла такое решение и волей своей утвердилась в нем окончательно: если бы ей довелось прожить до Судного дня, она и тогда бы не бросила своего делания и стремления к Богу, будь она даже не уверена в том, что Богу это угодно. Однако милостью Божией ей всё было ко благу, что бы ни встретилось. Что бы она ни увидела, ни услышала, от того ее любовь к Богу лишь возрастала, и она в своем сердце восхваляла Его непрестанно. Увидев радостного человека, она размышляла в себе: «Благослови тебя Бог! Справедливо — быть радостным, ибо Он для того тебя создал и определил, чтобы наслаждаться вечной отрадой и божественным ликом, коего я, несчастная, недостойна». Такую-то муку она испытывала с тех пор, как опускают «Аллилуйя»[204] даже до заутрени в Великий четверг. Наконец, ей стало столь скверно, словно у нее опять открылась горячка, и она, казалось, вот-вот разболеется, как уже недавно болела. Расхворавшись, она в тот день не совершала молитвы, как имела обыкновение творить ее в прочие дни. Ибо у нее был обычай — творить ее только в хоре, будучи даже настолько больной, что ее туда едва доводили. В силу привычки нигде более не исполнять своего правила, она в тот день его опустила по причине поразившей ее тяжелой болезни.

Ночью, перед заутреней, она привстала на ложе и решила вновь сотворить молитву, но так ослабела, что совершить ее не сумела. Не желая бросать, она принялась читать ее еще раз и тут услышала голос, говоривший ей с великой любовью: «Успокойся и позволь Мне дать тебе знать, о чем подобает просить». Она ужаснулась, ибо боялась, что это обман, но голос повторил те же слова. И тогда она замолчала и прислушалась, а голос снова сказал: «Моли о своих забытых грехах, и о своих неисповеданных грехах, и о своих неизвестных грехах, и о грехах, которые Ты боишься назвать. Молись также о том, чтобы стать с Ним единой, как Он и Отец были едины, еще до того, как Он стал человеком. Молись, чтобы между тобой и Отцом не осталось никакого посредничества. Проси, чтобы как Он ныне присутствует и является вечной пищей всего христианства, так Он тебе соприсутствовал и был твоей вечной трапезой. Проси, чтобы Он Сам пришел к кончине твоей, всё совершил и утвердил в вечности». Из этих слов она стяжала великую и непомерную радость, обрела силы в сердце и в теле, но снова сочла себя недостойной благодати и радости и не могла быть вполне уверенной в том, от Бога ли это. А когда служили заутреню, она же, оставшись в своем покое одна, была в нерешительности, то ей снова послышался голос над головой. Он пел по-немецки настолько дивно и сладостно, что ни то, ни иное: ни голос, ни словеса — нельзя было сравнить ни с одной из телесных вещей. Она встала и попыталась прислушаться, не сумеет ли как-нибудь понять эти слова. Но голос стал удаляться, и она уже не могла различить ни единого слова, и, куда бы ни обращалась на звук, ей неизменно казалось, что он доносится из другого конца. И тогда ей подумалось: «Господи Боже, я не могу представить себе, чтобы это было чем-то еще, кроме как вечной Твоей благостыней, которой Ты хочешь меня убедить, дабы у меня не осталось никакого сомнения». И больше она не слышала голоса, но искушение у нее было полностью отнято... С этих-то пор с ней всякий день случались новые знамения. Она стяжала новое ведение Бога, так что познала все чудеса до конца, которые Бог когда-либо сотворил в Царстве Небесном и на земле.

Тем же голосом она искусилась во всём, так что стала сведущей и преуспела во всяком искусстве, будь то в Писании или во внешних делах, разбираясь в них лучше, нежели все мастера, которые им обучались каждому по отдельности. А еще несомненно уяснила себе, как вечное Слово стало плотью в девическом теле. И узнала не менее ясно, в какой любви Он всё сотворил, сколь велико было блаженство и благо людей по причине Его рождества, и созерцала воочию, как мы стали Его членами, присоединились и прикрепились к Нему, словно сучья к стволу.

Она также познала, какие дары[205] человек имеет в том, что касается красоты, мудрости и любой благодати, какая у него бывает еще, и что сии возвращаются в Бога обратно, когда человек умирает, и как они из Него истекали. Она познала, с каким умыслом Он заключал Ветхий и Новый Завет, как Он сие сотворил человеку на благо и во спасение, сообразуясь с наилучшим и наивысшим, так что никакой ангел, никакой святой и никакое творение не сумели бы отыскать высшего и лучшего способа, а равно как мы все друг другу подобны и суть, подлинно, нечто единое, и как один человек обязан другому всяким благом, как себе самому.

Ведение, какое она имела во всём, что Бог когда-либо творил и еще сотворит, было ей дано несомненно, о всякой вещи в отдельности, подобно ангелам в Царстве Небесном. И она видела всякую вещь так же явно, как ее надлежало бы видеть в вечности, после сей жизни. Едва каждое из этих узрений заканчивалось, оно миновало помимо того, чтобы ее сердце на нем могло задержаться либо извлечь из него хоть какую-то радость, словно бы его никогда не бывало.

Она также особо узнала, как Бог пребывает во всякой вещи и во всяком творении, что ничто не может исполниться, коль скоро в том Своей силой не присутствует Бог. То же и в телесных вещах.

Она также узнала, как Бог находится в каждой травинке, в каждом цветочке и листике и как Он всюду — вокруг нас и в нас.

Она познавала и овладевала в такие часы всеми искусствами, всяким в отдельности — не одновременно, но каждым после другого и наивысшим путем. Во всём этом преуспела она больше, чем все мастера, которые когда-либо сие изучали.

Однажды, тяжело заболев и сидя на ложе своем, она ощутила сильный прилив любви и благодати, очутилась в тесной близости к Богу и возжелала от Него великих вещей. Оные были изобильными и несказанными. Оставаясь в томлении, она услышала голос, который изрек: «Что знаешь ты, [и] для того ль тебя избрал Бог?» Услышав его, она так испугалась, что пришла в совершенное небрежение себя самой, воистину обратилась в ничто и узнала, что она меньше, нежели червь, и от себя ничего не имеет, кроме грехов. В этом-то сугубом уничижении себя самой она, однако, узнала, что есть Бог, и не нашла ни единого места: ни в самой себе, ни в аду, ни в Царстве Небесном, о котором могла бы сказать, что достойна его, разве что на самом дне ада. Туда бы она засадила себя ради вечного пребывания, ибо была так объединена с Богом, что не могла ничего пожелать, кроме того, чего хочет Бог. В таком созерцании она находилась до утра, до самой мессы. И снова услышала внутри себя голос, вещавший и дававший ей ясно уразуметь слово, изреченное раньше и звучавшее во время молитвы: что Он и Отец были одно, прежде чем сотворить человека и Самому стать человеком, и сие не иначе, как то, что Он — одна воля [с Отцом] и одна [с Ним] любовь, и что ей равным образом надлежит стать единой с Ним волей и единой любовью. Тогда она вошла в неизменное пребывание [в Нем] и объединила с Ним свою волю.

Она также познала, что от Бога ничто не может сокрыться и что самый малый комарик не может поставить свою лапку без того, чтобы Бог ясно оного не узрел — подобно тому, как невозможно, чтобы один человек проткнул глаз и вырвал его у другого и чтобы этот другой о том не узнал. Так вот, в тысячу раз невозможней, чтобы Бог не знал всех вещей.

Еще же она несомненно узнала, как Он нам дал Свое тело, Бог и человек, и в какой это было любви. [Но] сколь велики познание, чудо и благодать, каковые мы посредством того получаем, она не умела поведать, хотя и отчетливо видела. Она узнала, что любой человек получает Бога подлинно, каков Он есть. Узнала, что по Страшном Суде, когда мы войдем в Небесное Царство, всякий человек будет иметь Бога и человека столь же подлинно, как он здесь Его принимает из священнических рук. Но один будет иметь много больше другого и с большей любовью, насколько и любовь его здесь была больше.

Однажды она услыхала голос в себе, который вещал: «Проси, чтобы тебе жить во Мне, как Мне в душе у тебя». Тотчас она была восхищена в Царство Небесное, где узрела Бога и человека, каков Он есть, сидящим на троне. Узрела двух братьев проповедников в белых одеждах орденского облачения, бывших пред Ним. Они стояли перед Его ликом, дивясь, а потом пали ниц и восславили Бога, и опять поднялись, и вновь созерцали чудесное в Боге. Увидев всё это, она также приблизилась, ибо пожелала узреть то же, что те, но, куда бы ни двинулась, рядом ли с Ним или пред Ним, никак не могла разглядеть того, что видели те, ибо Он всё время держал свою десницу пред ней, так что лик Его не был ей виден... А потом сей образ исчез.

Затем она узрела воочию, что тысячи и тысячи лет в Царстве Небесном — не что иное как миг, и узрела в Боге все вещи. Смотрела и видела, что в Нем беспрерывно созерцаются всё новые и новые чудеса и что сии чудеса неизменны во веки веков.

Она также познала отличие друг от друга ангелов и душ, узнала, какие дары благодати Бог сообщил святым, претерпевшим за Него муки, и как Бог в них это соделал.

А еще познала она великие чудеса, сотворенные Богом с младенцами, которых загубил Ирод ради Него. Он им сообщил столь великую благодать, что они обретаются в вышних.

Она также познала, что сто тысяч душ требуют не больше телесного места, чем острие у иглы. Как часто она восходила в Царство Небесное и как получалось, что она отчетливо видела подобные чудеса, о том она говорила: «Сего не знаю, Бог сие ведает»[206].

Она также ясно узрела, что означает видеть Бога глазами в глаза. Об этом она не могла ничего больше поведать. А еще она воочию увидела и узнала, как Сын вечно рождается от Отца, что любое блаженство и радость, каковые имеются здесь, обретаются в оном вечном рождении. Как она взошла дальше в вечную Божию сущность, о том она не умела толком сказать, да и не знала об этом, ибо сама себя столь полно там потеряла, что даже не знала, человек ли она, а после этого вернулась снова в себя самоё. И вот она была человеком, как какой-нибудь другой человек, и должна была верить и делать всё, что делает всякий иной человек. Из-за этого ей стало так горько, а ее любовь и тоска были столь велики, что она то и дело пыталась и все силы полагала на то, чтобы ей чего-нибудь сподобиться [вновь]. Однако это от нее всякий раз ускользало, так что она не могла того удержать. Пребывая в печали, она отправилась к своему духовнику брату Хуго[207], провинциалу, и открылась ему, плача от сугубой тоски, что вот, Бог творил с ней великие чудеса, но теперь у нее всё это отнято. Тот сказал: «Ты плачешь слишком горько! Чем мог Бог от тебя такое заслужить? Лишись ты созерцаний по причине греха, Бог не допустил бы сего, не позволив узнать о причине. Если они случались благодаря людям, то тебе стоит чаще бывать средь людей, как сейчас. Коль скоро они происходили из-за болезни, то тебе, право, лучше болеть, и сильней, чем теперь. Вручи Богу весь твой разум и все твои желания, позволь Ему делать с тобой горькое и сладкое, как Ему заблагорассудится». И она последовала сказанному, насколько могла, и в страдании вновь услышала голос, который сказал: «Направь всё свое житие в соответствии с верой и знай, что это самое надежное и наилучшее». Тогда-то она несомненно узнала, что вера больше, чем надежное знание[208] и созерцание, бывшее у нее, и отныне направляла всю свою жизнь, сообразуясь с верой.

Так она провела двадцать семь лет, в продолжение которых поступала в соответствии с верой, и всё же исполняла немало, что было сверх ее сил, и делая это без всякого утешения людей. В это самое время случилась с ней благодать, о которой мне хочется тут написать. В течение семи лет, когда Бог творил с ней сии чудеса, было V лет, когда она не заходила в общие покои и не провела с людьми ни единой минуты, чтобы сохранить себе оный дар благодати. Однажды было довольно холодно, и приглядывавшая за нею сестра настойчиво просила ее, чтобы она отпустила ее в покои помочь, пока конвент был на вечерне. Так как она сильно хворала, то последовала за сиделкой, дабы та ее усадила в покоях возле печи, а потом сказала ей: «Ступай на вечерню и оставь меня здесь, да воздастся посредством сего хвала Богу», ибо то был святой день. Едва оставшись одна, она узрела, что в покои вошел Господь наш. Он был в тех самых годах, когда ходил, проповедуя, по земле. Вместе с Ним шествовали святой Иоанн и святой Иаков Старший. Она их всех отчетливо видела и особо лик каждого. Они вели Его как некоего Господина, о котором заботились и которому как бы встретились по пути, охвативши руками, одной сзади, а другой спереди. Войдя таким образом, они выпустили Его из рук. Он остановился перед ней и сказал: «Смотри, какова была у Меня жизнь на земле». И только тогда узрела она, сколько в Нем было страдания: Его глаза впали, щеки были бледны от чрезмерных и неисчислимых страданий, которые Ему довелось претерпеть. Он сел, обратившись спиной к ней, а когда садился, она поняла, что Он был очень усталым от тяжелых забот, так что спина Его и все Его члены трещали, словно сокрушаясь в себе. Едва Он уселся, к Нему подсели святой Иоанн и святой Иаков. А затем, она увидала, случилось вот что: сестрицы как бы выходят и входят, но ни одна не скажет: «Приветствую Вас!» или «Чего пожелаете?» Сие было так постыдно и неприятно, что ни единое сердце на это не смогло бы смотреть. Покуда сестры входили и выходили, апостолы поднялись, а Господь наш продолжал тихонько сидеть. Она также увидела, что платья нашего Господа и святого Иакова были очень похожи, изнутри оба красные. А вот платье святого Иоанна не было красным внутри, хотя извне оно было подобно их платьям. Телом апостолы были очень дородны... Когда она находилась в таком созерцании, вошла одна из сестер и заговорила с ней, приведя ее снова в себя, и она больше ничего не видала.

В эти же семь лет она как-то раз восхитилась в Царство Небесное и посмотрела оттуда вниз, на Землю. Она увидела и узнала, что вся Земля очень невелика. Насколько невелико место, которое можно накрыть ладонью, в сравнении с целой Землей, настолько невелика и Земля по сравнению с Царством Небесным.

Она также достоверно узнала, что каждая звезда настолько пространна и обширна, как вся земля целиком. Она собралась просить за одного закоренелого грешника, но пришла в замешательство, ибо было бы невозможным, чтобы в отношении него могло исполниться то, о чем она собиралась для него попросить. По причине замешательства она вверглась в уныние, так что уже не могла молиться за этого человека. И тогда ее посетил Бог великим познанием того, каков Он есть — Бог и человек в Царстве Небесном, и обратился к ней с великой любовью: «Я для того явился на землю и затем здесь обретаюсь, дабы принести [с Собой всё], чего вы пожелаете». Отсюда она стяжала великую радость и сладостность и вовсе позабыла о всяком творении.

А потом, в другой раз, будучи на молитве, она несомненно узнала о нашей Владычице, сколь великую радость та испытывала прежде всяких творений по поводу вочеловечения Божия. Как, однако, душа Владычицы нашей объединилась с божественной сущностью, этого, по правде сказать, она не познала. Как наша Владычица вознеслась телом и душою в Царство Небесное, она также ясно постигла. Впрочем, сие у нее было в скором времени отнято, и, вообще говоря, она не могла о том поведать словами, хотя уверенно держалась того, что видела там нашу Владычицу во плоти. Некоторое время спустя, в тот самый час, когда один проповедник толковал о том очень бойко, она это опять ясно познала, а потом уже больше не познавала. Однажды летом она отправилась в сад и в благоговении сердца посмотрела на солнце. В единый же миг она постигла и вкусила так много [от] Бога[209], что если бы сие продлилось хотя бы на мгновение дольше, то она лопнула бы на месте, если бы изо всех сил не втянула обратно чувств своих. Ей стало так скверно, что она говорила: никакая-де благодать не отнимала у нее больше сил, — словно еще обладала телесными силами восприятия[210].

Некоторое время спустя, когда случилась битва при Винтертуре и междоусобица [уже] улеглась, в Цюрихе объявили турнир[211]. Опасались, как бы на нем не было слишком горячо и кроваво. Одна из сестер принялась ее настойчиво упрашивать, чтобы она помолилась со всем усердием Богу. Но она не захотела этого делать и с резкостью отвечала, что во время военных невзгод достаточно намолилась и впредь не желает заботиться об их шумливом озорстве[212]. Сестра не отступала от нее, повсюду следовала за ней по пятам и умоляла ее с великим рвением, а она становилась всё жестче и несговорчивей. А когда ожесточилась до того, что больше не хотела просить за грешников, то, отправившись на молитву, ощутила такую сухость, что не помнила себя, не знала, был ли то Бог и куда ей деваться. Но вдруг она услышала голос, который грозно вещал: «Всё, что Бог когда-либо с тобой совершил и сотворил, — Его, не твое». Тогда уразумела она, что вовсе обнажена от всякой благодати и от всякого блага, какое может даровать Бог. Пребывая в стыде, вполне обнаженной, она захотела в смущении укрыться от себя же самой, но ей не хватило бы и целого мира, куда бы поставить стопу. А голос меж тем не отступал и вещал: «Бог определил тебя и утвердил в этой жизни, у тебя имеется всё и без всяких хлопот, вокруг тебя благое сестричество — у них этого нет. Ты всегда пользуешься добрым научением и наставлением — у них и этого нет. Тебя никто не преследует — у них этого нет. Они истязают друг друга, и один желает встать пред другим — а ты восполняешь свои телесные нужды и не знаешь забот. Тебе всё приготовлено заранее — у них этого нет. Ты имеешь Бога, когда только хочешь, — у них и этого нет. Бог им совершенно и полностью чужд, ибо одно влечет другое к греху». Тогда она восхитилась еще глубже в себя самоё и узрела Бога, каков Он в Царстве Небесном, Бог и человек, и увидела Его до груди. С какой любовью взирала она на Него, того не изрекут никакие уста! Она познала любовь, какую имеет Он к людям: сколь сия непомерна и сколь велика, того никто не сумеет выразить словом! Она также узрела, что все люди стоят пред Господом нашим, но обратились боком к Нему, устремили свои лица долу и разыскивают на земле что-то крохотное (подобно человеку, который ищет иголку) и вовсе не замечают Бога, как бы близко Тот к ним ни стоял. А Бог держит десницу над ними, так благостно и милосердно, и говорит, обращаясь ко мне: «Посмотри, как они дороги Мне, молись же за них!»[213] Но вот не стало более просьб, да и вообще ничего, кроме Бога, что можно было узреть, и видение миновало. Однако у нее в сердце осталось так много радости, что еще долгое время сия служила ей к утешению. Ну а турнир отменили, и ничего не случилось.

Благодаря сему созерцанию она стяжала немало даров благодати и обрела в нем много отрады, так что впредь направляла все силы к тому, чтобы оно вернулось к ней хотя бы на миг. И порой оно к ней на миг возвращалось. И она становилась совершенно утешенной и уверенной в том, что между нею и Богом, как ей казалось, нет ничего. Когда же с нею сего не случалось, ее посещала глубокая скорбь и печаль, и ей начинало казаться, что у нее из-за этого помрачится рассудок. Вдруг она поняла, что не ищет себе ничего, кроме утешенья и собственной пользы, но уж никак не подлинной любви и славы Божьей. И она отреклась от всего перед Богом столь полно, что уже не хотела ничего желать от Него, но пожалела, что когда-то делала это. Так-то она впоследствии и жила, принимая горькое и сладкое, как того желал Бог.

По завершении блаженного ее жития, в продолжение которого она часто устремлялась тоскующим сердцем к вечному Благу (каковое и обрела своим духом), прибрал ее Господь наш из сей юдоли страданий, дабы она оным Благом насыщалась в вечности, без конца. В этом да поможет Бог и всем нам любовью чад Его и наших любезных сестер. Аминь.

[XXVI]

О блаженной Ите Зульцерин, сестре из мирянок[214]

Благой Бог неприкровенно явил, что готов почить не только на тех, кого Он определил предаваться лишь внутренним, духовным вещам, как это делаем мы, Он явил Себя также с великой любовью тем сестрам, коих предназначил к тому, чтобы они преданно послужили конвенту. И хотя таковых найдется немало, кому наш Господь милостиво уделял от Своей благодати, о некоторых мы всё же напишем отдельно.

Была у нас блаженнейшая сестра, которую звали Ита Зульцерин. Ее святой нрав, как и ее священное делание несомненно указывали, что в нее, вместе с дарами Своей благодати, вселился, и притом полностью, Бог, сотворив с нею много чудесного, о чем нам, впрочем, известна самая малость.

Сия блаженная сестра некогда имела изрядное искушение: достойно и славно служить нашему Господу где-то еще, но только не в нашей обители Тёсс. Из-за этого она пришла в глубокий разлад с собою, не зная, оставаться ли ей здесь. Как-то раз она была в кухне, и у нее вновь началось искушение, но она подумала про себя: «Господи, мой Боже, без Твоей воли я ничего делать не стану». И подумала: а не взять ли ей в руки тлеющий уголь? Если спалит ей ладони огонь, это — знаменье того, что жизнь ее будет Богу угодней не здесь, а где-то еще. С этим-то уговором, в который вступила с Богом, она залезла руками в огонь и наполнила обе пригоршни раскаленным углем, а затем на некоторое время присела, встала и пошла в крестовый ход, держа всё время угли в ладонях. Но там испугалась, что сестры, выйдя из хора, заметят, что она сделала, и, переложив уголья в одежду, крепко прижала к себе. Когда она вернулась обратно на кухню, то ни на руках, ни на одежде не имела каких-либо признаков, что в них был огонь. Тогда она вполне уверилась в том, что Богу ее жизнь нигде так не угодна, как в этой обители.

Как-то раз сей сестре показалось, что Бог для нее сделался чужд. На это она посетовала блаженной сестре Вилли Констанцской[215]. Та утешила ее сладкими и исполненными любви словесами, сказав, что она еще будет вознаграждена Богом посредством Его благодати. На том она и отправилась на молитву в уединенное место и пришла в такое благоговение, что сие было ей не по силам, и произнесла с громким смехом: «Послушай, Господи, послушай же, мне не вынести большего!» Но после того как она повторяла эти слова на протяжении изрядного времени, на нее напал громкий плач. В такое-то благодатное состояние и много выше него она приходила нередко, хотя всего рассказать мы не сможем. Раз как-то — еще задолго до кончины — она лежала больная и сказала другой блаженной сестре, лежавшей тоже в больнице: «Сестра Анна, к нам явятся Лекарь и Лекарша». Тотчас обе узрели, что вот шествует наша Владычица на осляти, как в тот раз, когда с Иосифом бежала в Египет, а на коленях у нее возлегает Младенец[216]. Она подошла к обеим и возложила каждой из них на голову длань. В тот же миг они исцелились от тяжелых болезней.

По причине вящего усердия, с каким сия блаженная сестра подвизалась во всех добрых делах, она была многообразно искушаема дьяволом, завистником всяческой добродетели. Он то и дело отнимал у нее розарий и разрывал его так, что от него ничего не оставалось, швырял колечки под кровать и, вообще, не оставлял ни одного колечка рядом с другим. А она его заставляла, чтобы он те колечки собрал и положил все вместе на окошко[217]. Уже по этому можно заметить, насколько властна над ним она была и в прочих делах, способных причинить ей еще больше вреда. Как-то раз наши сестры собрались принять тело нашего Господа, да и она готовилась [к этому] в великом благоговении. И тогда — а это было во время обедни — явился ей дьявол в образе прекрасного мужа. Своим обликом он походил на нашего Господа. Она оставалась обольщенной им в продолжение всей мессы — до тех самых пор, пока не началось причащение, но когда собралась пройти к алтарю, он сказал: «К чему тебе сие? Вот я здесь, пред тобою». Она же ответила: «О Господи, быть вместе с общиной так хорошо!»[218] И дьявол тотчас исчез. Принимая нашего Господа, она получила заверение в том, что впредь лукавым больше не будет обманута. И во благодати ей было указано, что тело Божие — самая несомненная благодать, какую человек может стяжать в этой жизни.

Случилось, что она несла недельное послушание на кухне, и как-то раз, по завершении утрени, вскипятила горшок, а также сделала всё, что требовалось. А было еще очень рано, и она поднялась помолиться в капеллу. И вот Бог излил на нее столь обильную благодать, что дух ее исторгся из тела, и ей дано было узнать о таких чудесах, что мы не умеем о них написать. Среди прочих чудес, увиденных ею, ей было позволено в совершенстве познать чистоту своей души. Когда душа должна была вернуться в тело, она долго парила над ним, созерцая, сколь невзрачно и недостойно оно, сколь тленно и подобно земле, а также сколь благородным образом она истекала из Бога. А когда душа должна была вновь соединиться с немощным телом, то сделала это весьма неохотно и подумала: «Увы, неужели придется снова войти в презренное тело?» И вот сестра пришла в себя самоё и стала человеком, как ранее, и отправилась опять в свою кухню[219].

Наш Господь подбадривал ее многими вещами, чтобы тщание ее возросло еще больше. Однажды она увидела нашего Господа, когда Его поднял священник, в образе крохотного Младенчика[220]. Как-то раз ей опостылела [обычная] трапеза, она вкушала без всякой охоты. Сильно хотелось чего-то другого, что, как она заметила, вкушает одна из сестер, но всё же она себя полностью переборола. Когда наступила ночь, ей в спальне явился Господь наш в образе ветхого старца[221]. Старец велел ей отправиться вместе с Ним в трапезную, усадил за стол, встал перед нею, воспел «Gloria in excelsis»[222][223] и исполнил всё до конца, причем столь зычным голосом, что, как ей показалось, целый мир услышал сие. Затем Он спросил у нее: «Сестра Ита, хочешь ли есть?» А она отвечала: «О Господи, у меня отвращение [к пище], так что я ем неохотно». И тогда наш Господь восхотел ей показать, что Ему было угодно, что она поборола себя вечером за трапезой. Он положил перед ней белый хлеб, и, едва она отведала этого хлеба, у нее прошло всё отвращение, которое раньше часто ей докучало, и с тех пор оно не повторялось.

Однажды она расхворалась, да так сильно, что ее уложили на смертном одре[224]. А когда начала выздоравливать, то захотела улечься на свое привычное место. Сестры, однако, ей не пожелали помочь, сказав, что она еще слишком больна. Когда же сестры отправились к мессе, то явились Господь наш, наша Владычица, святые ангелы, патриархи, пророки, XII апостолов, мученики, исповедники, святые девы и переложили ее. Вернувшись со службы, сестры нашли ее на том самом ложе, где она лежала прежде, еще до того, как сделалась хворой.

В другой раз во время вечерней молитвы она увидела свет удивительной красоты. Свет изливался от алтаря вниз через хор на сестер и на каждую из них по отдельности, пока они стояли в стульях своих[225], освещая одних много ярче, чем прочих. А если какой-либо сестры не было на месте своем, то и свет на нее не струился.

Как-то раз она также поведала одной из сестер, что означает слово «Иерусалим». Когда та спросила ее, кто ей это открыл, она отвечала порывисто из полноты сердца, познавшего сладость: «Я слышала сладкозвучное бряцание арфы, и теперь слышу вновь». Отсюда мы можем уразуметь, насколько часто ее любящий дух восхищался ради чистого созерцания в Небесный Иерусалим. Ибо ее внешнее поведение несомненно доказывало, что ее сердце и разум жительствовали и усердствовали в вечности, хотя телом она все-таки обреталась во времени.

Блаженное свое житие она завершила блаженной кончиной, а когда ее погребали, наш Господь удостоверил в присутствии всех, что в ее сердце сиял вечный свет, посредством сего удивительного происшествия. В тот самый день была сильная буря. Сестры держали свечи над гробом, но они гасли, а затем, и притом без всякой человеческой помощи, вдруг воссияли опять, да так сильно, что воск тек и капал. И люди, увидев сие, удивлялись.

[XXVII]

О блаженной сестре Элли из Эльгау[226]

Проживала у нас и другая блаженная сестра из мирянок — ее звали Элли из Эльгау, — в которой Господь наш действовал самым сладостным образом. Он дал ей познать многие дары благодати[227], коими наделял и прочих сестер.

Сия святая сестра пришла в наш монастырь, когда ей исполнилось XIIII лет, и в скором времени стала служить нашему Господу с великим усердием. Всю свою сноровку и заботу о внешнем она обращала на то, чтобы преданно служить конвенту, и оставалась в обители целых L лет без того, чтобы когда-либо заметили, что она отлынивала от сего, принявшись за что-то другое. Одна, и не имея помощницы, она убирала жилые покои и залы, при этом оставаясь по отношению к сестрам неизменно любезной и кроткой. Ей удавалось всё, чем она занималась. Исполнив по хозяйству всё то, в чем к этому времени имелась нужда, она спешила с нетерпением в хор, к алтарю и возлагала на него свои длани, словно помышляя в себе: «Любезный Господи, если бы я могла к Тебе приблизиться больше, то я бы сделала это», и проливала при этом столь обильные слезы, что они буквально растекались по полу. Хотя у нее было немало забот по хозяйству, она была очень старательна в посте и усердна в молитве. Неизменно бодрствовала после заутрени, как и до нее, и притом так долго, что спала едва ли две стражи[228]. Молилась с великим благоговением. И нет никакого сомнения, что благодаря ей целый конвент выигрывал в очах Божиих. Еще же у нее была особенная благодать — молиться за грешников и за души. Души то и дело являлись ей и беседовали с ней, а она с ними. С вящим старанием молилась она за одного светского господина. Тот жил в великой славе и роскоши, так что за его душу следовало опасаться. Но Владычица наша ей обещала, что ради молитв ее он будет спасен, но будет весьма презираем. Так оно и случилось. А как-то раз в день Всех ангелов[229], когда община принимала нашего Господа, она видела, что каждая из сестер, отходя от алтаря, была пронизана светом, словно некий кристалл.

Святое ее житие открыто указывало, что в ее сердце горела божественная любовь и что она имела небольшую заботу о всём, что относится к плоти, ибо приняла близко к сердцу слова: «Querite primum regnum dei etc.», ищите прежде Царствия Божьего, и всё остальное приложится вам[230].

[XXVIII]

О блаженной Белли из Шалькен, сестре из мирянок[231]

Была у нас также другая блаженная сестра, которую звали Белли из Шалькен. Она жила в сей обители благочестиво и свято с детских лет вплоть до самой кончины (имея великое старание в том, чтобы готовить для сестер в трапезной вкусную пищу) и призывала к тому же других с немалым усердием.

Она испытывала огромную привязанность к конвенту, и когда могла присоединиться к нему, то это было для нее особенной радостью и утешением. Иногда, если у нее выдавалась свободная минутка, она отправлялась в трапезную, когда там читали за столом, и слушала со вниманием. Сколько бы ни было дел, она молилась воистину старательно и плакала так обильно, словно находилась в хоре. Она приняла на себя также весьма тяжкие упражнения в покаянии. Соблюдала установленные посты до кончины, на протяжении целых XXX лет не пила в неположенное время — постилась ли при этом или ела скоромную пищу — и от жажды сильно страдала. Испытывая как-то раз жестокую жажду, она пошла на молитву и несколько прикорнула. И привиделось ей, что вот пред ней поставлена прекрасная чаша с чистейшей родниковой водой, а некий голос сладостно обращается к ней: «Испей водицы, истекшей из Моего сердца». Она выпила с жадностью, а когда вернулась в себя, то жажда полностью исчезла.

Здесь, в этой обители, у нее была блаженная [родная] сестра, которую звали

[XXVIIIa]

сестра Рихи[232]

Сия ухаживала за больными от юности вплоть до самой кончины с великим усердием и благоговением. Пока пели заутреню, она всегда обходила каждую сестру по отдельности и была готова всем услужить днем и ночью по доброй воле и радостно. Имела также немало священного рвения в бдении, посте и в благоговейной молитве. Как-то раз, когда умирала блаженная сестра Мехтхильда фон Хофф, она была и почивала на ложе своем — как того, видимо, восхотел Бог, ибо было сие необычно, — и услышала, как кто-то прекрасно поет, а проснувшись, увидела, что сестра померла. И она уразумела, что ангелы отвели ее душу в Царство Небесное в сопровождении прекрасного песнопения.

Когда оная блаженная сестра Рихи благополучно оставила мир сей и вошла в новую жизнь, некий глас сказал сестре Ите Зульцерин: «Поступайте все, как Рихи из Шалькен. О, какая будет вам польза, если вы однажды начнете благоговейно задумываться, что наш Господь некогда за вас претерпел! Аминь».

[XXIX]

О блаженной сестре Бели из Лютисбаха[233]

Была у нас также одна весьма блаженная пожилая сестра, которую звали сестрой Бели из Лютисбаха. Любовь, какую имела к Богу, она обнаружила с помощью многих строгих и святых упражнений. А особо великое благоговение она испытывала к милостивой Матери Господа нашего Иисуса Христа и обычно вычитывала ей всякий день III раза по пятьдесят «Ave Maria». Любезная Владычица наша пожелала ей показать, сколь угодно ей было такое служение. Когда один раз она пребывала на ложе своем в лазарете, ей явилась прекрасная дама, какую когда-либо видел человеческий взор, в белоснежных одеждах, и доверительно присела к ней на кровать. Блаженная сестра Бели весьма удивилась неизреченной красоте этой дамы, не зная, кем та могла быть. Однако милосердная Дева позволила себя опознать и промолвила: «Я — твоя Матерь из Царства Небесного, столь часто тобой прославляемая. Это белое одеяние ты соткала мне ангельским приветом, с каковым часто и благоговейно обращалась ко мне». Услышав такие слова, сестра прямо-таки пропиталась вся радостью, благодарила и восславила милостивую Матерь за то, что она нашла ее скромное служение столь угодным себе.

И вот милосердная Матерь пожелала еще больше возжечь ее к служению тем, что ей в видении было показано, что в одеянии Владычицы нашей имеется только один рукав. Она сему удивилась и пожелала узнать у нашей Владычицы, что сие означает. Та ответила ей с немалой любовью: «Всякий день ты мне читаешь III раза по пятьдесят “Ave Maria”. Отныне тебе надлежит произносить еще один раз пятьдесят. Тогда-то у меня от тебя будет полное одеяние». Сие наставление она приняла от нашей любезной Владычицы с благодарностью и впредь усердствовала еще более в служении ей, а равно в хвале ее единородному Чаду[234], нашему возлюбленному Господу Иисусу Христу.

[XXX]

О блаженной сестре Мехтхильде из Ведисвиля[235]

Была у нас также другая добродетельная сестра, звали ее Мехтхильдой из Ведисвиля. По сугубой любви наш Господь уготовил ей пред кончиной тяжелую хворь. И особенно в голове она ощущала столь невыразимые боли, что из-за них сестры должны были держать ее изо всех сил. Однажды такие страдания переполнили чашу терпенья, и она обратилась с жалобой к нашему Господу. И Господь — Владыка всякого утешения не пожелал оставить ее безутешной, явившись ей в страстях Своих коронованным терновым венцом. Он положил Свою израненную голову перед нею на ложе и произнес с великой любовью: «Вот смотри, как ради тебя была изранена Моя голова, и поразмысли, кому было хуже: тебе или Мне?» Из сих слов сестра извлекла несказанное утешение и готовность терпеть, так что впредь не нуждалась в помощи, чтобы сестры, как прежде, держали ей голову. Нет, она лишь хотела, чтобы ей перевязали голову платком, да и то только сзади.

[XXXI]

О блаженной сестре Адельхайд из Линдау[236]

Была у нас также одна блаженная сестра из мирянок, ее звали Адельхайд из Линдау. И ей, пожалуй, было целых сто лет, когда она померла. Она совершенно ослепла и лежала не менее III лет перед смертью в постели в таком терпении, что ухаживавшая за нею сиделка говорила о ней, что ни разу не видела ее в раздражении. Она усердно молилась, и сиделка заставала ее почти всегда, и днем, и ночью, молящейся. Еще же она была исполнена такой радости, что нередко весело напевала милые песенки о Господе нашем. Время от времени она дружески беседовала с Богом, словно Тот сидел перед нею[237]. Иногда она говорила:

Ах, милый Боже, Ты — отец мой, и мать моя,

и мой брат, и моя сестра.

Ах, Господи, Ты — всё, что желаю я,

и Матерь Твоя — подружка моя[238].

Господь наш был ей очень близок, посещая ее особою благодатью. И она рассказывала сама, что временами видит нашего Господа и святых. А один раз она выглядела особенно радостной, так что, когда ходившая за нею сестра заглянула к ней после заутрени, ее взяло удивление, что же с ней приключилось, и сестра спросила ее об этом. А она ей благостно отвечала: «Чего мне еще желать? Господь наш и наша Владычица были у меня и говорили мне в утешение, что я никогда не разлучусь с Ними».

Также и другая сестра как-то раз лежала с ней в одном больничном покое. И сестра эта слышала, как она громогласно воскликнула и сказала: «Если тут кто-нибудь есть, то пусть скорее встает! Наш Господь, наша Владычица и всё небесное воинство явились сюда!» Их она, должно быть, увидала духовными очами, поскольку телесными уже ничего не видела.

Как-то раз она обучала еще одну сестру из мирянок антифону «Ave stella matutina»[239][240] и повторяла при этом: «Учи его тем охотней, что наша Владычица сама меня ему научила!» И сему мы должны по справедливости верить, ибо к нашей Владычице, любезной Царице, она обращалась с особенно горячей и благоговейной молитвой. После того, как Господь наш пожелал ей воздать Собою Самим за верную и долгую службу и она, приняв святую кончину, отошла из этой юдоли печали, она явилась во сне одной из сестер и произнесла радостным голосом стих: «Quam magna multitudo dulcedinis tue, domine! О Господи, сколь велика и обильна та сладость, каковую Ты уготовал для боящихся Тебя!»[241] И тогда сестра спросила ее: «Разумеешь ли, что сие означает?» Та же ей пылко ответила: «Да, ибо я там, где всё это познала!»

В том же помоги нам всем, Боже! Аминь.

[XXXII]

О блаженной сестре Элизабет Берлин[242]

Меня охватило желание нашего Господа, как бы Ему послужить чрез друзей Его. И Он меня надоумил. Мне взошло на ум написать о подвигах благих и блаженных сестер, как и об особых откровениях благодати, которую даровал наш Господь и о которой, как я могла слышать, то и дело везде говорили. Когда я однажды сидела и писала о наших блаженных сестрицах, как можно было услышать из этой книги, случилось так, что ко мне заглянула добродетельная сестра Элизабет Бехлин. Мне захотелось разузнать и о ней что-нибудь, и я осторожными словами подвела ее к тому, чтобы она стала рассказывать[243].

Когда ей исполнилось не более VIII лет, с нею было во сне, что она как бы узрела пред собою возлюбленную нашу Владычицу и бросилась к ней. Пречистая Дева приняла ее под свой покров, да так нежно, как мать свое от всего сердца любимое чадо, сказав ей: «Гляди, я тебя никогда не выпушу из-под покрова сего». Ее детское сердце так укрепилось дарами благодати, что она, если позже на нее нападала необузданная резвость, как с детьми этого возраста по природе случается, сразу начинала в себе помышлять: «Ах, хочешь ли бежать из-под покрова нашей Владычицы?» А позже, когда ей исполнилось X лет, ей показалось, что отец собирается отдать ее в мир. Тогда она дерзко вошла к нему и сказала: «Батюшка, знай, если отдашь меня в мир, я тебя обвиню на Страшном Суде!»

Затем, когда ей было уже XI лет, она пришла в сию обитель и принялась служить Богу с радостью и по доброй воле, так что, прожив к тому времени, когда всё это рассказывала, в нашей обители LXIII года, никогда не испытывала стольких невзгод и печалей, чтобы ей когда-либо в сердце пришла покаянная мысль, что ей лучше бы жить где-нибудь в другом месте. Когда она мне поведала это, я стала просить ее очень настойчиво и вовсе не желала освободить ее от того, чтобы она мне рассказала дальнейшее. Тогда она у меня в простоте сердца спросила: «Не могла бы ты мне открыть, для чего сие нужно?» Я отвечала: «Да, во многих местах божественная любовь начинает тускнеть в сердцах у людей. И если какой-нибудь человек спустя долгое время услышит об этом, то он, может статься, подумает: “А как живешь ты? Ведь ты тоже хочешь попасть в Небесное Царство. Отчего не стремишься к тому, чтобы Бог и тебе даровал Свою благодать?”»[244]

И она сказала: «Тогда поведаю об этом Богу во славу, если только ты станешь молчать, пока я жива... Так вот, как-то раз я сильно хворала, и было мне сказано: “Поскольку у тебя было больше телесных радостей, чем у сестры Маргрет Финкин, тебе надлежит перенести сию муку”. Тем самым мне было дано уразуметь, что я должна с ней уравняться в награде. Тогда же я [вдруг] так обезумела, что меня пришлось держать с великим трудом и притом под охраной. Прошло достаточно времени, покуда не возвратился мой разум. Я толком не понимала, когда делаю правильно или неправильно, и сие было для меня сущим мученьем. От этого Бог избавил меня и даровал такую отраду, что долгое время меня ничто не могло опечалить. Потом я опять пребывала целых XIIII дней в упомянутом прежде страдании. В это время конвент принимал нашего Господа, и когда, приобщившись Ему, я вернулась в стул свой, то вспомнила о словах, которые меня наставлял говорить добрый священник из Бихлензее[245], если у меня нет благодати. Слово же было таким: “Господи, напоминаю Тебе, что Твои руки и сердце Твое отворены для меня и что Ты не можешь мне отказать в Твоей благодати”. Едва я это сказала, некий глас во мне отчетливо произнес: “Что хочешь, чтобы Я сделал тебе?” И я отвечала, да позволит Он сказать мне: “О Господи, желаю, чтобы Ты никогда не отделялся от меня”. А Он сказал: “Так тому и быть. Не захочу от тебя никогда отделиться”. И вот тогда сердце и плоть у меня так укрепились Его благодатью, что с тех самых пор меня ни разу не касалась печаль. А в то время мне никто не мог обещать, что я останусь в живых. Но вот я уже на LXXIII году и имею сие Его благодатью, ибо с тех пор у меня не было нехватки в отраде. Ну а если со мною время от времени что-то случалось, едва я обращалась к Нему, сие проходило».

Когда она мне сие рассказала, я с удовольствием узнала бы и другое. Она же ответила: «Не могу сказать тебе большего, кажется, у меня было всего так много и в таком достатке, что с тех пор я не осмеливаюсь просить ничего подобного». Но потом она мне рассказала, что однажды ей показалось, что она видит нашего Господа, каким Он был во младенчестве, как Он сошел с алтаря, имея на Себе шелковую рубашонку такого же цвета, каким бывает коричневый бархат. Господь приблизился к ней скрыто от всех и сел на скамью, стоящую перед ней. А она вскочила из-за охватившего ее желания, как человек, вышедший из себя, притянула Его к себе, усадила себе на колени, уселась на место, где сидел Он, и принялась гладить Его, обнимать, хотя и не отважилась Его целовать, а потом сказала, исполнившись сердечной любви: «Ах, отрада моего сердца, можно ли я облобызаю Тебя?» Он же сказал: «Да, сколько захочешь, по желанию сердца».

Однажды она расхворалась, и ей показалось, что к ней явилась наша Владычица, но не принесла с собою Младенца. Она сказала ей: «Ах, Владычица, где же Чадо твое? Пойди и принеси Его мне!» После этого, во время Адвента, ей опять показалось, что явилась наша Владычица, принесла свое любезное Чадо и, подав ей Его в руки, сказала: «Вот, возьми и ласкай Его, как захочешь». О, сколь прелестным был Его вид, особенно шейка под Его подбородком — сия была такой нежной и лакомой! Тогда ей был задан вопрос, довольно ли она нацеловалась Его, как написано ранее. Она отвечала: «Да, ибо Он мне позволил». Об этом она рассказала как о некоем сонном видении. Но вполне вероятно, что она почивала в Боге.

То, что Господь наш таким образом выражал ей любовь, она понимала и воспринимала с признательностью. Впрочем, занимаясь молитвой, она к сему не сильно стремилась, ибо говорила: «Самый надежный путь, каковым должен следовать человек, заключается в том, чтобы остерегаться грехов и упражняться в добродетелях». Но однажды — когда большое распятие лежало на ступенях, очи у нашего Господа были прикрыты[246], конвент пел «Gloria in excelsis Deo», и едва воспели «Gratias agimus»[247][248] — ей было явлено, словно Он отверз Свои очи, обвел ими поющих и сказал укоризненным голосом: «Отчего вы не преклонитесь [передо Мной], не восхвалите и не возблагодарите Меня за те многие муки, которые Я претерпел ради вас и по вашей вине?» И тогда Его глава склонилась к ее голове, и у нее в голове начались боли, как написано выше.

В этот самый год у конвента была великая нехватка в вине и в зерне. Она полагала, что сие случилось по причине неблагодарности. Когда она была келаршей, помер ее брат. Она бы охотно, как следует, помогла его душе, да разболелась нога, присматривать за погребом ей стало уже не по силам. И тогда с нею случилось, что как будто пришел ее брат и позвал ее ко вратам, говоря: «Я привел тебе лекаря». Когда она подошла, то вот, там стоит некий юноша в белоснежном убранстве с жестяной банкой в руках, а в банке той — благородная мазь. Юноша ее хорошенько обмазал. Она тотчас поправилась и оставалась келаршей еще многие годы, склоняясь к тому, что тот юноша был ангелом ее брата и его душе зачем-то понадобилось то послушание, с которым она присматривала за погребом.

Особенно она любила доброго мужа святого Блазия[249]. Однажды, когда она стояла возле его алтаря, ей показалось, что и он находится там же. Вдруг она узрела его стоящим пред алтарем в епископском облачении, ступни его были босы. Она немедленно пала пред ним и начала лобызать ему ноги, а затем поднялась. Он сказал ей: «Преклони колена и получи благословение» — и прибавил: «Имей повсюду тоску и стремленье к вещам, для которых ты создана». Она отвечала: «Господин, я бы охотно всем сердцем была там». Тогда он сказал: «Предоставь Богу сие сотворить, когда Он пожелает, ты же должна во всякое время иметь воздыхание и устремление к этому».

Сия блаженная сестра имела, прежде всего, особенно мирное и любвеобильное сердце по отношению к Богу и к людям. А что она делала благого, то делала по доброй воле, Богу во славу, с такими словами: «О Господи мой, что делаю я, отдай, кому хочешь, будь лишь благосклонен ко мне, сего мне совершенно достаточно». Помимо прочего, имелось у нее упражнение, состоявшее в том, что на протяжении XL дней, которые наш Господь провел в пустыне, она всякий день ходила к Нему в благоговении и с особой молитвой и ставила, в духовном созерцании, Его ступни на свои груди и хорошенько их прогревала, благодаря чему стяжала изрядно благодати и благоговения. Как-то раз многие из сестер сидели друг подле друга и рассуждали о том, как наш Господь был в пустыне. Одна из них сказала: «Я не смогла бы оставаться с Ним долго в пустыне». Ну а блаженная сестра Элизабет Бехлин сказала: «А я смогла бы, мне там с Ним будет неплохо: взяла бы Его руки и ноги и согрела их у себя на коленях. Но с головой не знаю как поступить: волосы у Него так перепутаны, что ума не приложу, что Ему посоветовать». И сказала: «Господь наш являлся мне Своей благодатью часто и дружелюбно, но любимей и желанней всего Он был мне таким, каким оставался в пустыне. Он наделил меня благодатью, когда как-то раз я была в созерцании и держала у себя пред очами то глубокое смирение, которое Он из любви к нам обнаружил в тот самый час, когда пожелал быть искушенным злым духом. Он даже показал мне камни, коими его искушал лукавый, когда говорил: “Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами”[250]. Он позволил мне испытать страдание и нужду, каковые некогда имел из-за голода. Тогда я внутренне почувствовала отеческую Его доброту».

Однажды одна сестра ей пожаловалась, что родственники доставляют той не так много радостей, как хотелось бы, хотя та нередко нуждается в них. Элизабет побеседовала с ней очень приветливо — так что та получила от разговора немалое утешение, — настоятельно посоветовав обратиться с этой заботой к нашему Господу. А среди прочего она рассказала сестре, что и сама один раз была искушаема такой же печалью. Тогда сестра обратилась к нашему Господу и усердно умоляла Его, чтобы Он в этом деле явился ей на подмогу. Наш любезный Господь тотчас сие обещал, и Его благодатью ее сердце было изрядно утешено. В помощь Он привел на память ей то, что сказал [некогда] Левию: «Откажись от наследия отца твоего и от благ сего мира, ибо Я Сам стану твоим»[251]. Тогда ради Бога отреклась она добровольно от всего, что излишне, а Господь наш промыслил, чтобы у нее не было в том недостатка.

Добродетельно послужив Господу изрядное время, блаженная сестра Элизабет Бехлин сподобилась блаженной кончины и отошла из этого мира.

[XXXIII]

О блаженной сестре Элсбет из Келлинкона[252]

Блаженная сестра Элсбет из Келлинкона пришла в сию обитель, когда ей исполнилось VI лет. Сестре, записавшей сие, она говорила, что тогда шел XXX год после того, как был учрежден Орден, и XVIII год, как был основан монастырь Тёсс[253]. Состарившись в Ордене, она тем обладала в себе, что нынче, увы, многим из нас, находящимся в духовном звании, кажется никчемным и вовсе презренным, но что человека, который имеет сие, делает Богу очень угодным. А это вот что: она была поборницей строгости и труда, телесной нищеты и страдания, а также того, чтобы в глазах людей выглядеть ничтожной и малой. Такую-то добродетель она имела в себе.

В детстве она росла в великой строгости и глубокой нищете. И нам рассказывали, что, будучи еще очень маленькой, должна была часто ходить в трапезную, а когда остальным детям что-нибудь покупали, у нее не было чем заплатить. Потом, когда уже стала старше, Господь наложил на нее тяжелую хворь, и она часто боялась, что будет найдена в постели мертвой. В тот раз, да и во многих болезнях, бывших впоследствии, она часто оставалась без всякой любви, ибо Бог желал иметь ее лишь для Себя Самого. Будучи замкнутой, она не знала ни единого человека, который бы ее выслушал. Да она и сама нам говорила, что прошло уже более L лет без того, чтобы ее вызывали к [разговорному] окну или к вратам. Она была также очень бедна и редко имела что-то, кроме того, что люди давали ей ради Бога.

Она питала великую любовь к бедности, иначе добилась бы многого, поскольку умела изрядно писать и охотно писала хорошие вещи, не требуя никакой временной награды за это. А если ей за это что-нибудь доставалось, то она отдавала всё на образа в хоре, дабы порадовать всех членов конвента. Она, в частности, заказала большое распятие — к нему мы и поныне относимся с глубоким благоговением — и имела с ним изрядно хлопот. Так ей были доставлены из-за моря мерки с нашего Господа, а в самом кресте поместили XXX реликвий. Такое-то милосердие у нее было даже до преклонного возраста. Когда у нее не было ничего, кроме нескольких пфеннигов, она отдавала из них два или три. А если имела не более одного, то и его иногда отдавала ради Бога. Однажды по монастырю ходила одна сестрица и просила милостыню для одного бедного человека; у нее же не было ни единого пфеннига. Тогда она совлекла платок с головы и сказала: «Возьми, уж один-то пфенниг он стоит».

Однажды она была сильно больна. Сестра, которая всё это записала о ней[254], спросила ее, что с нею случилось. Она жалобно отвечала: «Меня заботит то, что я сама виновата в этой болезни». Сестра спросила: «Милая, чем же?» Та ответила ей: «Меня просил один бедняк, чтобы я отдала ему свой платок. Я не захотела этого сделать, ибо у меня их было немного, да и прежде один из них я ему уже отдала». Ей, вообще, было радостно отдать то, что у нее было. По отношению к себе она бывала очень скупа, даже в самом необходимом. Уделяла своему телу мало нежности и заботы, часто хворала и даже сильно болела. А одной сестре говорила, что не припомнит, купила ли хотя бы одну курицу или вина, другого, нежели то, какое пьют сестры, как бы при том ни болела. Когда люди подавали ей ради Бога, она сие принимала с большой благодарностью и вкушала. Временами, если она сильно хворала, то ходившая за нею сестра покупала ей кур, а она-то думала, что куры давались ей Бога ради! Когда ее порой спрашивали, не хочет ли она съесть того или другого, она говорила: «Мне не стоит этого есть. Сие для меня слишком тяжело». Одна из сестер ее однажды спросила, чем она пробавляется в лазарете, если от общей трапезы ей ничего не достается, ибо сама для себя она просила очень немногого. Тогда она сказала очень смущенно: «Я ем с большой охотою хлеб».

Еще у нее было сострадательное сердце; обращая слова утешения к сестрам, бывшим в скорбях, она говорила: «Бог поступает с тобою по Своей сердечной любви, как и со всеми Своими избранными чадами». Раз как-то она пришла к одной сестре, у той была премерзкая и отвратная хворь, и сказала ей: «Мне точно известно, словно я увидела и услышала это от Бога, Он дал тебе сие страдание для того, чтобы ты от Него не ушла, но стала только Его». Она изрекла сии слова так уверенно и дерзновенно, что та сестра была полностью утешена ими. Ей было несносно, если она слышала, что кто-то ожидает награды от нашего Господа за свои благие поступки, тогда она говорила: «Делай всё из сердечной любви к Богу». Она умела высоко ценить благие дела и добродетели прочих людей, а что сама делала доброго, то не ставила ни во грош. Ненавидела всякие удовольствия и плотские удобства и от всего сердца любила Бога. Одна сестра возвела на нее тяжкий поклеп, а она говорила: «Я всякий день только того и ждала, чтобы мне понести незаслуженное наказание».

Прежде остальных добродетелей она особо усердствовала в послушании и соблюдении всех частных предписаний Ордена — но прежде всего в то время, когда пребывала в хоре. Будучи уже совсем ветхой и хворой, она ежедневно ходила к заутрене. Когда ей было под девяносто и приходилось лежать в лазарете, она очень неохотно отсутствовала в хоре на утренней службе, случалось ли то холодной зимой или летом. По причине возраста она плохо видела и слышала, временами натыкалась на что-нибудь, сильно ранилась, часто терялась, так что не знала, где находилась, но от своего не отступала, стремясь ежедневно ходить на заутреню. А незадолго до того, как слечь на смертном одре, она попросила одну сестру, чтобы та ей всякий день говорила, как только зазвонят к заутрене, ибо не слышала как следует. Как-то раз сестра ей позабыла об этом сказать, и, придя в хор, когда заутреня была уже спета, она опечалилась так, что мы ее не умели утешить, да и потом она долго не могла успокоиться. Ее обыкновением было вставать до заутрени и отправляться в хор уже при первых ударах колокола. Нам рассказала одна сестра (она также обычно отправлялась к заутрене, едва начинали звонить), что однажды, во время Адвента, она вошла в хор, а он был наполнен дивными ароматами, подобно тому, как летом пахнут розы, когда их много цветет в одном месте. Она принялась прохаживаться по хору туда и сюда, удивляясь, что бы то могло быть, а когда приблизилась к стулу сестры Элсбет, благоухание усилилось, и она поняла, что запах исходил от нее, больше же в хоре никого не было. Добродетельная сестрица Гепе, блаженная из Тетингена, уверяла, что ей-де рассказывала блаженная сестра Мехтхильда из Констанца, что та однажды среди ночи увидела, как эта самая Элсбет стоит перед своею постелью, а ее тело так и сияет, из него струится дивный свет, и в спальне нет ни единого места, где бы не было достаточно светло, чтобы поднять с пола иголку.

Когда начала сильно сдавать из-за возраста и болезней, она просила блаженную сестру Элсбет Штагель, которая написала всё это о ней[255], чтобы та ее предостерегала, как только увидит, что она впускает к себе кого-то в покой либо начинает с кем-то беседовать о том, что не связано с Богом. Если та у нее не могла оставаться, то и она быстро уходила за ней. Когда, будучи больной, она лишь слегка приходила в себя, то тотчас поспешала в хор или в трапезную.

Став впоследствии настолько больной, что нас брало удивление, как ей удается всё это переносить, сия сестра продолжала творить благие дела. Да какие! Для этого, воистину, божественная любовь должна была стать ее доброй помощницей! Ибо у нее было малое и короткое тельце, словно у ребенка. Голова же долгие годы свисала так, что находилась на уровне плеч. Имея особую благодать к страстям нашего Господа, она говорила: «Господь наш, подлинно, не знал никакой меры, а мы гораздо ниже меры, мы едва касаемся самого краешка меры», и усердно творила пространные молитвы страстям нашего Господа. Уже сильно состарившись, так что ее голову было едва видать над плечами, она читала в иные дни, и весьма нередко, по V «Miserere»[256] в позе распятия[257]. Когда же мы говорили, что вряд ли сумеем творить такие строгие молитвы, она отвечала: «Поглядите на меня, старую палку, что я могу выдержать, и попробуйте, Господь наш придет вам на помощь». Благоговение и любовь, каковые у нее имелись к страстям нашего Господа, она обнаруживала до самых последних дней, ибо, когда собралась помирать (а это было в Тихую пятницу[258]), подле нее собрались несколько сестер. В это время в хоре пели божественную службу, а блаженная и добродетельная графиня сестра Адельхайд фон Нелленбург[259] читала ей вслух страсти по Иоанну. Она всё хорошо понимала. Когда же та прочитала слова, как Господь наш предал Свой дух Отцу в небесах, она крестообразно сложила руки, словно ей предстояло прожить не более часа.

Она радовалась добродетелям и доброй жизни своих ближних. При виде какой-нибудь молоденькой сестры, старательно и упорно соблюдавшей предписания Ордена либо [свое] молитвенное правило, она получала немалое утешение, проявляла к ней благосклонность, да и вообще сильно радовалась — поскольку от всего сердца любила славословие Богу и духовную жизнь, — но и весьма сожалела, если видела что-то не соответствующее уставу Ордена или когда одна из нас не повиновалась, что, однако, до настоящего времени было необычно. Об этом она сердечно скорбела, ибо знала прекрасно, в сколь великом рвении и благоговении жили сестры в первые годы после создания Ордена, что они мало взирали на свою пользу или удобства и радостно служили лишь Богу (пусть в бедности и нехватке всего), как строго ими соблюдался устав и порядок, — так что среди них были даже такие, кто говорил, что они скорей согласились бы лишиться жизни, чем согласятся увидеть, как нарушают установления Ордена, и промолчать.

Когда сия блаженная сестра пришла в преклонный возраст, будучи на девяностом году жизни или более того, то она стала словно ребенок III лет: не умела ходить, не умела и не могла говорить и узнавала лишь немногих сестер. Но вот какова была ниспосланная Богом удивительная благодать! Если ей что-либо говорили или читали о Боге, то она к этому так устремлялась, что приподнималась в постели, дабы больше приблизиться к сестре. А если сестра переставала читать, то она, требуя большего, восклицала: «Еще, еще!» Когда же ей говорили о приближении того или иного праздника, а потом спрашивали, что в каждый из них отмечают, то она могла на это вразумительно ответить. Она часто, охотно читала «Ave Maria» и, дойдя до слова «Иисус», порой начинала повторять, восклицая: «Иисус, Иисус!» Одна сестра указала однажды на сердце и сказала: «Будь добра к Иисусику, Он ведь лежит в самом сердце!» С тех пор у нее появилась привычка крепко прижимать ладони к сердцу, словно она Его обнимает телесно. Нам временами казалось, что Бог к ней весьма близок и замышляет ей даровать больше, чем в то время, когда она находилась в здравом уме, хотя и тогда, когда она пребывала в полном рассудке, мы много раз брали с нее добрый пример. Тогда-то она говорила часто и пылко о случившемся в Страстную пятницу: о милосердии, каковое Господь наш, распятый на кресте, явил разбойнику и всем христианам, о том, как благородная душа нашего любезного Господа Иисуса Христа сошла в преддверие адово и какое там случилось веселие из-за этого великого чуда. И ей становилось на душе хорошо сверх всякой меры.

Милостивый Бог уготовал, ибо у нее всегда было особое благоговение к этому дню и к этому часу, что она умерла в Страстную пятницу в полдень, когда, как считали и говорили проповедники, и Господь наш испустил Свой дух на кресте. Они, определенно, держались того мнения, что ее душа без помех взошла к созерцанию Божию. И как при жизни своей она нередко бывала обделенной любовью людей, так случилось и в день ее смерти, в чем, увы, виновата сестра, которая всё это написала о ней. Сия сестра была у нее в услужении и, не зная, что она болеет сильней, чем в прочее время, оставила лежать ее в одиночестве, пока не прочитала вместе с конвентом Псалтирь. А потом она зашла к ней, приподняла ее, опять уложила и дала ей поесть, причем та не обращала на нее почти никакого внимания, покуда не начала отходить. Но вот тут-то стала она весьма рассудительной, да и слышать стала неплохо, так что, когда сестра ей говорила о Боге, она низко кланялась. И она дала понять сестре, что желает перенести страдания и кончину во славу нашему Господу, ибо и Он скончался в сей день ради спасения всего человеческого рода. Она сложила руки, как написано выше[260], и, поскольку приближалась к кончине, можно было отчетливо разглядеть, что тут не обошлось без особой благодати от Бога, потому что до этого она нередко имела маловато здравого разумения. Посему да восхвалится милостивый Бог, не посрамляющий терпения бедняков, но венчающий его вечной наградой.

А что душа ее, едва простившись с сим миром, тотчас поднялась к созерцанию Божию, было показано одной из сестер, и таким образом, что она не желала в том усомниться. Deo gratias![261]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

сей

книги.

[трактующее]

о

блаженной жене,

МАТЕРИ

СЛУЖИТЕЛЯ

ВЕЧНОЙ

ПРЕМУДРОСТИ

Глава последняя, она же XXXIIII

Una queque arbor de fructu suo cognoscitur» (Luce sexto). Любезный Господь наш Иисус Христос сказал в святом Евангелии, что всякое дерево познаётся по плодам своим, словно желая поведать: где плоды добрые, там и дерево, на котором произрастают они, надлежит считать и полагать добрым[262]. О том же Господь наш говорит и в другом месте: «Arbor bona fructus bonos facit» (Mathei septimo). «Дерево доброе приносит и плоды добрые»[263]. И сие явно обнаружилось на блаженном, плодоносном, благом древе, в святом нашем отце Доминике, произрастившем множество великих, добрых плодов, почему и подобает ему всякая честь и хвала. А коль скоро у него было столько плодов, по-другому сказать, добрых, духовных, блаженных и благочестивых детей, даже в одном-единственном монастыре его Ордена, то сколько, думаешь ты, было у него духовных детей в прочих многочисленных монастырях и конвентах, братьев и сестер Ордена проповедников, рассеянных там и сям и повсюду во всех краях священного христианского мира? Поэтому Бог нам и приводит в пример плоды оного плодоносного древа, глаголя: «Sumetis vobis fructus arboris pulcerrime» (Deutronomii XX). «Вы себе соберете плоды с самого прекрасного дерева»[264]. Как будто Бог Господь хочет сказать всем братьям и сестрам Ордена проповедников: «Собирайте сами себе от плодов, иначе сказать, поглядите на священное житие, его же в благочестии и всяческой святости проводили первые братья и сестры, и примите его для себя, чтобы пожить в соответствии с таковым блаженным примером, да достойно и по справедливости называетесь добрыми и живыми плодами прекраснейшего из дерев, любезного отца вашего святого Доминика. Ибо он-то и есть достойное и славное древо, а все блаженные братья и сестры из Ордена проповедников суть его благие плоды». Еще же он есть блаженная лоза виноградная или виноградная розга, о которой поется: «Felix vitis, de cujus surcula tantum germen redundat seculo!» — «Блаженная лоза, от чьих плодоносных и могучих побегов распространилось миру столько семян!»[265] Да и вечная Премудрость Христос глаголет во святом Евангелии так: «Facite arborem bonam, et fructus ejus bonum. Ex fruchtu enim arbor agnoscitur» (Mathei XII). «Признайте дерево хорошим и его плод [хорошим], ибо дерево познаётся по плоду»[266].

Эту заповедь Орден проповедников, воистину, исполнил посредством того, что святая жена, матерь Служителя вечной Премудрости, воспринявшая и впитавшая благой образец и пример блаженного жития святых братьев и сестер оного Ордена, сия была сотворена Орденом проповедников деревом добрым, а ее плод есть ее сын, Служитель. Сей плод был тоже благим, и по этому благородному плоду было познано древо. А кем и каким оказался сей благороднейший плод (говоря по-другому, сколь святы были нрав и житие Служителя вечной Премудрости, брата из Ордена проповедников), о том по-немецки написано рукою блаженной сестры Элизабет Штагель, и мы сие называем общим именем «Книгою Зойзе»[267]. Эта самая книга была переведена одним благочестивым братом картезианцем с немецкого на латынь и имеется в списках у братьев проповедников как в Базеле, так в Нюрнберге... Итак, по благородному плоду должно, по справедливости, познаваться доброе древо. Да, я могу уподобить сию жену и яркой лампаде, изливающей ясный свет на христианский мир и особенно на Орден проповедников и освещающий их. Дабы обратить ее благочестивую жизнь к нашему исправлению, желаю я, во славу Божью, здесь коротко кое-что рассказать о блаженном ее житии.

Эта благочестивая жена, матерь Служителя, чье имя начертано в Книге жизни, провела все свои дни в искреннем и глубоком почитании Бога. Испытывая особенное, благодатное и благоговейное отношение к священному Ордену проповедников, она отдала в сей Орден своего сына именем Генрих, когда ему исполнилось тринадцать лет от роду, ибо пожелала тем самым прославить Бога. Она же так взрастила его в христианской духовности, что он сохранил добрую славу христианского жития перед Богом, ангелами и людьми, а потом сделался весьма святым человеком, как повествует книга о его жизни. Впрочем, сия жена, блаженная матерь Служителя, была великой страдалицей. Причиной тому было тягостное несходство между нею и мужем. Она была полна Богом и жить стремилась по-божески, а он упорно противился этому, ибо был исполнен мирского. Из этого несоответствия между обоими проистекало множество различных невзгод и печалей. У нее, однако, было благое и достойное похвалы обыкновение — ввергать всякое выпавшее ей на долю страдание в горестные страсти Христовы, и тем самым она превозмогала свои собственные невзгоды. В течение XXX лет у нее было доброе упражнение: когда бы она ни стояла на обедне, то никогда не обходилось без того, чтобы ей не проливать горестных слез из-за сердечного сострадания к страстям нашего Господа и Его верной Матери. Однажды даже случилось, что по причине испытываемой ею к Богу непомерной любви она разболелась и пролежала в постели целых XII недель, так изнывая и тоскуя по Богу, что врачи, разобравшись, в чем дело, извлекли из ее любовной болезни добрый пример[268]. И вот, поскольку она проводила свое житие, усердствуя во многих других добродетелях и испытывая огромное влечение к вечному Богу и к Царству Небесному, милостивый Бог захотел удовлетворить и насытить это влечение. И так случилось, что в начале поста она отправилась в кафедральный собор[269], а в том соборе, на одном из алтарей, было представлено в вырезанных из дерева образах совлечение нашего Господа со креста. Вследствие благоговейного созерцания достойных Христовых страстей ее пронзила, и притом весьма чувствительным образом, боль, какую имела, стоя у подножия креста, милостивая Богоматерь. Из-за печали и сочувствия [к ней] у сей добродетельной, блаженной жены разболелось сердце. И боль так сильно сковала ей тело, что она осела от бессилия на пол. А когда ее привели в дом, она слегла и пролежала до Тихой пятницы, до часа девятого. В то самое время, когда Сын Божий Иисус Христос ради наших грехов испустил Свой дух на кресте, преставилась под пение страстей и она и сподобилась кончины настолько блаженной, насколько блаженна была вся ее жизнь.

Тем временем брат Генрих из Ордена проповедников, ее сын по плоти, прозывавшийся Служителем вечной Премудрости, пребывал в школе в Кёльне[270]. Вскоре она явилась ему в видении, показала щедрую награду, принятую ею от Бога, и прорекла с великой радостью: «Ей, сыне мой, возлюби Бога и доверься Ему. Он тебя ни за что не оставит в превратностях. Гляди, я покинула мир сей, но не умерла, и буду жить вечно пред Богом». Она поцеловала его по-матерински в уста, по-матерински же благословила его и исчезла. Он разрыдался и стал ее призывать, говоря: «О верная и святая матерь [моя], стань мне заступницей перед милостивым Богом!»

Отец по плоти Служителя был в полной мере чадом этого мира. Но перед кончиной он так изменил свою жизнь, что удостоился божественной благодати. Когда сей преставился, то явился через некоторое время сыну своему, Служителю вечной Премудрости, показал с горестным видом свои муки в чистилище, а равно то, чем их по справедливости заслужил, и поведал весьма обстоятельно, чем тот ему должен помочь. Так Служитель и сделал, явив свою сыновнюю преданность. Спустя какое-то время отец ему явился опять и сказал, что освобожден от мучений[271].

Итак, с помощью сей книги мы уразумели себе, как добродетельно и в какой святости жили в давние времена наши любезные матери, подавая нам добрый пример благочестия, дабы следовать им наилучшим образом в соблюдении устава нашего священного Ордена проповедников. Как они соблюли для Господа Бога души в чистоте от всякого греховного вожделения, так и нам надлежит в чистоте соблюсти для всемогущего Бога душу, сердце и разум, чтобы в нашей молитве сказать с чистой совестью Богу вместе с блаженной девою Саррой: «Mundum servavi animam meam ab omni concupiscencia», в чистоте соблюла я во славу Тебе, Господи Иисусе Христе, душу свою от всякой неподобающей нечистоты и от всех прегрешений[272]. И нам не иначе пожить в соблюдении всех добродетелей священного Ордена проповедников, чтобы божественной благодатью унаследовать после сего жития вечную жизнь, — сие да подашь всем нам, Боже, Отче, Сыне и Святый Душе! Аминь.

Explicit vitas sororum ordinis predicatorum monasterii Töss provincie Teuthonie. Здесь завершается книга жизни сестер Ордена проповедников обители Тёсс в немецкой земле.

ДОПОЛНЕНИЯ

Часть первая

ПИСЬМЕННОСТЬ ДОМИНИКАНОК ЮЖНОЙ ГЕРМАНИИ

Кристина Эбнер

МОНАХИНИ ИЗ ЭНГЕЛЬТАЛЯ КНИЖИЦА О НЕПОСИЛЬНОМ БРЕМЕНИ БЛАГОДАТИ

Здесь начинаю я книжицу, в ней же найдешь о начале монастыря Энгельталь, об изобилии благодати[273], каковую Бог сотворил в нем сперва и потом, и о многих исторгающихся из Него добродетелях, которые так же мало можно умерить, как море изливающейся из Него силы. Никому не достичь великой святости из своего благочестия. Бог призвал их всех по Своему свободному произволению. Он властен в том, чтобы друзьям Своим творить благо, ибо только Ему ведома всякая вещь. Вот почему с одним поступает Он по-хорошему, а с другим нет. Нашему человеческому разуменью сего не понять, не впадая в ошибку.

Ну и захотелось мне написать кое-что о непосильном бремени благодати. Но ума-то у меня, к сожалению, маловато, да и не сильна я в письме. И лишь благодаря послушанию вынуждена пристраститься к этим вещам.

В то самое время, когда венгерский король выдавал свою святую дочь Элизабет за ландграфа Людвига Гессенского, он отправил ее с великими почестями в Нюрнберг, где должна была состояться свадьба. В дорогу он дал ей лютнистку по имени Альхайт, чтобы та, если ребенок вздумал бы плакать, утешала его игрою на струнах. Эта женщина говорила, что Элизабет была лет семи от роду[274].

Когда же свадьба состоялась и святое дитя было с нее увезено, то лютнистка не захотела следовать дальше за ним, ибо решила отныне предать всю свою жизнь любезному Богу, и начала проводить жизнь, полную глубокого раскаяния и любви к Богу[275]. Она поселилась в Нюрнберге, в одном из домов, и стала как бы светильником, тогда как прежде была повсюду известна из-за своего грешного ремесла. А в городе была небольшая община бегинок, и в ней проповедовали о том, сколь великую награду наш Господь дарует за чистоту и добровольное послушание. И вот, эти бегинки отправились к госпоже Альхайт, упомянутой лютнистке, и молили ее с немалой настойчивостью принять их к себе и стать их наставницей[276], чтобы им оттого была награда с небес, ибо у них-де нет средств, чтобы основать монастырь. Сия священная просьба была ею тут же уважена, и они поспешили к себе в дом и положили, каждая по отдельности, к ее ногам всё, что у них было[277].

А начало [совместной] их жизни было такое. Их предстательница имела о них столь великое и неустанное попечение, словно все они были ей чадами, и не запрещала им ничего из того, отчего их сердце воспламенялось бы к Богу. Жизнь же их была столь святой, нрав столь богобоязнен и кроток, слова столь сладостны и правдивы, а все дела столь совершенны, что все, кто бы их ни увидел, оттого исправлялись. Потому слава о них распространилась по всему краю и по всем окрестным краям. Отовсюду стекались к ним власть предержащие и получали от них благословение, а равно паломники, отправлявшиеся в дальние страны. Да и благочестивые жены к ним приходили, дабы они их наставили в исповеди и любви к Богу. Относились же они к приходу церкви Святого Лаврентия и находились в послушании у приходского священника как своего законного пастыря. Сии избрали себе субприорессу с пламенеющим сердцем, кузину брата Оттона из Швабаха[278], бывшую среди них как бы светильником. Ей было около тридцати лет, не больше того. Они вычитывали положенные часы, как могли и умели, а исполнив вечернюю молитву, шли к своей наставнице и вопрошали ее, как им проводить следующий день. Так они и проводили его по доброй воле. Когда сии сидели за трапезой, наставница восседала во главе стола. Несколько подкрепившись, она принималась читать им за столом по-немецки. Порою случалось, что иные из них, лишившись чувств, лежали на полу, вроде покойниц; да они и впрямь были мертвыми в Бозе. Такой-то благодати сподоблялись они при работе, на молитве, когда благоговейно внимали Божию слову. Лишь одна никогда не была в восхищении. Когда люди прослышали об их святой жизни, они им стали давать всё, в чем бы они ни нуждались, при том, что этих людей не просили о том. А особенно королева Богемии, госпожа Кунигунта[279], сделала им много хорошего и послала те драгоценности, которые еще хранятся у нас. Они взяли к себе одного брата, его звали Херманном. Сей прислуживал им, словно был их нанятым батраком. И если святому собранию хотели что-нибудь подать в дальних краях, то он им это приносил на своих ногах.

К тому времени, когда они прожили в Нюрнберге несколько лет, не знаю уж сколько, случилось по промыслу Божию так, что Папа отлучил от Церкви императора Фридриха[280]. Тогда наставница сказала собранию: «Здесь мы больше остаться не сможем. Я отправлюсь к господину фон Кюнигштайну[281], чтобы он нас приютил на некоторое время. Вы же меж тем читайте те пятнадцать псалмов, что начинаются со слова “Deus”[282], покуда я не вернусь». Вскоре господин исполнил их просьбу и пожаловал им мызу, где бы они могли до времени оставаться. Там Бог подверг их испытанию, подобно тому, как золото испытуют в огне. Им пришлось заниматься тяжелым трудом, жать себе рожь, стирать, готовить еду и исполнять все прочие дела по хозяйству. Они делали всё с великим благоговением, пребывая в терпении. Воздвигли капеллу в честь святого Лаврентия. А когда жили на мызе четвертый год, наступила великая тьма[283].

Как-то раз у них на дворе насмерть убился ребенок. Это был внук господина фон Кюнигштайна, его звали Ульрих. Жёны принесли ребенка домой и пеклись о нем, покуда он не скончался. Это ввергло господина фон Кюнигштайна в великое горе, ибо у него не было наследников, кроме одной только дочери. После наступившей вслед за тем Пасхи он сказал их наставнице: «Переселяйтесь-ка в Швайнах, и пускай у вас там будет жилье. Я же дам вам капеллу, поле и лес, чтобы вы смогли кормиться от них»[284]. Простерев горе свои руки, он пожертвовал сие Духу Святому и нашей возлюбленной Деве Марии.

В это время явились семь аббатов из серого Ордена[285] и умоляли сию святую общину, чтобы они примкнули к их Ордену, а они за то дадут им много богатств. Но основатель сказал, что он им сего не позволит, и ему хочется, чтобы сии оставались в [обычных] женских одеждах.

В Фильзеке[286] проживал богатый священник по имени Ульшальк. Долгие годы сей оставался великим грешником, да и не скрывал этого. Прослышав же об их святой жизни, он начал просить, чтобы они его взяли к себе. Он-де хочет быть их капелланом и предстательствовать без всякого лицемерия за них [перед Богом]. Сей стал столь святым мужем, что о нем слагались песни, и наш Господь явил на нем Свои великие чудеса, особенно при кончине. Тогда он провел сорок дней без еды и питья. Этот самый священник построил им церковь, которая стоит до сих пор, хотя и не успел завершить ее сводов. Он же устроил в ней два алтаря: один — в честь нашей Владычицы, а другой — в честь святого Иоанна Крестителя. Они и сегодня еще существуют. Ибо одному крестьянину случилось видение, будто на том самом месте стоит хлебопекарная печь, а перед ней стоит муж, а на муже том ряса, и он питает весь край. Ну, тогда тот священник устроил алтарь также Иоанну Евангелисту. О том, как появился сей третий алтарь, я и хочу вам поведать.

В Шёнберге, в замке[287], проживал один знатный человек, и был он столь болен, что уже никто не надеялся, что сей останется жив. И вот как-то ночью ему явился Господь наш, облеченный великим сиянием, оно было ярче сияния солнца. Жене же его показалось, что замок охвачен огнем, и она побежала к супругу. А когда явилась к нему, то отчетливо услыхала ответ, который тот давал нашему Господу, но слов Господа не слыхала. Супруг говорил: «Господи, охотно исполню сие!» Лишь только пришел он в себя, хозяйка спросила, с кем это он разговаривал. Он же ответил: «Сам Господь наш явился ко мне. Он велел воздвигнуть в Энгельтале алтарь рабе Его Екатерине да передать бегинкам в собственность лес около Эсбаха и в придачу подворье в Тойфенбахе[288]. “И вот тебе знамение: Мне угодно вернуть тебе здравие, так что ты на сей раз не умрешь”». Тогда он обратился к жене: «Дорогая супруга, не важно, день ли сейчас или ночь, пошли для меня за братом проповедником Кунратом из Айштета[289], он у них теперь настоятелем, я ему расскажу о сем деле». И случилось вот что: едва проповедник явился к господину из Шёнберга, тот передал, что ему возвестил наш Господь, и сказал: «Господин, мое сердце исполнено благоволения к вам! У меня нет наследников, и я хочу вам отдать всё, что имеется у меня». Проповедник ответил: «Нет, господин, не поступайте так! У вас есть бедные родственники, они в этом нуждаются тоже». Сей высокородный господин не захотел умолчать о том деле и сделал так, чтобы о нем стало известно повсюду, и на освящение алтаря пришло очень много народа. Сего господина звали Браун фон Химмельдорф, Колеры[290] — его потомки. Основатель же из Кюнигштайна повелел провозгласить и объявить всем, что монастырь должен именоваться Энгельталь, а не по деревне Швайнах.

В это же время жил некий человек, посвятивший себя ратному делу, он был тевтонцем. Звали сего господина Конрадом фон Лауффенхольтц. И был сей маршалом Пруссии, человеком, исполненным мудрости и высокопочитаемым в германском Ордене[291]. Узнав о святости монастыря Энгельталь и вняв громкой молве, ходившей о нем, он так воспылал в своем сердце божественной любовью, что сказал своим ратоборцам: «До меня дошел слух, что мой друг фон Кюнигштайн основал монастырь и что люди, живущие в нем, сплошь святые. Кроме того, там моя племянница, и Бог являет на ней немалые чудеса! И вот сердце мое изнывает денно и нощно в великом томлении, и хочется мне оставить всю мою славу и вступить в оное святое собрание, дабы ночью и днем пребывать в сокровенном, среди вас мне не удается сего». Тогда к нему приступили со слезными просьбами, и было сделано всё, чтобы его удержать, но это не возымело успеха, он присоединился к святому собранию. Братья проповедники и конвент приняли его с такой честью, что говорят, это напоминало Пальмовое воскресенье и почести, которые оказали нашему Господу[292]. Все прямо-таки сияли от радости, что столь уважаемый человек примкнул к их общине, и решили отвести его на высокое собрание капитула[293], но он не захотел.

Сей блаженный муж фон Лауффенхольтц вел такую праведную жизнь, весь его облик дышал такой святостью, он был такого совершенного нрава и так сладостно вещал о Боге, что возвышенных и ученых братьев проповедников брало удивление, как столь необразованный человек умел настолько премудро рассуждать о Боге. Когда он отправлялся к владетельным особам или в города, то посредством него многие вполне исправлялись и начинали более усердно благотворить монастырю. Жизнь его была очень строга, он служил с великим усердием Богу и был как бы светом в сердцах у многих людей. Господь же творил с ним великие дела, которых я, к сожалению, не знаю, ибо то было еще в прежние времена.

Как-то раз он решил пойти к мессе и проходил мимо пивоварни. А там стоял некий брат, по имени Генрих-пивовар. Как раз смолили бочки, и Генрих сказал: «Дорогой отец эконом, и я бы охотно отправился к мессе, но должен оставаться при деле». Тогда эконом увидал, что пивовара облек со всех сторон божественный свет, и он был прекрасней, чем солнце, а пивовар, в великой благодати, стоял посреди оного света. И уразумел Лауффенхольтц, что такое случилось благодаря послушанию.

Ему было не по себе оттого, что женщин [в Энгельтале] называли монашками[294]. Но тут к нему обратился божественный голос: «Не огорчайся! Монашки — что солнышки».

Обо всём, что Бог ни делал бы для него, он рассказывал своей племяннице Альхайт из Трохау[295]. А когда был уже при смерти, то послал за ней и сообщил о том. Она пошла в кухню и повелела одной сестре из мирянок, бывшей сиделкой при нем, подать ему мяса, ибо ему было весьма скверно. Это возмутило сестру, и та сказала: «Что с ним сделалось? Он не вкушал ни куска мяса уже многие годы», хотя и сделала, как ей приказали, впрочем, дерзко и с громкими криками. И тогда наш Господь сказал племяннице: «Я жестоко отомщу сему человеку, ибо она так обошлась со святым». Племянница же отвечала: «Да не будет так, любезный Господи, не бей ее». Он сказал: «Нет, не отступлю от Моего праведного гнева». Но она усердно умоляла Его, говоря: «Дражайший Господи, не делай сего, пока я остаюсь в живом теле!» Случилось же так, что, когда как-то в полдень возвестили в било[296] о кончине племянницы, та самая сестра из мирянок находилась в каменной трапезной. И вдруг она увидала, что трапезная полна чертей, и она отдана им во власть за то, что так немилосердно обошлась с добрым человеком. Ведь племянница еще прежде нередко ей говорила, что кара Господня падет на нее. У сестры начались искушения: то она хотела покончить с собой, то едва не умерла от тяжелой болезни. И в таких искушениях она жила вплоть до своей смерти.

Ну а тот добрый брат принял святую кончину. Место же его захоронения утаили по причине великой славы, которой он пользовался.

Был у нас [еще] один добрый брат, звали его Конрадом-виноделом. Как-то раз после трапезы он отправился в поле и принялся [там] возвещать о Боге. Сей вышел из себя так, что пребывал в ликовании[297] до следующего дня.

В то самое время, когда они изучали церковное пение, основатель монастыря попросил наставницу жен, чтобы та отвела их в Райхнек[298]. И вот, когда жены пели мессу в одной из капелл — это случилось на Троицу, — то и основатель [монастыря] пел всю мессу вместе с ними, хотя грамоте никогда не учился и не разумел, как читаются буквы. Едва сие чудо свершилось на нем, он тотчас же весьма воспламенился верой, так что сказал: «Ах, Ульрих! Если бы даже мне было суждено прожить долгую жизнь, то и тогда я не прекратил бы творить чудеса для этой святой общины»[299].

[Это случилось] в первый Адвент, когда жены воспели то, что положено по уставу. Их первую регентшу звали Хайльрат, и сия была нечеловечески хороша собой. А как она пела, так это было выше всяких похвал! К тому же пению училась она с особенным рвением, да и весьма любила нашего Господа. В четвертое воскресенье Адвента жены пели мессу, и вот, едва дошли до пятого респонсория «Virgo Israel»[300][301], до стиха «In caritate perpetua»[302], Хайльрат воспела очень внятно и не по-человечески красиво, так что иным даже показалось, что она поет ангельским голосом. А в стихе сказано вот что: «Любовью вечною Я возлюбил тебя и потому привлек к Себе Моим милосердием»[303]. Сей стих Господь наш изрек устами пророка, обращаясь к роду людскому. И из-за великого благоговения святой конвент лишился своих чувств. Жены рухнули на пол, наподобие мертвецов, и лежали так, покуда не возвратились в себя. Тогда они допели мессу до конца в великом благоговении.

В это время случилось, что в сию местность забрели братья проповедники из Регенсбурга. Жены объявили им, что хотят принять на себя послушание им. Тогда их наставница отказалась от должности, и они, по совету проповедников, избрали себе приорессу с пламенеющим сердцем, эту сестру звали Димут фон Гайленхузен[304]. Сия собралась в дорогу и вместе с одною сестрой и братом из мирян отправилась в Рим. А при папском дворе был некий брат проповедник. Как только сей узрел ее ревность [по Бозе] и святость, так тот же час довел до сведения Папы то, чего она так страстно желала. И сделал всё лучше, чем она могла бы сама. Папа подтвердил им привилегии и принял от них письменное обращение[305]. Сия святая община вела поистине суровую жизнь. Упражняясь в покаянии, они хлестали себя терновником и пучками из розог. Наставники Ордена, восседавшие вместе с ними в капитуле, говорили: «Нам можно отправляться из здешних мест в остальные монастыри по причине великой святости, нами здесь обнаруженной».

Их первая наставница, которую звали Альхайт-лютнисткой, поведала своему конвенту о великой благодати, которую с ней сотворил наш Господь: она-де была восхищена к Иордану и видела всё, что случилось при крещении Господа.

А одну из сестер звали Лёйгарт фом Перг[306]. Она была удивительно святым человеком и всякий день в часы, определенные для молитвословий, благоговейно обращалась ко Святой Троице. Уже лежа на смертном одре, она была исполнена великого благоговения и однажды сказала сестрам: «Любезные сестры, хочу вам поведать: мне явилась Святая Троица в образе трех прекрасных мужей. Они так походили друг на друга, что если одного из них потеряешь [из виду], то уже невозможно узнать, кто это был. Но я узнала их сразу, — она указала пальцем, где стоял каждый из них, — они подали мне сладостное утешение». И с тем почила во благодати.

Имя другой же сестры было Альхайт фон Рот[307]. Сия была вдовицей и привела за собой в монастырь маленькую дочку, которую звали Ирмелин. Вот с этим-то ребенком Господь наш и начал тотчас творить величайшие чудеса. Как-то раз, когда ей было двенадцать лет, она сидела за трапезой с другими детьми, а наставница детей отошла. И тогда все дети начали друг с другом болтать, она же повалилась на пол и лишилась чувств. Когда она пришла в себя вновь, ее начали спрашивать, что с ней приключилось. Она отвечала: «Увы, дети, вам следует молчать за столом. Я видела престрашного черта, он записывал все ваши слова. Поэтому я и лишилась всех чувств».

Когда сия была на молитве, то пылко возгоралась, и тогда начинало казаться, что она не в себе. Если же кто-нибудь с ней заговаривал или отвлекал от молитвы, она восклицала: «Ах, дети, вы мешаете мне вкусить великой благодати!»

Она служила зерцалом [для многих] в продолжение всей своей жизни. Жизнь же ее была куда как строга. Когда настало время и в монастырь, как было заведено, явился епископ и собирался венчать[308], ей дали тело нашего Господа. В тот же день, едва пришла она ко столу, пожаловал в трапезную и Господь со Своими ангелами. Он встал перед ней и милостиво с нею заговорил, так что все, стоявшие подле стола и слышавшие ее ответы, весьма дивились тому, ибо слов нашего Господа не слыхали.

Находясь средь людей, она в веселье возводила очи горе, краснела и говорила: «Ах, когда же наступит время, чтобы нам сподобиться вечной жизни и радости?» А потом, став вдруг печальной, она уже не смеялась. И так делала она постоянно. Будучи спрошена сестрами, что подразумевает под этим, она отвечала: «Когда я нахожусь средь людей и бываю веселой, то начинаю помышлять о неисчислимых радостях в небесах, которые нас ожидают, и тогда не могу удержаться от вздохов, как вы, наверное, по мне замечаете».

Она цвела, как небесная роза, всяческими добродетелями и пламенела, подобно факелу, в Божией любви. Ее слава пред Богом и людьми была велика. Когда сия блаженная сестра была при кончине, святой человек, Ульшальк, стоя на молитве, увидел, что лазарет полон белых голубок. И его взяло удивление, откуда все эти голуби. Меж тем ударили в било по ней. И тогда Ульшальк уразумел, что причина сему — святое ее житие. И он стоял возле нее, покуда она не преставилась.

У нее имелась сестра, которую звали Кунгунд, ее жизнь была чрезвычайно строга. Когда ее члены оказались недвижимы, то надо было над нею стоять и ее бичевать. Будучи здравой и исполняя должность субприорессы, она так любила праведность, что не могла терпеть ничего, что было бы против Бога и Ордена. Потому-то ей и пришлось весьма пострадать из-за слов — слов жестоких и несправедливых. Ее друзья потом говорили, что если ей приходилось выслушать их, то она безо всякой злобы посмеивалась и говорила: «У меня перед сердцем словно стена. Но если так обращаются с кем-то другим, то мне сие причиняет большую боль, чем если бы так поступали со мной».

Когда, по причине болезни, она была уже при смерти и лежала в особых покоях, ей как-то раз принесли от конвента заливную рыбу. Съев ее, она захотела отведать еще. И тут, по Божией благодати, ее миска наполнилась превосходными рыбами, так что она могла полностью утихомирить желание. За это она возблагодарила Бога и с радостью покушала рыбки.

Когда пришло время и Бог пожелал положить ее страданьям предел, она сказала: «Увы, как мне больно!» И тогда ей ответил громкий божественный голос: «“Увы” — доброе слово, “увы” — сладкое слово, “увы” — благодатное слово». Тут стало ей вовсе скверно, и она попросила нашего Господа. Едва явился священник и хотел ей дать нашего Господа (при этом собрался весь конвент), она громогласно возгласила, а лицо ее озарилось: «Господи, Он Сам был здесь, явил Свой благостный лик, доставил мне великую радость и даровал изрядное утешение. Но я хочу принять Его священного тела». После сего последовала ее святая кончина.

Сии две сестры имели святую родительницу. Та вела жизнь, праведную сверх всякой меры, соблюдая устав Ордена столь строго, насколько сие в человеческих силах. Она прилежно посещала хор, усердно хранила молчание от трапезы даже до окончания вечерней молитвы, предавалась самобичеванию и жила тридцать лет без всякого мяса. Когда наступило время и наш Господь решил ее прибрать, то Он поведал ей о предстоящей кончине, но медлил с нею еще несколько недель. Она же говорила, томясь по Царству Небесному: «Как же долго приходится ждать!» И вот, когда время пришло и стало осуществляться ее христианское право, она уселась в кровати, и душа из нее вышла. После кончины она возвратилась и сообщила, что была тридцать дней разделена с Богом: «За то, что терпела, когда меня называли женой, и поскольку огорчалась, когда мои родственники говорили, что на то-де была моя воля, чтобы меня прославляли. А так я прямиком взошла бы к самим небесам». Отрыв ее гроб, дабы к ней подложить еще одного мертвеца, обнаружили ключ, источавший елей. Сие все видели ясно, кто собрался вокруг гроба.

И еще одна пришла к нам по имени Райхильт из Геммерсхайма[309], вместе со своим супругом, ставшим конверзом[310]. Она же сделалась весьма святым человеком. У нее было обыкновение читать «Confìteor»[311][312] всякую ночь напролет. А незадолго до смерти, когда она читала перед алтарем это исповедание, Сам наш Господь ответил ей: «Misereatur»[313][314]. Когда она вскоре должна была уже умереть, увидала другая сестра, что над лазаретом разверзлись небеса и оттуда спускаются три огонька в том месте, где она возлежала.

И еще была одна сестра, которую звали Альхайт фон Трохау[315]. С детских лет у нее был пророческий дух. Пребывая в миру, она сказала своей матери: «Случится так, что мой батюшка и самая красивая из сестер заболеют проказой». А однажды сказала: «Мой батюшка находится в Регенсбурге. Он проиграл всё, что имел, и велел ничего об этом тебе не говорить». Такие-то вещи ребенок говорил множество раз. О нем стала распространяться молва, и люди говаривали, что она-де пророчица.

Едва явившись в наш монастырь, она была как-то ночью восхищена и пришла в место, куда сходятся некрещеные ребятишки. А ребятишки от нее побежали и начали ее поносить. Она их спросила: «Почему вы от меня убегаете?» Они же ей отвечали: «Мы поступаем так потому, что очутились здесь из-за первородного греха, и нам больше никогда не видать очей Божьих. Но ты еще можешь сего избежать, ибо мы тебе сообщаем, что ты была неправильно крещена»[316]. Затем, через несколько дней, она лежала после заутрени перед алтарем в хоре и, будучи вновь в восхищении, предстала перед судом нашего Господа, совсем так, как о том говорится в Евангелии. Благие ангелы шли по правую сторону, а худые — по левую[317]. Ну, она и бросилась к избранным. А Господь-то наш сказал тогда ангелам: «Позовите-ка Альхайт, ей не подобает стоять одесную Меня, ее неправильно окрестили». А она возьми да скажи им: «У вас никогда не случалось скорбей из-за Бога, а у меня чрез Него они часто бывали. Не уйду от моего Господа только из-за того, что вам этого хочется». Ангелы и сказали нашему Господу: «Господи, она нас попрекнула, что у нас, мол, никогда не случалось скорбей по Твоему попущению, и не желает оттуда уходить лишь из-за того, что нам этого хочется». Тогда позвал наш Господь Марию Магдалину и говорит ей: «Скажи Альхайт, чтобы она не стояла одесную Меня». А она и Марии Магдалине сказала: «В Евангелии говорится, что Господь изгнал из тебя семь бесов[318], а я за собою не помню, чтобы когда-нибудь сотворила хотя бы один смертный грех». Тогда Господь послал святого Павла. Сему сказала она, что он был гонителем христианства[319] и что она не хочет по его воле отходить от своего Господа. Отправлял Он к ней и Петра. Этого она укорила, что он трижды отрекся от нашего Господа[320], она же так не делала никогда. И вот отправил Господь Иоанна Крестителя. Она его спросила: «Кто ты?» Он же ответил: «Креститель я, Иоанн». А она сказала ему: «Крестивший других, проклянешь ли меня? И меня окрести». Она пала ниц перед ним и обхватила его. Иоанн сорвал с нее рубашку и вылил на нее ковшик воды. Сие отчетливо видели все, кто пришел тогда в хор, что там разлита вода. И вот она поведала обо всём приорессе. И вместе они написали одному приору в Регенсбург, чтобы тот с кем-нибудь вступил в диспут[321], как следует поступить с этой сестрой. И вот, пришли в обитель братья проповедники и сказали: они, мол, читали, что крещение благодатью[322] бывает, но с ней надлежит поступить, как того требует христианская вера. Братья проповедники послали за ее матерью и спросили ее, как сестра была крещена. Родительница же сказала: «Я знаю лишь, что она была крещена очень спешно. Но здесь со мной жена, крестившая ее своими руками». Тогда спросили жену, как она сие сделала. Та отвечала: «Я всё сделала правильно, окрестив ее во имя доброго господина святого Николая». Братья проповедники взяли сестру и окрестили ее, а сами стали ей крестными. Одним же из них был брат Генрих из Аббаха[323].

Немного спустя наш Господь послал ей изрядную благодать. На Страстной седмице она была в восхищении вплоть до Великой субботы и видела всё, что приключилось с Господом нашим. Она убедилась сама, что Его бичевали, привязавши к колонне, и что из Него при третьем ударе брызнула кровь. И Он сказал ей, вися на кресте: «Возлюбленная, вот что Я претерпел ради тебя. А что терпишь ты ради Меня?»

Когда она была юной и не совсем еще выросла, наш Господь сказал ей: «Хочу наделить тебя величавым обликом, и сделаешься ты приорессой, величайшей из тех, что когда-либо были в этой обители, а равно самой блаженной из них[324]. Но Я не смогу продолжать с тобой Моей игры[325], как мог бы, если бы ты приорессой не стала». Она же сказала: «Нет, Господи, не хочу лишиться Твоей благодати!» И тогда Господь наш изрек: «Да будет тебе знамением то, что ты больше не вырастешь и что Я с тобой сотворю великие чудеса».

Она была весьма досаждаема дьяволом. Он советовал ей оставить обитель, и тогда она станет самой богатой и счастливой средь всех в своем роде. А как-то раз он явился ей в образе одной из сестер и, вызвав из хора, сказал, что она-де должна послужить кое в чем некоторым женам. Но едва она вышла из храма, как дьявол исчез. Через некоторое время она была на молитве, и он сказал ей: «Ну, довольно, довольно молиться! Когда состаришься, ничего другого делать не сможешь». Но она отвечала: «Что же, тогда у меня всё впереди».

Дьявол явился к ней ночью и хотел прочитать ей некое послание. Но тут явился ангел ее, выхватил у него это послание, стер дланью то, что в нем было начертано, и бросил его пред постелью, сказав: «Прекрасная возлюбленная, я пришел тебе на подмогу. Если бы ты услышала это послание, то тебе было бы невозможно обрести снова чистое сердце». А утром послание обнаружили. В нем всё было вытерто ангельской дланью.

Когда ей предстояло принять на себя обет послушания[326], приоресса воспротивилась этому, ибо ее отец был из числа прокаженных. Она же так опечалилась, что поспешила к распятью — его показывают и сегодня — и рыдала так горько, что ступни у нашего Господа сделались мокрыми. Тогда Он снял руку с креста, поднял Альхайт и сказал: «Подымайся, Я Сам тебе помогу принять обет послушания». А вскоре произошло вот что: Прайтенштайнер обвинил приорессу в том, что она его предала, и той пришлось нежданно-негаданно отбыть в Регенсбург, к «Святому Кресту»[327], и там задержаться. Тогда избрали новую приорессу, и та позволила ей принять обет послушания.

Однажды обезглавили одного благородного человека, который для одной из сестер был дороже всех прочих людей. Об этом было никому не известно. Альхайт отправилась к ней и сказала, что за него нужно молить Бога и что он лишен своего тела. А произошло сие далеко от обители.

Одного брата проповедника звали Конратом Айштетским[328]. Сей долгое время был духовником нашего монастыря и питал к Альхайт великую приязнь из-за ее святости. Ей была дарована благодать: когда тот читал мессу, было ли это далеко или близко, она видела в его руках тело нашего Господа. Если же он делал что-нибудь наперекор Богу, она сие открывала ему, когда он к ней приходил. И вот однажды случилось, что он явился, дабы собирать милостыню в податном округе монастыря[329]. Она подошла к нему с просьбой дать ей тела нашего Господа, а было как раз то самое время, когда конвент не должен был его принимать. Брат Конрат сказал ей: «Не могу этого сделать, но должен отправляться за милостыней. Я и так задержался». Она же ответила: «Ну, идите и увидите сами, сколько получите». Он бродил очень долго, но получил не больше, чем три раза по полпфеннига. Тут он уразумел, почему так получилось, и просил ее, чтобы она простила ему. Господь же наш сказал ей: «Я погасил огонь между тобою и им, и огню этому никогда больше не разгореться!» С этих-то она больше никогда не видала в его руках тела нашего Господа, да и больше не знала, что делает он, когда его не было рядом.

Жил один брат проповедник, и был он влюблен в одну женщину[330]. Сия же ему в своей любви отказала, и притом в самых презрительных выражениях. Он пожаловался на это нашему Господу, пока держал Его в своих руках. Находясь в хоре, Альхайт услышала это и сказала той самой сестре: «Будь терпелива! На тебя падут великие беды, я слышала, как священник пенял на тебя нашему Господу, пока Он был у него в руках».

Однажды она была восхищена в Вифанию, в тот день, когда Он воскресил из мертвых Лазаря[331]. Она сидела рядом с ними за столом и видела все блюда, которые они вкушали. А тут Андрей и говорит: «Дайте-ка этой прекрасной поклоннице посидеть подле нашего Господа». Так оно и случилось.

По благодати временами случалось, что она могла толковать сложные книги, и вовсе не хуже, чем какой-нибудь изрядно обученный поп. Когда же время сие миновало, то она уже не могла этого делать, ибо была неучена.

Альхайт была весьма утонченной особой. Из-за чрезмерной любви нередко бывало, что она многое делала, не владея при этом телесными чувствами. Как-то раз она зашла в храм, собираясь отыскать там одну из сестер, но увидала ковчежец, в котором находилось тело нашего Господа, и стала подпрыгивать, петь, бросилась навстречу ему от захлестнувшей ее радости. Если она выполняла какую-либо работу, то все ясно видели, что она трудится, лишившись всех своих чувств, ибо чувства ее были в Боге. Когда вечером, уже после трапезы, она отправлялась в сад и слышала от какой-нибудь из сестер сладостное слово о Господе, то, выйдя из себя самой, начинала скакать от дерева к дереву и прижимать каждое к сердцу. А если ее спрашивали, что она при этом имеет в виду, то она говорила: «Для меня, воистину, всякое дерево словно Господь наш Иисус Христос». Затем, направляясь в спальню, она всегда говорила: «Ах, милостивый Господи, Иисусе Христе, давай же взойдем друг с другом на гору».

Как-то случилось, что она читала стихи за оба хора. А приоресса сказала: «Ты поступаешь словно гусыня. Пой в своем хоре и оставь другой хор в покое!» Она же стала размахивать руками, думая, что она и есть гусыня, пока приоресса не сказала: «Ты не гусыня». И только тогда она оставила свое озорство.

Однажды должны были взвешивать мак, а она залезла в мерную чашу. Когда же брат велел ей выбираться наружу, она отвечала: «Не хочу вылезать, ибо вижу рядом Господа моего Иисуса Христа. Хочешь — полезай ко мне? Он такой милый, тебе, как и мне, будет на Него приятно взглянуть». Брат немного помедлил и снова сказал: «Мне нужна мерная чаша!» Она же в ответ: «Конрад, оставь-ка свой гнев, я не вылезу, покуда Он здесь у меня. Хочешь, залезай к нам вовнутрь. Я знаю точно: будь тебе так же хорошо, как мне, ты ни за что бы не вылез!» Вдруг брат воспламенился любовью, так что, разразившись плачем и воплями, бросился через ворота наружу, она же оставалась во благодати довольно долгое время, а потом уже вылезла.

У нее были брат и невестка, у которой нередко случались выкидыши. Альхайт послала за ними обоими и сказала ему: «Брат, посмотри, разве тебе не известно, что на тебе Божий гнев? Ты же знаешь, что переспал со своей тещей. Вот почему все твои дети умирают еще до рождения. Посему покайся и стань духовным лицом, и она тоже пусть станет, или пребывающий на вас гнев Божий умножится». Они прислушались к ее совету. Брат стал тевтонцем, а невестка ушла в нашу обитель. И часто случалось, что нашим Господом ей открывались как благодеяния, так и пороки людей.

Когда наступило время и ее святая жизнь приближалась к концу, она вызвала некоторых сестер и сообщила им о предстоящей ей смерти. А они ее вопрошали: «Дорогая Альхайт, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что должна с нами проститься, пока служат мессу в день святого Петра, и когда говоришь: “Если переживу день святого Петра, то в этом году не помру?”» А она им в ответ: «Сегодня миновало как раз тридцать лет с того самого дня, когда наш Господь сказал мне: “Возведу тебя на Масленичную гору и увенчаю великою славой. Во время, когда поет жаворонок, воспоешь пред Моей Святой Троицей”. И я спросила Его: “Любезный Господи, а когда поет жаворонок?” Он же ответил: “В день святого Петра, Kathedra”[332][333]. Вот почему я считала всегда свою жизнь по этому дню, ибо тогда ей наступит конец».

Была еще другая сестра, которая не поверила, что Альхайт предстоит вскоре скончаться. Альхайт пошла к ней и сказала: «Готовься, ибо умрешь раньше меня». Так оно и случилось.

Сия святая сестра почила в пятницу в полдень, накануне дня святого Петра, как во всеуслышание много раз сама говорила: «Возликуй, душе моя, возликуй, в следующее воскресенье быть тебе в вечной радости!» Когда она возлежала мертвой, то была краше и милей, чем когда-либо раньше.

Когда возвестили в било о кончине этой жены, некий голос сказал одной престарелой особе: «Сестра, ныне сидящая на соломе, достойна того, чтобы без промедления взойти к небесам». Едва взошла она в лазарет, так тотчас увидела сестру, сидящую на соломе, ее звали Рицей из Элленбаха[334]. Сия преставилась на четвертый день после сей святой Альхайт. Когда она уже почила, Господь наш сказал господину Фридриху, старому капеллану:[335] «Не подобает оставлять большого служения из-за служения малого», имея в виду, что негоже пропускать постную мессу ради «Requiem etemam»[336][337] или приостанавливать ее из-за святой Рицы.

Была одна жена, ее звали Альхайт из Херспрука[338]. В нашу общину она пришла вместе с супругом. Его звали Генрихом, и он дал конвенту изрядную сумму для возведения построек. Она служила сестрам в великой любви, и когда ей давали какое-нибудь поручение, то всё собрание радовалось. Когда ей настало время помирать, то она во всеуслышание объявила и сказала конвенту: «Любезные жены, хочу открыть вам, что в то время, когда я еще жила в Нюрнберге, упрашивал меня мой супруг, чтобы я ушла в сей монастырь, а я не желала этого сделать. Немного спустя явился мне святой Доминик в соборе Святого Себальда[339], но я и ему отказала. Затем мне явилась Мария, Мать милосердия, и молила о том же. Она торжественно обещала посетить меня вместе с Сыном своим в час моей смерти. Милые жены, оставайтесь при мне, дабы не пропустить как-нибудь, когда Он придет и будет со мною». Так оно и случилось. Оба пришли к ней и явили Свои пресветлые лики, сказав, что она — одна из избранных, что Они сотворят с ней особую милость и явятся к ней, покамест она не преставилась, еще один раз. Она поведала сестрам об этом, показала им, где Оба стояли, и открыла, во что Они были одеты. Потом она сказала женам: «Милые сестры, не пропустите Их, когда Они будут здесь снова». Произошло же всё так: накануне Пальмового воскресенья справляли день нашей Владычицы[340], наш Господь прошел среди храма, когда пели «Те Deum laudamus»[341][342], стих «Et laudamus nomen tuum in seculum»[343], и оставался внутри до тех пор, пока не закончили петь. Пред Ним преклонился целый конвент, но Он был незрим; и только Шенкин, приоресса, одна Его видела, каким Он был в тридцать лет. После «Те Deum laudamus» Он вышел из хора и направился к болящей сестре, как ей обещал. И вот, она воскликнула громким голосом: «Господь наш пришел и Его любезная Матерь Мария!» Тут все жены попадали ниц перед Ним и просили ее, чтобы она молилась [Ему] за конвент. Ну, вскоре вышла она из себя и принялась нежно беседовать с Господом нашим. Слова, коими она обращалась ко Господу, сестры слышали очень отчетливо, а Его слов не слышали вовсе. Когда же она снова возвратилась в себя, они спросили ее, помолилась ли она за конвент. И она отвечала: «Он осенил вас всех крестным знамением». На том и случилась ее блаженная кончина.

Проживала у нас одна сестра по имени Кунигунта Айштетская[344], и была она внучкой основательницы монастыря. Как-то после заутрени, когда начинало светать, она вышла из хора и тут услыхала, как капеллан читал мессу. Встав около двери на том самом месте, где каменная лестница уходила внутрь храма, она посмотрела туда, где теперь находится кухня, а тогда там стояла огромная, прекрасная липа. Все свои листья она преобразила в утренние звезды. Внизу сии были больше и краше, и так продолжалось до середины. Вверху же они изменялись, и чем выше, тем меньше и меньше становились они. Где начиналась вершина, там они сходили на нет, подобно луне, которая убывает. И все висели в своей собственной силе. Если одна из них исчезала, то на ее месте являлась другая. А когда взошло природное солнце, оно пролило свой свет на те звезды, и началось такое сверканье, что сие человеку невозможно представить. Ну, оставила она капелланову мессу и пошла под дерево. А там увидала двух птиц, сидящих на нижних ветвях. Величиною были сии словно французские голуби, да и своим внешним видом весьма походили на них. Они были чисты и прозрачны, будто сделаны из стекла для зеркал, и напоминали драгоценные камни, в которые можно смотреться. Сие видение продолжалось, пока другой раз не пробили к первому часу. Звезды исчезли, и дерево получило обратно свои природные листья. Сестра пошла к первому часу, но не могла забыть того великолепного зрелища. Едва началась тихая месса[345], ее вдруг спросил некий голос: «Хотела бы знать, что значит оное видение?» Сестра отвечала: «Да, и даже весьма». — «Оно означает, что в самом начале в этой обители проживали святейшие и наиболее благодатные люди, каких только можно сыскать. В предведении нашему Господу открыта всякая вещь: когда сей монастырь достигнет Божией благодатью своей середины, то благодать приуменьшится, но отнюдь не исчезнет. Пока сия обитель стоит, Господь наш всегда будет иметь в ней кого-нибудь, на ком пожелает явить особую благодать. Кому Он ее захочет подать, тех здесь Сам соберет. И чтобы ты поверила Моим словесам, да будет тебе знаменьем вот что: две птицы, коих ты видела, означают, что два весьма святых человека, проживающих ныне в обители, вскоре покинут вас». Прошло немного времени. Едва месса закончилась, она собралась отправиться туда, где трудилась, ей сообщили, что вот-вот умрет Альхайт из Ингельштата[346]. Да и келейница ее, тоже святой человек, почила вскоре после нее.

Ну, а теперь я вам хочу поведать об этой святой Альхайт из Ингельштата, а равно о том, каково было ее житие. Прежде чем прийти к нам, она была бегинкой. Предписанное Орденом правило, а особо молчание, она соблюдала так строго во всём, что никогда не прерывала его ни в одном месте, где надлежало молчать. Когда стояла в хоре, хорошо было заметно, что, если не кланялась, она постоянно твердила лишь: «Иисусе Христе, Иисусе Христе». Находясь средь людей, она была с ними так добра и проявляла столько заботы о них, что те, кто был рядом, благодаря ей исправлялись. Наш Господь промыслил о ней, чтобы ее обвинили, что она-де из числа прокаженных, и изгнали из монастыря. Тогда он сказал ей: «Не печалься, что тебя удалили от людей! Я Сам стану Супругом твоим». И сие Им было исполнено. Жизнь, в которой она подвизалась, была настолько святой, что едва ли такую можно было сыскать у кого-нибудь из людей. Она не вкушала ничего, кроме отвара из гороха, всякий день подвергала себя бичеванию и бодрствовала целую ночь напролет вплоть до заутрени. Если же у нее спрашивали, отчего она бодрствует до заутрени, а не после нее, она говорила: «Оттого, что до заутрени у Него нет никого, кто бы Ему послужил, а после нее у Него таких много». И вот, когда она прожила много лет в столь святой жизни ради нашего Господа, Он явился ей Сам, поведав, что желает забрать ее в вечную радость. У нее с детства была близкая подруга по имени Мехтхильта Крумпзитин. Сей тоже явился Господь наш в ту ночь и сказал: «Желаю забрать к Себе подругу твою». Встретившись утром, обе рассказали друг другу о том, что услышали. Тогда Альхайт сказала Мехтхильте: «По всему видать, что у тебя чистая душа, ибо Он с тобою беседовал точно так же, как и со мной».

Однажды ночью они вместе читали заутреню, и читали так благоговейно, что ни разу не подняли глаз. Вдруг Альхайт обернулась и очень внимательно посмотрела на Мехтхильту. Сие показалось той странным, а утром она спросила ее: «Отчего ты так пристально смотрела на меня ночью?» Альхайт отвечала: «Я отчетливо ощутила присутствие нашего Господа, и мне показалось, что Он благоволит тебе больше, чем мне. Вот отчего я не могла удержаться, чтобы так пристально посмотреть на тебя».

Когда сия Альхайт находилась уже на смертном одре, она сказала: «Я возлежу, словно в прохладной росе». Она изрекала нежнейшие и весьма сладостные словеса, и все сердца, что собрались подле нее, ими воспламенились. Тогда она в тайне от всех призвала свою подругу детства и с великим благоговением благодарила ее «за службу, которую ты мне когда-либо оказывала, и за то, что ты мной, когда я страдала, никогда не гнушалась, а также за то, что поддерживала меня с такою любовью. А теперь скажи мне, чего ты желаешь от Бога, ибо Он даровал мне, что чего бы я у Него ни попросила при смерти, то Он исполнит». Та отвечала: «Не хочу ничего, кроме того, чтобы ты Его попросила, чтобы сделаться мне совершенной». Альхайт сказала: «Открою тебе, что ты почишь не здесь, но будешь выбрана приорессой в Аурахе[347], и там же тебя погребут».

Ну, а теперь мне хочется рассказать вам об этой самой Мехтхильте Крумпзитин. Будучи на четырнадцатом году жизни, она как-то раз простерлась пред алтарем и так раззадорила чувства, что у нее через уста, нос и уши хлынула кровь. И она сказала, что впредь никогда не будет стремиться к Богу меньше, чем к работе. Сие она доказала [на деле]: сидя целый день за прялкой, она напрядала совсем не много, но, соснув ночью часок-другой, поднималась и проводила всё время в размышлениях о нашем Господе. Сия была праведным человеком, а потому немало страдала. На протяжении всей своей жизни она была подобна светильнику, и, когда стала нашей приорессой, даже внешние люди были покорены ее житием и испытывали великую любовь к тому делу, которому она себя посвятила. Его же она исполняла с великим усердием.

Когда настало время и наш Господь пожелал совершить Свое дело, как то Им и прежде было открыто, Мехтхильта была избрана [приорессой] в Аурах. Прибыв туда, она никак не могла утишить в своем сердце великого благоговения. Как-то раз ночью, стоя перед своей постелью на молитве, она вышла из себя. За ней три раза заходила одна сестра из мирянок, управлявшая странноприимным домом, с просьбой спуститься к гостям. Но та не помнила этого мира из-за божественной благодати. Тогда сестра сошла вниз и сказала о приорессе: «Она покраснела ниже глаз, наподобие розы. Наверное, выпила вина». Приоресса же узнала в духе о сказанном, утром послала за своей сестрою по плоти и сказала ей: «Выслушайте правду, которую я поведаю о себе. Когда я на молитве и немного не в себе, исполняйте мои обязанности вместо меня. Недавно из-за меня впала в соблазн одна сестра из мирянок. Она говорила скверно обо мне. Запомните нынешний день! В этот же день через год она оставит сей Орден и никогда больше в него не вернется».

Когда, будучи поборницей своего Ордена и всяческой праведности, сия жена достойно завершала свой земной путь, ей явился Господь наш и торжественно клялся, что возьмет ее из этой юдоли в вечную радость. Она же послала за своими сестрами по плоти и сообщила об этом. Те горько расплакались и просили ее умолить нашего Господа, чтобы Он оставил ее здесь подольше. Она, однако, им возразила: «Не желаю этого делать. Мое сердце так тоскует по Нему, что я не могу больше без Него обходиться». Вскоре после сего настал час кончины. Приобщившись Святых Тайн перед смертью, она сказала своим сестрам: «У меня ничего не болит, и если бы я не запрещала себе ради людей, то пошла бы, куда захотела. Затворите комнату, я покажу вам». Она встала и прошлась так же легко, как это некогда делала.

Когда ее святая душа собиралась отделиться от тела, одна из сестер увидела в духе, что душа благодарит все члены и каждый по отдельности за то, что он так верно служил Богу.

В деревне Энтенберг[348] был некий ребенок, возвещавший многое из того, что имеет свершиться в будущем. Проживал же он у одной бегинки. Сей говорил: «Тетя, я видел отверстые небеса и как туда только что вознеслась приоресса из Аураха». Та же возразила: «Нет, ты, наверное, ошибся». Но ребенок сказал: «Выйди и посмотри!» Так тетка и сделала и узнала: в это самое время та умерла, как и говорил ребенок.

Одну сестру звали Ирмгартой Айхштетской. Она была исполненным любви человеком и имела добродетель, состоявшую в том, что охотно изучала всё, относящееся к божественной службе. Пред кончиной она слегла и лежала уже второй год, у нее пошли дыры [по коже], и из них сочилась кровь. Находившиеся при ней жены, движимые состраданьем, убеждали ее молить Бога о том, чтобы Он ее освободил от таких болей. Она же говорила: «Неужто вы не можете вытерпеть то, что могу вытерпеть я? Не хочу просить Его о том, чтобы Он забрал у меня сии боли. При всех этих болях в мое сердце ни разу не закрадывалось нетерпения». И, сказав это, она как-то по-доброму засмеялась. Однажды ей сказала некая жена: «Воистину, ты терпелива: вот, одна сестра видела, как ты лежала в спальне, облеченная светом». Она же воскликнула: «Неужели сестра не могла промолчать! Я скрывала, что сподобилась великой благодати, ибо узрела Святую Троицу в образе трех Лиц. Сии преобразились в единое Лицо. Видела и Владычицу нашу Марию, как она держала у себя на коленях Господа нашего. Оба сказали, что обойдутся со мной так же милостиво, как и с другими. И я уразумела сие так: Он хочет поступить со мной так же милостиво, как с прочими святыми девами. Сего мне вполне достаточно». После этого она почила в Бозе, а потом явилась и сказала, что вскоре взошла к небесам. А то, что ей предстояло претерпеть, она предсказала задолго, говоря: «Я еще буду лежать, подобно агнцу».

Одну сестру звали Гедраутой фон Хаппург[349], она была весьма набожна, строго держалась правила Ордена и была праведным человеком. Как-то ее попросила одна из подруг детства, чтобы она поговорила с ней по окончании вечерней молитвы. Но сия отвечала: «Найдется ли такой человек, ради которого я прервала бы молчание после вечерней молитвы?»

Если она не молилась, то вдохновенно рассуждала о Боге. Если была с мирскими попами либо среди незнакомцев, то беседовала с ними о Боге столь сладкоречиво, что те начинали рыдать.

В тот год, когда померла, она всякую ночь поднималась и пела зычным голосом. Если сестры спрашивали у нее, отчего она поет во сне, она отвечала: «У меня ликует душа, ибо к ней приближается вечная радость». Когда приблизилась смерть, она послала за женами и сказала: «Милые детки, нынче я узрела во сне, что ко мне явился некий юноша удивительной красоты и сказал, что меня вызвал к своему двору некий Король и мне пора собираться в дорогу. Я ему возразила: “Прошло много лет, как я оставила двор и разучилась правилам вежества, да и нет у меня красивых нарядов”. Он отвечал: “Не заботься об этом, тот Король, к чьему двору тебя пригласили, сможет тебя хорошо обучить и даст тебе прекрасные платья”. Благодаря этому сну я уразумела, что должна умереть. Уложите же меня в лазарет». Когда она туда шла, то по дороге увидела яблоню, та удивительно красиво цвела. Гедраута сказала: «Дайте мне немного постоять под деревом». Вдруг она принялась горько рыдать и сказала: «Ты была еще недавно сухой, а теперь столь прекрасно цветешь. Я же так долго в монахинях, а всё никак не исправлюсь!» Затем она приобщилась Святых Тайн и упокоилась с миром.

Одну сестру звали Альхайт из Гриндлаха[350]. Сия была некоторое время перед смертью больна, а когда умерла, то явилась одной надежной жене. Та спросила, как с ней обстоят дела. Альхайт отвечала: «Ныне я в Царстве Небесном, и сквозь меня светит Святая Троица, наподобие солнца. Я стала подобна некоему образу, проглядывающему через кристалл. Так сияет во мне Божество. Сию благодать я заработала тем, что мое сердце было во всякое время с Богом».

Одну сестру звали Хедвигой Регенсбургской, она была весьма и весьма престарелой. Сия хотела избежать [пения в] хоре, ибо ничего в нем не смыслила. Тогда ей сказал некий голос: «Ступай в хор, здесь снаружи ты разумеешь так же мало, как и внутри». Тогда она возымела столь большую любовь к хору, что стала его ревностно посещать, как бы больна ни была. А однажды меж двумя звонами, когда созывали к заутрене, ей явился Господь наш, каким Он был в тридцать лет. А она сказала Ему: «Возлюбленный Господи, мне теперь нужно читать заутреню».

Однажды во время коллаций[351] она стояла в хоре, конвент между тем сходился к вечерней молитве. И тут все заметили, что ее сердце светится сквозь одеяние, наподобие солнца, как бы через стекло.

Когда Хедвига была еще бегинкой в миру, король Конрад дал своим ратникам власть над женами в духовном чине[352]. Она находилась в нужде и опасности, бежала, ибо опасалась за свою честь, а в сердце у нее запечатлелись такие слова:

К сим чистым людям обращается Христос:

«Суженая, ты должна любить Меня,

Я тебя превыше ангела вознес

и желаю, чтоб ты поняла,

что Я принял смерть ради тебя,

а для ангела б не поступил так Я»[353].

Эти самые слова так пришлись ей по сердцу, что впредь она напевала их снова и снова, если хотела порадовать себя, вспоминая о том, как оными словами Бог утешал ее в скорби.

Прежде чем скончаться, сия Хедвига хворала, однако в болезни была весьма терпелива. И вот случилось, что как-то в день Сретения, когда конвент был на процессии[354], ей явилась Владычица наша Мария — вместе со своим возлюбленным Сыном, сия участвовала в ходе вместе с общиной. Затем она приблизилась к постели Хедвиги и прорекла: «Готовься, скоро отыдешь в вечную радость. Там Мы, я и мой Сын, воздадим тебе за всё, что ты выстрадала за Нас». Через несколько дней после этого она умерла. Но, прежде чем упокоиться с миром, поведала об этом одной женщине, бывшей у нее келейницей.

А одну сестру звали Димут Нюрнбергской. Сия была тою самой, что жила среди первых сестер и никогда не была в восхищении[355]. За всю жизнь Бог так и не сподобил ее особенной благодати. И, однако, она была святым человеком, как в жизни, так и в том, что касалось орденского устава: в бдении, посте, в молчании и молитве. Когда она должна была уже вот-вот умереть, то повторяла нам снова и снова, как следует угождать Богу. Сия испытывала столь великое томление по телу нашего Господа, что, когда его проносили чрез лазарет и собирались дать какой-нибудь другой жене, она не могла удержаться и громким голосом вопила: «Увы, дайте же его и мне!»

После своей кончины она явилась одной из жен в свете и без всякого серого цвета, ровно так, как ходила прежде в орденском облачении[356]. Та принялась ее уговаривать, чтобы она ей поведала, что с нею случилось в последний час. Димут сказала: «Со мною всё благополучно, и слава Богу, что я когда-то родилась человеком. Бог даровал мне при кончине три сугубых благодатных дара[357]. На меня снизошел Святой Дух в образе великого пламени, и я подумала, что комната вот-вот загорится. Посему я сказала некоторым сестрам, — и Димут назвала их: — “Не погасите ли его?” Второй же дар был таким. Когда я маялась по телу нашего Господа, явился святой Мартин в образе епископа. Он был в роскошном епископском облачении и преподал мне в последний мой час тело Господне. А третий дар заключался в том, что моя душа беспрепятственно и безо всякой заминки взошла из моих уст к небесам, и весь мой путь был увешан горящими лампадами, как о том написано в легенде о святом Бенедикте»[358]. Вопрошавшая сестра раньше об этом ничего не слыхала. Она спросила, следует ли ей молчать об услышанном. Но Димут отвечала: «Ты должна об этом рассказать. Я для того и вернулась, чтобы возвеличилась слава нашего Господа». И пока вечером по ней пели вечерню[359], той сестре явилось в духовном видении, что наш Господь указывает на Димут ангелам и святым со словами: «Посмотрите, на земле у Меня было еще одно сердце, которое воистину любило Меня».

Другую сестру звали Бертой Макерин Нюрнбергской. Она болела уже задолго до смерти, и болезнь ее сопровождалась многими болями, хотя расслабленной она не была. Когда ее предупреждали о близкой кончине, она всегда говорила: «Я не умру ни за что, если только не придет царь Давид и не извлечет звуками арфы мою душу наружу». По наступлении времени, когда Бог восхотел положить ее страданьям конец, она после вечерни послала за приорессой, чтобы та поскорей приказала ее соборовать. Но все жены были против этого и говорили: «У тебя нет никаких признаков скорой кончины, ты нередко чувствовала себя много хуже». Берта, однако, не хотела оставить того, что затеяла, и ее пришлось соборовать, она же сказала племяннице: «Оставайся сегодня со мною и не ложись спать». Так та и сделала и сидела подле нее, а Берта с нею беседовала, и притом очень разумно (с нею такое бывало время от времени), особенно же о том, как ей довелось пострадать. Когда наступила полночь, она воскликнула: «Благо мне, что я некогда родилась человеком! Я слышу самое сладостное бряцание струн, какое едва ли когда-нибудь доводилось услышать хотя бы одному человеку. Я умираю, молитесь обо мне!» Спустя немного времени, когда конвент читал заупокойную[360], она преставилась.

Некую сестру звали Гует из Дитенхофена[361]. Она пришла к нам вместе со своею сестрой из «Святого Креста» в Регенсбурге[362]. Сия была очень набожным человеком. А незадолго до ее кончины перед нею в образе малого Дитятки играл наш Господь и обещал поступить с ней по Своей милости. Вскоре после этого она умерла.

Другую сестру звали Альхайт Ортлибин Нюрнбергской. Однажды ночью она забрела в спальне не туда, ибо огонь был погашен. И тут ей явился Господь наш в великом сиянии и Сам отвел ее в келью. Он беседовал с ней весьма милостиво и хотел сделать ей много добра. И тогда она спросила Его: «Господин, кто же ты?» А Он ей в ответ: «Меня зовут Rex regum et dominus dominancium; Я — Царь царей и Господь господствующих».

Пребывая в послушании, она испытала много скорбей и из-за этого стала очень больной, хотя, хворая, болей не испытывала. И вот, когда Бог захотел прибрать ее к Себе, ей явился святой Иоанн Креститель и сказал: «Сообщаю тебе о Господе нашем Иисусе Христе, что Он даровал тебе обетование вечной жизни. Сей воздаст тебе за всё то, чем ты Ему некогда послужила. Твоя матерь, твои брат и сестра дожидаются тебя с великим нетерпением». На том и почила она блаженной кончиной.

Они привели с собой двоих ребятишек из Нюрнберга[363], где их подобрали. Им не было еще и десяти лет. Одного ребенка звали Альхайт. [Впоследствии] она служила долгое время регентшей и стала человеком, украшенным всяческими добродетелями. Кроме того, сия ухаживала за всеми больными на их больничных ложах. И чем больше они были перемазаны нечистотами, тем более охотно она им прислуживала. Когда она умерла, одной сестре явилось в духовном видении[364], что над ее гробом стоит наш Господь, каким Он был в тридцать лет, и говорит: «Внемлите, здесь лежит возлюбленная [Моя]».

А другую звали Ейт. Перед кончиной она была отделена от людей. Ей-то как раз и прислуживала упомянутая выше Альхайт, пока и сама не обессилела от болезни. Когда прекратилось сие верное служение, Ейт ослепла и не имела больше никакого плотского утешения. И тогда перед нею стали играть и всячески ее ублажать сверх всякой меры прекрасные дети. Ученые же люди полагали, что то были ангелы и они-де утешали ее, ибо у сей была отнята всякая радость.

А одну сестру звали Мехтхильдой фон Найтштайн, она прибыла к нам из двора графа фон Хирцберг[365] и стала усердной служительницей Божией. Сия проводила всякий день в молитве и плаче, прося Бога о том, чтобы Он даровал ей благую кончину. И Бог ее просьбу уважил, послав ей блаженный конец. После смерти она возвратилась и поведала, что Бог-де даровал ей безмерную награду за то, что она оставалась верной нашей общине, а особо за то, что ей довелось претерпеть в должности приорессы.

У нее была племянница, которую звали Софией фон Найтштайн. Она умерла прежде своей тетки, на двадцать четвертом году жизни, будучи человеком в самом расцвете сил. Когда сия лежала на смертном одре, то оказалась в восхищении. Вернувшись в себя, она изрекла: «Я была на том свете, увидела и услышала столько, что, проживи я еще пятьсот лет, не сумела бы поведать всего, что узнала». И тогда воспела она некое песнопение, которого никто не разумел, кроме последнего слова, а слово это было «Мария». Потом она сказала: «Мне открылось, что я — одна из спасенных, а раньше не знала об этом». На другой день она умерла, а испуская последний вздох, воспела слова: «Salve regina[366], славься, Царица», и пропела их сладостным голосом. Будучи мертвой, сия явилась одной из сестер, достойных доверия. Она сказала той, что когда затянула «Salve regina», то явилась Владычица наша Мария в фиолетовой мантии, а вместе с нею святая Агнесса[367] и множество дев. Едва наша Владычица подняла край своей мантии в направлении недругов, все они бросились прочь. Сию благодать София стяжала благодаря Псалтири, которую прочла стоя в течение дня, хотя при этом три раза падала на пол, поскольку несла в себе смерть. На восьмой день после того она умерла, в день Владычицы нашей Марии.

Одну сестру из мирянок звали Ейт из Унцельховена[368]. Долгое время сия была у нас экономкой. Ее стараниями конвент имел беспечальное житие — уж очень усердной была она во внешних делах. У нее часто бывало искушение уйти из Ордена. Однажды конвент принимал тело нашего Господа. Она же не принимала его, но решила обойти весь монастырь и вдруг увидала, что над крышей хора парит огненное колесо. Она подумала: «А не от Бога ли это видение? Дай-ка я зайду в хор и всё там разузнаю». И вот, едва она вошла внутрь, как тотчас увидела, что с неба в потир нисходит труба, и по этой трубе в него спускается святость[369]. А еще она увидала, что облатка в ладони священника стала малым Дитятей. Священник же преподает Его женам, и по отношению каждой из них Дитя ведет себя так, какова она в жизни: с одними нежно и мило, а с другими не так.

А одну сестру звали Райхгарт. Сия была родной сестрой основательницы монастыря и пришла в нашу общину [несколько позже]. Она была черной монашенкой[370] и была сведуща в высоких искусствах. Придя к нам в монастырь, она предалась с великим усердием храмовой службе и усердно ходила тридцать лет в хор, не пропустив ни единого дня. Тридцать лет она обходилась без мяса, редко ходила в баню, усердно постилась, бодрствовала всякую ночь после заутрени и, по причине великого благоговения, читала не больше трех «Ave Maria». Первую «Ave Maria» читала за нашу обитель и за всех добрых людей, вторую «Ave Maria» — за всех согрешивших, а третью «Ave Maria» — за души в чистилище. Всю свою жизнь она была праведным человеком, но наш Господь никогда не творил с нею особенной благодати вплоть до того времени, когда ее житие приблизилось к завершению. Как-то раз после заутрени лежала она распростертая в хоре пред алтарем. Тут явилась ей наша Владычица, за руку она вела своего Сына Иисуса Христа — Дитя лет десяти от роду. Сей сказал ей: «Восстань, возлюбленная Райхгарт!» И вот, когда она подымалась, наш Господь взял ее за подбородок и изрек: «Время настало, готовься. Твои брат и сестра дожидаются тебя с великим нетерпением. Ты приглашена к вечной трапезе, Я воздам тебе за всё, чем ты Мне послужила». На том самом месте она и почила и сподобилась блаженной кончины. Через несколько дней она возвратилась и поведала, что взошла к небесам не без препятствий. Ее чистилище было на зеленом лугу.

Одну из сестер звали Анной из Вайтерсторфа[371]. Сия была ревностной служительницей Божией, усердно подвизалась на разных поприщах, прилежно трудясь на всяком из них. Она была лекаршей, претерпела из-за этого немало невзгод, но сии страдания были безвинны и вовсе не заслужены ею. Когда страдания миновали, она сказала себе, что ни за что больше не станет занимать видных должностей. Так она говорила в великой печали, бывшей у нее из-за этих связанных со службой несчастий. Через некоторое время, незадолго до Рождества, епископ Николай Регенсбургский[372] уведомил нас, что на праздник пожалует к нам в монастырь. Как она обрадовалась, когда мы получили это известие, прочие жены сему весьма удивлялись. Она же встала и этак обернулась. А потом, после Пасхи, в день святого Иоанна[373] преставилась. Когда перед смертью ее по христианскому обычаю причащали, она сверх всякой меры просветлела и без конца повторяла: «Мне вовсе не плохо. Подле меня есть некто, кому хуже, чем мне». Затем она послала за сестрой Агнессой фон Прайтенштайн, позже ставшей приорессой[374], и сказала ей: «Желаю поведать тебе, что Господь сотворил со мной по Своей милости». Та спросила ее: «Скажи мне, отчего ты так возвеселилась, узнав, что к нам приедет епископ?» Анна ответила: «Меня охватила великая радость, ибо я услышала пение ангелов и слышу его по сей день». И сказала: «То, что я всегда аккуратно подымалась к заутрене Владычицы нашей, случалось оттого, что она мне при этом являлась и прижимала меня к самому сердцу». А еще сказала: «То, что я охотно оставалась в старой капелле и ночью, и днем, случалось оттого, что мне в ней являлась наша Владычица вместе с Сыном своим Иисусом Христом и творили мне великую благодать. То же, что со мною был милостив святой Лёйпрехт[375], случилось оттого, что я увидела, как он стоял в церкви на своей гробнице». (Сия гробница была наполовину закопана в пол, а наполовину возвышалась над полом. Тем же образом он явился и капеллану.) Имея на себе погребальное облачение, он сказал Анне: «Погляди, в этом облачении я был безвинно убит. Запомни, сия гробница — моя». [Еще же сказала она:] «Когда епископ Николай Регенсбургский хотел преподать нам нашего Господа, я увидала, что перед ним входили в врата, ведущие в хор, три Господина прекраснейших видом. И хотя они входили все вместе, из них получился, однако, один Господин». Только тогда дошло до нее, что это была Пресвятая Троица. И едва епископ благословил тело нашего Господа, она узрела, что облатка вдруг превратилась в Дитя. А когда он давал Его женщинам, Дитя по отношению к каждой вело себя так, какой та была в своей жизни, с одними Дитя было очень приветливо, с другими же нет. «Я слышала, как ангелы без умолку поют респонсорий “Summe trinitati”[376] и дивно распевают на три голоса “Kyrie eleison”[377][378]. Сие песнопение звучало столь восхитительно, что внимать ему было выше человеческих сил». А затем она сказала: «Позовите ко мне кого-нибудь, у кого долгая память»[379]. И сказала: «Знайте же, милые жены, что я всякий день слышала пение ангелов, начиная с Рождества и поныне, — то бишь до следующего за Пасхой дня святого Иоанна Евангелиста[380], в который она и преставилась, — и что если я бывала в беспамятстве или оцепенении, когда вы ко мне обращались, так это случалось из-за того, что я тщательно вслушивалась в то, что они пели. Господь наш и Его матерь Мария поступали со мной по своей милости и в капелле, и в келье. Когда мне приказали трудиться в погребе, я была очень удручена. Но в келье мне явился Господь наш с пятью ранами, каким Он был во время крестных страданий, и сказал мне: “Гляди, возлюбленная, вот что Я претерпел ради тебя, а что Ты терпишь ради Меня? Будешь в этом послушна, а больше ни в чем”. Я было подумала, Он имеет в виду, что у меня-де не будет других послушаний, Он же намекал мне на смерть. Когда я отправилась на мессу Моосбуржца, ибо там получали великое отпущение грехов[381], наш Господь явился мне таким, каким Он был в тридцать лет».

Когда Анна лежала при смерти и, как нам казалось, не замечала ничего из того, что есть в этом мире, она была удивительно хороша собой. Мы спросили ее: «Каким был Сей, Иисус из Назарета, когда ты Его видела?» И она Его описала. По ее словам, Он был могучим и величественным Господином[382]. Когда настали последние мгновения жизни, вид у нее сделался ужасным. И одной из сестер, стоявшей в это время на молитве, некий голос сказал: «Пойди к сестре, она лежит в великом борении». Едва та к ней пришла, она умерла.

После кончины она явилась той же сестре и поведала ей, что между нею и Богом имеется еще кое-что, но она в этом покуда не принесла покаяния. Потому ей и приходится лицезреть лукавого духа. Он там заставил ее поплатиться за то, в чем она вовремя не раскаялась.

Одну сестру звали Элс фон Зессенхам[383]. Сия родилась высоко в горах и имела супругом своим одного из служащих баварского герцога. Супруг потерял свое тело, она же явилась в наше собрание и стала доброй женщиной. Когда сия пробыла в обители уже достаточно времени, наш Господь спросил у нее: «Элспет, зачем ты ушла на чужбину?» Та отвечала: «Господи, ради Тебя». Он спросил другой раз: «Элспет, зачем ты ушла на чужбину?» Та отвечала: «Господи, чтобы быть и стать к Тебе ближе». Он же сказал: «Ты нигде не будешь Мне ближе, чем в этом конвенте».

Как-то раз она узрела в видении, что пришла в какое-то дивное место, а там была некая прекрасная Дева. И вот явился Господь наш Иисус Христос в образе милого Дитяти и, не преставая, играл с этою Девой. Элс захотелось увидеть, улыбнется ли Ребенок и ей. Она прямо-таки воспылала горячим желанием, а Он ей так и не улыбнулся. После такого видения ее сердце погрузилось в печаль и пребывало в печали денно и нощно. Ей стало казаться, что Он-де ею пренебрег оттого, что она была вдовая и что Он не хочет с ней поступать по Своей милости. Тогда-то Он явился ей в другой раз и сказал: «Разве не может Дитя, прежде чем дарует тебе благодать, приласкаться к Своей Матери и с ней поиграть?» И лишь тогда ее покинула скорбь.

Перед смертью она сильно болела. Тут некий голос сказал ей: «Чего тебе хочется больше: умереть ли постом в день нашей Владычицы или же в Великий пяток?»[384] Она отвечала: «По мне, так лучше помереть в Великий пяток». Так оно и случилось. За четыре дня до кончины ей явился Господь наш. Он милостиво беседовал с ней и поведал, что хочет, чтобы она позабыла всё то, что некогда претерпела. И вот в Страстную пятницу она умерла.

А одну сестру звали Альхайт. Сия проживала на нашем подворье, была бегинкой и была добрым человеком. Обычно она слушала мессу с великим благоговением, и ей было открыто грядущее. Перед смертью она ослепла и не хотела больше ходить на собрание общины[385]. Но голос сказал ей: «Не оставляй сего из-за зрения, ходи туда».

Когда пришло время и Господь восхотел положить ее жизни конец, она лежала в великом благоговении и пела слова:

Радуйся, Сиона дщерь,

для тебя благая весть,

ты воспеть должна теперь

по веленью сердца песнь.

Стала Божьим ты ларцом,

просияй скорей лицом,

позабудь о всём плохом.

В хороводе закружись,

прекрасным детям покажись.

Ликовать, размышлять,

ликовать, умом воспарять,

ликовать, созерцать, ликовать,

сердцем принимать[386].

Эти слова она неустанно пела пред смертью, а особенно в тот день, когда умерла, и за день до того. И она их пела столь долго, что можно было успеть прочитать семь псалмов[387].

Одну сестру звали Кристиной из Корнбурга[388]. Сия была усердной служительницей Господа нашего Иисуса Христа и испытанным другом конвента. Она прилежно посещала хор, ревностно подвизалась во всём, относящемся к хору, а равно в учении, молчании и всех установлениях Ордена. Она была праведным человеком и немало страдала из-за некоторых вещей, хотя имела здоровое, крепкое тело и служила Богу с великим усердием. Прежде она изучала некое утонченное искусство и благодатью Божией сподобилась того, что во время застольных бесед толковала большие и сложные книги[389].

Когда пришло время и Господь наш захотел прекратить ее скорби, Кристину поразила тяжкая хворь. Она приготовилась, ибо думала, что скоро наступит конец. Болезнь, однако, длилась два года. Всё это время она лежала в великих телесных страданиях и в великой же радости, божественном ликовании, как какой-нибудь человек в опьянении. Она ведь и впрямь была опьянена тем кипрским вином[390], что подают в стране ангелов. И сие проявляла она в бурном неистовстве, часто поднимаясь как днем, так и ночью и громким голосом с великою сладостью напевая имя Иисуса Христа. В это время, на Рождество, ей явилась наша Владычица вместе со своим возлюбленным Сыном и с немалой любовью утешала ее, говоря, что вознаградит ее великой радостью за все те страдания, которые ей довелось претерпеть. А немного спустя, в Богоявление[391], на нее снизошел небесный свет, который видела не только она, но и прочие сестры, они же — свидетели этому. Она была во внутреннем восхищении и еще раз узрела Владычицу нашу с ее Чадом во славе и как три Царя ей приносят дары[392]. Затем, когда было освящение нашего храма, после рождества Владычицы нашей[393], она приняла в час первый нашего Господа и, придя в себя, изрекла: «Увы, если бы болезнь позволила мне рассказать вам о тех чудесах, каковые сотворил со мной Бог, которые я увидела и услышала, то об этом толковали бы целых тридцать обителей». Во время мессы Всем святым[394], ночью, ей явился святой Иоанн Креститель, ибо среди всех угодников сей был у нее самым любимым. Он пришел в столь ярком сиянии, что осветились комнаты, и обратился к ней со словами утешения: «Скоро я снова вернусь с великой радостью и награжу тебя за все те труды, которыми ты мне послужила». Она же сказала: «Увы, увы, отчего ты оставлял меня так долго в страдании? Я от тебя этого не ждала». Сию радость она не могла утаить и воскликнула пронзительным голосом, так что проснулись все спавшие в лазарете. Позже, когда пели мессу святому Мартину[395], явилась святая дева Агнесса в великом сиянии и со многими девами и сказала ей: «Радуйся, время настало, Бог позволит забыть тебе то, что тебе довелось выстрадать». Ибо среди прочих дев сия дева была у нее наиболее любимой.

Пятнадцать лет ее мучило искушение. Ей часто казалось, что она из числа тех, кто погиб. В канун Благовещения[396], лишь встала она на молитву, на ум ей пришли такие слова: «Всякий, кто о чем-либо просил нашу Владычицу и говорит, что она отказала в просьбе ему, воистину лжец. Она никогда не отказывала ни одному человеку, если только ее молили с надлежащим усердием». Еще же ей запали такие слова: «Благо всем тем, кто доверился Богу». И она тотчас столь полно доверилась Богу, что с тех пор крепость Божия у нее умножалась всё больше и больше в сравнении с тем, что было доселе. Перед кончиной сия рассказала: с нею-де нередко случалось, что, приняв нашего Господа либо стоя на молитве, она так насыщалась изобилующей благодатью, что становилась подобна бочонку, полному сладкого пития.

Когда пришло время расставаться с сим миром, некоторые из сестер увидели в духе, что ее душа благодарит все члены тела за то, что они старательно служили Богу. Тогда явился Господь наш Иисус Христос и Его любезная Матерь со всем небесным воинством. Она же сказала: «Господи, желаю только с Тобой!» С тем и отправилась она в вечную радость, без всякой скорби и безо всякой помехи. Это открылось после ее кончины некоторым особам.

Одну сестру звали Петерс из Биркензее. Сия долгое время была приорессой[397] и в послушании претерпела немало скорбей. Перед смертью она три дня просидела в келье. И тут явился наш Господь в образе Дитятки. Он был несказанно прекрасен и играл перед нею. Она спросила Его: «Милое дитя, есть ли мать у тебя?» Тот ответил: «Да». Она спросила опять: «Есть ли отец у тебя?» Тот ответил: «Да, мой отец был всегда». И тогда она сказала: «Так вот Ты Кто, Иисус Христос». Он ответил: «А ты — чадо вечного Царства!» После этого она почила праведной смертью.

Другую сестру звали Утой Регенсбургской. Сия исполняла многие должности и посредством того претерпела немало скорбей. Свои обязанности она выполняла с немалым прилежанием. Перед кончиной ее посетили тяжелые хвори, однако и в них она пребывала в неизменном благоговении, так что даже слышала, как ангелы воспевают церковную службу. Тогда она испытала непомерную радость и разразилась ликованием. И все бывшие рядом видели это. Когда же сия принимала нашего Господа, то делала это с такой великой любовью, что всем, кто при этом присутствовал, послужило оное к исправлению.

После кончины ее наш Господь сказал о ней одной из сестер: «Сия следовала за Мной в меру своих сил в подлинном послушании. Так как она никогда не могла делать большего по причине болезни, Я с ней никогда не разделялся».

Одну из сестер звали Димут Эбнер Нюрнбергской. Шел уже шестьдесят шестой год, как она находилась в обители, усердно служа Богу, особенно же сугубой молитвой, и с юных лет занимая в обители самые важные должности. Она была еще совсем молодой, когда ей явился на Пасху Господь наш. При Нем находилась Мария Магдалина, и она слышала и видела всё, что случилось между ними обоими[398]. Впоследствии она рассказала, что много лет назад Господь наш сотворил ей великую радость Своим воскресением.

Когда ей было лет тридцать, наш Господь открыл ей, что охотно поручил бы ее святому Иоанну Евангелисту и святому Мартину, добавив: «Если бы у Меня был кто-нибудь, милый Мне и любезный, то Я бы тому поручил Мою Матерь[399] и поручил бы тебя». Сия стяжала изрядное утешение от Иоанна Евангелиста. Она поручила его всем своим присным, так что те много послужили ему, как и святому Мартину.

Также она получала великую отраду от ангелов и говорила, что запросто узнает своего ангела среди тысяч других. Как-то раз, в день Всех ангелов[400], она услыхала, что ангелы поют респонсорий «Те sanctum dominum»[401]. Дойдя до стиха «Херувимы»[402], они принялись его распевать на три голоса, и стих зазвучал так сладостно, что слушать его не хватало человеческих сил.

У нее было обыкновение всякий день возносить пару молитв святому Гервазию. И тогда ей явился его брат Протасий[403] и сказал ей: «Почему бы тебе немного не помолиться и мне? Я столь же высоко в небесах, как и он. Молись-ка и мне». С тех пор она стала молиться также Протасию.

Еще же сия восхищалась в земной парадиз[404] и нередко говаривала, что знает-де, как там всё устроено, не хуже, чем в [нашей] обители. Она повстречала Илию и Еноха. Они с ней беседовали и показывали ей чудеса, бывшие там. Еще она видела такие деревья, которые имели с одной стороны зрелые плоды, а с другой — только цветки. На некоторых деревах были плоды, еще не созревшие полностью. Те же плоды, что опали довольно давно, были так свежи, словно опали только сейчас. Она видела в раю одну из сестер, умерших в нашей обители. И она спросила у той: «Ты разве еще не на небесах?» Та отвечала: «Нет, почему же, я там». — «Что тогда ты делаешь здесь?» — «Меня послал сюда Бог, ради твоего утешения». — «Ах, вот оно что! Ну, тогда расскажи мне что-нибудь о Его красоте». Та отвечала: «Не вопрошай меня о Его красоте, спроси лучше о Его милосердии. Если бы все листья, каковые когда-либо выросли, и все травы, каковые когда-либо вырастут, — если бы столько было учителей из Парижа, то они и тогда бы не могли полностью изъяснить и вполне описать милосердие, которое обретается в Боге, а особенно милосердие, каковое Он обнаруживает при кончине людей... Но я попробую указать на подобие, чтобы поведать тебе о красоте нашего Господа, хотя это подобие и Его красота имеют общего столько же, как белое с черным. Представь себе храм из чистого, кованого золота. Его озаряют сто солнц, и каждое в семь раз краше и ярче, чем оно есть и освещает золото ныне. Да, блеск был бы великий, но и он не был бы похож на малую толику той красоты, какая обретается в Боге».

Она всякий день созерцала страсти нашего Господа. Когда сие созерцание причиняло сугубую боль, ей приходило на память то или иное [связанное с Его страданьями] чудо, и она размышляла о том, сколь велика в небесах радость святых благодаря Его ранам. Она восхищалась и в небеса, где созерцала нашего Господа, восседавшего в славе и великом достоинстве. Видела раны Его на руках и ногах, а также ту рану, что была у Него на боку. Раны озаряли всех и изливали свет как в Пресвятую Троицу, так и на всё небесное воинство. И хотя в небесах не было радости большей, чем о Его ранах, великой радости там всё же было достаточно. И тогда наш Господь сказал ей: «Поразмысли-ка, Димут, по силам ли будет тебе вынести вид Мой? Сейчас ты видишь Меня как бы через какую завесу, потом же, когда Ты узришь Меня в зерцале Моего Божества <...>»[405].

В другой раз, во время благоговейной молитвы, она была вновь восхищена в небеса и узрела нашего Господа, осиянного светом: от Него без перерыва исторгалися искры[406]. Видом своим они были больше и краше естественных звезд, особенно три, сиявшие ярче других и отбрасывавшие свет вспять в Божество. И Он позволил ей уразуметь, что сии светы суть души. Он посылал их из Своего Божества в тела человеков. Три же особые суть человеки, посредством которых Он восхотел совершить особенные чудеса: «От сего взгляда назад должна возрастать их тоска по Мне больше, нежели у прочих людей. Одна из сих душ — у тебя».

Перед кончиной ее истязала мучительная болезнь. И тогда узрела она нашего Господа, распятого на кресте, Он сказал ей: «Уподобься в страдании Мне, насколько сумеешь».

Однажды, за семь недель до кончины, сия была в восхищении, и думали, что она вот-вот помрет. Придя в себя, она сказала дочери своего брата: «Не приводи ко мне больше людей и не принуждай меня есть больше того, сколько мне нужно». Впредь она питала себя скудной пищей лишь ради поддержания тела и говорила: «Мне известно то, что должно произойти через двадцать лет, и особенно то, что после меня погибнет много людей»[407]. Так оно и случилось.

Она часто произносила такие слова: «Я имею Бога в таком изобилии, что если бы целый мир имел Бога в таком же количестве, то он Его имел бы в достатке. Великое чудо, что Бог живет во мне целиком! И удивительно то, что сердце во мне не расторгнется!»

Тогда же ее умоляли, чтобы она поведала что-нибудь о дарах благодати[408], в каковой пребывает. Она же сказала: «Я была вознесена в небеса и видела истечение Божества[409], коим Сие истекает в ангелов и в святых. Об этом невозможно поведать — ни для меня, ни для кого из людей». А потом сказала: «Если бы болезнь позволила мне говорить, то я поведала бы вам о Царстве Небесном немало чудесного». В день же Всех святых[410] сказала: «Со мною было немало святых и целое воинство ангелов». Ее спросили, узнала ли она кого-нибудь из святых. Она сказала: «Да, некоторых из них».

А вот что видела одна из сестер: перед своей кончиной сия лежала в небесном свете. Она сподобилась блаженной кончины в девятый день после дня Всех святых.

Одна сестра долгое время просила нашего Господа об одном деле, а именно, чтобы Он ей дал знак того, что Димут взошла к небесам, и [умоляла Его], чтобы Он исполнил ее просьбу. А вот что случилось в ту самую неделю и в тот самый день, когда Димут умерла. Сия явилась одной из сестер, и та спросила ее, как обстоят с ней дела. И она отвечала: «Со мною всё благополучно. Я наслаждаюсь Божеством столь полно, душа же моя так веселится и так радуется с Богом, что да славится Он, ибо никогда не избавлял меня от страданий, которые меня посещали. Моя болезнь просветлила меня, и моя слабость укрепила навеки». И сказала той самой сестре: «Да воздастся тебе благом за то, что ты мне служила! Если бы весь этот мир состоял из червонного золота и ты могла бы им наслаждаться столько, сколько хотела, то ты не пожелала бы его вместо награды, которую Господь наш даст тебе за твою службу».

Одну сестру звали Анной Фортлин Нюрнбергской[411]. Сия была верной служительницей Божией и имела больную сестру, за которой ходила с немалым терпением. Она исполняла с великим усердием самые тяжкие должности, к тому же была возлюбленной [Богом] страдалицей, носила на себе власяницы и часто проливала кровь ради любви к нашему Господу.

Если кто-нибудь несет на себе Божие бремя, то Он тому его с удовольствием делает сладким и легким[412]. Так случилось и с этой доброй женой. Когда ей исполнилось всего четырнадцать лет, ей явился Господь наш, каким Он был по воскресении в Пасху. Сей дар милосердия Божия Он сообщил таким образом, что вплоть до ее смерти не прошло ни одной Пасхи, чтобы Он не посылал ей каждый раз какой-нибудь особенной благодати.

В ночь праздника Всех ангелов[413], когда пели заутреню, узрела она в духовном видении вот что. Едва воспели антифон «Factum est silencium»[414][415], явилось великое множество ангелов в белых облачениях. Они стояли подле собравшихся сестер и тянули столь сладкую песнь, что слушать ее было выше человеческих сил.

А однажды, во время вечерней молитвы, пришел к ней Господь наш, каковым Он был в тридцать лет, и явил чудесный Свой лик, из-за этого ей было невыразимо сладко на сердце.

Немного спустя, в Христову ночь после заутрени, она простерлась пред алтарем и узрела, как на жестком сене лежит милый Младенчик. Его нежное тельце было изъязвлено, и на нем виднелись алые раны. И вновь была она как-то раз на молитве и опять увидала Его в нежном младенчестве. Он уже был одет в платьице и мило играл перед нею. От любви ее сердце так распалилось, что она подумала в себе: «Если бы я заполучила Тебя, то съела бы от горячей любви!» А Ребеночек этак упрямо взглянул на нее и ответил на мысли, сказав: «Так Я не дам Себя съесть!» И отверз ее сокровенное разумение и дал ей понять, что сказанным намекает на святость причастия.

Как-то раз она пребывала в хоре, в своем сокровенном, и тут явился ей Он, каким был по славном Своем воскресении. На третий же день после этого ей явились три Господа. Их облекало единое небесное облачение, так что получалось одно только Лицо, указующее посредством сего на Свою досточтимую тройственность. Он влил в нее поток божественной сладости[416], и сия оставалась тридцать дней в ее сердце.

Когда ей исполнилось пятьдесят лет, ее выбрали приорессой. И ей вновь явился Господь наш, ибо Сей не покидает того, кого любит, и изрек слова, изобилующие благодатью: «Хочу оставаться с тобой во всех твоих бедах, и хочу защищать тебя ото всех твоих недругов, и хочу увенчать тебя славой». Тогда же ее посетили печали из-за должности, исполняемой ею. Будучи как-то раз на молитве, она сказала нашему Господу: «Ах, Господи, Ты мне обещал столько благ, а я ныне — в страдании и скорби!» И тут сказал наш Господь: «Я не оставлял тебя ни на миг, но был неизменно с тобою». Она же возвела очи горе и устремила свой взор на Него. Он был в том благолепии, в каком был тридцати лет. Ступив три шага вперед, Он произнес: «Следуй по Моим стопам».

И снова, тому назад несколько лет, она увидала как-то на Пасху, как сияет природное солнце. А в облаках узрела нашего Господа. Сей держал знамя в руке, и Мария Магдалина стояла перед Ним на коленях, а вокруг Него играло солнце.

Когда она слегла по причине болезни и оставалось всего шесть дней до кончины, она принялась читать самые красивые стихи из Псалтири. А когда сказали, что ей будет из-за этого скверно, она отвечала: «Я не перестану читать, мне вовсе не плохо».

Однажды сия была на молитве и во время тихой мессы[417] посвятила свое страдание нашему Господу. Тот явился ей в образе юноши и сказал: «Пойди в лазарет, Я приду к тебе и всё твое устрою ко благу». Когда она пришла в лазарет, ее там настигла болезнь, которая продлилась шесть дней. Перед кончиной ей дали тело нашего Господа, и тогда Он явился ей вновь, каким был сразу по воскресении.

Прежде чем душа ее отделилась от тела, одна доверенная сестра услыхала, что вот как бы некое великое множество приступило к сладостному бряцанию на струнах. И той было дано уразуметь, что это Акакий[418] и его воинство желают присутствовать при кончине. Сия сестра не могла удержаться, чтобы, простерев руки, не воскликнуть: «Ах, Господи, какое же веселье в доме Твоем!» Анна же сподобилась блаженной кончины.

Некоего брата звали Готфридом. Ему стало известно, что один из его внуков примкнет к нашей общине: «Сей человек удостоится того, чтобы принять венец мученика». Перед своей смертью он поведал об этом деле конвенту. И впоследствии случилось, что спустя многие годы после его кончины община приняла-таки одного из его внуков. Внука сего звали брат Рюдигер. Это был человек, воистину украшенный многими добродетелями. И все видевшие, как он живет, были возведены посредством того к наилучшему и воздавали ему должное в том, что он был подлинным воином. Когда сей жил у нас уже восьмой год, принялся некий злокозненный человек бороться с обителью из-за наследства. Он сказал Рюдигеру, тот-де должен передать приорессе, чтобы она ему возвратила добро: «Если же она не сделает этого, приходи ко мне без оружия». Сей поведал обо всём приорессе, и та велела ему, во имя истинного послушания, делать то, что положено, а о том, чтобы идти к нему, даже не помышлять. В такое-то послушание он и предал себя добровольно, а недолгое время спустя тот забил его до смерти, когда он в воскресенье собирался отправиться к мессе. Гроб, в котором он лежал, с тех пор благоухал подобно ларцу с пряностями[419]. О том свидетельствуют многие люди, светские и духовные.

Одну сестру звали Элсбет фон Клингенбург[420], она была внучкой основателя монастыря. Сия усердно молилась и особенно много читала Псалтирь. Перед ее кончиной, недель эдак за восемнадцать, ею овладела тяжелая хворь. И брат Конрат Фюссенский, проповедник[421], сказал, что она должна предать свою волю в волю Божью. Она же ответила: «Я бы скорей пожелала терпеть боли даже до Судного дня, чем пойти против воли Господней». Когда пришло время и она должна была проститься с сим миром, одна верная женщина увидала, что явился и встал рядом с ней святой Иоанн. А другая сестра видела в духе, что тот явился вкупе с двенадцатью, читал Евангелие «In principio»[422][423], сказав: «Я поведаю тебе о Господе нашем Иисусе Христе, Он дал тебе обетование вечной жизни». Засим семь сестер услыхали сладчайшее бряцание струн в облаках, оно сошло на нее. С тем она и почила.

У нее имелась сестра, и звали ее Элсбет фон Вальдек[424]. Вот кто с младых лет, воистину, был несчастнейшим человеком! Хотя она и была благочестивой сестрой и весьма почитала священные дни. Когда в великом злосчастии она дожила до дня своей смерти и ей воспели «Requiem»[425][426], некоторые сестры услышали, что месса заглушается песнопением ангелов. А одна сестра молилась о ее душе. И ей отвечал наш Господь, сказав: «Я буду к сей милостив. Она была Мне подобна вот в чем: у Меня никогда на земле не было спокойного дня, так же было и с ней».

Одну сестру звали Элсбет Ортлибин[427]. Она была субприорессой и во всяком деле своем оставалась человеком духовным и преданным Ордену. Перед смертью своей она рассказала о том, что длилось целых три года: при чтении Евангелия наш Господь ей открывал Свои тайны и грядущие вещи.

Ей была любезна наша Владычица. И вот как-то случилось, что in octava assumpcionis[428][429] при пении секвенции «Salve mater salvatoris»[430] она увидала, что наша Владычица парит над поющими мессу и покрывает их своим омофором. Когда же воспели стих «Salve mater pietatis et totius»[431][432], явился великий божественный свет и осенил нашу Владычицу. Тогда ей дано было уразуметь, что сие — Божество и что Владычица наша восприняла Его больше, чем какое-либо иное творение. Сия жена сподобилась блаженной кончины.

Одну из сестер звали Кунигундой из Вильзека, и она приходилась дочерью капеллану Ульшальку[433]. На протяжении целых восьмидесяти лет сия была преданной служительницей Божией и праведной женой. Ее почитал даже сам Папа. Конвент охотно выбрал бы ее приорессой. Сестры жаловались и говорили: «Жаль, что Бог тебе не даровал здравия, ты была бы нам очень полезна на этом посту». А она отвечала: «Я предпочла бы болеть до конца моих дней, нежели стать приорессой». Наш Господь внял этому желанию и попускал ей быть неизменно больной. У нее была святая подруга, служившая ей с великой любовью. Когда же сия померла, ее поручили одной девице, и та была с ней довольно строга. Однажды эта особа оставила ее без еды, так что силы ее покинули вовсе. И тут явились два ангела в образе прекраснейших отроков. Они были в прозрачно-белых одеждах. У одного вокруг шеи была перекинута скатерть, он держал большое красивое блюдо с рыбами и румяную булку, а другой нес кувшинчик с добрым вином. Сей помог ей подняться и накрыл стол. Затем оба ее уложили обратно и исчезли. Тут пришла девица и весьма грубо сказала: «Поднимайтесь и ешьте». Та же ей отвечала: «Я съела достаточно». Но девица ей не поверила. На соседней постели лежала сестра из мирянок, по имени Элизабет. Она сказала: «Оставь ее в покое, она уже поела», ибо та всё видела и слышала очень отчетливо. Ну, девица от нее и отстала.

Сия упомянутая выше Элиза была самым послушным человеком из всех, кто когда-либо являлся в обитель. Сколь бы тяжелым ни было для нее какое-то дело, которое ей приказали исполнить, она выполняла его беспрекословно.

Как-то раз, после рождественской заутрени, она была в трапезной на молитве. Тут стал вокруг нее бегать совсем маленький Мальчик. Она спросила: «Милое дитятко, есть ли у тебя мать?» Он отвечал: «Да». «А есть ли отец у тебя?» Он отвечал: «Да, и Мой Отец вечен». Она сказала: «Так Ты — Господь наш Иисус Христос». И тогда Он исчез[434].

Другой раз сия стояла в капелле. И тут явился Господь наш, имея в руке зеленый венец. Она просила отдать ей этот венец, Он же сказал: «Теперь Я тебе его не отдам, но отдам тебе его позже».

У нас заведено, что на Пасху, после заутрени, многие сестры совершают в крестовом ходе[435] молитву. Она склонилась в той нише, где изображен вершимый нашим Господом суд, и, будучи восхищена, узрела Господа нашего. Он, в славе, восседает на троне, подле Него — двенадцать апостолов, а ниже Него — целый мир. От Его лика исходит сияние, и до такой степени яркое, как будто сияет тысяча солнц. Над Ним — отверстое небо, а немного спустя явилось великое множество ангелов и святых. Когда она вернулась в себя, то узрела, что крестовый ход полон детишек. Они бегали и хлопали в ладоши от радости из-за того, что воскрес наш Господь, говоря: «Дайте и нам! Дайте и нам!» Ей пришло в голову, что то были души, они обращались к женам, читавшим Псалтирь. Три дня после этого сия слышала пение ангелов.

Однажды на нее была в изобилии излита божественная благодать. Когда она собиралась лечь спать, то была повалена на пол, подобно человеку, чья жизнь вот-вот завершится. Она долгое время лежала, так что жены уже стали думать, что она умирает. А ей явился святой Мартин в образе епископа[436] и изрек: «Мою мессу нельзя прерывать».

Как-то раз перед смертью она вновь оставалась в капелле, и тут ей явился Господь наш, каким был в десять лет. В руке у Него находился венец, и Он надевал его на главу каждой из жен, бывших в капелле, а затем снимал. Наконец, Он надел венец на нее и не снял. И тогда она уразумела, что Он желает забрать ее из этого мира. За шесть дней до ее кончины одна сестра услышала сладчайшее бряцание струн, какового она прежде никогда не слыхала. Бряцание доносилось из окошка, у которого она лежала после вечерней молитвы, и продолжалось долгое время, до глубокой ночи. Затем оно послышалось рядом с домом капеллана и там тоже долго не умолкало. А через десять недель скончался капеллан, господин Фридрих.

Оный святой капеллан был во всех своих деяниях человеком Божьим. Если он пребывал средь людей, то был столь исполнен любовью, что всех брало удивление. Если же стоял на молитве, то пламенел и так был горяч, что сие превосходило всякую меру. Сей был украшен всяческими добродетелями. С приближением времени, когда наш Господь захотел вознаградить его за труды, он поблагодарил Его с великим усердьем такими словами: «Господи, будь ко мне милостив и вспомни о том, что с младых лет мне было по сердцу всё, что Ты промышляешь». Тогда к нему с великой жалобой приступил его друг-капеллан, господин Генрих, сказав: «Возлюбленный отче и верный мне брат! Благодарю вас за преданность, которую вы проявляли ко мне. Простите, если вам приходилось по моей вине огорчаться». Тогда господин Фридрих сказал: «Я никогда из-за вас не был в печали. Если порой вы со мной и бывали строги, то я это вполне заслужил, ибо видел, что Бог к вам более благосклонен и что вы от меня это скрываете». — «Сие я делал не потому, что вас не любил». — «Боюсь, не вызывало ли у вас неприязни то, как я живу». Брат Генрих[437] сказал: «На это я никогда не сетовал, но благодаря вам всегда направлялся к лучшему». Оба рассказывали, что прожили бок о бок сорок лег и что ни разу не легли спать, имея между собою вражду либо затаив друг на друга обиду.

Ночью накануне того, как он отошел, узрела одна испытанная сестра в духовном видении, что явилась Жена, и была она столь удивительной красоты, что подобную ей едва ли кто-нибудь видел. С собою сия привела великое множество благолепного вида. Жена остановилась в том месте, где [впоследствии] был погребен господин Фридрих. И сестра уразумела, что это была Владычица наша, высокочтимая Матерь нашего Господа, вместе с воинством неба.

В ту ночь, когда ему надлежало преставиться, та же сестра увидала над ним нашего Господа и нашу Владычицу вместе с воинством неба, как видела прежде. А другая сестра узрела в духовном видении, что явились святые, неся в руке небольшой сноп[438]. И той было дано уразуметь, сколь великим было служение, каковым служил он святым и за которое ему предстояло принять вечное воздаяние.

Трем человекам открылось, что он взошел в вечную радость без всякой помехи.

Одну из сестер звали Элсбет Майрин из Нюрнберга. На протяжении всей своей жизни сия была чистым человеком. Она нередко говаривала, что никогда не испытывала никакого влечения к миру и желала от нашего Господа, чтобы, если Он решит дать ей какое-то благо, это случилось при ее преставлении. И вот как-то раз ей стало столь скверно, что думали, что она умирает. Она же сказала: «Наш Господь был [только что] здесь и дал мне обетование вечной жизни». Когда сия должна была умереть, явился Господь наш с распростертыми дланями, а с Ним наша Владычица, а при той письмо (где имелась большая молитва, которая начиналась со слов «Ave Maria» и которую сестра читала перед самой кончиной), и святой Евангелист Иоанн, а также великое множество ангелов и святых. На том сия и преставилась.

После кончины она явилась одной из сестер. У нее было зеленое облачение с богатой отделкой, глава же венчалась прекрасной короной. Она имела застежку, набранную из благородных каменьев, которая прикрывала всё сердце и, в прозрачной своей чистоте, походила на зеркало. На ней можно было увидеть каждое из служений, коим она когда-либо служила нашему Господу.

Одну сестру из мирянок звали Агнес из Энтенберга[439]. [Сия была] дивным человеком и верной служительницей нашего Господа. Однажды ее спросили, творил ли ей когда-нибудь Господь наш особую благодать. Она отвечала: «Об этом не хочу говорить. Скажу лишь, что время от времени, даже до четырнадцати дней и ночей, я стяжала от Бога столь великую сладость, что в сердце ко мне проникала лишь малая толика суетных помыслов. Тогда-то я замечала, что оная сладость мне становилась помехой во сне и за трапезой».

Еще мне хочется вам рассказать про Эльзен Регенсбургскую. Недалеко от нее я стояла на Троицу. Когда воспели «Veni creator»[440][441], я узрела, что к ней на главу сошел Святой Дух в образе голубя, а над нею повисло огненное колесо.

Когда оная сестра Агнес должна была вот-вот умереть, две сестры услышали в воздухе сладостное бряцание струн, какому едва ли когда-нибудь доводилось внимать. С тем она и почила, и кончина ее была праведной[442].

Одну сестру звали Герхус Крумпзитин Нюрнбергской. С младых дней сия постоянно болела, была весьма благочестива и претерпела множество искушений. Когда наш Господь восхотел положить ее страданиям конец (а случилось это в рождественский Сочельник), она сказала: «Здесь был наш Господь. Он сотворил со мной благо, отнял у меня все мои скорби и обещал, что нынче же я воспою в небесах “Gloria in excelsis”»[443][444]. Сие случилось во время рождественской мессы, когда она умерла.

Одну сестру из мирянок звали Осанна. Сия пришла к нам уже в преклонных годах и была добрым человеком. Когда она лежала на смертном одре, то рассказывала, что слышала пение ангелов, оно было столь дивным, что слушать его не хватало никаких человеческих сил, что рядом с ней стояли Господь наш и наша Владычица и даровали ей обетование вечной жизни. К ней также приходил святой Мартин в епископском облачении и подал ей тело нашего Господа. На том она и сподобилась блаженной кончины.

Прежде упомянутая сестра Кунигунта Айхштетская (та, что видела дерево)[445] как-то раз пребывала в печали. Она пошла к нашему Господу, дабы излить Ему свою скорбь. Он же ей ответил, сказав: «Мужайся, Я сделаю так, что ты забудешь о горе своем благодаря Мне». Однажды ей явилась наша Владычица, а на руках у нее был Младенец. Кунигунта спросила Младенца: «Милое чадо, как тебе имя?» Он отвечал: «Иисус Сладенький»[446]. Ей же захотелось взять Младенца из рук Его Матери, но Он не захотел идти к ней и ухватился за материнскую шею. Тогда она спросила Его: «Миленький Господик, а что Ты мне тогда дашь?» Он сказал: «Чтобы быть тебе чадом Царства Небесного».

Лежа на смертном одре, сия изрекла: «Ах, каких прекрасных ребятишек я вижу!» Сестры спросили ее: «Как думаешь, кто это?» Она отвечала: «Это души, и они ждут мою душу». Потом она узрела святого Доминика и святого Петра. А затем ей явилась Пресвятая Троица в славе. И она сказала: «Меня хочет забрать к Себе Пресвятая Троица» — и принялась читать «Salve regina»[447]. На слове «Jesum» душа изошла из нее[448].

Одну сестру звали Элсбет из Райхнека[449]. Сия была человеком, дивно украшенным всякими добродетелями, и верной служительницей нашего Господа. Когда она лежала при смерти за день до того, как преставиться, ей стало так худо, что все поняли, что ей недолго осталось. А она громким голосом воспела стих «Trinitati lux perhenni»[450][451]. После этого ночью она почила блаженной кончиной.

Одну сестру звали Берхт. Сия была из Нюрнберга и была преуспевшим в послушании человеком. Как бы глубоко ни погружалась в молитву, она из нее выходила, если нужно было сотворить послушание. На молитве она горела, как факел, и нельзя было припомнить ни единого дня, когда бы она не рыдала. Почти всякий день сия предавалась покаянному деланию[452], если только могла подняться с постели. В день, когда читают Евангелие, как наша Владычица обрела своего Сына[453], Он явился ей, каким был двенадцати лет, имея на Себе зеленое одеяние и зеленый венец. А на восьмой день после того Он явился ей, каким был при рождении. Сие видение так воспламенило ее, что она долгое время, денно и нощно, была в ликовании.

Она была хлебопеком, и многие жены нередко видели, что после того, как конвент отобедал, она собирала [оставшегося после трапезы] хлеба больше, чем давала женам[454].

Как-то раз, в пасхальную ночь, ей было так скверно, что думали, что она умирает. Она же встала и воспела: «Христос воскресе». То же случилось еще один раз. И тогда божественный голос сказал ей: «Встань и дай конвенту хлебов!» Она так и сделала, поднялась и сделалась здравой. Сия почила блаженной кончиной. Аминь.

Адельхайд Лангманн

ОТКРОВЕНИЯ

In nomine patris et filii et spiritus sancti[455] хочу я начать сию речь о некой монахине: как Господь являл на ней с юности чудеса и как Святый Дух почивал на ней с ее детских лет. Что приличествовало и что подобало, в божественном или в духовном, того отроковица придерживалась и все-таки оставалась радостной перед людьми, хотя и без всякой распущенности. Когда ходила вместе с матерью к проповеди, то, что бы ни слышала, заключала крепко-накрепко в ларце своего сердца. Когда же возвращалась домой и оставалась одна, размышляла над проповеданным, и особенно над страстями Господа нашего — их она созерцала весьма охотно, где б ни была. На сие в скором времени обратили внимание люди, бывшие подле отроковицы и ходившие за ней, и нередко говорили ее родительнице: «Быть сему дитяти в монастырской обители».

Так обстояли дела, когда отроковице исполнилось тринадцать годков и родственники обручили ее одному юноше. А тот смертельно заболел. И вот, когда оба должны были сочетаться браком и она уже воссела на свадебном троне[456], юноша слег и оставался в постели всякий день. Так он болел всё сильней и сильней, пока на следующий год не скончался.

После этого родственники решили ее снова посватать. Но Господь наш сказал одному человеку: «Хотя бы ее отдали тридцати [женихам], все они перемрут, а ей быть Моею!» И просила она добрых людей, да молят они Бога о знамении: в чем состоит Его дражайшая воля? Один благой человек просил о ней в пылу благоговейного воздыхания, чтобы, если будет на то Божия воля, ей уйти в монастырь. И наш Господь изрек: «Да, такова Моя воля. Хочу иметь ее там, где она останется со Мною наедине». Тогда тот человек Его и спросил: «Господи, где же сия будет едина с Тобою?» А Господь наш сказал: «Там, где она не принадлежит никому».

Немного спустя, в день апостолов Филиппа и Иакова[457], тот человек просил о ней сих от двенадцати, говоря: «Возлюбленные святые, ныне прошу вас, чтобы вы помолились пред Господом нашим об оной особе: не будет ли Его воли на то, чтобы ей уйти в монастырь?» И святые сказали: «Подлинно, такова Его воля, чтобы она последовала за нами, святыми, и чтобы, как мы, отреклась от собственной воли». А человек стал выспрашивать дальше: «Господи, что за это Ты даруешь ей?» И Господь наш ответил: «За всякое деяние пожалую ей Царство Небесное».

Сия молодая вдовица привыкла к тому, чтобы всякий день подвизаться в семи строгих упражнениях, насколько ей позволяли заботы и дневные дела.

Однажды на Рождество, когда в день Христов сия приняла нашего Господа и держала Его у себя во устах, Господь наш так крепко прилепился ей к нёбу, что она никак не могла Его проглотить. Пригубила воды, ей это не помогло. Тогда она подумала про себя: «Милостивый Господи, что я сотворила против Твоей благостыни?» И вот из уст ее к ней заговорил сам Господь: «Ничего против Меня ты не сделала, но должна Мне клятвенно обещать, что уйдешь в монастырь Энгельталь, и тогда проглотишь Меня». Она же сказала: «Господи, я не сделаю этого, ибо слишком слаба и не сумею вынести жизни, полной лишений». Господь наш ответил: «Тогда не проглотишь Меня». Она размыслила в себе: надо бы рассказать об этом священнику, не поможет ли он. Но на ее помышления наш Господь отвечал и сказал: «Ни священнослужитель, ни один человек из собравшихся в храме не поможет тебе Меня проглотить без сего обещания». Тогда ей пришло в голову пообещать Ему это, а священник потом пусть разрешит ее от обета как принесенного по принуждению. И опять на ее помыслы Господь отвечал и сказал: «Так Я не хочу, а хочу, чтобы ты Мне поклялась и хоть умерла, но исполнила клятву свою». Ну, она и решилась: «Господи, клянусь Тебе в этом, если даже мне предстоит умереть», и тотчас проглотила Его. Она изрекла: «Нынче, Господи, я вручила Тебе волю мою и мое юное тело. Буду ли блаженна в обители сей?» Он отвечал: «Да, ибо Я никогда не оставлю тебя и избавлю тебя от всяких напастей, выпавших на долю тебе, сотворю тебе благо, как и всем, возлюбленным Мною, и ни за что не отступлю от тебя». С этих-то пор наш Господь отнял у нее всё преходящее, и ей было воистину радостно уйти в монастырь. Лишь горевала она от всего сердца о присных своих, что их придется оставить.

А потом, за четырнадцать дней до Пасхи, оная жена опять принимала нашего Господа. Она препоручила Ему всех своих родственников и сказала: «Ныне, Господи, поручаю Тебе всех моих присных, не желаю больше печься об их плоти и благе». Господь наш изрек: «И Я сделаю так, чтобы ты позабыла о них. Держись Моей Матери и всех Моих святых, дабы им стать твоими заступниками передо Мной». После этого уже никто из ее родственников более не докучал ей своими заботами, ибо все хотели бы видеть, что она остается в миру. [Но] случилось так, что они дважды подступали к ней, намереваясь вопреки воле кому-то ее обручить. Она же всякий раз уходила и скрывалась с их глаз, так что ни один из них ее не увидел. Тогда они забрали себе всё добро, принадлежавшее ей.

Направляясь в нашу обитель, сия жена проезжала мимо одной церкви. Она попросила, чтобы ее ненадолго впустили в дом Божий, а когда вошла, то пала ниц пред распятием и молила нашего Господа, чтобы Он даровал ей облегченье от тягот, ибо ей было тяжело на душе. Когда же она посмотрела наверх, то вот перед ней висел наш Господь на кресте с кровоточивыми ранами, и Он ей сказал: «Взгляни, сколько Я претерпел ради тебя, а ты не можешь хотя бы немного потерпеть ради Меня? Но ныне подам тебе утешение». И она двинулась дальше, в обитель, где и оставалась некоторое время, а Господь наш никак не посылал ей утешения. Диавол же истязал ее едва ли не всякую ночь, и притом самыми разнообразными пытками. То приволочет мертвечину и сунет ей в руки, то вручит ей топор и дубину, словно бы для того, чтобы она порешила себя, а то мычит целую ночь напролет, подобно быку, и она по причине мычанья не находит покоя. Как-то ночью, явившись, диавол уселся к ней на постель, будто был ее нянькой. Она спросила его: «Моя ли ты нянька?» А тот промолчал. И она его тотчас узнала, подняла руку и осенила себя крестным знамением. Он же над ней насмехался. Сия невзгода продолжалась один год в миру и один год в обители.

В первый День отпущения[458], уже после того, как пришла в монастырь, сия вкусила нашего Господа. Тогда Господь наш отпустил ей все прегрешения и изрек: «Тебе надлежит зеленеть, подобно деревьям, и подобает приносить плоды, как и зелень». Она же не уразумела сих слов, а спросить у Него убоялась. А Он даровал ей тридцать тысяч душ из чистилища, и столько же грешников, чтобы сии обратились, и столько же праведников, дабы сии укрепились. У нее имелся некий изъян, из-за него она сильно страдала. И она спросила: «Ах, Господи, что замыслил Ты, допуская такое страдание?» Господь же наш ей отвечал и сказал: «Если бы Я не послал тебе это страдание, ты искала бы общения и радости у людей. А раз тебе стыдно пред ними и приходится оставаться при Мне, ты уразумеешь, что нет среди них никакой верности». Впрочем, наш Господь обещал отнять у нее это страдание.

Как-то раз она страстно пожелала узнать, что подразумевал наш Господь, изрекая сии словеса: «Тебе надлежит зеленеть, подобно деревьям, и подобает приносить плоды, как и зелень». Тогда ей явился наш Господь и сказал: «Как не уразумеешь сего? Ты должна зеленеть добродетелями, подобно деревьям, и должна приносить плоды, как и зелень. Если деревья цветут, то сперва пробиваются листья, под листвой же — цветки. Когда лепестки цветов опадут, останется плод. Так должно быть и с тобой, ибо Я Сам желаю тебя надломить. Многие люди должны исправиться посредством тебя. Ты — чадо Мое, ты — сестра Моя, ты — невеста Моя. Я — твой Отец, ибо сотворил тебя. Я — твой Брат, ибо стал человеком. Я — Супруг [твой], ибо ты избрана Мною».

Однажды, когда в этом же монастыре совершали миропомазание над одним ребенком[459], сия жена разрыдалась при пении «Veni creator»[460][461], припомнив страдание, какое ей довелось претерпеть, когда и ее мазали миром. В тот раз наш Господь явился ей и сказал: «Нынче — свадьба с этим ребенком, ныне желаю сыграть свадьбу с тобою». А теперь сестра спросила: «Была ли здесь свадьба, когда меня мазали миром?» Наш Господь отвечал: «Я Сам был здесь[462], Матерь Моя, Мои двенадцать апостолов, Мои мученики, Мои исповедники и одиннадцать тысяч девиц. Сие случилось в этот же день, многие святые и ангелы усердно молили Меня о тебе, чтобы Я сотворил тебе благо. Они говорили, что ты их-де сюда пригласила». Тогда жена сказала: «Сие подлинно так, я посетила все церкви, куда могла только дойти, и пригласила их сюда всех». И сказала [еще]: «Был ли Ты в тот день так же милостив?» Наш Господь отвечал: «Воистину, о чем бы ты ни попросила Меня, то для тебя Я исполнил. И кто бы ни молил Меня за тебя, то Я сотворил». Она спросила: «Господи, была ли при том спасена хотя бы одна душа?» Он отвечал: «Целых тридцать тысяч душ были освобождены из оков, и столько же грешников обращены, и столько же праведников укреплены. Если бы ты у Меня попросила все души в чистилище, то Я бы все отдал тебе. Впрочем, столько ты не могла бы у меня попросить. Я помог тебе облачиться в твое орденское одеяние, во всё целиком. И вот тебе знак: никто [из жен] не сумел тебе подсобить, когда ты облачалась, им пришлось всё предоставить тебе. Так ли было сие?» Она отвечала: «Да, Господи, всем это известно». Господь наш сказал: «За тобою следовал Я и Матерь Моя, и Мы прошли вместе с тобой через хор ко всем женам. Я ликовал, ибо ты стала достойной Меня». Она вопрошала дальше нашего Господа, сохранится ль от зла и этот ребенок. И он отвечал: «Путь его будет извилист, и всё же он преуспеет во благе».

Как-то раз, в день Святой Троицы, когда пели «Agnus dei»[463][464] сия сестра молила весьма усердно нашего Господа, чтобы Он к ней пришел. Господь наш явился и произнес: «Мир да пребудет с тобою. Я, Отец Небесного Царства, люблю тебя», Сын изрек: «Я люблю тебя тоже», Святой Дух: «Я, истинное Божество, люблю тебя». И молила она нашего Господа, да облачит Он ее в одеяние. Он отвечал: «Исполню сие» — и облек ее в белое платье, красное и зеленое, и произнес: «Вот Я тебя облачил». А она говорит: «Господи, что означает белое платье?» Он в ответ: «Оно означает подлинную чистоту, что Я очистил тебя от всех твоих прегрешений. Красное платье означает пламенеющую любовь, каковую ты питаешь ко Мне. Зеленое платье означает Мое Божество, что Я пребываю с тобою. Вот Я возложил на тебя корону, в ней пять тысяч ящичков, а в ящичках небольшие каменья». Она спросила: «Откуда сие?» Он отвечал: «Твои благие дела, они заполнят оные ящички». И молила она Его о душах в чистилище. Он даровал ей пятнадцать тысяч душ из чистилища, и столько же грешников, чтобы им обратиться, и столько же праведников, дабы им укрепиться, и сказал: «Если бы людям стало известно, сколь возвышен сей день, то они служили бы Мне много усердней, чем служат ныне». Сестре было так хорошо подле нашего Господа, что она изрекла: «Господи, позволь мне быть вечно с Тобой[465], мне не нужно другого Царства Небесного». Он же сказал: «Мир да пребудет с тобою» — и отошел от нее.

Однажды, когда по окончании мессы оная сестра созерцала страсти нашего Господа и дошла до тех пор, когда Он висел на кресте, ей было сказано: «Мир да пребудет вовеки с тобою». Она же сказала: «Кто ты, так говорящий со мной?» Он отвечал: «Я — истинный Бог и человек, каким восстал в день Пасхи и взошел на небеса в день Вознесения». Сестра горестно разрыдалась и изрекла: «Ах, возлюбленный Господи, нынче я слышу, многие говорят, что лукавый обольщает людей. И если мне придется из-за этого утратить награду, то я бы желала, чтобы Ты не сотворил меня вовсе». Тогда изрек наш Господь: «Клянусь тебе Моей божественной властью, что Я — твой Бог и Господь твой». Она подумала про себя: «О, хоть бы ты сказал правду!»[466] Он поклялся ей еще один раз, а она размышляла в себе: «О Господи, если бы Ты позволил увидеть Себя, то я бы и вправду поверила». Тотчас Господь наш явился, встав перед нею. Он выглядел как Ветхий денми. Лик Его был прекрасен, исполнен блаженства, однако же гневен. Едва она узрела Его, Он тотчас вошел в ее сердце и произнес: «Веруешь ли еще, что это Я?» И она отвечала: «Да, Господи, воистину верую в это». Тогда Он сказал: «Клянусь тебе Истиной, каковой являюсь Я Сам, что не сотворю тебе блага, кроме как Божия блага, и не дам тебе благодати, кроме как благодати божественной. Верь Мне. Мир да пребудет с тобою!» И скрылся из виду. Она же неизменно верила в то, что Он творил с нею благого.

Как-то раз, в день assumptio[467] нашей Владычицы[468], она принимала нашего Господа. И даровал ей Господь наш сто тысяч душ, и столько же грешников, и столько же добрых людей, чтобы они укрепились. А она пожелала, чтобы сие также случилось и с другим человеком. Так и вышло оно. Сие произошло с человеком, жившим больше чем в четырех милях оттуда. Он пришел и всё ей поведал[469].

Когда сия сестра должна была принести обет[470], наш Господь велел ей исповедаться за всю предыдущую жизнь, ибо пожелал дать ей нового ангела. И она обещала сие Господу нашему. А ночью перед самым утром, когда собиралась принести обет, ей явилось множество бесов. Они привезли телегу и сказали: «Ну что? Поехали с нами! Отправишься прямиком в ад. Не видать тебе Царства Небесного». Она же ответила: «Прочь, лукавые твари! Верю возлюбленному Господу моему Иисусу Христу, Он не оставит меня». Бесы загалдели, и притом весьма громко, подняв такой шум, что ей от него сделалось дурно. Она не могла произнести ни единого слова и уж было подумала, что вот-вот помрет из-за этой напасти. У нее даже не было сил поднять руку и осенить себя крестным знамением. И тогда она сотворила крест во рту языком. Про себя же подумала: «Если бы я сумела позвать, то принялась бы кричать, дабы сюда сошлись люди». А потом ей подумалось так: «Ах, Господи, воистину нет! Коль скоро Ты от меня этого хочешь, я готова терпеть даже до смерти, но только чтобы Ты меня не оставил в этой напасти». Тотчас ее оставили чувства. Тут стали к ней подступать ангелы, всё ближе да ближе. Некоторые бряцали на струнах, большинство же играло на духовых инструментах. Святые ангелы прогнали всех бесов и находились повсюду в крестовом ходе за окнами и были светлы яко солнце. Дудели в свирели, и звук был столь сладостным, какого сия в жизни прежде никогда и не слыхивала. Она пошла в дом капитула, а там, на месте приорессы, восседал некий господин, на котором было весьма нарядное платье. Оно было прекрасней всего, что только можно представить себе. Его цвет напоминал цвет пасхальника в мае. На одеждах сверкали бесчисленные звезды из золота, а его лик сиял наподобие солнца. Она преклонила колена пред ним, и тот от нее принял обет. Когда же она принесла обет послушания, он обнял ее своими руками, накрыл своим одеянием и, весьма благостно прижав к самому сердцу, сказал: «Смелей, милое чадо мое, не бойся, я тебя никогда не оставлю». И она в нем признала любезного господина святого Доминика[471]. В этот же день она приняла нашего Господа и принесла обет. А Господь наш простил ей все прегрешения, да так, чтобы никогда за них больше не взыскивать, и изрек: «Никогда не разлучусь с тобой, ни здесь, ни там». Она же сказала: «Ах, Господи, я очень слаба, как мне выполнять правила Ордена?» А Он ей в ответ: «Исполняй обет радостно. Чего не сумеешь сама, то смогу Я. Никогда не оставлю тебя ни в какой нужде тела или души». Она попросила у Него душ и напомнила о Его обещании[472]. И Он ей дал двадцать пять тысяч душ, и столько же грешников, и столько же добрых людей, дабы сии укрепились. Еще же Он дал ей нового ангела, со властью поручив ее этому ангелу. Тот сказал, что охотно будет за нею присматривать. Наш Господь так же властно поручил ей ангела и сказал, чтобы она молилась ему, что это-де ангел с княжеским титулом. Она спросила Его, почему Он дал ей нового ангела. Господь наш сказал: «Ныне ты достигла возвышенной жизни, отчего Я и дал тебе высокого ангела, ибо ты нуждаешься в таковом. Король имеет более высокого ангела, нежели герцог. Чем выше человек, тем выше и ангел его».

Однажды в субботу в начале Адвента — время приближалось к вечерне — сия сестра горько расплакалась и стала умолять нашего Господа, чтобы, как Он некогда склонился к ней с неба, так милостиво снизошел к ней теперь. И Господь наш явился ей и изрек: «Мир да пребудет с тобою!» Он поведал ей весьма многое, так что она не могла удержать того в голове, и сказал: «Впишу имя твое в книгу жизни[473], дабы ему никогда не стереться оттуда. Посему крепись». Она спросила: «Господи, что такое книга жизни?» А Он отвечал: «Мое божественное сердце, вот что такое книга жизни. И кто бы ни был вписан в него, никогда из него не будет изъят». Весь тот Адвент Господь не оставлял сестру без особой отрады.

В воскресенье пред Рождеством, когда конвент сидел за вечернею трапезой, начало смеркаться, и нужно было зажигать огни. Тогда сия сестра подумала про себя: «Ах, Господи, так обычно делают на свадьбу: когда темнеет, возжигают свечи. А кто же нынче невеста?» И подумала дальше: «Сделал бы Ты ради Своей благостыни, чтобы я ею была»! Тут перед ней зажгли свечку, и ее осенило: «Благо мне! Невеста-то — я». И вот к ней подошел наш Господь и наделил ее таким благом, что она едва сумела подняться из-за стола, и ее пришлось отводить в келью. Она же разразилась громким смехом и принялась беседовать с Господом нашим. Ей было с Ним хорошо, и сие продолжалось до утрени. Он стал ее благодетелем, одарив такой радостью, что она позабыла обо всех невзгодах, когда-либо случавшихся с нею. Она вконец обессилела и не могла произнести ни единого слова.

Позже на Рождество, когда сия принимала нашего Господа, ей показалось, что Господь ее осчастливил не так, как делал то прежде, и горестно разрыдалась. И на следующий день она во время обедни расплакалась и сказала: «Господи, я стану рыдать до тех пор, пока Ты ко мне не придешь». И вот при пении «Sanctus»[474][475] явился Господь наш и изрек сверх всякой меры любовно и благостно: «Привет тебе от всевышнего Агнца». Тогда она подумала про себя: «Ах, Господи, узнаю по словам Твоим, кто Ты, говорящий со мною. Но кто вышний Агнец?» Он отвечал: «Аз есмь вышний Агнец. Я Сам приветствовал тебя от Себя. Отчего ты рыдаешь, горячо любимая Мною? Чего хочешь ты, того желаю и Я. Твои горючие слезы привлекли Меня к тебе из Царства Небесного. Я пришел и хочу забрать твои слезы с Собой в Небесное Царство. Покажу их небесному Отцу Моему и Моей Матери и всем святым, чтобы они тем сильнее любили тебя и споспешествовали тебе во всём том благе, что Я творю тебе. Я тебе часто посылаю страдания, дабы мог восславить тебя в небесах».

Затем, в день Невинно убиенных младенцев[476], по окончании обедни, наш Господь явился оной сестре и соделал ей великое благо. Она же просила Его за своих кровных родственников. Он ей обещал, что ни один из них не будет от Него отделён навсегда. И о ком бы из родственников либо присных она Его ни спросила, Он ей говорил наперед, что станется с ним. Он даровал ей четыре тысячи душ, и столько же грешников, и столько же праведников, дабы сии укрепились.

Позже, в день Трех царей[477] во время мессы, она возжелала от всего своего сердца нашего Господа. При пении «Agnus dei» Господь наш пришел, сотворил с нею благо и оставался при ней, покуда не зазвонили к трапезе. Тогда она сказала: «Господи, дай мне Свое благословение, я должна отправляться к столу». — «Останься здесь, Я даю тебе разрешение». Она же сказала: «Мне известно сие хорошо, но я опасаюсь злобы людей». Он отвечал: «Не пребудешь здесь — не дам тебе блага и останешься без благословения». И она весьма охотно осталась. Господь наш изрек: «Поскольку ты хотела от Меня отделиться, чтобы избежать раздраженья людей, но всё же осталась на месте, Я дам тебе столь великое благо, как если бы ты прочла для Меня шестьдесят раз Псалтирь. Ныне возьму тебя в жены, дабы никогда впредь не разлучаться с тобою, и явлю тебе всякую верность, какую один из любящих являет другому. Нынче женюсь на тебе, чтобы неизменно быть при тебе и делать всё то, что ты пожелаешь. Поручу тебя Моей Матери и святым[478], пускай и они сотворят с тобой благо». Тут к ней обратилась любезная наша Владычица: «Радуйся, милое чадо мое, я сотворю тебе благо». Сестра отвечала: «Ах, любезная Госпожа, не поступай со мной так, как поступает злая свекровь со своею невесткой». Владычица же наша сказала: «Не буду с тобой поступать как злая свекровь со своею невесткой, а буду заботиться о тебе, как любящая мать о дитяти. И ежели Сын мой на тебя осерчает, то я Его [с тобой] примирю». Наш Господь произнес: «Проси у Меня, чего только желаешь, и Я дам тебе это». Сестра же ответила: «Ты, Господи, знаешь: когда какой-нибудь властелин живет в замке и празднует свадьбу, у него имеется право освободить всех заключенных. А Ты — Владыка над всеми владыками, будь же милостив ко всем заключенным». Господь наш сказал: «Проси у Меня, чего тебе хочется. Если даже попросишь все души, что обитают в чистилище, Я отдам их тебе». Она отвечала: «Дай мне, Господи, Сам, молодые невесты не любят упрашивать. Им даруют, а они то принимают». Он произнес: «Возьми себе шестьдесят тысяч душ, и столько же грешников, коих Я хочу обратить, и столько же праведников, коих хочу укрепить».

И вот сия сестра вышла из себя вовсе, так что не знала, что делает. Тогда ей явился святой Николай, облаченный в одеяния епископа, и дал ей тело нашего Господа. Вернувшись в себя, она отчетливо помнила, что некий епископ подал ей нашего Господа, но он был ей незнаком. Господь же наш ей сказал: «То был святой Николай, и случилось сие ради твоего укрепления. Всякий жених дает обручальное колечко, вот и Я связал тебя с Моим телом брачным союзом».

А потом, в канун Сретения[479], во время вечерни, оная сестра подумала про себя: «Ах, возлюбленный Господи, забери же меня к Себе!» Однако Ей стало скорбно на сердце, и она подумала, что скоро помрет, и сказала: «Господи, оставь меня здесь ненадолго, дабы мне заслужить больше в награду». Сестры повели ее за алтарь. И когда она посмотрела наверх, то хор оказался весь залит светом, и наш Господь сказал ей: «Если бы ты не оставила мыслей о смерти, то Я увел бы тебя за Собой в Царство Небесное». Она же ответила: «Господи, будь на то Твоя воля, Ты мог бы мне его дать». Сестры увели ее из хора в келью и уложили в постель. Когда сия отдохнула, они принесли ей питие. Она сказала: «С тех пор, как я ушла в монастырь, я никогда не пила неразбавленного вина». Сестры отвечали: «Это не чистое вино, оно смешано согласно нашему правилу». Они пригубили вина вместе с нею, но пришли в изумление: «Мы несли вино, разбавленное водой, а это крепко, как французское вино»[480].

А в самый день Сретения, когда отправились к трапезе, ее пришлось уводить из-за стола. Она пролежала весь день до вечерни, ничего не ведая ни о себе, ни о мире. Начало смеркаться, и сия снова явилась к столу, но ее опять пришлось уводить. Когда ее вывели в переднюю, она воскликнула громким голосом: «Господи Боже, смилуйся надо мной!» — и из уст ее вырвалось огненное пламя. Ее отвели в келью. И здесь ей явился Господь наш, исполненный благодати. Она же сказала: «Господи, где я нынче была? Мне, несомненно, известно, что я была в восхищении, хотя не знаю куда». Господь наш сказал: «Твоя душа была восхищена в Царство Небесное, Я опекал ее и показал Моей Матери. А она показала ее всему небесному воинству, и ты всем весьма приглянулась». Она спросила: «Господи, отчего Ты не дал мне о том знать?» Наш Господь отвечал: «Ты еще сего недостойна. Но скоро станешь достойной».

Раз как-то в школе сия приняла нашего Господа. А по окончании трапезы сидела за счетной доской, и вот всё исчезло пред ней. Тогда явился Господь наш и учился вместо нее и наделил ее Своими благами. На следующее утро наставница спросила ее: «Где была ты вчера?» Она отвечала: «Я училась здесь». Наставница же спросила: «Ты или Господь наш?» И тогда она усердно просила наставницу, чтобы та умолчала сие. А в мастерстве вычисления она стала делать всё больше успехов.

Anno domini MCCCXXX[481], в день Святой Троицы[482] сия сестра взяла нашего Господа, а когда приняла Его, то ей показалось, что вокруг нее пылает огонь, и она промолвила: «Господи, соедини Себя со мною и меня с Собою, да будет меж нами единство вовеки и да не явится между нами никакого деления». Господь наш сказал: «Сколь мало могу Я разделиться с Отцом Моим, столь же мало могу разделиться с тобою. Я послал тебе Духа Святаго, как послал Его Моим апостолам». И она узрела в огненных языках Духа Святого. Он даровал ей тридцать тысяч душ из чистилища, столько же обращенных грешников, столько же укрепленных праведников и сказал: «Отчего ты не признаешь Меня? Или стыдишься Меня? Можешь не стыдиться. Я здесь ради твоего блага и твоей вящей пользы. Исповедую тебя пред Моим небесным Отцом и Моими святыми. Никогда и ни за что не отрекусь от тебя. Ты же должна никого не любить помимо Меня. Герцог — будь у него бедная возлюбленная и выбери она себе никчемного, скверного парня — мог бы, несомненно, сказать: “Я тебе не чета”». А вечером Господь наш наделил ее столь обильной благодатью, что она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

На следующий день во время обедни сия сестра вновь захотела нашего Господа. Тогда наш Господь явился при пении «Sanctus». И она просила Его, чтобы Он даровал ей такое житье, да будет она совсем близко к Нему. Господь наш изрек: «Я вновь дал тебе одеянье невинности, какое тебе уже было дано при крещении. Ты так мне мила, как едва ли какой-нибудь другой человек в земном мире. Я, Отец, люблю тебя, а также Сын, изошедший из Моего сердца, но все-таки, словно никогда не исходил из него, пребывающий вечно во Мне, и Дух Святый, излившийся из Нас Обоих и всё же вечно в Нас Двоих обитающий»[483]. Она спросила: «Ах, Господи, Ты давеча говорил, что даровал мне Духа Святого, как даровал Его Твоим апостолам, но они знали все языки и всякую вещь, я же не разумею сего». Наш Господь отвечал: «Твоя душа приняла Меня так, как это случилось и с ними, и способна на всё, на что были способны они. Будь это нужно, как было нужно в тот раз, то Я дал бы тебе, чтобы твоя душа излила сие в твое тело. Но это не нужно. И если бы Меня умоляло все небесное воинство, чтобы Я отнял у тебя благодать, то Я никогда не забрал бы ее у тебя, так ты мила Мне. Тебе нужно было бы обойтись со Мной весьма скверно, чтобы лишиться ее». Она сказала: «Любезный Господи, ради любви, которую Ты явил мне вчера, позволь увидеть Тебя». Он отвечал: «Взгляни в собственное сердце твое». Она посмотрела в сердце свое и узрела душу свою, восседающую напротив нашего Господа. Ее душа изрекла: «Ах, Господи, оставайся навеки со мной и позволь телу творить святые дела, дабы Ты никогда не разделялся со мной». Господь наш сказал: «Исполню сие. Сколь мало я отделяюсь от небесного Отца Моего, столь же мало отделюсь от тебя». Душа склонилась к нашему Господу, и Он обнял ее Своею рукою. После того, как она так долго лежала, Он велел ей подняться. Душа сказала: «Господи, запиши имя Твое в мое сердце, чтобы оно из него никогда не было стерто». Он отвечал: «Исполню сие», поднял десницу Свою и начертал имя «Jesus» в сердце ее. Четыре буквы были золотыми, а «E» была алой. Она сказала: «Господи, запиши теперь мое имя в сердце Твое». Он ответил: «Исполню сие». То был Отец и Сын и Святый Дух, и какая была радость и благодать, того никто не сумеет изречь. Господь наш сказал: «Проси Меня о чем пожелаешь, и Я тебе сделаю это». И она Его просила о многом. Он отвечал: «Сие будет исполнено ради тебя». Она узрела Его с пятью ранами да с острыми мечами, каковым будет Он восседать на Страшном Суде. Сей изрек: «Переноси страдания охотно ради Меня. Погляди, что Я претерпел ради тебя».

А после этого, в день Святой Троицы, сия лежала в лазарете, и Он побуждал ее уйти из него. Она ответила: «Ах, Господи, Тебе ведь ведомо, что Я совсем больна, и мне кажется, что душа моя вот-вот покинет меня». Он же сказал: «Посмотри, Я тебя укреплю». И сказал: «Люди уходят в лазарет и начинают говорить, а ты выйди из него, и Я сотворю тебе благо[484]. Получи благословение. Приоресса стоит подле алтаря». Сия возвела очи. И вот приоресса стояла у алтаря. Она получила благословение покинуть лазарет и отправилась в трапезную. Господь же наш даровал ей благо сверх всякой меры.

Как-то раз зелень была ужасна на вкус, и она не могла ее есть. Наш Господь подсел к ней за стол и сказал: «Возлюбленная Моя, отведай зелени ради Меня». Она отвечала: «Ах, Господи, я скорее расплачусь, чем вкушу от нее». Он сказал: «Ну же, поешь. За это Я дам тебе пять тысяч душ из чистилища». Тогда она съела полную миску и даже захотела еще, настолько вкусной показалась ей зелень.

Однажды, в день Иоанна по Пасхе[485], сия сестра горько рыдала, тоскуя по радостям Царства Небесного. И тут узрела она в боку у нашего Господа растворенную рану, полную крови. Она уразумела, что сие — от [великой] любви, и Он желает ей внять, дабы отсюда забрать.

Спустя семь дней сестра захворала и в болезни приняла нашего Господа. Когда она его взяла, наш Господь сказал ей: «Если желаешь умереть теперь, то Я обещаю вознести тебя до небес. Но ради вящей награды, которую ты можешь заслужить, тебе придется еще потерпеть». Она сказала: «Господи, так дай же мне подольше пожить и заслужить больше в награду». Поскольку сестра вручила волю свою в Божью волю, она полностью вышла из себя самой и не разумела ничего, что относится к дольнему миру. И сие продолжалось так долго, сколько пели обедню и конвент принимал нашего Господа. А потом она вернулась в себя[486] и сказала: «Возлюбленный Господи, я чувствую несомненно, что Ты даровал мне великую благодать, но я не знаю какую». Наш Господь отвечал: «Ты хотела быть вместе с конвентом. Я принял душу твою в руку Мою, пронес ее меж сестер, взял от каждой из них то, что Мне в ней было больше по нраву, и передал твоей душе, дабы она была тем лучше наряжена и тем больше понравилась Мне». Сестра же подумала в себе: «Ах, Господи, мне было бы жалко, если бы у меня что-нибудь отняли и передали другому». Но наш Господь отвечал: «Некоторые просили Меня за тебя и предоставили сие охотно. А некоторые тебя опечалили и не возместили тебе. Ты сама молила за сестер, и Я умножил в тебе благодать, принятую от друзей Моих. Облачив ею душу твою, Я провел ее сквозь девять ангельских чинов». Сестра спросила: «Ах, возлюбленный Господи, была ли я им по нраву?» Господь наш отвечал: «Ты снискала у них благоволение, и все восхваляли тебя».

Однажды конвент принимал нашего Господа, и оная сестра весьма настойчиво молила Его, чтобы Он позволил Себя узреть. Сию мольбу наш Господь не пожелал исполнять. В другой день, когда пели обедню нашей Владычице, она подумала в себе, что Он с ней так мало считается, что не хочет удовлетворить ее просьбу. Но едва воспели секвенцию[487], она отчасти вышла из себя[488]. При чтении же Евангелия ей явился Господь наш на алтаре в образе Младенца. Сей спрыгнул с алтаря, бросился ко всем Своим друзьям и принялся к ним ласкаться. Когда священник начал префацию[489], Младенец снова забрался на алтарь, а когда поднял дары, Он преобразился в гостию. Но когда тот захотел принять ее во уста, гостия снова превратилась в Младенца, Который начал упираться руками и ногами. Когда же священник все-таки съел Его, то сердце у него просияло, наподобие солнца, а в сердце том играл Младенец. Когда священник давал благословение, то Младенец снова выбежал к сестре. Теперь Он подрос, Ему было, пожалуй, уже года четыре. Он обнял сестру, стал ее целовать, бросился к алтарю, потом бегом вернулся обратно, опять обнял ее и облобызал. Но она отвернулась и принялась защищаться от Его поцелуев, думая про себя: «Может статься, Ты вовсе не наш Господь». Но Тот показал ей Свои руки да ноги, Свой бок и сказал: «Поверь, это Я». Она отвечала: «Господи, прости меня и дай мне Свое благословение». Он поднял десницу Свою, осенил ее крестным знамением, произнес: «Мир да пребудет с тобой» — и пропал.

Anno domini MCCCXXXI[490], в день Пасхи, сия сестра приняла нашего Господа. И наш Господь простил ей все ее прегрешения, даровав ей тридцать тысяч душ из чистилища, столько же грешников, чтобы они обратились, и столько же праведников, дабы они укрепились, и сказал ей: «Ныне принимаю тебя в общину всех друзей Моих, в коей прежде ты не была. Отныне всякий раз, когда вспомнят о добрых людях, то вот между ними и ты». С этого самого дня даже до Троицы не проходило и дня, когда бы Господь наш не оказывал ей особого блага.

Однажды Господь наш обещал оной сестре, что сыграет с ней свадьбу. Накануне дня святого Петра Проповедника[491] во время обедни подумалось ей, что Бог так промыслил о нас, что сотворил ради нас всякую вещь нам на пользу и благо. Тут при чтении Евангелия она услышала голос: «Желаю прийти к тебе». Она спросила: «Кто ты?» Он отвечал: «Я Тот, Кто висел на кресте. Хочешь ли на небеса или желаешь здесь оставаться?» Она сказала: «Я хочу того, чего хочешь Ты». Он продолжал: «Здесь Моя Матерь, Екатерина, Маргарита, Мои двенадцать апостолов, двадцать четыре старца, мученики, пять тысяч дев и девять ангельских чинов, от каждого хора по девяти тысяч ангелов. Сие случилось год назад, в день Трех царей, когда Я взял тебя в жены. Я провел тебя сквозь девять ангельских чинов, но когда приблизился к Петру, он принес жалобу, что ты-де ему не взываешь. Ему должна ты молиться. И Я спросил всех, бывших там, как ты понравилась им. Они отвечали, что ты им очень по нраву. Спрашивал Я и Матерь Мою. Та тоже сказала: “Она мне очень по нраву, я тоже сотворю благо ей”. Тогда Я спросил у Отца Моего в небесах, как ты Ему нравишься. И небесный Отец отвечал: “Она весьма Мне по нраву, без Меня Ты не удержишь ее, Я Тебе помогу”. Святой Дух сказал: “Без Меня ей не прийти к совершенству, Я усовершу ее”». И наш Господь произнес: «Моя возлюбленная, Моя нежная, Моя верная, проси у Меня, чего только захочешь, и Я тебе сие предоставлю. Проси у Меня, ибо Я приду не только к тебе, дабы одну тебя сделать блаженной, Я приду для того, чтобы и прочие люди были приведены ко блаженству. Все, о ком ты попросишь Меня, из них ни один не разлучится со Мною. Если они тотчас не обратятся от своих прегрешений, то Я всё же их сохраню и спасу в их последние дни. Никто из твоих родственников не разлучится со Мной, и впредь из них у Меня всегда будет [хотя бы] один, с кем Я сотворю жилище Себе[492]. Я никогда не отделюсь от тебя и впредь сотворю тебе еще большее благо, нежели прежде. Ты должна беречься от праздных слов, ибо твои слова должны быть истинны. Сие следует из того, что тебе больше дано благодати, чем какому-либо другому. Дарую тебе шестьдесят тысяч душ из чистилища, ввергнутых в скорбь, столько же грешников, чтобы они обратились, — ни единый из них не был бы обращен, не будь угодно Моей промыслительной мудрости, чтобы Я привлек к Себе на земле еще одного человека, через которого мог бы творить чудеса[493], — и столько же праведников, дабы они укрепились. До того как сотворить мир, Я предопределил для тебя сию благодать». И сказал Он нашей любезной Владычице: «Любезная Мати Моя, позволь поручить ее тебе. Люби ее с тою же преданностью, с какою любишь Меня». А Владычица наша в ответ: «Сделаю охотно сие, любезное Чадо мое. Сотворю ей благо и буду верна ей». Наш Господь обратился к ангелу Гавриилу: «Приблизься ко Мне, Гавриил, ты возвестил обо Мне Моей Матери, принес ей обо Мне великую весть. Ныне Я тебе поручаю сию, дабы ты возносил молитвы ее пред Моими очами». И ангел святой Гавриил оказал ей великое благо. Наш Господь поднял десницу Свою, осенил ее Своим божественным благословением и изрек: «Да будешь благословенна отныне и во веки веков».

После сего, когда видение миновало, ее оставили чувства. Тут узрела она вокруг себя множество змей и ужей и испугалась сверх всякой меры. К ней приблизился наш Господь в образе Младенца. Все ужи и змеи тотчас пропали. А Господь наш сказал: «Сему Я попустил случиться с тобою, дабы ты уразумела: сколь бы великой благодати ни был удостоен человек, ему надлежит всегда следить за тем, чтобы диавол как-нибудь не примешался в нее. Ты [впрочем] можешь оного не опасаться».

В самый же день святого Петра Проповедника сия сестра принялась размышлять, покуда пели обедню, о делах любви, каковые Господь наш сотворил на земле. Тогда ей было сказано: «Желаю начертать имя Мое в твоем сердце, чтобы ему никогда из него не стереться. Имя Мое звучит “Целитель” и “Разрешитель”. Хочу глубоко погрузиться в сердце твое и хочу совершенно заполнить его Собою Самим, хочу запереть его посредством любви и хочу проживать в нем вовеки. Желаю также вписать тебя в Мое сердце, дабы ты вечно в нем оставалась. Исповедую тебя в небесах пред Матерью Моею и всеми святыми и никогда не отрекусь от тебя».

Однажды в день святого Доминика[494] оной сестрой овладело страдание, и она подумала про себя: «Ах, святой господин Доминик, пускай всегда в твои дни, несмотря ни на что, меня посещает такое страдание. Я томлюсь по тебе в твоем Ордене». И ей было сказано: «Доминик молился днесь о тебе. Я ему заповедовал, чтобы он не посылал тебе слишком тяжких страданий». Она подумала: «Ах, Господи, это же Ты, который всё посылает?» Но ей было сказано: «Чему удивляешься? Поскольку Доминик учредил этот Орден, он и сделался ходатаем за него. Он им остается поныне и просит для всякого человека то, что, как он во Мне познаёт, тому будет во благо».

Как-то раз на солнцеворот[495], во время обедни, ей явился наш Господь и изрек: «Возлюбленная Моя, уста твои слаще сота медового. Молоко и мед текут под твоим языком[496]. Моя желанная, Моя нежная, супруга Моя, сестрица Моя и чадо Мое, всё, что связано с тобой[497], покоилось в помышлениях Моей всё провидящей мудрости уже до того, как Я сотворил этот мир. Когда был основан сей монастырь, Я предопределил в нем троих человек. До сего дня они были Моими и останутся ими. Вот ты — человек, который находится в Моей божественной власти. И сие Я доказал тебе тем, что властно исторг тебя из мира, вселил в сей монастырь, а ныне окормляю тебя благостной силой как самую любимую Мной и никогда не оставлю тебя Моей божественной мощью, покуда не станешь ты совершенной. Имеется здесь у Меня еще один человек, сей подчинен Моей божественной мудрости. Зовут ее Эрлинт. Сие уразумеешь ты по тому, что она относится мудро ко всему, чего требует Орден. И еще у Меня здесь есть человек, подвластный Моей божественной благости. Это — Кристина Эбнерин»[498].

После сего, в день святой Марии Магдалины[499], сия сестра созерцала после обедни страсти нашего Господа. Когда же дошла до того, как Господь наш висел на кресте, то взмолилась Ему, чтобы Он ей явился — ради святой Марии Магдалины и ради одного человека, который еще живет в этом мире. И вот наш Господь пришел и сказал: «Ради тех, кем ты Меня заклинала, дарую тебе тридцать тысяч душ из чистилища, столько же грешников, чтобы они обратились, и столько же праведников, чтобы они укрепились». Тут сестра услыхала, как зазвонили к столу, и сказала: «Увы, Господи, что же мне делать?» Он отвечал: «Ступай, окажи послушание. Я последую за тобою туда». Она отправилась к трапезе. Едва чтица начала [свое чтение], явились Сам наш Господь, с Ним наша Владычица и Мария Магдалина. Он начал с низших сестер в правом хоре, прошел туда и сюда, остановился перед этой сестрой, произнес: «Возлюбленная Моя», и сел от нее по правую руку. Она же, склонившись к Нему на грудь, прильнула к сердцу Его[500] [и так оставалась], пока конвент не поднялся из-за трапезы. Потом она встала тоже, и ее отвели в келью. Здесь наш Господь оказал ей благо сверх всякой меры, остался при ней и открыл ей многие тайны. Она же ощутила себя вполне удаленной от прочих людей.

Однажды сия сестра была огорчена одним из своих родственников. Она подумала: «Все люди поступают со мной вероломно, вот и Господь наш мне будет неверен». И рыдала она от часа девятого до вечерни. А во время вечерни явился наш Господь и сказал: «Возлюбленная Моя, Моя нежная, Моя верная, любезная супруга Моя и Мое милое чадо, что смущает тебя? Отчего ты рыдаешь?» Она отвечала: «Ах, возлюбленный Господи, вот все люди вероломны со мной, и я опасалась, как бы и Ты не оказался неверным». Тогда Господь наш изрек: «Ободрись, не откажу тебе никогда в Моей божественной верности. Скорее, нежели оставлю тебя, положившуюся на Меня в столь великой отверженности, Я позволю прейти небесам и земле и сотворю новый мир. Ежели что-то печалит тебя, прииди ко мне, и Я утешу тебя». Ей снова подумалось: «Увы, Господи, у меня нет никого, кто мне пришел бы на помощь, и вот человек погибает». Господь наш сказал: «Погляди, раньше, чем оставлю тебя, Сам — если сие будет уместно — явлюсь к тебе и сотворю тебе всякое благо, какое один человек творит для другого».

Потом, в день asumpcio нашей Владычицы[501], сия сестра принимала нашего Господа вместе с конвентом, и, когда Его приняла, Господь наш изрек: «Возлюбленная Моя, ублажай себя, дабы тем лучше служить Мне, и не пекись о еде и одежде. Если ты будешь вкушать даже золото, то Я тебе его дам, сколько потребуется. Произведу плоды на земле всякого рода ради тебя, лишь бы была у тебя, вместе с другими людьми, пища получше. Я велел произрастать всем плодам ради друзей Моих, а если бы велел им расти ради врагов Моих, то их бы выросло мало». Она сказала: «Ах, Господи, Твои враги часто нуждаются в них больше друзей Твоих». Наш Господь отвечал: «Я все-таки не хочу ввергать их здесь и там в преисподнюю». Она же спросила: «Господи, возлюбленный Господи, ради всей той любви, какую я питаю к Тебе, как Ты любишь меня?» И отвечал наш Господь: «Ты Мне милей, чем какой-нибудь другой человек на земле, исключая лишь одного. А с нынешнего дня и весь год ты у Меня, вообще, самый любимый человек на земле. Есть, конечно, здесь в мире люди, которые служили Мне больше и, умри они, получили бы большее воздаяние. Но Мое божественное сердце склоняется больше к тебе, чем к кому-либо другому»[502]. Она спросила: «Ах, Господи, чем я заслужила такое?» Он отвечал: «Ничем иным, как великой любовью, каковую твое сердце питает ко Мне». И Он ей запретил кому-либо сие говорить, исключая разве что одного человека, коему Он разрешил говорить. Она спросила Его, кто же тот человек, который так Ему люб. Этого Он не хотел на сей раз говорить, а даровал ей тридцать тысяч душ из чистилища, столько же праведников, чтобы они укрепились, и столько же грешников, дабы они обратились. Она сказала: «Господи, меня удивляет, что Ты так охотно даруешь по тридцати». Наш Господь отвечал: «Я был предан за тридцать сребреников». Весь этот день она оставалась во благодати, и между двумя обеднями нашей Владычице наш Господь соделал ей великое благо.

На престольные праздники наш Господь неизменно оказывал ей великую благодать. В один такой день Он ей подарил пять тысяч душ, столько же праведников и столько же грешников и конвенту дал тоже пять тысяч душ, столько же праведников и столько же грешников. И людям, жившим за монастырскими стенами, но пришедшим на праздник, наш Господь даровал пять тысяч душ, столько же праведников и столько же грешников.

В это самое время [в обитель] пришел один возвышенный наставник в Писании из Ордена проповедников[503]. И наш Господь повелел ей открыть этому наставнику всё, что с ней приключилось. Она так и сделала. Тот поразмыслил, рассмотрел все ее дела и нашел, что всё было правильно, и укрепил ее в этом. И тот же самый учитель велел ей, чтобы она то стала записывать.

В октаву престольного праздника конвент принимал нашего Господа, и когда сия сестра вкусила Его, то Он ей сказал: «Духовно Ты приняла Меня не меньше, чем Моя Матерь, принявшая Меня своим телом». И сказал ей: «Сядь, Моя милая, Я обойдусь с тобой ласково». И сказал: «Возлюбленная Моя, Моя нежная, Моя прекрасная, сладостная Моя и любезная, под языком у тебя покоится мед»[504]. И тогда душа ее изрекла: «Господи, небеса для меня слишком ничтожны, царство земное слишком мало, утешение ангелов почитаю я за ничто, человеческой радости мне вовсе не надо. Господи, если Ты хотя бы немного любишь и ценишь меня, тогда приди Сам и не присылай ко мне никакого посланника». И когда она сие изрекла, то уж больше не могла ни говорить, ни делать чего-либо другого и полностью вышла из себя самой. Сие продолжалось почти до вечерни. И тогда она вновь вернулась в себя[505].

На следующий день во время проповеди к ней явился Господь наш и сказал: «Я тоже желаю тебе проповедовать» — и продолжал: «Уста твои благоухают розами, а твое тело фиалками. Ты всецело прекрасна, и нет ни в чем у тебя недостачи. И потому ты прекрасна, что не испытываешь ни в чем недостатка. Ты пленила Меня, наподобие девы, которая затворила в девичьей юного барина и которая знает, что если ее присные об этом узнают, то они убьют и ее, и его. И когда дева ему говорит: “Что вас принудило явиться сюда?”, то барин ей отвечает: “Ваша краса, юная дева. А вас что заставило впустить меня внутрь?” Та отвечает: “Великая любовь, которую питаю я к вам...” Погляди, так и Меня понуждает во всякое время божественная любовь и склонность к тебе. Ты Мне вот как мила: если бы Я Моими страстями и смертью никого не спас помимо тебя, то Я бы никогда не раскаялся, что претерпел их... И вот сия дева сама носила ключи при себе. Никого не выпускала и не впускала, кто мог бы нанести ей урон и изгнать юного барина... Смотри, так и ты пленила Меня в горнице своего сердца. Когда ты явишься, Я буду готов. Твоя совесть носит ключ [при себе]. Тщательно остерегайся, дабы тебе не впустить ничего в свое сердце, чем бы ты Меня изгнала». И сказала душа: «Господи, небеса для меня слишком ничтожны, царство земное слишком мало, утешение ангелов почитаю я за ничто, человеческой радости мне также не надо. Господи, если Ты хотя бы немного любишь и ценишь меня, тогда приди Сам, не присылай ко мне никакого посланника и облобызай меня лобзанием уст Твоих»[506]. Сказав сие, она поникла и опустилась на пол, как то случалось и прежде. А потом, когда вернулась в себя, наш Господь сказал ей: «Ради подтверждения сей благодати пойди к наставнику и спроси его, не была ли та проповедь обо Мне и тебе». Она вопрошает учителя, о чем тот проповедовал. И сей сказал ей: «О Господе нашем и о тебе».

Затем, на следующий день, после обедни сия сестра пошла к одному человеку и дала ему золотое колечко, а потом отправилась и встала на молитву. И вот ей снова явился Господь наш со столь обильной благодатью, что все ее чувства внутри и извне исполнились ею. Он изрек: «Возлюбленная Моя, Мое божественное сердце открыто навстречу тебе с великой любовью. Возьми сама, чего пожелаешь. Сколь бы ты у Меня ни просила, Я дарую тебе в тысячу крат... Как ты дерзаешь куда-либо пойти без Моего позволения или отдаться чему бы то ни было?» Она отвечала: «О Господи, я сожалею». Он же сказал: «Об этом и стоит жалеть. Как ты осмелилась без Моей воли на то обращаться куда-либо на сторону?» Она отвечала: «О Господи, он ведь дорог Тебе». Наш Господь отвечал: «И что ж из того? Я не оставлю тебе никого на земле, кроме Меня одного». Она подумала про себя: «Он должен подтвердить мне благодать, которую Ты мне сообщаешь». Господь наш ответил: «Воистину, если ему приходится подтверждать Мою благодать, то Я и Сам могу ее удостоверить[507] тебе. Я — прекраснейший и благороднейший, Я — самый любящий и самый богатый. Мне служит всё в Царстве Небесном и царстве земном. Чего нет у тебя, то Я смогу тебе дать. И если что-то смущает тебя, то Я сумею сие отвести. Во Мне нет никакого изъяна и нет ни в чем недостачи». Она же сказала: «Господи, нет ничего, чего бы мне в Тебе не хватало». И тогда говорит наш любезный Господь: «Возлюбленная Моя, пригнись ко Мне на Мое возлюбленное сердце и упокойся на нем, как святой Иоанн». И вот сия припала к Нему справа на грудь напротив самого сердца[508], и подумалось ей, что за всю ее жизнь ей не было с Богом так хорошо, как на сей раз. И она вовсе исторглась из себя самой и была не властна уже над собой. А Господь наш велел тому наставнику, чтобы он подал ей в таинстве нашего Господа. И тот уехал прочь своею дорогой[509].

Как-то раз сия сестра находилась во благодати от обедни до вечерни. Некоторое время была она столь слаба, что не могла ни говорить, ни двинуться, а немного спустя почувствовала в себе столько силы, что ей показалась, она может вырвать стожар из земли. Тогда она вопрошает нашего Господа, откуда явилась оная сила. Наш Господь отвечал: «Если Я вытягиваю душу твою изо всех твоих членов в Мое Божество, ты становишься слабой, когда же вливаю в тебя Мое Божество, ты становишься сильной».

Потом, через четырнадцать дней, наставник в Писании возвратился обратно и подал ей нашего Господа — ей и четырем другим женам. Будучи младшей, сия должна была пойти одна и подумала про себя: «Ах, Господи, несовершенный я человек, поэтому мне придется отправляться одной. Будь я добрым человеком, не пошла бы одна»[510]. Однако ей дано было уразуметь, что из-за великой любви и желания, испытываемых ею к нашему Господу, она идет совсем не одна. Впрочем, сия не обратила внимания, есть ли при ней еще кто-нибудь. Приняв нашего Господа, она спросила: «Господи, кто шел вместе со мной?» Наш Господь отвечал: «С тобою были Петр и Павел». Тогда же Господь наш дал ей, а также наставнику сто тысяч душ из чистилища, столько же праведников, дабы они укрепились, и столько же грешников, чтобы они обратились. А потом она вовсе изошла из себя самой, так что даже не ведала, что творил с нею Бог. Когда же возвратилась в себя, то сказала: «Увы, Господи, сдается мне, что я самая недостойная из всех, кто ныне Тебя принимал, ибо даже не знаю, какое благо Ты мне сотворил». Господь наш поднял десницу Свою и вписал ее имя в Свое сердце, в Свои руки, в ноги Свои и сказал: «Вот, посмотри, как Я тебя возлюбил».

В этот же день монастырский совет поставил ее тетку на некую должность. А вечером, когда сестра сидела за трапезой, к ней явился Господь наш в образе юноши восемнадцати лет. Сей привел за руку Матерь Свою и сказал: «Не скорби, тетке твоей дали должность». Она сказала: «Увы, Господи, кто же теперь станет заботиться обо мне? Кроме нее у меня нет никого на земле». Тогда Господь наш сказал: «Посему Я не оставлю тебя, а дам тебе Мою Матерь, да печется во всём о тебе, что заботит тебя. Слова, что стоят в “Paternoster”: “Да славится имя Твое”, должны исполниться на тебе. Имя Мое да прославится на тебе, и да не запятнаешь его ничем недостойным, ни словом, ни делом. Царство да снизойдет в душу твою и совершится во всём. Единая воля да будет между Мной и тобой и теми, кто в небесах».

После этого она однажды сказала, что в обитель никогда не приходил ни один человек, чтобы Бог прежде не сообщил ей о нем. И никто не умирал в монастыре, чтобы ей наперед об этом не знать. А после кончины [той или иной сестры] ей сообщалось, как обстоят дела с ее душой и чем той можно помочь. Нередко она сие говорила, но чаще не говорила сего, но опускала по причине людской молвы.

На другой день весь конвент пошел к алтарю. И когда она приняла нашего Господа, Он сказал ей: «Ныне Я дам тебе в покровительницы Матерь Мою, чтобы впредь она пеклась о тебе во всём, что заботит тебя. Сия сестра подумала: «Увы, Господи, как мне держать себя с ней, ибо у меня такое благоговение к ней». И сказал наш Господь: «Хочешь Екатерину[511] или ее?» Она отвечала: «Господи, поелику Ты творишь сие в Своем милосердии, то желаю Матерь Твою». Тогда наш Господь произнес: «Моя милая Матушка, вот Я тебе вручаю ее и умоляю тебя, чтобы ты сотворила ей благо и хранила ей верность, и она будет послушна тебе». Наша Госпожа изрекла: «Немедленно принимаюсь за дело и окажу ей всякую верность», встала перед Богом Отцом и сказала: «О Господи, напоминаю Тебе о любви, каковую Ты мне оказал, когда даровал мне Твоего единородного Сына. Ради этой любви умоляю Тебя, чтобы Ты ныне мне дал что-нибудь для сего человека». Тогда Бог Отец говорит: «Помогу тебе Моей божественной властью, чтобы сия мощно противостояла всем искушениям». И, подняв три пальца, Он произнес: «Заверяю тебя, что она никогда не разлучится со Мной». Тогда Владычица наша, представ перед Богом Сыном, сказала: «Господи, напоминаю Тебе о любви, в каковой Ты сорок недель пролежал под моим девическим сердцем, чтобы Ты ныне мне дал что-нибудь для сего человека по Твоему милосердию». Он отвечает: «Сие сотворю, помогу ей Моей божественной мудростью, чтобы она мудро совершала все благие дела согласно Моей наилюбезнейшей воле, и дам ей величайшее воздаяние за то, что она во всякий день размышляла над Моими страстями и созерцала их, словно в подлинном благоговении стоя при Мне под крестом». Наша Владычица предстала перед Духом Святым и сказала: «Господи, Ты — совершитель всех благих дел, Ты и меня усовершил во всяком добром деянии. Ныне даруй мне для сего человека что-нибудь от Твоей благостыни». Тогда Святой Дух говорит: «Никогда не отступлю от нее Моей благостыней, доколе не будет сия совершеннейшим человеком». Тогда Владычица наша встала перед святым Иоанном Евангелистом, сказав: «Возлюбленный Иоанне, даруй мне ныне что-нибудь для этой сестры, ибо она весьма любит тебя». Тот говорит: «Сделаю охотно сие и помогу тебе печься о ней». Она же в ответ: «Я сама позабочусь о ней, а ты ей дай что-нибудь». Тот обещал, что будет молить за нее нашего Господа. Наша Владычица стала молить святого Иоанна Крестителя, чтобы и он ей дал что-нибудь. И тот обещал молиться о ней нашему Господу. Владычица наша попросила святого Доминика и святого апостола Петра, чтобы и они ей что-нибудь дали. Тогда святой Петр говорит: «Владычица, скажи-ка ей, пусть она молится мне, как молится Иоанну Евангелисту». И они ей обещали, что также будут молиться за эту сестру нашему Господу. Наша Владычица попросила всех ангелов и всех святых, чтобы и сии ей что-нибудь дали, «и пусть она насладится всем тем, за что вы всякий день благодарите Пресвятую Троицу». И они все вместе сказали: «Ни за что от этого не отступим и станем молить Пресвятую Троицу за нее до тех пор, пока она не сделается совершенной». Сия сестра принялась размышлять в сердце своем: «Ах, Господи, сколь великая благодать — сия благодать. Если бы меня опечалили сильней в тысячу раз, то Ты заставил бы меня об этом забыть». Наш Господь заповедовал ей, чтобы она не слишком-то рассыпалась в благодарностях, а прочитала три раза «Те Deum laudamus»[512][513] с тремя коленопреклонениями. Он дал ей тридцать тысяч из чистилища и столько же праведников, чтобы они укрепились, и столько же грешников, дабы те обратились.

В день Одиннадцати тысяч дев[514] в сию обитель приняли одну вдову, и сестра молилась за нее нашему Господу. Господь наш сказал: «Она задержится у вас разве что твоими молитвами, станет добрым человеком и останется здесь». Одиннадцать тысяч девиц, они также пришли на свой праздник. Господь наш сказал, что дарует всё этой жене[515], о чем бы та ни просила Его, преклонивши колена. Когда прозвонили к столу — а очередь была как раз за сестрой служить на этой неделе, — она спросила: «Увы, возлюбленный Господи, как прислуживать мне, ибо я совершенно больна?» Тогда сказал наш Господь: «Ступай, Я помогу тебе прислуживать». Она пошла и служила, а Он ей старательно помогал при служении.

А немного спустя, когда начался Адвент, об этой сестре принялась заботиться наша Владычица и всякий день посылала ей особую благодать, как и Сам наш Господь. Когда же в ночь Рождества священник возгласил во время праздничной мессы «Gloria in excelsis»[516][517], то явилась наша Владычица с обнаженным Младенцем на руках. Она ходила вокруг, от одной сестры к другой. На иных взирала особенно пристально, показывая им Чадо свое, а двум женам дала Его даже на руки. И всякий раз, когда имя нашего Господа упоминалось в «Gloria in excelsis», она клала глубокие поклоны. Когда же наша Владычица приблизилась к этой сестре, имевшей [подле себя] двух подруг, то той подумалось, что наша Владычица не окажет достаточно милости тем, что ей особо близки, и прорекла: «Госпожа Небесного Царства, умоляю тебя, да не заставишь моих подруг поплатиться за меня и будешь к ним столь же любезна, как и ко мне». И наша Владычица уверяла, что будет к ним не менее милостива. И вот Владычица наша присела перед этой сестрой (а той показалось, что у нее отворилось сердце), взяла свое Чадо и положила Его в отворенное сердце. Затем сердце ее затворилось, наша Владычица осенила его крестным знамением и обратилась [к Младенцу]: «Оставайся в этом сердце навеки». Тогда Господь наш сделал сестре сверх всякой меры хорошо и сказал: «Услышь, как воспевает осанну возлюбленный Мною народ, каковой Я собрал для Себя со всех сторон мира», и сказал: «Хочу дать им кое-что ради тебя, да не упрекают Меня, что Я-де ради друзей Моих ничего для них не творю», и сказал: «Дарую им три дара ради тебя. Вот первый — что сей монастырь не сожжется дотла, другой — что вы никогда не разбредетесь по миру, и третий — ни одна из этой общины никогда не разлучится со Мной, разве что лишится спасения из-за тяжких грехов». Во время другой мессы Господь наш явился ей в виде Ребенка восьми лет от роду, и на Него не обратили внимания. Во время третьей мессы Он пришел в образе величественного короля и был безмерно прекрасен. Сестра была в замешательстве, и Он вскоре исчез. Она же подумала: «Увы, было истиной то, что увидела я, или меня попутал лукавый?» И была весьма опечалена. Когда же приняла нашего Господа, то Он спросил у нее: «Отчего не веруешь [Мне]? Считаешь возможным, чтобы лукавый смог отворить тебе сердце или чтобы Я попустил ему обмануть тебя или другого человека в столь торжественный день, да еще во время обедни? О, как же тяжело вам уверовать, и сколь медлительны вы на веру! Что нынче Я явился на мессу в образе младенца и Меня славили сестры, сие означает, что Мне и в детстве воздавалась великая честь. Что на другую мессу явился в виде отрока восьми лет и на Меня не обратили внимания, сие означает, что, когда Я прожил на земле восемь лет, на Меня не взирали и не почитали Меня. А что на третьей мессе ты увидала Меня в зрелых годах, сие означает, что Я пожил на земле и вошел в Мои дни, но Меня умертвили». Наш Господь даровал ей тридцать тысяч душ из чистилища, столько же праведников, дабы они укрепились, и столько же грешников, чтобы они обратились, пообещал дать столько же в день святого Иоанна Евангелиста[518] и сказал: «Не Я изменюсь в тебя, но ты изменишься в Меня»[519]. И вот оная особа вошла в такую благодать, что даже не ведала, какое благо соделал с ней Бог, и сидела словно покойница.

Потом, во время обедни в день святого Стефана[520] Господь наш пришел к этой сестре и сказал: «Сию благодать Я приуготовил тебе еще до того, как сотворил этот мир. Когда Я вливал душу твою в твое тело, а случилось сие в день Трех царей, твоя душа воззрела вспять в Мое Божество, и Я ей сказал: “Любимая Моя! Посему ты должна неизменно иметь от Меня больше, чем какой-нибудь другой человек. А не имей ты Меня, то не могла бы и жить». И она оставалась во благодати весь день даже до вечерней молитвы. А после молитвы явился наш Господь, и сказал Бог Отец: «Хочу дать тебе Моего единородного Сына. А что ты хочешь Мне дать?» Сестра отвечала: «Господи, мою душу и тело». Господь наш сказал: «Сие и так было Моим». Она спросила: «Ах, Господи, что же мне еще Тебе дать?» Господь наш в ответ: «Отдай мне всех тех, кого когда-то любила, чтобы твое стремление не обращалось ни на кого, кроме Меня одного». Она сказала: «Господи, охотно исполню сие». Отец сказал: «Тогда и Я дам тебе Моего единородного Сына». Бог Сын сказал: «Я дам тебе Духа Свята». Святой Дух сказал: «А Я тебе дам все добродетели и укреплю в тебе их». И ей показалось, что душа ее принялась читать «Те Deum laudamus». Она вовсе вышла из себя самой, так что не могла говорить и произнесла:[521] «Господи, как отблагодарить мне Тебя за сию великую благодать?» Господь наш изрек: «Скажи Моей Матушке, пускай она благодарит Меня за тебя». Сестра говорит: «Возлюбленная моя Госпожа, возблагодари своего единородного Сына»[522]. Ну, наша Владычица встала и преклонила колена пред Господом нашим с такими словами: «Любезное Чадо мое, пусть будет Тебе благодарностью то, что я носила Тебя сорок недель под моим девическим сердцем, что родила Тебя в этот мир в чистом девичестве, что растила Тебя любовно и нежно и отвела Тебя во Египет, что никогда Тебя не покидала в невзгодах, что следовала за Тобой до подножья креста, что переносила с Тобою все страсти и что после того жила еще несколько лет на земле. Вот, любезное Чадо мое, пусть Тебе нынче сие будет хвалой вместо [хвалы] этого человека». Тогда говорит наш Господь: «Ты изрядно поблагодарила Меня». А сестре сказал Господь наш: «Возлюбленная Моя, отчего ты любишь Меня?» Она отвечала: «Господи, оттого что Ты верен, оттого что прекрасен, оттого что богат, оттого что милостив, оттого что умеешь наполнить всякое сердце и оттого что Ты милосерден».

Однажды в воскресенье, дней за восемь до масленицы, сия сестра начала размышлять о заповеди, которую наш Господь дал Своим ученикам. Тогда Господь наш явился со Своими двенадцатью апостолами и сказал сестре: «Посмотри, вот Я пришел с моими учениками и твоим обручником[523] святым Иоанном Евангелистом». Она же сказала: «Ах, Господи, почему ты дал Мне его в женихи? Сие Ты делаешь из враждебности мне, ибо Сам не хочешь меня». Тогда сказал наш Господь: «Знаю, что ты его любишь, потому и говорю тебе так любовно о нем». Она же сказала: «Господи, желаю пригласить Тебя к себе», а когда изрекла, то раскаялась. Тогда сказал наш Господь: «Приду [к тебе], да не раскаешься в этом», и назвал день annuncciacio[524] нашей Владычицы[525] во время поста. Она же сказала: «Господи, никак не могу ждать этого дня. Для меня сие слишком долго». Наш Господь говорит: «Тогда прими Белое воскресенье[526] или спустя восемь дней после него». Она отвечала: «Господи, приглашаю Тебя, Матерь Твою, святого Иоанна Евангелиста со всеми апостолами, святого Иоанна Крестителя со всеми патриархами и пророками, моего господина святого Доминика со всеми исповедниками, всех святых и всех ангелов, а также царя Давида с арфой». Сестра подумала про себя: «Господи, как мне [всем] вам воздать честь?» Господь наш сказал: «Прочти Моей божественной власти тысячу <...> с антифоном “Те Deum patrem ingenitum”[527][528], и Моей божественной мудрости тысячу “Paternoster”, и Моей божественной благостыне тысячу “Veni sancte spiritus”[529][530], и Моему телу тридцать “Beati immaculati”[531][532], и Моей Матери тысячу “Ave Maria”, и ангелам десять “Те Deum laudamus”, и всем святым тысячу “Gloria patri”[533][534], и всем верным душам тысячу “Requiem aeternam”[535][536]. Прими на себя три покаянных упражнения, всякий раз с тремя “Miserere”[537][538] и одной чесалкой для льна[539] — да так, чтобы брызнула кровь, — и возрыдай сладостным плачем». Сестра всё сделала так, как ей заповедал Господь наш.

В канун дня kathedra[540][541] святого Петра во время обедни к сестре пришел Господь наш, наша Владычица и святой Петр, один от двенадцати. Господь наш сказал святому Петру: «Петре, повелеваю тебе, когда сия явится, отворить ей небеса — к первому часу или в другое время, когда бы она ни пришла». Святой Петр отвечал: «Господи, охотно исполню сие», сестре же сказал: «Сотвори предо мной исповедь, и я дам тебе отпущенье грехов». А сестра говорит: «Ах, любезный господин святой Петр, подожди [с исповедью] до завтра, а отпущение грехов дай мне сейчас». Ну, тот ей и дал отпущение, дал тела нашего Господа и дал благословение Benedictio dei[542]. Сестра обратилась к нашей Владычице: «Любезная моя Госпожа, в чем меня обвиняет твой Сын?» Владычица наша в ответ: «Дорогая моя, а в чем упрекал Он меня?[543] И всё же никогда не оставлял в скорбях и в заботах». Сестра сказала: «Ах, Владычица Царства Небесного, не говори так о себе! Я же человек весьма грешный». Тогда отвечала наша Владычица: «Да и мне не помешает, если я маленько смирюсь».

На другой день сестра сидела перед распятием. Тут пришел святой Петр, апостол. Она ему исповедалась, тот дал ей отпущение грехов, один «Miserere» покаяния ради и показал ей ключ от небес. Ключ был серебряным, с крестом позади на кольце. Петр сказал: «Приходи в любое время, когда пожелаешь, в час первый, третий, шестой или девятый, я тебя пропущу».

А затем, в следующее воскресенье, был день святого Матфея[544]. И сестра подумала, что Господь наш дал ей на этот день обещание, и горько расплакалась по нашему Господу. Но душа в ее теле, однако же, радовалась. И вот ее плач и мольба были услышаны. И сказал Бог Отец: «Мужайся, освобожу тебя из темницы плоти твоей, восприму тебя в Мою божественную благодать и отведу тебя в Царство, уготованное Мной для тебя от сотворения мира». А Бог Сын сказал: «Я дарую тебе Себя Самого, ибо ничем не могу оказать тебе большей любви, нежели Собою Самим. Здесь подам тебе для вкушения Мое человечество, а там Мое Божество и Мое человечество во веки веков. Сам явлюсь в час кончины твоей, приму твою душу в руце Мои, каковые распростер на кресте, обращаясь к тебе, проведу тебя сквозь девять ангельских чинов, посажу тебя к возлюбленным Мною и увенчаю тебя всяческим благом, какое тебе когда-либо давал. Чем более благ, в сравнении с другими людьми, Я давал тебе в этом мире, тем большую награду дам тебе в вечном веселье. Там будешь коронована также чистотой твоего сердца». И сказал: «Прижму душу твою в Мое Божество, да уподобишься Мне, насколько возможно». И распростер Господь руце Свои, обнял душу ее обеими дланями и вдавил ее Себе глубоко в божественное сердце. При этом ей было так хорошо, что даже показалось, что лучше не может и быть. Он сказал ей: «Желаю быть вечно твоим и желаю быть в услужении всем, о ком попросишь Меня. Хочу помогать душам в чистилище и быть у тебя на посылках»[545], и сказал: «Будь милостива». Ей было также подано тело нашего Господа, и всё, что с нею случалось в прочее время, когда она принимала нашего Господа, свершилось с ней в этот день. Господь наш сказал: «Пошлю благодать также конвенту. Всем сестрам прощу все их прегрешения, тебе же дарую еще большую благодать. Дам тридцать тысяч душ из чистилища, столько же праведников, дабы они укрепились, и столько же грешников, чтобы они обратились». И сказал Святой Дух: «Желаю так усовершить тебя Моей божественной благостыней, что впредь не будешь испытывать недостатка ни в чем». А Владычица наша сказала: «Буду молить о тебе Святую Троицу все дни напролет, пока Она не даст тебе того, что обещала, останусь при тебе во всякое время и стану служить тебе лучше, нежели нанятая тебя ради служанка». Тогда святой Петр говорит прочим апостолам: «Я старший [средь вас], и я ваш ходатай», и сказал, обращаясь к сестре: «Мы станем день за днем молить о тебе нашего Господа, пока Он не исполнит того, что тебе обещал». Святой Иоанн Креститель говорит пророкам и патриархам: «Хочу молвить слово», и обратился к сестре: «Все мы станем молить за тебя нашего Господа, пока Он не совершит того, что тебе обещал». Тут сестра говорит Давиду-царю: «Давид, возлюбленный царь, что дашь мне?» Тот отвечал: «Стану бряцать для тебя на струнах арфы моей, покуда душа не исторгнется из тебя, как я бряцал для иных человеков, пока душа не оставила их». И все святые сказали, что станут молить за нее Бога, дабы Он сделал ей то, что обещал. И сказали все ангелы: «Нынче начнем славословить нашего Господа, ибо Он милостиво поступает с тобой», и приступили, воспев «Gloria in excelsis Deo» тем образом, как поют в октаву [Рождества], и «Те Deum laudamus».

Однажды, то был канун праздника святого Иоанна Евангелиста[546], сия сестра восхотела нашего Господа. И вот Господь наш пришел. Но она была в тот раз не совсем подготовлена, и все-таки Он даровал ей немало любви и благодати. Она же попросила Его зайти как-нибудь в другой раз, поскольку хотела послужить святому Иоанну. Так Господь наш и сделал и явился в другое время, сказав: «В День отпущения, когда Я омывал Моим ученикам ноги и подошел к Петру, ему было мало, чтобы Я омыл ему ноги[547]. Так Я и тебе говорю: Возлюбленная Моя, тебе требуется, чтобы Я омыл тебя всю целиком. Первое — очи твои, чтобы они взирали лишь на Меня, уши твои, чтобы они слушали Мое наставление и наставление Моих учителей, а ты соблюдала его, нос твой, чтобы он ощущал всю лживость этого мира, ибо нет ни в ком верности, кроме как у Меня одного. Твое сердце должно принадлежать только Мне и кроме Меня никого не иметь. Твой язык должен изрекать истину, ибо недаром случается, что языки вырывают у тех, кто не говорит истины. Твои уста должны восхвалять Меня во всякое время. Твои руки должны творить Мои дела. Твои стопы должны ходить Моими путями. Ты должна охотно приближаться ко Мне. Вся сила членов твоих должна истощиться в служении Мне. Я выкупил вам Моей смертью Царство Небесное, вы должны служить Мне. Я поступил подобно мужу, что положил жизнь свою за друга[548] и ради блага [его] и сказал ему так: “Отдам за тебя добро либо жизнь мою”. Я отдал жизнь Мою за вас и мертв ради вас, а вы должны отдать ваши силы ради Царства Небесного. Кто служит Мне, тем Я даю Царство Небесное, и если бы Мне служил весь этот мир, то Я дал бы его целому миру».

В день святого Иоанна[549] сия жена возжелала от всего сердца нашего Господа и сказала: «Увы, возлюбленный [мой], вот у меня нет никого, кроме Тебя, а Ты не хочешь ко мне», и возрыдала, и стала приносить горькие жалобы. Тогда явился Господь наш и спросил: «По кому плачешь ты?» Она ответила: «Господи, по Тебе». Тут наш Господь говорит: «Я здесь как истинный Бог, каким восстал на Пасху из мертвых» — и изрек немало слов утешения, но из-за сугубой радости она их не запомнила.

В день annuncciacio Владычицы нашей[550] оной сестре дали тело нашего Господа. Когда она Его приняла, то была из себя самой столь полно изъята, что не осознавала себя, и сие продолжалось вплоть до полудня. Затем она снова возвратилась в себя[551]. Во всех членах своих она была настолько наполнена Богом, что подумала про себя, что умрет, если получит хотя бы немного еще от Него. Тут наш Господь говорит: «Хочу сказать тебе, что Я вытянул душу твою изо всех твоих членов и всех твоих сил, восхитил ее и втянул в дикое Божество и в пустыню Моего Божества. Я тебя напитал Моим вечным плодом». Тогда она говорит: «Господи, что есть вечный Твой плод?» Он же в ответ: «Сей есть единородный Мой Сын, пропитавший тебя Своей вечной любовью, дабы тебе познать Истину». С этого самого дня и даже до Пасхи она была столь исполнена любовью, что ей постоянно казалось, что ее душа должна от любви вот-вот изойти из нее. Когда же на Пасху она приняла нашего Господа, Господь наш сказал: «Изыди в свое человечество, ибо не можешь всегда оставаться в Моем Божестве». И показал ей Господь наш карбункул и, подняв его к солнцу, сказал: «Посмотри, карбункул нигде не сияет так ярко, как сверкает на солнце, и если в нем есть какой-то изъян, то на солнце он виден лучше всего. Погляди, вот так и с тобой, и со всеми любезными друзьями Моими. Я свечу на них ярким светом Моего Божества, и нет почти никакого изъяна, что видится в нем. Вы пламенеете и сияете, как карбункул на солнце». И показал Он ей сад, в нем произрастали всякого рода плоды и особого рода цветы — из тех, что открываются солнцу. «Взгляни на цветок, что открылся солнцу навстречу, когда оно в него светит. Может статься, что на цветке сидит червячок и свет не проникнет вовнутрь. Вот так и небольшие пороки мешают друзьям Моим, так что они вынуждены нередко оставаться без Моей благодати».

После этого, от Пасхи до Троицы, она была в такой благодати и в такой божественной любви, что ела ль, пила ли, почивала она, бодрствовала ли, оставалась одна или посреди людей, с ней было без конца и без края, словно душа ее желает исторгнуться из нее из-за подлинной Божьей любви. На Троицу она вернулась в себя, и когда снова ощутила себя и свои члены, то лежала как мертвая, и все жены в обители думали, что она должна умереть. Так она прохворала весь год и не была здорова ни единого дня. Два года лежала, будучи искушаема наваждением, и не проходило и дня без того, чтобы ей не хотелось, чтобы ее умертвили, только бы избавиться от сего наваждения. Два года не ведала божественной радости. Едва же Господь наш возлюбленный Бог творил с нею какое-то благо, она тотчас исторгалась из себя самой и ничего не ведала о себе. А затем сие страдание продолжалось еще года три, но время от времени она уже получала от Бога некое утешение, ибо Он не желал ее вовсе оставить в оном страдании. Нередко, однако, оно бывало столь велико, что она плакала и, думая про себя, говорила: «Господи, Иисусе Христе, что же будет со мною? Лучше претерпеть смерть, нежели сие искушение». Сие длилось целых пять лет, и она лежала в безмерном страдании. Как-то раз постом во время обедни стояла она пред распятием, и страдание было отнято у нее, да еще с такой благодатью, о какой она не сумела поведать вплоть до своей кончины. Однажды она прилегла и заснула. И вот прозвучал некий голос и сказал ей: «Кто имеет какое-нибудь искушение, тот встань пред распятием и прочти псалом “Deus deus meus respice”[552][553] и антифон “Christus factus est pro nobis obediens usque ad mortem, mortem autem crucis”;[554][555] и пускай семь раз изречет с семью же метаниями — пять раз пяти ранам нашего Господа, один раз Его главе и один раз всем Его членам — такие слова:

Страданий кругом я объята,

как будто на кресте распята

невзгодами и скорбью я.

Пусть силы даст мне, Иисусе,

кончина горькая Твоя[556].

Сие тверди каждый день и освободишься от всяких скорбей». Почитав сию молитву несколько дней, она вышла изо всех своих мук.

В некой деревне жил один человек крестьянского рода, и звали его Герман Торгаш. У него целых десять лет длилось искушение, он хотел убить себя самого. Два раза ему представлялась оказия, и он пытался ею воспользоваться, но приходили люди и спасали его. И вот сей явился в обитель, послал за сестрой, поведал ей с громкими жалобами и стенаниями о такой напасти и просил ее, чтобы она молила за него Бога, дабы Тот избавил его от нее. И она ему присоветовала возносить пять «Paternoster» и пять «Ave Maria» пяти ранам Господа нашего, один «Paternoster» Его голове да один всем Его членам. Тот муж сказал: «Госпожа, мое страдание зачастую столь велико, что я не могу помолиться». А она в ответ: «Прореките лишь имя Иисуса Христа». Тогда муж говорит: «Мое страдание нередко настолько великое, что я не могу говорить». Она отвечает: «Тогда только вспомните имя возлюбленного Господа нашего Иисуса Христа и удерживайте его в своем сердце». Муж ей сказал: «Любезная госпожа, я всё охотно исполню, что вы мне велите и что вы уже повелели, и стану молить нашего Господа, чтобы Он избавил меня от страдания. Знаю, Он является вам, молитесь и вы Ему обо мне». Она прежде никогда не видала этого мужа и никогда о нем ничего не слыхала, но попросила Бога с подлинным усердием, чтобы Он у него отъял сию скорбь. Немного спустя муж возвращается к ней, благодарит Бога, ее и глаголет: «Да воздастся Богу во веки веков благодарность, честь и хвала! Он явил на мне Свое милосердие и внял вашей мольбе обо мне. Я избавлен от моего искушения, стану же молить Бога о вас вплоть до самой кончины — и горячей, чем о моей матери». Впоследствии он являлся к монастырю всякий год и весьма благодарил ее. Она велела ему, чтобы он о том никому не рассказывал. Но он рассказал своей супруге, своим детям и стал весьма добрым человеком.

В Нюрнберге жил некий муж, звали его Марквард Токлер[557]. Он явился к обители, к этой сестре и упрашивал ее, чтобы она молила Бога о нем, и спросил, какую жизнь ему подобает вести, дабы снискать милость Божью. Он открыл ей, что пребывает в великом искушении. Она его прежде никогда не видела и ничего о нем не слыхала, но заповедала ему впредь следовать Богу и ей в Ордене святого Августина[558]. Он вступил в этот Орден, но, едва первый год подошел к концу, опять явился в обитель, и она спросила его, оставило ли его искушение. Он сказал: «Нет, я от него не избавился, оно подступает ко мне даже чаще, чем прежде». Она спросила его, какое же у него искушение. Он отвечал: «Оно длится у меня уже девять лет, но я никогда не исповедовался в нем и никогда не говорил о нем ни одному человеку. И мне кажется, будет неправильно открыть его вам». Тотчас Господь наш явил ей Свое милосердие и Свою благодать, и она, познав всю его муку, сказала: «Увы вам, несчастный вы человек, неужели вам хочется, чтобы над вашим телом и вашей душой царствовал дьявол?» И сказала: «Вы обретаетесь в искушении, и я знаю наверное, что вы хотите сами себя умертвить». Он тотчас признался, что сие правда, и, горестно возрыдав, просил ее, чтобы она молила о нем нашего Господа, и сказал: «Если и впредь я буду терпеть такую напасть, то либо лишусь своего разума, либо исполню сие». Она же научила его той самой молитве, о которой написано прежде, и усердно молилась о нем нашему Господу, чтобы Он избавил его от страданий. Тот уехал в Париж, ибо был туда послан. А потом, спустя несколько лет, вернулся обратно и поведал ей, что избавился от страдания и что впредь до самой кончины будет молить о ней нашего Господа. Он стал прекрасным учителем Святого Писания.

Однажды наш Господь обошелся с сестрой весьма милостиво и любовно. Он сказал ей: «Отведу Мою любимую в сад услаждений, покажу ей плод любви, сплету венец из белых лилий — иначе сказать, из Моей божественной и человеческой чистоты, — увенчаю Мою любимую им и водружу на нее корону из многообразных плодов. Сие означает: Я желаю уделить тебе часть с патриархами и пророками, апостолами и мучениками, исповедниками и девами». Она также узрела пасхальные ирисы[559]. Сии начали едва распускаться и были покуда бутонами. И вот, обращаясь к ней, Господь наш Иисус Христос произнес: «Смотри, возлюбленная, сие означает, что никто в дольнем мире не может себе уяснить, что есть вечная жизнь. Здесь вам лишь было дано различать, но там вы будете лицезреть Меня вечно. Возлюбленная, что повелишь Мне сделать с тобою? Твое сердце — Мое, хочу быть в твоем сердце. Я избрал Себе твое сердце, и если бы так же избрал Себе сердца всех людей, то сотворил бы им такое же благо, как и тебе. Что велишь Мне сделать с сердцем твоим? Желаю оставаться в твоем сердце навеки. Мое сердце — твое, Я тебе его дарую. Проси у Меня, чего только захочешь. Твоя душа — Моя, твое тело — Мое. Посему пусть тебя не заботит, как Я поступаю с тобой. Что тебе не во благо, то сделал бы Я неохотно — еще неохотней, чем ты могла бы от Меня ожидать. Я могу соблюдать тебя лучше, чем ты сама можешь себя соблюсти. Если тебя что-то смущает либо приводит в смятение, то встань пред крестом и расскажи Мне о том, что мешает тебе. И Я отыму сие у тебя».

В день assumptio нашей Владычицы она приняла нашего Господа, и Господь наш Иисус Христос обошелся с ней весьма милостиво. Он обратился к ней со словами любви: «Моя возлюбленная, сахарно-сладкая и сладко-медовая, Моя нежная, Моя чистая, ты — Моя, а Я — твой. Мы едины и останемся во веки едиными. Чадо Мое, испей из дланей Моих, Моих стоп и Моего бока — из сладостного источника, истекшего кровию и водой, когда Я умирал на кресте». Тогда сия особа пришла в особую благодать, бывшую сверх всякой меры, и у нее были отъяты все внешние дела и все вещи.

У нее с самого детства имелась подружка, бывшая святым человеком, которую звали Кристиной из Кюренбурга[560]. Сия была ей очень мила, и она ей рассказывала, какие блага творил с нею Господь наш во все дни ее жизни. Как-то раз она ей сказала: «Милая Кристина, расскажи и ты мне что-нибудь о Господе нашем, какое благо Он тебе делает». Та отвечала: «Ничего тебе не скажу». И как бы она ее ни упрашивала, та ничего не хотела сказать. И вот сестра весьма опечалилась и молила нашего Господа, чтобы Он ей открыл по секрету всё, что сотворил с ее подругой. А за три дня до Рождества, когда она сидела в своей келье, в келью (притом, что дверь оставалась закрытой) вошел ангел. Сей был столь прекрасен и светел, что келья вся озарилась — светлее, чем сиянием солнца. Тогда ее сердце исполнилось благодатью и сладостью, и ей показалось, что это был наш Господь. Она уже хотела окликнуть его, словно то был Сам Бог. Но ангел сказал: «Я — не Бог. Господь наш Иисус Христос прислал меня к тебе, чтобы я открыл тебе всё тайное и сокровенное, что у Него было с твоею товаркой Кристиной из Кюренбурга». И он поведал ей всё, что той, начиная с ее младых лет, сотворил Бог в Своей благостыне. А когда он ей всё открыл, то она его больше не видела. На третий день по Рождестве сия отправилась к своей подружке и просила ее еще раз, чтобы та ей сказала, что доброго сотворил с нею Бог. Но та не пожелала ей ничего говорить. Тогда она сказала: «Коль ты мне ничего не хочешь сказать, то я тебе открою сама». И принялась рассказывать ей всё, о чем только знала, как ей открыл ангел. Когда же закончила, та ей сказала: «Воистину, тебе всё известно не хуже, чем мне, а я между тем никому не говорила об этом. Ради всего святого, чем ты заклинала меня, признайся, кто сказал тебе это? Ибо ни один человек до сих пор об этом не знал. Откуда же тебе известно сие?» Ну, сестра ей всё рассказала, как разузнала от ангела, как написано прежде. Тогда ее подруга возрыдала от благоговения и сказала: «Сие — чудеса Божии! Он не утаивает их от друзей Своих. О, как подробно Он рассказал тебе, что делал со мною на протяжении целых семидесяти лет! И поскольку Он Сам сие от тебя не скрывает, то и я ничего не буду скрывать от тебя и впредь стану тебе рассказывать всё вплоть до самой кончины». Оная Кристина была подлинным зерцалом всяческой святости в нашей обители до самой кончины своей.

Проверьте и заметьте, какие чудеса творит Бог со Своими друзьями в Царстве Небесном и в царстве земном. Даже тех, что не служили Ему с самого детства, Он всё же не обделяет Своею любовью... Сия узрела в духе некое древо, бывшее настолько прекрасным, что оставалось выше ее разумения и она не могла его описать. По всей высоте и по всей ширине оно было столь славно украшено, что ничего прекрасней нельзя было и пожелать. Все ветви этого дерева были из чистого золота. На ветвях рядом с золотом пламенели огненно-алые языки. Огонь полыхал, но не причинял дереву никакого вреда. Листья на дереве были такого зеленого цвета, что зеленее не может и быть, фрукты на дереве были зрелыми: зелеными или красными. А там, где сучья расходились друг с другом, можно было увидеть сквозь крону секвенцию, начертанную золотыми буквами:

Rex Salomon fecit templum,

Cujus instar et exemplum

Christus et ecclesia[561][562].

Господь наш Иисус Христос восседал на дереве том и был наполовину внутри, а наполовину снаружи. Дерево обнимало Его, словно Он произрастал из него. На Нем было прекраснейшее одеяние с небесным убранством, и сестра не умела его описать. Господь наш слегка распростер Свои длани и явился ей исполненным радости. Его радость она не могла сравнить с чем бы то ни было. Ясно было одно — это был Он, жаждущий возвести душу в Царство Небесное. Его лик сиял наподобие солнца. Узрев возлюбленного Господа своего Иисуса Христа, она не находила ни жестов, ни слов. Ей, впрочем, было достаточно неизменного, чистого созерцания упомянутой радости. Господь же наш обратил к ней сладостные словеса: «Возлюбленная Моя». Сии словеса доставили ей такое наслаждение и были столь сладостны, что впоследствии она не могла их забыть. Когда она вернулась в себя, сие явление было ей истолковано, и Господь наш Иисус Христос сказал ей: «Древо, каковое ты видела, означает Отца Небесного Царства, а то, что в дереве этом ты узрела Меня, означает, что Я пребываю в Отце Царства Небесного, а Он пребывает во Мне. Огонь же, охвативший, как видела ты, все ветви оного древа, означает Духа Святаго, сущего в Нас. А как сие может быть, того не умеет ни уразуметь, ни постичь ни единый разум, обретающийся на земле. Однако в вечной радости вы сие, Мои избранные, узрите. Ну, а здесь вам остается в это уверовать в простоте и не слишком ломать себе голову». Ей была истолкована также упомянутая выше секвенция: начертанная золотыми буквами там, где расходятся сучья, она означает, что все, кто принадлежит вечной жизни, начертаны во Святой Троице и никогда не будут из нее стерты. Зрелые плоды, висящие на дереве том, означают любовь, каковую Он сообщает возлюбленным, коим открывает тайны Своего Божества и Своего человечества. Плоды были красными и зелеными. Сие означает, что оным людям Он посылает и невзгоды, и сладость, ибо, кому дарует Свою благодать, того не оставит без скорби. Господь наш изрек: «Я готов прийти на помощь всем грешникам, каковые ко Мне обратятся». Она отвечала: «Ах, милостивый, ах, возлюбленный Господи, обрати нас к Себе, бедных грешников, и подумай о том, что нас ради Ты сделался человеком».

Однажды сия была обходчицей[563] и, когда должна была подниматься к заутрене, ей стало так тяжело, что она не смогла. Тогда ей сказал наш Господь: «Подымайся, Я тебе помогу». Она тотчас же поднялась, и ее сердце наполнилось божественной любовью. А когда она совершала обход, Он шел рядом с ней через весь дормиторий, [подходя] к каждой келье[564]. От Него источалось такое сияние и такое сверкание, что она даже не понимала, что делает — вот как пронзил ее этот свет. А утром к ней подошла одна из сестер, Элсбет Ортлибин[565], бывшая субприорессой. Сестра ей сказала: «Скажи, кто сегодня тебе помогал при обходе?» Она же не хотела той ничего говорить. Но та ей сказала: «Хоть ты и не желаешь мне отвечать, но видела я: с тобою шествовал Господь наш Иисус Христос, и от Него исходило такое сияние и такое сверкание, что в келье моей от Его света всё было светлей и видней, чем когда в ясный день солнце сияет ярче всего».

Как-то раз в монастырь пришла нянька, которая взрастила ее. Жены отправились к ней спросить ее о дитяти и говорили: «Скажи-ка нам, милая Кунигунда, случалось ли с тобой что-то особенное, когда ты за нею присматривала?» Та сказала: «Да, однажды сидела я около колыбели, облокотилась на нее и вздремнула над ней. И вот явилась жена удивительной красоты, какую когда-либо видели очи мои, и было на ней голубое одеяние. Сие одеяние было очень пространным. Если бы кто расправил его, то укрыл бы им целый мир. Она сказала мне: «Кунигунда, ты спишь?» И разбудила меня. Я ответила: «О нет, Госпожа». И она меня трижды спросила, сплю ли я. А я отвечала ей всякий раз отрицанием. Тогда она говорит: «Пускай сие дитя поручат тебе, поступай с ним со всей добротой. Я сама тебя награжу, и да будет известно тебе: сия станет добрым человеком и обратит многих грешников к покаянию». Ну, а я говорю: «Госпожа, кто же вы?» Она в ответ: «Аз есмь Мать милосердия». И едва она сие изрекла, так тотчас пропала, однако сердце мое было исполнено благодати, и я ходила за ребенком с еще большей любовью, нежели прежде. А однажды ночью над колыбелью воссиял свет, и гораздо ярче, чем сияние солнца. Он был настолько ярок, что его нельзя было вынести. Ну, я хвать колыбельку с ребенком и выбежала из светелки. Все же, бывшие в доме, мне говорили: «Кунигунда, что делаешь ты? Что случилось с тобой?» Я отвечала: «С небес сошел свет и хотел забрать у меня мое чадо. Свет был столь ярок, что я от него совершенно ослепла».

В день святого Алексия[566] сей особе было сказано Богом: все, кто отравляется во Аахен к Владычице нашей[567] и взыскует ее благодати, а равно благодати Чада ее в истинной христианской вере и в праведном устремлении, — ни единый из них не будет отлучен от Бога ни ныне, ни впредь. Также те люди, кто не совершает паломничества во Аахен, но стремится туда лишь в молитве и в благих помышлениях, кто туда бы отправился, если бы только сумел или отважился, особенно лица духовного сана, не берущие на себя смелость поехать, — все они до последнего сподобятся великой награды, и тем большей, если, не видя святыни воочию, направят на нее чувства и пожелания, намереваясь претерпеть все тяготы и опасности, относящиеся к путешествию, но вместо этого отправляясь во Аахен в молитве, исполнившись благоговения. Тогда сей особе захотелось узнать: сколько следует ежедневно молиться, если едешь во Аахен? И ей было сказано Богом: такой человек не может ничего опускать из обычной молитвы, но сверх того обязан ежедневно читать тысячу «Ave Maria». «Он не должен во время, каковое потребно ему для поездки туда и обратно, вкушать мяса, а должен совершать чистую и глубокую исповедь, принимать тело Господне и беречься от нестроений и свар». Господь наш сказал: «Духовные лица, заметь себе хорошенько, теряют награду вследствие раздражения. Если даже они Мне усердно служили, но пускаются в путь во гневе и нетерпении и, несмотря на сие, хотят получить сугубое воздаяние, то вот они наполовину утратили то, чего добились такими трудами».

Однажды сестра призналась: когда она пришла в монастырь, то хлестала себя пучками можжевельника, избивая себя часто и долго, пока не обломала о себя два подобных пучка. Когда от можжевельника ничего не осталось, она принялась стегать себя чертополохом, чьи семена колючи подобно иголкам, и хлестала ими себя целый год, покуда чертополох весь не растрепался и не обмяк. Затем взялась за чесалку для льна и так рьяно лупила ею себя, что из-под нее брызгала кровь. Этим она занималась столь долго, что сделалась совершенно больной и хворала потом, почитай, целый год. А как выздоровела, то взялась за ежовую шкуру. Временами она полосовала ею себя, да так, что не могла сего более вынести. Она говорила, что прожила в обители XX лет и не провела ни единого дня без страданий — по своей ли вине или по вине своих близких. Сия носила на себе власяницу, пока не получила некий недуг, так что она должна была ее снять. Когда же она совлекла с себя власяницу, то страдание всё равно продолжалось еще долгие годы. Во дни своей юности она обматывала себя волосяными веревками и цепями из стали. Пока оставалась в миру и для нее готовили ложе, то, собираясь возлечь на него, она брала доску, клала ее на ложе под простыни и сама укладывалась на нее, а когда утром вставала, то вытаскивала доску из-под простынь и прятала ее, чтобы никто не увидел.

Anno domini MCCCXXXVI[568] проживал некий судия в замке Цум Хоенштайн[569], и звали его Эберхард Стрелок. У него была супруга, и он сам был настолько порочен, что стоило удивляться, как человек может жить в стольких грехах. Ибо он был слугою мира сего и в сердце своем совершенно забыл Господа нашего Иисуса Христа, разве что хранил христианскую веру и весьма благоволил к добрым людям, когда слышал рассказы о них. И вот он явился к отшельнику по имени Симон и просил его, чтобы тот молил Бога о нем, дабы ему обратиться от своих прегрешений. Затворник ответил ему: «Ступайте в обитель, именуемую Энгельталь. В ней по милости Божией проживает жена, — и назвал эту сестру, — молитвами сей вы обратитесь от всех ваших грехов. Господь наш Иисус Христос питает к ней такую любовь, что ни в чем не может ей отказать». Судья поскакал в сей монастырь и послал за сестрой. Когда ее вызвали, она не ведала, что это за человек, ибо прежде никогда не видала его. Она сказала: «Не желаю идти, ибо не знаю, кто сей». Он приезжал к обители дважды и всякий раз посылал за нею в полном отчаянии от того, почему она не хочет прийти. И вот сей пришел в третий раз, послал за приорессой и настойчиво просил ее замолвить за него словечко перед этой сестрой, он-де не уедет оттуда, пока она не появится. Приоресса и прочие жены усердно просили ее, чтобы она вышла к нему. И сестра вышла во славу Божию. Она приняла его и спросила, чего ему надобно от нее и зачем он за ней посылал. Он отвечал: «Затворник рассказал мне о вас, его зовут Симон». Она же сказала: «Не знаю, кто сей» — и спросила его: молится ли он и творит ли дневные молитвы? Тот отвечал: «Зачем вы мне говорите о молитвах в течение дня? Я едва читаю за день пять “Paternoster”, а то три или даже один». Сестра спросила: «Всегда ли вы соблюдаете пост?» Он отвечал: «Нет, по мне, пятница ничем не отличается от других дней» — и добавил: «Мне скоро исполнится XL лет, а я еще ни разу не принимал тела нашего Господа. И я вас нижайше прошу ради Бога, чтобы вы просили Его за меня, да обратит Он меня от всех моих прегрешений, и научили меня наконец, как мне молиться и как поступать, дабы снискать благоволение Божие». Она сказала: «Вам следует хранить ваши очи ото всех неподобающих взоров, а если что-либо узрите, что против нашего Господа, обращайте сие в вашем сердце ко благу. Еще же вам нужно воздерживаться от каждого слова, суетного и гнилого. Где бы вы ни услышали подобные речи, не участвуйте в них ни единым словом.

Если же не сумеете сего избежать и вам придется вмешаться, то говорите так, чтобы недобрая речь утихла и не была приумножена, и берегитесь всякого неподобающего согласия с ней. Если вам станет известно, что где-то люди живут не по Богу, не ходите к ним ни за что. Но если вам будет нужно туда, то берегитесь греха и несите в сердце Господа нашего Иисуса Христа и вполне доверьтесь Ему: Сей отвратит вас от всех ваших грехов и поможет вам стать благим человеком». Она обучила его пяти «Paternoster» пяти ранам нашего Господа, особому прошению к каждому «Paternoster» и сказала ему: «Если вы не сможете больше молиться, то препоручите себя сими молитвами пяти ранам нашего Господа». Также она его научила молитве «Ave Maria» к нашей Владычице и особому прошению к этой молитве и сказала ему: «Препоручите себя сей молитвой нашей Владычице, и если не сумеете помногу молиться, то читайте хотя бы ее». Тогда он, горестно разрыдавшись, сказал: «У меня есть супруга, которая сильно больна. Когда она умрет, я сделаю то, что вы мне повелите». А четыре недели спустя жена умерла. Он возвратился и сказал ей, что его супруга скончалась, и спросил ее, как ему теперь быть. Она же в ответ: «Владычицу Царства Небесного, Божию Матерь, вот кого следует вам выбрать в супруги себе. Молитесь ей настойчиво и поститесь в ее честь по субботам. Если удовлетворитесь Девой Небесной, то я сие охотно приму. Если же не сможете отказать себе в том, чтобы выбрать другую, то откройте мне прежде, как ее звать. Я хорошо знаю, кто та, кому суждено стать вашей [супругой]. С той, что предназначена вам, вы сохранитесь в подлинной чистоте». Сия имела в виду Владычицу нашу Марию. Он же подумал, что она подразумевает светскую даму или девицу, и это было ему очень по нраву. Ибо скажи сия ему сразу, зная несомненно, об этом, то он не сумел бы поверить. Она спросила его: исправился ли он как-нибудь? Он отвечал: «Да, когда я был у вас и беседовал с вами, Бог даровал мне подлинное раскаяние во всех моих злодеяниях. Я могу оплакивать мои грехи, могу исповедоваться, поститься, бодрствовать, молиться и совершать всё, что касается Бога». Затем он спросил, как нужно молиться за душу супруги. Она велела ему прочитать XXX тысяч «Ave Maria». Их все он не осилил за четыре недели, но об этом рассказал ей уже после, когда вернулся к обители. Сему она подивилась в сердце своем, а потом пришла в божественную благодать. И Господь наш Иисус Христос сказал ей: «Судию из Хоенштайна отдам тебе, Эберхарда, да обратится сей от всех своих прегрешений. Скажи ему, пусть отправляется в обитель Кайсхайм[570] и станет монахом. Супружество между Моей Матерью и им подтверждаю тебе. Другой супруги ему не видать. Скажи ему сие, когда он вновь явится сюда». Она подумала про себя: «Увы, Господи, как мне ему об этом сказать? Он, может быть, сего ни за что не исполнит». И ей стало скорбно — такой скорби она не испытывала никогда во все дни [своей жизни]. Немного спустя, в канун circumcisio domini[571][572], он возвратился и рассказал ей об одной девице. Та была весьма хороша собой и могла ему принести немало достатка. Да и все его близкие советовали ему взять ее в жены. Но это зависело теперь ни от кого иного, как только от Бога и от нее. Пусть лишь она ему скажет, что сия девица та самая. Однако она сказала ему: «Нет, она не ваша»[573], и сообщила, что ему передал Господь наш. Услышав, что должен сделаться монахом, он застыл в скорби, замолчал и не проронил ни единого слова за всё время, пока можно было произнести пятьдесят «Ave Maria». А потом он сказал: «Госпожа, моли Бога даровать мне Свою божественную благодать, иначе сему не бывать» — и тотчас уехал. Она отправилась в хор на молитву и просила Бога с усердием, да сжалится Он над сим мужем и сделает из него человека в соответствии со Своей любезнейшей волей. Тут Господь наш Иисус Христос сказал ей: «Посредством мужа сего Я дам тебе увидать, люблю ли тебя». В это время уже хотели запирать хор. Она вышла из хора, но сердце ее взывало всю ночь напролет к нашему Господу, чтобы Он был милостив к оному мужу. Утром, по окончании мессы, она спросила судью, как тот поживает. Судья отвечал: «Простившись с вами вчера, я был настолько печален, что должен был сразу же лечь, но бодрствовал и не мог заснуть. Когда же лежал, то услышал гул, словно летом, как будто надвигается буря. Тогда я возвел очи горе и подумал: «Наверное, наша Владычица желает прийти, дабы утешить меня». Тут узрел я сизый туман, он окутал меня целиком и наполнил собой мою комнату. Вдруг с неба простерся некий луч. Пронзивши мне темя, он прорвался глубоко в самое сердце и был из-за божественной любви столь горячим и жгучим, что мне показалось, что я вот-вот сгорю заживо. Я скинул с себя одеяло. Войдя мне в самое сердце, луч разделился и вошел во все мои члены. Когда я почувствовал жар в моих членах, то принялся всё сильнее смеяться и плакать. Слуги, лежавшие в комнате возле меня, вскочили и спрашивали, что случилось со мной. Но я им ничего не мог объяснить. Смех и плач у меня становились всё громче. Все, бывшие на подворье, проснулись и бодрствовали всю ночь вместе со мной. Я же полностью забыл обо всякой мирской суете и до сих пор никак не вернусь в этот мир. Ничего иного я не желал, как только того, чтобы тотчас уйти в монастырь. Проси нашего Господа, чтобы монахи Кайсхайма меня взяли к себе». Божественная благодать росла и ширилась в нем. Сидел ли он за трапезой среди многих людей, стоял ли у всех на виду в церкви среди прихожан, его посещал Бог Своей благодатью, и он не мог удержаться: разражался то громким смехом, то плачем, так что все люди дивились и говорили: «Коль скоро ликует сей муж, сущий в стольких скорбях, то не миновать того же и нам». Затем, в день Тела Христова[574], он пришел в монастырь и принял тело нашего Господа, каковое раньше никогда не вкушал, — принял же с немалым благоговением, так что всем, лицезревшим сие, оное послужило к назиданию. Бог наделил его столь великой благодатью, что, кто бы ни слышал о том, все удивлялись и славили Бога. Впоследствии его приняли в обитель Кайсхайм, в серый Орден[575]. С великой радостью послал он в Энгельталь известие о том, что его приняли, и просил: «Молите нашего Господа, да умножит Он во мне Свою благодать, когда я стану монахом. Если Бог пошлет мне Свою благодать, то я буду молить за вас Его больше, чем за всякого другого человека, живущего на земле». После сего, в [день] asumpcio Marie[576][577], он облачился в орденское одеяние. И просила сестра нашего Господа, чтобы Он его утвердил в праведной жизни, моля об этом с подлинным усердием, ибо испытывала немалое сострадание к нему, и думая так: «Ах, Господи, если уйдет сей из Ордена, то станет соблазном и поруганием по всей этой земле». Тогда же, на Рождество, она просила нашего Господа, чтобы Тот его укрепил в его доброй жизни. Дабы Божия слава явилась на нем, за это готова она была отказаться от всякого блага, каковое Господь наш творил ей духовно. Немного спустя, в день Трех царей, бывший по Рождестве[578], случилось с ним вот что. Когда он стоял в храме своего монастыря, к нему приблизилась некая прекрасная Госпожа в одеяниях цвета небес, подала ему три маленьких хлеба, едва достигавших размером величины мускатных орехов, и велела их съесть. Съев их, почувствовал он, словно ему влили в уста сладчайшее питие, каковое когда-либо посылалось с небес и каковое проникло ему во все его члены, так что они наполнились божественной сладостью и божественной благодатью. Благодать сохранялась в нем больше XII лет, так что он всякий раз бывал ею залит и пропитан, как только вставал на молитву. Нередко среди людей он бывал исполнен такой благодати, что вынужден был удаляться от них. Наш возлюбленный Господь Иисус Христос являл ему Свою любовь и творил с ним Свои чудеса. Да славится Он за сие во веки веков. Слава — Его, и Он ее сообщает, кому пожелает.

Раз как-то ночью, когда она почивала в келье своей, пришли лукавые духи, и было их бесчисленно много. Они приподняли ее, обступили, делая вид, словно готовы ее растерзать, разом все закричали и завопили зычными голосами: «Непутевая, ты отняла у нас того, кто нам попался душою и телом. Раз мы не можем сами тебе отомстить, сделаем так, что тебя оклевещут в этой обители». Она же сотворила крестное знамение пред собой и сказала: «Убирайтесь прочь, лукавые твари! Верую, что Бог меня защитит от вас и вашей клеветы на меня». После сего она заболела, жены ею гнушались, оскорбляли ее и творили ей многое зло — состоящие с нею в родстве, да и все остальные. Они уличали ее, что она-де страдает болезнью, какой у нее вовсе и не было. И вот как-то раз (это случилось в то время, когда она лежала в скорбях) она отправилась в храм под распятие, ибо перед ним обычно молилась, если обреталась в сильном смятении. Среди прочих словес, обращенных ею к нашему Господу, изрекла она и такие: «Господи, что я сделала им, всем этим женам, что они меня так гнобят и бесчестят?» Господь же наш спросил у нее: «Скажи Мне, а что Я сделал тем, что подвергли Меня страданиям и пыткам? Я их сотворил, создал их по подобию Себе... Вспомни о том, какие скорби они Мне причинили. Мужайся, сделаю так, чтобы ты забыла обо всех твоих бедах посредством Меня Самого».

Однажды во время Адвента она была столь полна божественной благодати и сладости, что едва дошла с помощью других сестер до своей кельи. Когда же те ее уложили, она пришла в восхищение[579], и ее охватила такая тоска по любезному возлюбленному Иисусу Христу, словно сердце ее собиралось вот-вот разорваться от подлинной страсти к Нему. И вот, пока она так лежала в тоске по Возлюбленному своему, пред ней предстали две девы. Она их сразу узнала, одну из них звали Spes[580], другую же Karitas[581]. Сии обратились к ней: «Госпожа, что с тобой приключилось? Ты так слаба и больна, о чем ты тоскуешь?» Она отвечала: «Испытываю тоску по Тому, Кто — Владыка над всеми владыками и Кто — Бог над всеми богами, по любезному и единственному любимому мной Иисусу Христу. Если Сей не будет моим, я умру. Боюсь, Он ко мне не придет и не захочет [взять] меня в жены, ибо я немало гневила Его во все дни моей жизни. У меня много пороков. Ни минуты, ни часа я не изнуряла себя в Его восхвалении. И все-таки мое сердце и моя душа вожделеют Его и взывают к Нему. Все чувства мои омрачились, ибо я опасаюсь, что Он не хочет ко мне. Посему ныне мне предстоит умереть от тоски по Нему». Девы стояли пред нею, и та, что звали Karitas, прорекла: «Нет, госпожа, не печалься так сильно! Поразмысли о том, сколь Он изобилен, насколько возвышен, насколько Он благороден, настолько исполнен любви. Любовь заставила Его спуститься с небес, принять естество человека и жить IX месяцев в девичьей утробе. Любовь понудила Его родиться из непорочной плоти Девы Марии. Бог, всегда бывший незримым, стал видим. Бог, недоступный познанию, позволил запеленать Себя в небольшие пеленки. Неведомый Бог позволил Себя уложить в ясли возле скота. Бог, Его же восхваляют и почитают все ангелы, принялся плакать, будучи малым дитятей. Бог, у Него же в услуженье тьмы и тьмы ангелов, принимал то, что для него делала юная Дева. Бог, питающий всё, что живет на земле, был питаем Своей Матерью. Бог, бесстрастный в Своем Божестве, стал по любви открыт для страданий в Своем человечестве. Бог, Какового во всей полноте не способны восславить ни небеса, ни земля, позволил обрезать Себя и именовать Себя Иисусом. Из любви Он позволил принести Себя в жертву во храме[582]. Тот, Кого боится всё, наделенное жизнью, бежал от врагов во Египет и был нищ из любви. Из любви Он терпел жажду и голод. Из любви не мог позволить Себе спокойного дня на земле. Из любви сжалился над всеми грешниками и простил им все прегрешения. Из любви больных делал здравыми, мертвецов же живыми и творил разнообразные чудесные знамения. Нередко Он уставал от проповедей, бдения и молитв. Из любви смиренно въехал на осле в Иерусалим. Из любви позволил продать себя за тридцать пфеннигов. Из подлинной любви Своего смиренного сердца подал ученикам в Великий четверг Свое священное тело, хотя и знал наперед обо всём том позоре, который Ему нанесут. В страхе Он покрылся кровавым потом. Любовь заставила Его отдать Себя по свободной воле на мученичество. Любовь принудила Его к тому, что Он позволил Себя схватить, предал Себя в руки врагов и позволил мучить Себя, Сам же пребывал в таком страхе и ужасе, что такого никто не может даже помыслить себе. Он позволил, чтобы Его отвели и поставили перед судьями, позволил бить Себя у колонны, позволил увенчать Себя терновым венцом. Он был приговорен к смерти и понес крест на спине. Из любви позволил прибить Себя ко святому кресту, был напоен уксусом, желчью. На святом кресте умер из любви в горьких мучениях. А когда был уже мертв, то был проткнут в бок, и из него вытекла вода и кровь. Сию Он дарует всем, кто Его любит. Возлюби же Его и веруй в Него, и ты узришь Его!»

Наслушавшись вдоволь, как говорят о ее любезном Возлюбленном, она обрела силу и сумела подняться. Каждая из девиц приступила к ней со своей стороны, и обе повели ее с силой. На одну из них склонилась ее голова. И ей явилось в видении, что ее провели через весь этот мир, всё же множество этого мира узрело сие в изумлении и восклицало: «Все дивитесь, что сии прошли мимо нас! Кого взыскуют они и куда собираются? Они, видать по всему, ищут Творца всех творений!» Поскольку путь был долог и труден, она утратила силы и в изнеможении опустилась. Девы, ведшие ее, встали перед ней и сказали: «Нет, милая госпожа, вставай и мужайся! Подумай о силе нашего Господа, к Которому мы желаем тебя отвести. Он настолько силен, что всё живущее в Царстве Небесном и в царстве земном от Него имеет силу, способность и жизнь. Он настолько могуществен, что никто не способен противостоять Его власти. За короткое время Он сотворил небо и землю. Он настолько мудр, что мудрость Его определила премудро место для всех из вещей. Он настолько благ, что из-за благости склоняется ко многим из тех, что пребывают в великих грехах. Он настолько богат, что всё сущее на небесах и земле принадлежит Ему одному. Посему мужайся и подымайся! В Господе нет недостатков. К Нему-то мы и хотим тебя отвести, дабы ты узрела Его, Возлюбленного своего». И вот сия ощутила силы и встала. Они же повели ее дальше к месту, где живет Сам Господь. Но она вновь обессилела и сказала: «Боюсь, что вы не желаете мне открыть правды, ибо путь сей долог и узок». Девы ответили ей: «Мужайся, мы правды от тебя не скрываем. Обретешь в Нем благодати и сладости больше в тысячу раз, чем мы о том умеем поведать. Подумай о красоте, обретающейся в лике Его. Его лик в тысячу раз прекраснее солнца. Как молнии устремляются с неба, так лучи красоты исторгаются из лика Его. Его красота превышает красоту всякого из людей. Его красота превосходит красоту всех святых. Его красота затмевает красоту любого из ангелов. Всё, что прекрасно на небе и на земле, ничто перед той красотой, что обретается в Нем. Радостью, высшей всех радостей, наслаждаются те, кто на Него вечно взирает». Когда она услышала, как рассказывают о Его красоте, ее силы окрепли. В веселье она приблизилась к месту, где проживал ее Господь и Возлюбленный. Все врата для них были открыты. Радуясь, они вошли в город. Он был настолько велик, что было не видно, где он завершается. Все его улицы были из чистого золота. Он был также высок, и крыш над ним не было видно. Город был весь осиян солнечным светом. Сей составлял его крышу. В городе она увидела ложе, обитое бархатом зеленого цвета. Девы уложили ее на него. Лежа на нем, узрела она, как приближается ее Господин. О, сколь прекрасен Он был! Сколько бы ни слышала я[583] о Его красоте, Он был в тысячу раз прекрасней. Его лик озарялся сиянием, и это сияние превосходило собой всякий свет, осиявший собой оный город. Он подошел ко мне. Его красота просветила мне сердце и прошла сквозь все мои члены. За ним шло вослед всё, что имелось в Царстве Небесном и в царстве земном, небесная Матерь Мария шла рядом с Ним ближе прочих. И те, что служили Ему усерднейшим образом, следовали в ближайшем Его окружении. Чем больше какой-нибудь человек служил Ему [в этой жизни], тем ближе он к Нему следовал. Все, кто на земле жил в христианской вере, следовали также за Ним. Как человек Его любил и служил Ему, в такой близости он за Ним следовал. Те, что на земле были неверующими, следовали тоже за Ним, ибо Он и их все-таки сотворил, но они были от Него столь далеко, что Он их не видел, да и они Его не могли видеть. Однако, уверуй они, Он бы и их принял в Своем милосердии... Господь приблизился к ложу. Во всей чудной Своей красоте Он встал на колена пред ложем, и лик Его обратился к лицу моему. Я продолжала смотреть на Него. Он был настолько прекрасен, что я не могла сего вынести. Мне стало казаться, что душа моя вот-вот растает от неподдельной любви. Он прорек: «Возлюбленная Моя». С этими словами, сладостно истекшими из Его уст, Он втянул мою несчастную грешную душу в Свое Божество. Мне нечего больше сказать об этом видении, кроме того, что оно, как я знаю наверное, началось после вечерней молитвы и продлилось до следующего дня, когда завершилась обедня. Когда я вновь вернулась в себя, то даже не могла прочесть «Ave Maria» из-за непомерной любви в моем сердце. Тот дивный, чудный лик, что я узрела, — он сиял сокровенным образом в душе у меня четыре недели или дольше того.

«Ах, возлюбленный Господи, помогай мне, чтобы душа моя могла прославлять Тебя вечно — в вечной радости, наивысшей хвалой. Да возблагодарю Тебя ныне и присно за всё то добро, какое Ты мне, несчастной, недостойной и наименьшей из всех, когда-либо творил, и теперь творишь всякий день, и однажды даруешь в вечной радости по Твоему милосердию, дабы и там я благодарила Тебя постоянно длящимся славословием за всё то добро, какое Ты, Святая Троица, даровал Своим избранным».

А после этого в Рождество она узрела нашего Господа в виде Младенца. Он явился ей ровно в той величине и том образе, каким был рожден нашей Владычицей. От ступней и до плеч Он был с пядь в высоту, не больше того. Возлежал на лоне ее, был так сладок и мил, что милее не может и быть. И вот, когда она на Него так смотрела и размышляла в себе, о чем бы с Ним побеседовать да о чем попросить, Его не стало вдруг видно. Она же подумала в скорбном сердце своем, что Сей мог бы ей исполнить всё то, о чем она Его ни попросит, если даже она не видит Его, точно так же, как если бы она Его видела.

В это же самое время, когда она возлежала в постели, ей явилась наша Владычица, сладостная Царица Мария, принесла ей Младенца в руках и передала ей Его на руки, в постель. Младенец был несказанно хорош. Он сосал у нее из грудей, оставаясь при ней, пока не зазвонили к заутрене. Она же стяжала от этого настолько великую радость, что о том было бы слишком долго рассказывать. И как порой она смеялась от благодати и сладости, так иногда рыдала от любви и благодати: «Ах, Боже живый, кто бы мог сие заслужить, если бы Ты сего не давал по свободной любви!»

Тогда ею овладело желание — да так, что ей из-за этого даже сделалось нехорошо, — чтобы Господь наш обнял ее Своими божественными дланями и прижал к Себе Самому. Такое желание не оставляло ее более года, без того, впрочем, чтобы сие с нею случилось. Она часто рыдала и умоляла Бога с подлинным тщанием. И как-то ночью после заутрени отправилась в хор и проплакала столько, что ей показалось, что у нее нет больше слез, чтобы рыдать. Затем отправилась в келью, улеглась и тотчас уснула. И вот привиделось ей, что она снова в хоре, а перед алтарем стоят три Господина. На них были одинаковые облачения, и каждый был похож на другого — да так, что сильнее друг на друга они не могли походить... Но вот из трех Господ сделался один Господин, и был он настолько прекрасным, что красивей не мог бы и быть. Его лик сиял наподобие ясного солнца. Из тела его прорывался сквозь облачение блеск и лучащийся свет. Сестра стояла в хоре сзади и размышляла в себе, приблизится ль он, чтобы к нему со всей учтивостью обратиться, да о чем бы его расспросить. Тотчас сей к ней подошел и встал перед ней. Она же спросила: «Скажи мне, возлюбленный Господи, что есть наибольшая святыня здесь, на земле?» Тот отвечал: «Мое священное тело, в каковое всякий день претворяется хлеб» — и прибавил: «Любезная, любимая Мной». И, распростерев Свои длани, обнял ее и прижал к Своему Божию сердцу, так что ей показалось, что она вот-вот запечатлеется в Нем, как в воске печать. И дольше, нежели четыре недели, Он оставался в ее сердце таким, каким она Его видела.

Как-то ночью привиделось ей, что наш Господь стоит в хоре в образе юноши восемнадцати лет. Она пошла туда, где Он стоял, и пала на шею Ему, а Он ей позволил испить из раны у Него на боку. После этого она пробудилась и, исполнившись Божией любовью, благодарила с прилежанием Бога.

Однажды постом сия два раза хворала. От одной болезни она в скором времени исцелилась. Также и другая болезнь была у нее отнята в Великую пятницу. И хотя сестра чувствовала себя еще слабой, на Пасху, едва забрезжило утро, Господь наш велел ей подняться и полностью исцелил от болезни. Она поведала это одной из родственниц, взрастившей ее. Та была очень обрадована и возблагодарила нашего Господа.

Жену, взрастившую ее, звали Элсбет. Сия была дочерью ее тетки и была столь предана ей, словно была ее матерью, и пеклась о ней до семнадцати лет. Потом, заболев, она с великим благоговением причастилась святых тайн. Когда же собралась помирать — сие случилось около полуночи, — то узрела, что на нее низошел божественный свет, а с ним Господь наш Иисус Христос с распростертыми дланями, каким висел на кресте. Этим ей было дано уразуметь, что она возлюбила страсти нашего Господа. Узрела она и нашу Владычицу, а также святого ангела Гавриила. У того имелось послание, в коем была начертана «Ave Maria». Оным ей давалось понять, что она возлюбила Благовещение нашего Господа. На том она и скончалась блаженною смертью, а вскоре явилась сестре и помимо прочих вещей, о которых та вопрошала, сказала: «Бог столь милосерд! Как Он милостиво обошелся со мной, когда я была при смерти! Знай я прежде об этом, ни за что бы так не боялась, когда помирала».

День нашей Владычицы во время поста как-то раз выпал на Великую пятницу, и его отмечали в канун Пальмового воскресенья[584]. После заутрени она узрела в духовном видении десять жен. Сии были из ее конвента, все преставились в том же году. Она узрела их попарно. Каждые две были удостоены равной награды, какую им предстояло стяжать перед Богом в вечном веселье. А одной из них была ее родственница. Сию она приметила прежде всех прочих. На той было самое нарядное платье, какое она когда-либо видела. Был также покров, он весь горел золотом, бывшим на нем. Под покровом узрела она одеяние как бы из зеленого бархата с оторочкой из золота, однако оно было прекрасней в тысячу раз. Сия была в туфлях, обложенных благородными камнями. На голове у нее была надета корона, на удивление красивая и изящная. Покров впереди был застегнут на пряжку, да такую широкую, что она простиралась от плеча до плеча, полностью покрывая всё сердце от шеи до лона и в середине сияя так ясно, как чистое зеркало. Его обрамляли две полосы, усаженные пестрым, драгоценным каменьем. Увидев дивный наряд, сестра подумала про себя, кто бы это мог быть, и спросила: «Кто сия дева?» Та отвечала: «Это я, Элсбет». Она спросила: «Ах, дорогая, открой мне, взошла ли ты в Царство Небесное?» Та ответила: «Нет». Ей, впрочем, дано было уразуметь, что они, все десять, туда отправятся вместе. Прекрасные туфли, которые были надеты на той, означали, что [при жизни] сия поспешала во храм. Ей было дано также понять, что зеленое одеяние знаменует смирение, каковое та имела в себе. Золотой покров означал, что, хотя сия исполняла свою должность и с неохотой, но в преданности и в послушании. Корона, надетая на ней, означала, что по своему естеству она была чистою девой. Пряжка, что носила сия впереди, со множеством благородных камней знаменовала собой важность орденских обетов, возложенных на нее, и все добрые дела, какие она когда-либо сделала. В зерцале пряжки можно было узреть сплошную чистоту ее сердца и всё то страдание, которое она перенесла втайне либо у всех на виду.

Благодатью Божьей сия особа была втянута в божественную любовь и сладость, да так, что не могла сего ни уразуметь, ни помыслить. Ее духовное ведение отворилось, и ей вдруг стало понятно, что ей открыл Господь наш Иисус Христос, когда говорил: «Прииди, Моя возлюбленная, Моя желанная, Моя нежная, облобызай раны десницы Моей, извлеки из них Мое божественное милосердие. Потому-то и был изранен Я на кресте, чтобы Мне быть к вам милостивым и милосердным, ибо тот, кому проткнуты руки, ничего не может держать при себе. Вечно буду тебе даровать от Моего милосердия и нежности. Прииди, возлюбленная Моя, облобызай Мою шуйцу и извлеки из ран Мое послушание, каковое Я оказал небесному Отцу Моему даже до смерти, а также послушание, каковое Мне оказали все друзья Мои в жизни духовной и в жизни мирской от сотворения мира и еще сотворят до Судного дня, дабы Я тебе передал его полностью и совсем, словно ты сама оказала мне в подлинной любви послушание. Приди, Моя верная, облобызай Мою правую стопу, извлеки из ран божественную верность и позабудь вместе со Мной всю неверность, какую когда-либо испытала ты от людей, и страдание, каковое выпало на долю тебе из-за твоего самого любимого друга, коего Я забрал у тебя. Крепись, ибо Я вечно стану пещись о тебе здесь и там и позабочусь обо всём, что будет потребно плоти твоей и душе. Приди, Моя чистая, облобызай Мою левую стопу и извлеки из нее божественную чистоту Моего Божества и Моего человечества, а равно всю ту чистоту, каковой когда-либо сподобились Матерь Моя и святые, все ангелы и все человеки в сем мире от начала его и даже до последнего дня, чтобы Я тебе ее даровал в подлинной любви, словно ты и прежде обреталась в сей чистоте, как и они, дабы она стала твоей, ныне и во веки веков. И извлеки из Моей левой стопы, чтобы Я тебя защитил от злых духов, дабы они тебе не могли причинить никакого вреда, ни душе, ни телу, ни теперь и никогда впредь. Приди и облобызай рану у Меня на боку и вытяни из нее переизбыток сытости и наслаждения Моим Божеством и Моим человечеством». Тут наш Господь Иисус Христос излился через край в Своей милости и даровал сестре десять тысяч грешников, дабы сии обратились от своих прегрешений, десять тысяч благочестивых людей, чтобы сии укрепились в добродетельной жизни, и десять тысяч душ, дабы сии были изведены из чистилища.

Когда от Рождества Христова насчитывали тысяча триста XLIIII год, в пятницу после assumptio Владычицы нашей, все, бывшие в хоре, мирские и духовные лица, отправились к предкам[585] и шли со крестами. Сие было предписано по причине великого, всеобщего отлучения, лежавшего на святом христианстве[586]. Еще было предсказано, что наступит некая тьма, столь великая и тяжелая, что исчахнет всякий плод полевой[587]. Люди постились три пятницы кряду, ограничив себя водою и хлебом. Сие предписали везде по приходам. В эти же самые пятницы ходили со святынями и крестами. Мы[588] также ходили с крестами и святыней в нашей обители к предкам и пели по обыкновению Богу, святым, а возвратившись в хор, воспели антифон во славу нашей Владычицы «Beata dei genetrix Maria»[589][590]. Тут разверзлися небеса, и вот Божья Матерь Мария стояла перед Богом Сыном и говорила: «Господь мой и Сын мой, умоляю Тебя, чтобы Ты подумал о том, что Ты дал меня на радость грешникам на земле и что я носила Тебя, родила, вскормила и все-таки осталась пречистою девой, и чтобы Ты вспомнил обо всех благодеяниях, когда-либо оказанных мною Тебе, и смилостивился над народом». Святой Иоанн Креститель со всеми святыми патриархами и пророками стояли пред Святой Троицей и восклицали: «Господи, Властелин над всем миром, смилуйся над народом». Святой Иоанн Евангелист и святой Петр со всеми святыми апостолами встали перед Богом и возопили: «Господи, Властелин над всем миром, смилуйся над народом». Святой Стефан со всеми святыми мучениками стояли пред Святой Троицей и взывали: «Господи, Властитель над миром, смилуйся над народом». Святой Доминик и святой Августин со всеми святыми исповедниками стояли пред Святой Троицей и кричали: «Господи, Властитель над миром, смилуйся над народом». Святая Катарина и святая Урсула со всеми святыми девами стояли пред Богом и восклицали: «Господи, Властитель над миром, смилуйся над народом». Небесные ангелы и святые вопили все вместе: «Господи, Властитель над миром, смилуйся над народом». Наш любезный Возлюбленный и Супруг, Господь наш Иисус Христос встал пред Своим небесным Отцом и, явив Ему пять Своих ран, которые принял за нас и которые светятся таким ярким сиянием, что об этом никто не умеет поведать, сказал: «Возлюбленный Отче, смилуйся над народом. Я выкупил его не серебром и не золотом, но искупил его всею той кровью, какая была во всём Моем человеческом естестве». Тогда небесный Отец отвечал Ему сладостно: «Смилостивлюсь над ними и дарую им добрые годы» — и заповедовал ангелам, управлявшим небесами и небесною твердью[591], чтобы те привели их в надлежащее движение, дабы наступила не тьма, но пришли благополучные годы, и спросил Бога Сына: «Что желаешь им дать?» Тот отвечал: «Пребывавшим в благоговении, не сотворившим смертных грехов и молившимся Мне, подам Я вечную жизнь». И сказал Бог Отец Духу Святому: «Ну, а Ты что желаешь им даровать?» Дух Святый молвил: «Тем, что еще пребывают в смертных грехах, Я хочу даровать осознание своих прегрешений в последний их час и подлинное раскаянье в них, дабы они предстали передо Мной». — Вам, что слушают сие либо читают, следует также знать, под ними подразумевались все те, что ходили с крестами, людие духовного либо светского звания.

Также ей дано было знать: поскольку мир молился обыкновенно не слишком усердно, пришли сии голодные годы, так что скорбь охватила живущих — скорбь о самих себе и о своих присных. Еще же ей открыл Бог, что во время отлучения людей больше заботила тьма, иначе Бог сделал бы так, чтобы оно уже давно прекратилось. А так оно длится многие годы. Сие произошло с нею духовно, а не телесно, ибо она признавалась, что телесными очами не часто созерцала [духовные] вещи.

Однажды один священник читал мессу, его звали Бертольд из Моосбурга[592]. И когда тот принимал нашего Господа, она узрела телесными очами, что Господь наш стоял у алтаря в его образе (самого же священника не было видно) и подавал конвенту благословение. Она едва смогла удержаться, чтобы не возопить громким голосом.

Однажды приоресса попросила сестру, чтобы она вышла с ней из обители, ибо конвент обретался в великой нужде. Она же направила свои помыслы к Господу, [чтобы узнать,] какова Его воля. И вот как-то раз поутру, исполняя молитву, она узрела нашу Владычицу восседающей подле нее. Та была прекрасна и достойна всякого восхищения и придерживала нашего Господа, сидящего у нее на коленях. Тот был Дитятей, пожалуй, лет трех, на Нем был венчик из роз, белых и красных. Узрев сидящими нашего Господа и нашу Владычицу, она подумала про себя: сие является знаком того, что тебе следует остаться в этой обители. Конвент пребывал в такой нужде, что все сестры стремились уйти из него. А она препятствовала сему всякий раз, когда слышала, что кто-то собирается уходить. Из-за этого она впала в немалую скорбь и помышляла в себе: «Ах, Господи, если с женами случится какое-то зло, то я буду об этом всегда сожалеть». Ибо так она говорила из доверия, каковое питала к Богу.

Когда однажды сия лежала в страдании (то было в воскресенье во время обедни), ей явился Господь наш Иисус Христос в возрасте XXX лет и уверил ее, что у них не будет беды ни в обители, ни на подсобном дворе, «поелику остались вы здесь». Сему она премного возрадовалась и поведала о том, что услышала, своим добрым друзьям. Нужда же была настолько большой, что им угрожали поджечь монастырь и угнать скот. Однако никакого ущерба ни в обители, ни на подсобном дворе не случилось, как ей это предсказал наш возлюбленный Господь Иисус Христос.

В день святого Людовика[593] сия была удручена из-за клеветы, возведенной на конвент, коему принадлежала. Тогда воспели мессу, начав с «Gaudeamus»[594][595]. И была она восхищена в божественное единение с Господом нашим Иисусом Христом. Он позволил ей познать Себя как солнце и изрек: «Аз есмь солнце, воссиявшее над всеми горами да долами. Так являюсь Я в сердцах всех людей, и от Меня ничто не сокрыто. Мне известны все помыслы, худые и добрые. Не печалься из-за конвента. Я никогда не позволю ему разойтись. Проживавшие в нем и не ушедшие из него по любви — на них Я утвержу любовь Мою. И оставшиеся в нем, несмотря на боязнь, — Я у них отыму злой страх перед смертью и дарую им вечную любовь. Знай, что всякий выход из духовных обителей причиняет вред людям духовного звания. Когда они возвращаются вспять, то, что они видели или слышали за монастырскими стенами, еще долго их занимает. Мирские забавы и выход за стены обители наносят равный урон. Кто оставил их ради Меня — эй! — сколь обильно Я дарую им духовные сокровища Моего Божества. Здесь на земле и там наверху они Мной насладятся!» И Он сказал ей: «Ныне предоставлю тебе всё, о чем ты попросишь Меня, и так будет впредь до самой кончины. О чем бы ты Меня ни попросила с усердием, то Я тебе дарую. Все, кто просил тебя молиться о них, из их числа никто не разлучится со Мной. И к кому ты обратишься со словом, Я дарую всем Моей любовью воспламенение, и большее, нежели прежде. Родившиеся в роде твоем, из них никто не разлучится со Мной». Он воззвал к ангелам из числа херувимов да серафимов и призвал девять ангельских хоров: «Пекитесь о подруге Моей, чтобы все ее помыслы во всякое время обращались только ко Мне, дабы сердце ее уже здесь, в дольнем мире, почувствовало, как вы воспламенены любовью ко Мне»[596].

Однажды в день святого Фомы-проповедника[597], когда она встала, святой Фома стоял перед ложем ее. Его лик был прекрасен и лучился блаженством. Наплечник[598] и одеяние были белее, чем снег. Капюшон был сверх всякой меры красив, и спереди на сердце у него была изображена Святая Троица. Сия была так прекрасна, что полностью освещала светом всю келью. Господин мой[599] святой Фома изрек: «Когда я ходил по земле, то носил Святую Троицу во всякое время в сердце моем. Когда состарился, то велел нарисовать и вышить Ее на наплечнике. Когда мне оказывали честь, то я всякий раз обращал ее к Святой Троице». Но тут как раз зазвонили к первому часу. И она направилась в хор.

У нее была родственница, та была весьма светской особой, красивой, молодой и к тому же вдовой. Сия послала к сестре, чтобы она молила за нее нашего Господа, как ей следует устроять свою жизнь. И сестра молилась нашему Господу дольше, чем четыре недели. Тут изрек наш Господь: «Коль скоро она отречется от мира сего ради Меня и станет духовным лицом, Я отпущу ей ее прегрешения и сделаю из нее доброго человека. А если не сделает этого, Я сокращу дни ее жизни, ввергнув ее в тяжкую скорбь, и она немало раскается. Сие напиши ей от нашего любезного Господа». Тогда сия дама сказала: «Не желаю становиться монашкой, а хочу взять себе мужа. Сие неправда, наш Господь не станет обрывать мою жизнь» — и выбрала богатого мужа. Вскоре, через четыре недели, она заболела. Тогда дама послала за своими родственниками и сказала им: «Знаю наверное: мне уже больше не выздороветь и я должна умереть. Если бы я последовала за Богом, то Он не сократил бы дней моей жизни». И умерла она от той самой хвори и была ввергнута в скорби чистилища и в раскаяние.

В день Всех святых[600] сестра была отведена в духе в чистилище и узрела в нем души во многообразном страдании. Затем была она отведена к душам, уже завершившим раскаяние во всех тех делах, что сотворили [при жизни], хотя еще не удостоились лицезрения Божия. Тут она заприметила нескольких жен из своей обители, которые, как полагали, должны бы давно быть на небе, но еще не были там. Среди них она различила и душу своей матери. О ней также думали, что она уже давно пребывает в Царстве Небесном. Сестра увидела там еще великое множество душ. Если бы за них прочитали хотя бы раз «Ave Maria», «Paternoster» или «Miserere mei»[601], то они давно были бы на небесах. У них не было мук, кроме той, что они не могли лицезреть Бога. Оттого-то им и было столь скверно, и все они восклицали: «Господи, смилуйся над нами и повели кому-нибудь нам помочь. О нас говорят, что мы уже в небесах, и потому нам никто не поможет». Еще же они все восклицали: «Господи, всемогущий Боже, ввергни сего человека в страдание, каким здесь подвержены мы, пока он находится с нами, чтобы он тем охотней молился за нас». Тотчас и ей было дано то же страдание. Она начала сохнуть от жажды и уже было подумала, что вот-вот от этой самой жажды погибнет. Но у нее была жажда не по плотскому питию, жажда была по Самому Богу, по радостям Царства Небесного, по «Ave Maria». И принялась она восклицать вместе с другими: «Господи, смилуйся над нами и заповедуй нашим присным, чтобы они нам помогли!» Еще же она громко кричала: «Вы, милые други, даже все те, кому я никогда не делала ничего доброго, смилуйтесь надо мной и помогите мне избавиться от страданий!» Если за какую-либо душу в чистилище хотя бы раз читали «Ave Maria», то от того вместе с ней получали пользу и прочие души, и все из-за этого радовались, подобно какому-нибудь человеку, каковой испытывает сильную жажду, а ему дают глоточек воды. Возвратившись в себя, она помогла некоторым душам, которых узнала, а особенно двум. Она молилась за них охотней, нежели прежде, ибо в полной мере познала их муки, и благодарила нашего Господа, что Он не позволил ей ввергнуться в большое чистилище[602].

У сестры была подруга детства, которую звали Юттой Пфинцинг[603] и каковую она очень любила. Сия стала приорессой на IX день после дня святого Михаила, в день святого папы Marci[604][605]. И вот, когда та совершала коленопреклонение, ее постигло искушение, словно ею овладел диавол: она принялась озорничать, не могла ничего ни сказать, ни показать жестом. Сестра отдала бы всё в мире за то, чтобы сия напасть от нее отступила. Все люди, видевшие ее, полагали, что она вовсе лишилась рассудка. Весь конвент был из-за этого весьма опечален, а особенно оная сестра. И она стала молиться о приорессе с сугубым усердием. А в день Всех святых узрела в духе, как диавол влечет ее за руку. Диавол был высок и велик и тащил ее, да так властно, словно вовсе и не собирался отпускать от себя. Когда сестра увидала, что он тянет за собой приорессу, то сказала: «Ты, лукавый дух, Богом живым повелеваю тебе, оставайся на месте». Но тот свирепствовал и упрямился, словно желал ее увести. А сестра изрекла: «Повелеваю тебе Отцом и Сыном и Духом Святым и Страшным Судом, чтобы ты оставался на месте и не уводил ее отсюда. Ты, проказник, исполненный злобы, — сия была служительницей Божией с дней ее детства, что тебе до нее?» Тогда он закричал, а сестре стало страшно и скорбно. После службы о здравии приорессы она сказала: «Прочь, убирайся своею дорогой! Повелеваю Богом тебе». И она просила нашего Господа с немалым усердием, чтобы Он отнял у приорессы сие искушение. Господь наш сказал: «Дарую ее тебе из сей муки, чтобы впредь вплоть до кончины она больше не впадала в сие искушение». Сестра тотчас отправилась к приорессе и спросила ее, как та себя чувствует. Она отвечала: «Я чувствую себя хорошо. Сегодняшней ночью после заутрени страдание было отнято у меня». А в это время сестра как раз молилась Богу о ней. Приоресса благодарила ее и Бога с очами, полными слез, — и было за что, ибо та избавила ее от великой напасти.

В день святого Матфея[606] конвент принимал тело нашего Господа, и когда она приняла Господа нашего, Он сделал ей хорошо сверх всякой меры. Она удивилась, отчего Господь творит с ней такое благо, ибо вовсе не заслужила его. Тогда Бог ответил ей так: «Чему удивляешься ты? Августин пребывал в великих грехах, Я же его обратил и сделал из него испытанного наставника в Священном Писании и великого святого. И Мария Египетская была публичной грешницей, а Я из нее сделал великую святую». После сего она вышла из себя вовсе, не зная, какие блага творит с нею Бог. Когда она вновь возвратилась в себя, ее душа изрекла, имея в виду Господа нашего Иисуса Христа: «Сей воззрел на меня очами Своего милосердия, и очи Его исполнены любви».

Ее молитва, которую она обычно творила

Напоминаю Тебе, Святая Троица, обо всех тех воплях и восклицаниях, коими взывали и обращались к Тебе древние отцы Ветхого Завета еще до того, как Ты вочеловечился на земле, и обо всех стенаниях и воздыханиях, каковые все люди направляли к Тебе от сотворения мира и еще будут к Тебе направлять даже до Судного дня — в любви и в страдании, в печали и в радости, — а равно о том, как они устремлялись к Тебе, взыскуя Твоей любви и Твоего милосердия. И умоляю Тебя, о Господи, чтобы Ты принял все эти вопли и все голоса, словно они изошли из моих уст. Ибо, если сумела бы я заключить в себе те голоса, что возносят к Тебе все страждущие сердца от сотворения мира и будут впредь возносить вплоть до последнего дня на небе и на земле, то все бы они изошли из моих уст. Посему я умоляю Тебя, чтобы Ты воспринял все голоса, словно они изведены из уст моих, и услышал меня — Ты, Бог богатый, Ты, Бог всемогущий, Ты, Бог бессмертный, Ты, Бог милостивый, Ты, Бог верный, Ты, Бог милосердный, — и чтобы Ты вошел в мое сердце, и наполнил меня всей Твоею любовью и всей Твоей благодатью[607], и отнял у меня все мои недостатки, и помог мне достичь святой, праведной жизни, дабы я в ней была обретена в мои последние дни.

Напоминаю, Господи, Тебе о совете, каковой Ты держал в вечном Твоем Божестве, Ты, вечный Отче Царства Небесного, с вечным Сыном Твоим и Твоим Духом Святым, как бы избавить человеческий род от вечной погибели, и [напоминаю,] как дал Ты Свое отеческое соизволение на то, чтобы единородный Твой Сын стал человеком, и как Ты, Господи, вечный Сыне, выказал Свое божественное согласие на сие, и как Ты, Святый Душе, явил Твою божественную благостыню, а также как Ты избрал для сего из числа всех людей Деву Марию и как послал Твоего ангела, чтобы тот принес ей благое известие. И прошу Тебя, Господи, обрати ко мне Твое отеческое благоволение и даруй мне Твоего единородного Сына, дабы Он был моей вечной отрадой и моей вечной наградой как здесь, так и там, в вечности, дабы Ты, вечный Сыне, находился подле меня по Твоей божественной воле и был моим вечным супругом, чтобы Ты, Господи, и я никогда больше не расставались друг с другом ни здесь, ни там, в вечности, и чтобы Ты, Господи, Душе Святый, меня воспламенял огнем Твоей любви, да надломится сердце мое в мои последние дни более из-за любви, нежели из-за смертного страха.

Напоминаю Тебе, что ангел вошел сквозь затворенные двери к Деве Марии, и умоляю Тебя, чтобы Ты затворил мое сердце от всякого зла и направил все мои помыслы к Твоей наивысшей хвале.

Напоминаю Тебе, что пресвятая Дева Мария была в великом благоговении погружена в молитву свою, и умоляю Тебя, чтобы Ты даровал мне совершенное благоговение и божественную любовь во всякой молитве моей, как и во всей моей жизни.

Напоминаю Тебе, Владыка, о том, что ангел обрел ее совершенной во всяческой святости и что Ты освятил ее так, что не было ничего, чего бы Тебе в ней не хватало, ибо она была исполнена всяческой благодати, и умоляю Тебя, чтобы ты и меня усовершил во всяческом совершенстве и исполнил всяческой благодатью, дабы Тебе и во мне ни в чем не испытывать недостатка и обрести меня готовой во всякое время, когда бы Ты ни явился.

Напоминаю, Владыка, Тебе о любви, каковую Ты испытывал к ней, когда ее приветствовал ангел, словно она была мужней женою, и возвестил ей, что она должна стать Твоей Матерью, она же сказала: «Како будет сие, когда я мужа не знаю?»[608] Господи, напоминаю Тебе, что в свои юные годы она была испытательницей Твоих скрытых тайн, ибо хотела знать истину. Молю Тебя, Господи, чтобы Ты и мне позволил узнать во всех божественных вещах подлинную истину безо лжи, чтобы мне стать вполне причастной Твоей благодати и чтобы, в соответствии с Твоей любезнейшей волей, я не стремилась понравиться никому, как только Тебе одному.

Напоминаю, Владыка, Тебе, что ангел, ликуя, изрек: «Не бойся, Мария, ибо ты обрела благодать у Бога. Дух Святой найдет на Тя, и сила Всевышнего осенит Тя»[609]. Молю, Владыка, Тебя, чтобы Ты даровал мне вожделенный страх и божественное устремление служить Тебе вечно в подлинной истине, в неподдельной любви, с неизменным усердием и чтобы Ты, Владыка, Душе Святый, обитель во мне сотворил и помог мне исполнить все добродетели и благие дела, в соответствии с Твоей любезнейшей волей и Твоей высшей хвалой, чтобы в оном была бы я обретена в мои последние дни.

Напоминаю, Господи, о смиренном, умильном, нежном ответе, каковой дала она, чистая Дева: «Се, смиренная раба Господня, да будет мне по глаголу твоему»[610]. О Господи, умоляю Тебя дать мне всё совершенное смирение, дабы я, во всей полноте Твоей благодати, оставалась милостивой и смиренной.

Напоминаю Тебе, Владыка, о том, что при сих словах Девы Ты стал в ее чреве истинным Богом и истинным человеком — столь же могущественным, столь великим и крепким, как Господь в небесах, и всё же малым Дитятей с душою и телом, одновременно и Богом и человеком. Умоляю, Владыка, Тебя именно ради этой любви, чтобы Ты наполнил мне душу, тело и все мои чувства переизбыточествующей милостью Твоего Божества и Твоего человечества, чтобы все мои помышления, все слова и поступки, моя воля, мой нрав были божественны и снискали полное благоволение в очах Твоих.

Напоминаю Тебе, Владыка, о том, что она носила Тебя девять месяцев во чреве своем, напоминаю Тебе обо всей той благодати и сладостности, от каковой Ты ей уделил, когда пребывал в ее чреве, дабы Ты сделал всю мою жизнь угодной Тебе.

Напоминаю Тебе, как Матерь Твоя отправилась проведать святую Элсбет и что святой Иоанн был освящен в ее чреве, и умоляю, Владыка, Тебя, чтобы Ты и меня освятил в полноте [Твоей] истины.

Напоминаю, Владыка, Тебе о любви, с каковой Твоя милая Матерь часто ласкала себя, ибо под своим сердцем носила Тебя, истинного Бога и истинного человека, и что она часто говорила с великою радостью: мой Господь, мой Создатель, мой Бог, моя радость, мое блаженство, отрада моя, когда же придет ко мне тот день и тот час — то время, когда Тебя узрят очи мои? О горячо возлюбленный мною Любимый, помоги мне, чтобы по завершении этих скорбей я узрела Тебя в вечном блаженстве! О мой любезный Господь, помоги мне, чтобы в радости я вечно наслаждалась Тобой, когда выйду из сей юдоли страданий, ради всей любви и заботы, когда-либо проявленной к Тебе Твоей Матерью, всеми ангелами, всеми святыми и всеми людьми на земле, а также той заботы, что будет проявлена вплоть до последнего дня, ради великой Твоей благостыни. Услышь ныне молитву мою.

Напоминаю Тебе, что Ты родился из ее девственной пречистой утробы как истинный Бог и как истинный человек, и умоляю Тебя, чтобы Ты воспринял во мне духовное рождество, от моей души родившись духовно посредством Твоей вечной любви.

Напоминаю Тебе, что она была окружена и осияна небесным светом и всяческой благодатью, и умоляю Тебя, чтобы Ты просветил мое сердце Твоим божественным светом и всякою благодатью.

Напоминаю, Владыка, Тебе обо всех радостях, каковым она стала причастна, Твоя любезная Матерь, когда насладилась Твоим первым взором. Напоминаю Тебе и о тех радостях, каковыми Ты насладился, когда ответил на взгляд ее Твоим человеческим взором, ибо Ты выбрал ее среди всех прочих людей. И умоляю Тебя, Господи, ради Твоего рождества и ради оного взора, чтобы Ты воззрел и посмотрел на меня очами Твоего милосердия, когда душа моя вылетит из моих уст, чтобы Ты втянул ее Своим взором обратно в Твое Божество и водворил ее туда, где она насладится вечной радостью вкупе с Тобой посредством милостивого созерцания, каковым Ты взираешь на Твою Матерь, всех ангелов и на всех святых в Своей вечной радости.

Напоминаю Тебе, Владыка, о том, что Твоя Матерь была первым человеком, который молился Тебе в христианской вере, и умоляю Тебя, чтобы Ты мне навсегда сообщил христианскую веру и христианские дела.

Напоминаю Тебе, что она лобызала Тебя в сладостные уста ради неизбывного примирения Твоего Божества и нашего человечества, и умоляю Тебя, чтобы Ты навсегда в Себе усмирил сущий во мне непокой.

Напоминаю Тебе, что Тебя запеленали в старые, ветхие пелены, и умоляю Тебя, чтобы Ты запеленал Себя в мое несчастное, недостойное сердце и в мою душу.

Напоминаю Тебе, что Ты был положен в ясли рядом со скотом и что животные падали ниц пред Тобой и взывали к Тебе, моему Владыке и Богу, и умоляю Тебя, чтобы Ты отнял у меня всё, что есть во мне скотского, и сообщил мне неизменную верность и постоянное исповедание Тебя.

Напоминаю Тебе, Владыка, о том, что рядом с тем местом кузнец уже ковал свои гвозди, коими Ты был прибит ко кресту, и что удары молота проникали в Твои детские уши, и умоляю Тебя, ради Твоего священного детства, простить мне всё, чем я Тебя прогневила с моих детских дней и даже до настоящего времени.

Напоминаю Тебе, что ангелы возвестили о Твоем рождестве пастырям на полях, чтобы они пришли к Тебе, нашли Тебя и помолились Тебе, и умоляю Тебя о защите и помощи, да помолюсь Тебе в подлинной истине и да не будешь Ты у меня никогда отнят.

Напоминаю Тебе, что Тебя обрезали и Ты пролил Твою детскую кровь, и умоляю Тебя, чтобы Ты омыл меня от всех моих прегрешений.

Напоминаю Тебе, что Ты разрыдался, и умоляю Тебя, чтобы Ты даровал мне исполненный любви сладостный плач обо всех моих прегрешениях.

Напоминаю Тебе, что Тебе дали имя Иисус Исцелитель, и умоляю Тебя, чтобы Ты меня исцелил изнутри и извне, душу и тело, сердце, разуменье и дух, ибо Тебе ведомо всё, чего мне не хватает и что меня омрачает.

Напоминаю Тебе, что Ты открыл многообразными знамениями Свое рождество трем царям, что они пустились в дорогу и искали Тебя со всею любовью своего сердца, и умоляю Тебя, чтобы Ты сообщил мне полную готовность, дабы приход Твой застал меня во всякое время готовой.

Напоминаю Тебе, что Ты руководил ими и вел их посредством звезды, и умоляю Тебя, чтобы Ты вел меня любовью, а не посредством страданья, ибо Тебе ведома немощь моя.

Напоминаю Тебе, что они принесли Тебе миро, ладан и золото, и умоляю Тебя, чтобы Ты мне даровал миро — сокрушение о моих прегрешениях и сострадание Твоим крестным страстям; ладан — истинную, благоговейную молитву и подлинно христианскую веру; золото — божественную любовь и христианские дела.

Напоминаю Тебе, что Ты принял их жертвы, и умоляю Тебя, чтобы Ты воспринял душу мою, когда она изойдет из моих уст, и Сам повел в вечную радость.

Напоминаю Тебе о добрых делах, когда Твоя Матерь давала Тебе свою грудь, питала, поила, поднимала, носила, купала, и умоляю Тебя, чтобы Ты мне простил, если я чрезмерно пеклась о теле моем, снабжая его едой, питием, сном, облачением и всеми удобствами, каковые я предоставляла плоти моей.

Напоминаю Тебе, Владыка, о радости, когда она отнесла Тебя в храм, приняв на руки Тебя, моего Бога и Господа и своего любимого Сына, а также двух птенцов голубиных в подол свой, и что она посвятила Тебя [Богу] во храме, и Тебя взял на руки праведный Симеон и благодаря Тебе снова прозрел, а Ты его просветил внешне и внутренне. И умоляю, Владыка, Тебя, чтобы Ты также просветил мою душу святым Твоим Божеством и святым Твоим человечеством и сообщил мне сокровенные тайны Твоей сладостности, дабы здесь я насладилась Тобой в подлинном милосердии, в подлинной любви и могла лицезреть Тебя там — в вечности, в полноте всяческой радости, наслаждаясь Тобой и восхваляя Тебя без конца и без края.

Напоминаю Тебе, Владыка, о боли, которую испытала Твоя милая Матерь, когда праведный Симеон ей предрек, что от Твоей искупительной смерти пройдет острый меч сквозь ее сердце[611], из-за чего она весьма огорчилась и горько расплакалась, ибо узнала о том, что Тебе предстоит в будущем. И умоляю Тебя, Боже живый, чтобы Ты меня защитил и прикрыл посредством Твоего великого милосердия от грядущих страданий и скорби: как в душе, так и в теле, как в чувствах, так и в разуме, как меня, так и всех моих присных, и сохранил нас от проклятий и непотребных прошений.

Напоминаю Тебе, Владыка, о том, что ради Тебя были убиты невинные младенцы, и умоляю, Владыка, Тебя, чтобы Ты умертвил все мои недостатки — любовью, но не страданием.

Напоминаю, Владыка, Тебе, что ангел открыл во сне Иосифу, что он должен бежать во Египет, и Твоя милая Матерь взяла Тебя, моего Бога и Господа, своего любимого Сына, и отправилась вместе с Иосифом во Египет, и умоляю, Владыка, Тебя, чтобы Ты вспомнил обо всём Твоем милосердии. Ибо Тебе ведомо всё, ведомо также и то, что я, о Господи, убежала к Тебе в сей монастырь в твердой вере, и умоляю Тебя, чтобы Ты мне помог одержать победу над дьяволом, миром и над моей собственной плотью.

Напоминаю Тебе о любезном следовании и содействии, каковое Твоя Матерь оказала Тебе, а равно Иосиф в чужом и дальнем Египте, и умоляю Тебя помочь мне, да живу с моими присными так, чтобы Тебе от того была честь и хвала, а мне — устремленность к Тебе.

Напоминаю, Владыка, Тебе о пристанище на чужбине, его же Ты обрел по пути, и умоляю тебя, чтобы Ты по окончании скорби в сей юдоли страданий даровал мне пристанище вместе с Собой в царстве Твоем.

Напоминаю, Владыка, Тебе, что по прибытии Твоем во Египет низверглись и разрушились идолы, и умоляю, Владыка, Тебя изгнать из меня всех духов зла, да не будет со мною у них каких-либо дел и да не обретут они никоим образом жилища во мне ни здесь, в этой жизни, ни в час моей смерти, по завершении оной.

Напоминаю Тебе, что Ты оставался семь лет во Египте, и умоляю Тебя, чтобы Ты мне простил, если я прогневила Тебя семью главными грехами, а также всеми теми грехами, каковые совершила против Тебя. Ныне сообщи мне семь даров Духа Святаго и вполне очисти меня от моих прегрешений, чтобы мне стать такой чистой, словно меня только что извлекли из крещальной купели: ради сего я приняла бы и телесную смерть.

Напоминаю Тебе, что спустя семь лет Ирод умер, и умоляю Тебя, чтобы Ты положил под ноги мои всех моих супостатов, явных и тайных, дабы они мне никогда не причиняли вреда и дабы их брань не могла навредить ни мне, ни моим присным.

Напоминаю Тебе, что Ты возвратился обратно в Землю Святую и был радостно принят Твоими близкими и друзьями, и умоляю Тебя освятить меня Собою Самим и воспринять меня в покой Твоего вечного милосердия.

Напоминаю Тебе, что она Тебя потеряла, Твоя любезная Матерь, на целых три дня. О Господи, где я Тебя потеряла, там же помоги мне Тебя обрести.

Напоминаю Тебе, что Ты наставлял в храме три дня иудеев, и умоляю Тебя, чтобы Ты и меня научил в этой жизни исполнять всё, что относится к Богу[612], в согласии с Твоей любезнейшей волей, дабы при кончине моей Ты меня наставил подлинному покаянию, обучил чистой исповеди и подал мне Свое тело в качестве пищи, которая пребывала бы неизменно во мне, а также святое миропомазание и все христианские утешения, дабы мое сердце разорвалось скорее от любви к Тебе, нежели от страха пред смертью. Научи меня наслаждаться Тобой после сей жизни и восхвалять Тебя в вечных радостях — в радостях величайших, как Тобой наслаждаются Твои лучшие друзья и восхваляют Тебя без конца и без края.

Напоминаю Тебе, что Твоя любезная Матерь нашла Тебя в храме и ее сердце и душа были обрадованы, и умоляю Тебя, чтобы Ты порадовал меня и сообщил мне всё то, о чем я просила Тебя.

Напоминаю, Владыка, Тебе обо всех благих, священных делах, каковые Ты сотворил в Твоем святом детстве, и умоляю Тебя простить мне все злые деяния, совершённые мною как в детстве, так и во всей моей жизни.

Напоминаю, Владыка, Тебе, что Ты был крещен в Иордане, и умоляю Тебя, чтобы Ты меня окрестил в любви Духа Святаго, дабы я была отвращена ото всех моих прегрешений.

Напоминаю, Владыка, Тебе, что Иоанн возложил на Тебя длани и услышал голос Отца: «Hic est filius meus dilectus in quo mihi bene complacui»[613][614], и при этом узрел Духа Святаго во образе голубином, и умоляю Тебя впустить меня в тайны Твоего Божества, и позволить познать мне Твое божественное милосердие, и помочь мне удержаться во всяческой Твоей благодати, дабы сие было угодно Тебе в Твоем отеческом сердце.

Напоминаю Тебе, что Ты XL дней и XL ночей постился в пустыне, не принимая ни пищи, ни пития, и умоляю Тебя, чтобы Ты сообщил мне [силы] поститься, бодрствовать, молиться, внимать себе и исполнять все божественные дела согласно Твоей любезнейшей воле.

Напоминаю Тебе, что Ты был искушен и испытан злым духом, и умоляю Тебя, чтобы Ты помог мне противостоять всем его искушениям и ухищрениям.

Напоминаю Тебе, что Ты на свадьбе обратил воду в вино, начав прилюдно творить знамения и чудеса, и умоляю Тебя явить мне чудо Твоего милосердия, напоить и сделать меня опьяненной кипрским вином Твоего сладостного Божества.

Напоминаю, Владыка, Тебе, что Марии Магдалине — ради слез ее покаяния и горячего усердия, ибо она омыла ноги Тебе своими слезами и отерла их своими власами, — Ты отпустил все ее прегрешения и привел ее к созерцательной жизни. Умоляю, Владыка, Тебя, ради любви, каковую ей оказало Твое милостивое, любезное сердце и непременно окажет всем тем, кто Тебя любит, чтобы Ты мне отпустил все мои прегрешения и привел меня к созерцательной жизни, приняв меня в зерцало Твоего дивного Божества, чтобы Ты во всякое время и час жил в моей душе и в моем сердце, чтобы ничего не стояло между Тобою и мной, что привело бы сердце мое в замешательство, чтобы я отбросила всё, что противно Тебе, и исполнила всё, что велит Твоя любезная воля.

Напоминаю Тебе, что Ты дал познать язычнице у колодца Иаковля все ее прегрешения, и умоляю Тебя дать мне узнать все мои прегрешения, мои недостатки и даровать мне раскаяние в них.

Напоминаю Тебе, что перед Тобою поставили женщину, изменившую мужу, и что она была обвиняема пред Тобой во грехе, но что Ты, благой Бог, был к ней милосерд, и умоляю Тебя, возлюбленный Господи, чтобы Ты вспоминал о Своем милосердии всякий день, когда меня обвинят пред Тобой. То мир обвиняет меня, что я за ним слишком старательно следую и предаюсь чрезмерному попечению о нем. То тело мое жалуется на меня, что я во всём потакаю ему и иду ему на уступки. То злой дух поносит меня, что я не противлюсь его злым наущениям и его искушениям. О милостивый, сладчайший Господи, ныне я стою пред Тобою, как виновный человек пред судьей, не ведая, будет ли тот к нему милостив или его проклянет. Эй, возлюбленный Господи, вот пред Тобой открыто лежат все мои злобные помыслы, мои худые слова и дела. Я ничего не могу скрыть от Тебя. Любезнейший Господи, ныне предаю я себя в Твое божественное бездонное милосердие и божественное пламя Твоей горящей любви, да растопишь в нем и пожжешь все мои прегрешения. Господи, не ввергни меня в гнев Твой и не прогоняй меня от Себя в Твоей справедливости. Привлеки меня любовью к Себе и исполни меня Твоей благодатью.

Напоминаю, Владыка, Тебе о Твоих благих словесах, о Твоих благих трудах и обо всех Твоих святых помыслах. Они, Господи, ныне возмещают собой все мои прегрешения.

Напоминаю, Владыка, Тебе о Твоей чистой жизни и Твоем святом нраве. Да восполнит это всё то, что я сделала против Тебя.

Напоминаю, Владыка, Тебе, как часто Ты уставал от проповеди, поста, плача, благоговейной молитвы. Принеси ныне в жертву сие Твоему Отцу в небесах за все мои прегрешения и примири Себя нынче совершенно со мной, чтобы между мной и Тобой ничего не лежало.

Напоминаю Тебе обо всех святых знамениях, их же Ты сотворил на земле, когда оживлял мертвецов, слепых делал зрячими, разгибал искривленных и очищал прокаженных. Я умоляю, Владыка, Тебя, чтобы Ты сотворил божественное чудо со мной: со мной, бедной грешницей, и даровал мне совершенную жизнь, да буду застигнута в ней в мои последние дни.

Напоминаю Тебе, Владыка, о том, что Ты прожил на земле XXXIII года, но никогда не имел спокойного дня, и умоляю Тебя, чтобы Ты сделал всю мою жизнь угодной пред Твоими очами.

Напоминаю, Владыка, Тебе, что Ты въехал во Иерусалим на кротком животном, осле, что навстречу Тебе бросилось множество мира сего и воздало Тебе великую честь, так что люди снимали с себя одеяния и расстилали их под Твоими стопами, приносили ветви от пальм и возлагали во славу Тебе, принимали и восхваляли Тебя песнопениями, оказывая Тебе всякую честь, какую только могли. И умоляю, Владыка, Тебя, даруй мне, когда войдешь во Иерусалим сердца моего и души, также способность принять Тебя, дабы Ты обрел меня во всякое время готовой воздать Тебе подлинную славу телом, душой, сердцем, чувствами и разумением.

Напоминаю, Владыка, Тебе, что Ты проповедовал весь день напролет вплоть до ночи и всё это время постился, ибо Тебе никто не подал ни еды, ни питья. И умоляю, Владыка, Тебя, если Ты явишься к душе моей, дабы я напитала подлинной любовью Тебя, да будешь вечно иметь жилище во мне.

Напоминаю, Владыка, Тебе, что Ты был продан за XXX пфеннигов, и умоляю Тебя не попускать мне приобретать блага либо друзей, которые были бы мне милей, нежели Ты, и ради которых я позабыла бы о Тебе.

Напоминаю Тебе, что в священную ночь Тайной вечери Ты наставлял Твоих учеников, проповедовал им и просветления ради обучал их вере в неложную истину. Умоляю Тебя, о Владыка, быть моим верным учителем и наставником в том, как творить Твою волю и соблюдать Твои заповеди.

Напоминаю, Владыка, Тебе о любви, которая наполняла Тебя, и Ты подал нам в оную священную ночь Твое тело, и умоляю Тебя подать мне подлинную, совершенную любовь, чтобы в ней причащаться Твоему священному телу, воспринимая Тебя духовным образом подобно тому, как Тебя телесно и духовно приняла Твоя Матерь, когда Ты был возвещен ей святым ангелом Гавриилом.

* * *

Сия сестра просила одного из своих духовных друзей, он же был и избранным другом Господа нашего Иисуса Христа и был приором в Кайсхайме[615], да молится тот за нее нашему Господу. Об этом она его просила часто и с великим усердием. Как-то раз, когда тот служил мессу, то во время и после нее он молил о сестре с немалым усердием. И вот Господь наш Иисус Христос изрек ему в подлинной сладости и любви: «Хочу Мое сердце излить в ее сердце, а ее сердце в сердце Мое. Хочу соединить их друг с другом и хочу Сам сохранить для нее оба [сердца], да не печалится ни о чем. Если Я отойду от нее и сия подумает, что потеряла Меня, то вот Я в душе у нее: покоюсь, почиваю и готовлю обитель — Себе в ней и ей в Себе. Если она взыскует Меня, то обрящет в этой обители. Посему ей надлежит заботиться ни о чем и не заботиться обо всём[616]. Мы объединены и суть нечто единое». — «Господи, а что дашь нам в приданое?» Наш Господь Иисус Христос отвечал: «Дарую все сокровища, которые Я принес с неба на землю от Отца Моего в Моем Божестве и в Моем человечестве». Тогда тот человек вопрошает: «Господи, какое место уготовишь нам подле Себя?» «Хочу, — изрек наш Господь, — уготовить вам лучшее место, а не простые места. Я повязал вас с Собой перевязью Святой Троицы, соединил с Собой в единстве Святой Троицы, сделал вас единодушными в единомыслии Святой Троицы. Вам дается в даянии Святой Троицы. Вы могущественны в могуществе Святой Троицы, мудры в мудрости Святой Троицы, вы возлюблены в любви Святой Троицы, сладостны в сладости Святой Троицы, богаты в богатстве Святой Троицы, благородны в благородстве Святой Троицы. Аминь».

По окончании обедни в день святого Матфея пред алтарем святого Иоанна: «Мое сердце открыто и отворено вам в сей вечер и в утро сие. Вечер — вся эта жизнь на земле. Утро — восхождение вечной жизни. Она не закроется для вас никогда, ни здесь, ни там во веки веков. Я вам из нее дарую всё, что бы ни захотелось вам знать. Возьмите всё сами, что захотите и что пожелаете — для себя или для кого пожелаете и осмелитесь пожелать. Возьмите надежно и скоро, немыслимо много: сколько вам досталось доныне и достанется впредь во времени и во веки веков — столь много, что сие несказанно и сего никто не сумеет представить себе. Вы заключены здесь и там в милосердие Моего сердца навеки, и у вас от него во веки веков ничто не отымется — ни здесь, ни там, и вы от него сможете дать, кому захотите. Аминь». Сие передал сестре наш Господь посредством священника.

[Священник:] «Скажи мне, возлюбленный Господи, как Тебе[617] нравится то, что она мне поручила?» Наш Господь отвечал: «Сие нравится Мне как тому, кто имеет истинную, сердечную, единственную возлюбленную, но замечает в ней неохотно нечто противное себе. Посему Я желаю ее сохранить от всего неугодного [Мне]. Аминь».

Сестра обреталась в великом страдании и просила того самого человека что-нибудь ей написать. И он отписал ей вот что: «Ты дорога твоему Супругу, весьма дорога, и дорога от всего сердца. Он защищает тебя и не хочет отставлять защиты. От твоих страданий Ему — честь, а тебе — награда. Он раздражает тобою диавола. Он не оставит тебя без победы. Он не хочет быть лишенным тебя на брачном ложе даже на час. Он оберегает твое смирение. Он желает, чтобы несчастные вызывали у тебя соучастие. Он заставляет тебя гнаться за Собою и домогаться Себя, дабы ты служила Ему с большим усердием. Именно так, словно не имея стыда, жених привлекает невесту: обнимает, гладит, ласкает ее и прижимает к себе. Посмотри, таково Его устремление. Он украшает тебя и убирает цветами, как угодно Его свободному произволению. Он разыгрывает с тобой любовную игру, и Ему мало этой игры. Всякий час и всякое время Он приберегает Себя для тебя с неизменным усердием и обновленною благодатью, дабы Ему понравиться тебе, а тебе — Ему. Он охлаждает Свою любовь на тебе. С тобою Он забывает обо всех тех страданиях, что выпали на Его долю от прочих людей. Он неистовствует от любви к тебе, желая из-за нее славы и чести пред Своими друзьями и нимало не стыдясь ее перед Своими врагами. Коротко: Он опьянен любовью к Тебе и ведет Себя с тобой подобно дитяти. Посему проси Его и повелевай Им отважно и дерзостно. Чего бы ты ни хотела, того хочет Он, а чего Он тебе не дает по воле твоей, за то даст нечто такое, что намного ценней. Нередко Он вводит словно в некое заблуждение, как бы желая тебя немного от Себя отогнать или отбросить. Ты, однако, не отступай от своего. Верь мне, в том-то и состоит Его намерение, чтобы ты обращалась с Ним еще нежней и любовней. На том и заканчиваю. Но сие для Него и тебя — только начало. Богу слава».

Будучи в восхищении, сестра была приглашена к родам чистой и целомудренной Девы Марии. Ей был послан привет от Матери Чада такими словами: «Приветствуй Его от меня со всею любовью во имя тех благ, каковые мне с моим Чадом были даны без всякого горя небесным Отцом». — «Госпожа, у меня слишком много <...>»[618]. А Владычица наша сказала: «И добавь к сему вот что: [приветствуй] с благом, какое струится ко мне изо всех чистых сердец, и со всем, что струится в меня из Святой Троицы». — «Привет мне был дан, и я его посылаю тебе. Душе было также явлено некое древо с цветами такой красоты, что более красивых никому и не доводилось увидеть. Древо несет на себе столько цветов, сколько может иметься. И на нем обретаются столькие блага, сколько можно сыскать. Сие древо передается одним другому при родах: Матерью — Чаду, Чадом же — Матери вспять в качестве наставления. Оное древо послала мне наша Владычица в дар к Рождеству и повелела мне его переправить тебе. Богу слава».

[Послание приора.] «Родящая сила — сия проистекает из Божия естества, обретаясь в сердце Отцовом, в каковой силе и каковой силой оная Дева Мария зачала вечное Слово от мощи, воздействия и осенения Духа Святаго, из этой же силы взята и поныне берется ее плодовитость — сия сила послана Вам, дабы оплодотворить Ваши помыслы, словеса и деяния. Оную силу Вы должны сообщать всем человекам. Особенно же Вам надлежит погружать в сию силу все погибшие сердца, дабы в сей силе они воскресали, все увядшие сердца, дабы они приободрились, все иссохшие сердца, дабы они зеленели, все цветущие сердца, дабы они вызревали в плод совершенный, и все зеленеющие сердца, дабы они расцветали. Вы должны так воспринять оную силу, чтобы Вам от каждого Лица [Святой Троицы] сообщалась в ней особая добродетель. Сие послано Вам вот с какой целью. Каков до сих пор был ход Вашей жизни, когда одно прегрешение порождало другое, так ныне одна добродетель должна порождать в Вас другую. Из сего должны Вы извлечь познание себя самой (оно таково, чтобы Вам стало известно, что прежде Вы поступали против Бога, сие же знание сумеет Вас возвести к божественному познанию, более глубокому, нежели Вы имели доныне), затем кротость, терпение во всяких превратностях, твердое противостояние, неизменное мужество во всём, что встретится Вам, ревностную, горячую любовь (в каковой исчезнут все Ваши пороки и Вам будет дарована новая жизнь и сладостное собеседование души Вашей с Богом в большей мере, нежели прежде, в каковом собеседовании Вы обретете больше божественной сладости из основания совершенного смирения, чем когда-либо прежде), а равно неизменное усердие, в котором осуществите все эти дела, и сердце, исполненное любви ко всякому человеку. Также Вам следует знать, что деятельная сила есть предшественница силы плодоносящей, и Вы должны себя готовить к тому, чтобы стать пригодной и восприимчивой для радостной силы. Богу слава».

Я[619] не уразумела этого как подобает. И вот явился Господь наш и растолковал сие так: «Я, вечный Отец Царства Небесного, родил Моего единородного Сына. Об этом рождении никто не сумеет поведать, и никто его не сможет уразуметь, ни ангел, ни человек. Посредством Сына Я сделал чреватой и плодоносной всякую вещь. До сих пор не было ни одного такого великого грешника, — если Я отпущу ему прегрешения, то отпущу их столь полно, словно он не совершал когда-либо грехов, если только он совершенно исправится и впредь не станет грешить. Как телесно Меня родила Моя любезная Матерь, так духовно рождает Меня в подлинной любви такой человек. Посредством Меня отведает он Моей божественной благодати и сладости Моего божественного утешения. Сердце, прежде бывшее сокрушенным, будет воздвигнуто, и сердце, бывшее доныне засохшим, станет зеленым. Сердце, некогда прозябавшее в неприязни, обретет любовь, расцветет, и Я приведу его в плод совершенный. Тогда сей человек должен молить Меня о других грешниках, пребывающих во грехах, и должен нести их грехи ради Меня, словно сам пребывает в грехах. Ибо никто не сотворит для Меня более угодного дела, чем если станет молить Меня за [всех] согрешающих. AMEN».

Маргарет Эбнер

ОТКРОВЕНИЯ

Ради сладостного имени Господа нашего Иисуса Христа, ради праведного Его жития и Его любезных словес, каковые Он изрек на земле, чтобы нам спастись во веки веков, ради Его священных деяний любви, их же Он столь милосердно для нас сотворил и исполнил в крепкой любви, помышляя о нашем спасении, — да завершит сие с помощью сокровенной благостыни совершеннейшей благодати оный предпринятый труд.

Когда наступил тысяча триста двенадцатый год по рождестве Христовом, Бог явил мне Свою великую отчую верность в день Vedasti и Amandi[620] незадолго до масленицы, даровав тяжелую и прежде неизвестную хворь. Но уже и за год до сего мне слышался постоянно от Бога внутренний зов — чтобы мне вручить себя во всём моем житии Его воле. А как я жила целых двадцать лет до того, не могу написать, ибо не внимала себе, хотя и знала наверное, что Бог меня во всякое время хранит Своею заботой и отеческим попечением.

Болезнь моя начиналась очень чудно. Невыносимо сильная скорбь пронзила мне сердце — да так, что я едва сумела перевести дух, и издалека слышалось, как я задыхаюсь. Потом стрельнуло в глаза, и, пока сие продолжалось, я не могла видеть. Затем вступило в руки, и у меня не получалось пошевелить ими. Боль поразила всё мое тело, лишь слух не оставил меня. Такую-то муку я терпела три года и вовсе не владела собой. А когда вступало мне в голову, то я бурно смеялась либо рыдала четыре дня кряду, а то и дольше того.

В первый год я искала исцеления у людей, но заболевала сильней и сильней, особенно Великим постом. В последние недели [поста] боли мои доходили до крайности. Во время первых постов случалось и так, что я не могла изречь ни единого слова — так у меня был скован язык. Впрочем, поначалу мне было тяжелее всего, изнутри и снаружи, и всё оттого, что я не предалась еще полностью Богу, а домогалась лишь здравия. В обители жила одна блаженная женщина. Я особенно ей доверяла, и она была мне очень мила. Она-то сказала: мне надлежит вручить себя Богу и молиться, когда только сумею, ибо терпеть ради Бога сугубые скорби — всё равно что исполнить здесь, на земле, долгие лета[621]. К тому же меня увещал бег сего мира, ибо я замечала, что те покидают меня, что прежде были со мною. И впрямь, когда мне бывало особенно худо, они покидали меня и говорили, что у них-де нет более сил находиться рядом со мною. И вот подумалось мне, что Бог, и лишь Он, является подлинной верностью, уж Он-то меня никогда не оставит. Я вручила себя в Божию волю и возжелала, чтобы Бог не исцелял меня никогда, если только не сразу душою и телом... Ну, предалась я молитвам, вознося их за [несчастные] души[622], молилась за них, сколько могла, всякий день и во всём имела великое попечение о том, что мне было ближе всего, а особо о здравии[623].

Когда я вошла в следующий год, внутренняя скорбь была у меня отнята. Я хворала не без охоты и вполне могла выносить всякую боль ради Бога и подвизалась в молитве. Как бы мне ни бывало скверно сначала, когда я молилась, мне становилось вольготней.

Так я вступила в год третий, но сама собой не могла сделать ни единого шага, и всякий полагал, что я стала расслабленной. Тогда же у меня объявилась и другая болезнь, которая продолжалась тринадцать недель. Каждое утро, едва начинало светать, до самой ночи я не владела собой и лежала как мертвая, так что не ела и не пила. А потом испытала изрядную ломоту во всех моих членах, и болезнь отошла от меня. Затем целых двадцать недель меня пробивал сильный пот, по разу каждый день и всякую ночь. Пот был настолько обильным, что в это было просто невозможно поверить. С меня его сгребали пригоршнями и доверху наполняли им немалые тазики. Вскоре мне стало лучше, так что я уже сумела пойти, хотя еще и не очень уверенно.

Став ходячей, я всё же оставалась на протяжении тринадцати лет до половины всякого года, а то и дольше, в постели, жестоко страдая. Нередко пребывала в смертельной тоске и полагала, что нахожусь при последнем дыхании. Равно и сестрам, бывшим рядом со мной, часто казалось, что мои очи смежились и я вот-вот отойду, но как только мне становилось полегче и я обретала дар речи, то начинала усердно молиться. Это была простая молитва, вигилия или Псалтирь[624]. Да и усердие мое было простым. Я не была расположена к людям, ни с кем не общалась, не могла терпеть разговоров и не подпускала к себе никого, кроме разве что сестрицы моей[625]. Для меня не было речи любезнее той, в которой говорилось о Боге. Я была очень нетерпелива. Когда до меня доносились сплетни либо грубые словеса, я то и дело разражалась рыданиями, а потом становилась от скорби совершенно разбитой. То, что я не переносила волнения, было, как полагаю, следствием овладевшей мной хвори. Нередко случалось, что из-за такого волнения я страдала целых полгода. И когда лежала в постели, у меня являлось желание с радостью переносить даже большие боли, потому что я была не в состоянии жить по правилам Ордена. А так я предавалась моему Paternoster[626] и углублялась в исполненные любовью деяния нашего Господа. Из-за сего мне становилось совсем хорошо, и я превозмогала ту или иную болезнь.

Когда мне стало лучше настолько, что я сумела пойти, меня посетило усердие и рвение в том, чтобы мой первый выход из лазарета вел прямиком на обедню. Еще же я испытала сущую горечь по причине того, что исполненные любовью дела нашего Господа казались мне недостаточно дивными, что я не размышляла о них, как то пристало, все дни напролет и что мое попечение о них было не слишком усердным. К тому же меня заботило то, что я не могла соединиться[627] с Богом в сокровенном томлении, каковое бы Ему соответствовало, и, по правде сказать, не жила в соответствии с волей Его. Особенно [огорчало меня], что я не обретала к телу Господню любви, каковую должна бы иметь, не алкала и не принимала его, как следует подготовившись. Я укоряла себя, что оное происходит из-за того, что я не вполне освободилась от телесных вещей. Этим я была во всякое время изрядно огорчена и смущена. Я стала воздерживаться от разговоров и общения со всеми людьми в монастыре и за его стенами и не выказывала расположения к ним. Равно к друзьям Господа нашего[628] я не ходила, ибо, казалось мне, никто, кроме Бога, мне не сумеет помочь. Самобичеванием и прочими великими упражнениями занималась я очень умеренно, лишь в ту меру, в какую, в моей тяжелой болезни, мне дозволял по Своей благости Бог. В те самые годы я не могла соблюсти ни одной пятницы, ни одного предписанного дня[629], что мне причиняло особенно большую печаль. Когда приближалось постное время, меня посещала сугубая скорбь, ибо начальствующая надо мной принуждала меня к тому, чтобы я ела. То и дело доставляла я сестрице моей огорчение, ибо серчала на то, что она сие исполняет. Насколько возможно, удалялась я от тех мыслей, которые могли меня огорчить и смутить, мешая как в молитве, так и в прошениях [к Богу][630]. Я себе внимала во всём: еде, питье и во сне. Особенно когда начинала читать Paternoster в память об исполненных любовью трудах Господа нашего, то не спала беззаботно ни одной ночи. Великое желание заставляло меня молиться за души[631]. Они давали мне немалое утешение во всём и открывали мне то, что я желала узнать о себе и о них. В особенности меня охватило великое сочувствие к одному человеку — сей лежал в тяжелой болезни, я за него усердно молилась. О нем мне было открыто Богом и душами, что с ним, в его невзгодах, имеет случиться. Этот человек явился мне в сновидении — как Господь наш взял его за руку и сказал ему, что впредь никогда его не оставит ни здесь, ни там. Тогда же мне было открыто моими любезными душами, что сему человеку ни за что не жить так долго, если бы не мои молитвы о нем. Души поведали мне, что он благополучно вернется из Ломбардии. Когда он стоял под Бургау, мне в сонном видении был произнесен стих: «Adorabunt eum omnes reges, omnes gentes servient ei»[632][633]. Полагая, что он послан мне Богом, я ощущала особую благодать и склонность к тому, чего в прошениях своих желала ему[634].

Я всегда испытывала особую радость в праздник Всех душ[635]. А тут мне выпало особое утешенье от них. Сии послали мне душу одной из сестер нашей обители, и та благодарила меня за всё, что я для них сделала доброго. Я же захотела узнать у душ: споспешествовала ли моя молитва хотя бы одной из них ко благу? В ответ было сказано, что я [уже] помогла многим душам. Они заверили меня в благости Божией, сказав, что Ему весьма угодно мое житие. Однако что Ему всего угодней во мне, так это великое смирение мое... Немало они поведали мне о том, что с ними сотворила благость Бога, особенно в их недавних скорбях. Еще меня посещали многие души, бывшие мне неизвестными, открывали мне свою жизнь и просили меня, чтобы я их помянула.

В то самое время вся земля полнилась смутами, да и в нашей обители царили изрядные нестроения, потому-то мы были весьма усердны в молитве. И вот со мной было, что наша обитель полна несчастных людей, и они мне говорили: «Молитесь за тех, кого Бог в Своей справедливости еще удерживает в заточении, но кого Он хочет освободить по любви. Это всё верующие души». Я обещала им тысячу вигилий, они же пускай помогают мне в том, что касается здравия души и тела. И я принялась за вигилии, хотя из-за военных набегов и нехватки [запасов] в обители должна была всё это оставить и уехать к своей матушке. Там я продолжила читать вигилии дальше. При мне была сестра из мирянок[636], ей причиняло досаду, что я столь усердно читала вигилии. Она очень гневалась и говорила, что мне сие повредит. Как-то раз я узрела, что дом полнится несчастными душами, и они ей говорили: «Раз уж ты нам ничего не хочешь подать, то хоть не препятствуй дару других». Тогда она мне позволила впредь читать и молиться. В миру я была еще более нелюдимой, чем когда находилась в обители. Матушка, братья и сестры гневались на меня, потому что я никого не стремилась увидеть, не хотела ни с кем говорить. Пока оставалась в миру, я, насколько припомню, ни с кем не говорила до трапезы — ни со своей духовной сестрой, ни с кем-то другим. Прежде я была еще хворой, ходить не могла; в миру, однако, пошла. Возвратившись в обитель, я задумала жить согласно Божией воле, по силам. И Бог мне милостиво помогал той или иной тяжелой болезнью, с помощью которой Он готовил меня для Себя.

Раз как-то случилось, что в нашу обитель привезли высокочтимые святыни Империи[637]. Мною овладело непреодолимое стремление посмотреть на них. Но я обуздала его, ибо Бог сказал мне: «В тебе еще сидит малодушие. Ступай к ковчежцу в хоре, там обрящешь Мое священное тело в подлинном виде, каковым оно обретается в Царстве Небесном, а больше нигде». Сказанное я восприняла с такой силой, что впредь всё снова и снова ходила туда с [духовною] жаждой и долгой молитвой, и Бог даровал мне, что я обретала в том немалую радость и благодать. Ничто не удручало меня. Едва я подступала к ковчежцу, всё делалось легче либо отнималось совсем. Зачастую я бывала настолько слаба, что меня приходилось отводить к мессе в хор, где я лобызала ковчежец, исполненная желания и веры, загадывая, чтобы из него истекла в меня сила, и тотчас стяжала от него заметную силу, так что могла управиться с пением мессы. Благодать Господа нашего я часто чувствовала на себе, но не умела сего сразу уразуметь по причине простоты и худости моего жития. Еще я ощущала великую охоту к молитве и радость, а особенно от моего Paternoster. Ночами я нередко не могла заснуть из-за сильного и радостного ожидания молитвы, каковую имела совершить поутру, и ничего не желала от Бога, как только скромной и незатейливой жизни. И хотя я слышала от Божьих друзей, что Бог творит с ними великое, у меня не возникало желания, чтобы кто-либо прознал о благодати и знамениях, которые Он со мною творил.

И вот стояла я пред ковчежцем, а конвент собирался принимать нашего Господа. Тогда мое сердце расширилось, не могу сказать как, думаю, так широко, как весь мир. Принимая Господа, сподобилась я сугубой благодати. Однако меж тем меня посетила горькая мысль, что ни единой жене не досталось благодати большей, нежели мне[638]. Мне стало из-за этого скорбно. А Бог подавал благодать целый день напролет, да еще раз на следующий день. В сонном видении часто являлось, что я нахожусь среди сестер в хоре, чувствую легкость и благодать, и мне казалось, словно Царство Небесное открылось предо мной на земле. Это было столь явно, что не проходило и позже, когда я уже бодрствовала, ибо жизнь моя мне нередко являлась во сне: что я воспринимала во сне, то потом ощущала и в жизни. Еще же заметила я, что если Господь на меня серчает во сне, то со мной потом случается телесное недомогание. Я из-за этого горевала и приходила в немалую скорбь, и оттого наипаче, что не предала Богу [всю] свою волю и не живу для Него в мыслях, словах, делах и всяческой отрешенности[639]. Это-то меня постоянно лишало покоя и не позволяло искать недостатков у прочих людей. Как только я думала, что не могу разобраться с собой, сие водворяло мир между мною и тем, что сотворил Бог. Когда я слышала, как ругают наших служанок: «Вы недостойны прислуживать нам», — это ввергало меня в немалую скорбь. Я рыдала и думала: а Бог никогда не прогонял меня со Своей службы и не говорил никогда, что я недостойна сей службы. Еще не могла я терпеть, когда избивают скотину. И если видела, что ее лупят, то, плача, размышляла в себе, что Бог меня ни разу так не наказывал, несмотря на все мои злодеяния. Так у меня было сочувствие ко всему и неподдельное сострадание всем людям, кого я видела в скорби, какой бы она ни была.

С Божией помощью присматривала я за собой, чтобы не опечалить ни одного человека, не нанести обиды ему, да и сама никем не ввергалась в печаль. Как-то раз я слегла так, что сестрам и самой мне казалось, что я вот-вот помру. Тогда некий голос воззвал ко мне: «Ты пока не умрешь, до тебя умрут многие жены» — и назвал многих из тех, что [ныне] мертвы, и возвестил: «Тебе еще предстоит пострадать здесь, на земле». Так оно и случилось, ибо я и сестрица моя были оставлены безо всякой отрады и помощи нашими друзьями и нашим конвентом на многие годы. «Но когда ты преставишься, то тотчас взойдешь к небесам». Я спросила, как зовут того, кто мне это предрек. Он изрек: «Я — Анания, Азария, Мисаэль»[640].

А у меня была одна сестрица. Бог даровал мне ее ради утешения тела и души, сия была весьма предана мне. Она служила мне с радостью, будучи приставлена Богом, и оберегала меня от всего, что могло бы меня огорчить. Если порой по болезни я платила ей за службу неблагодарностью, она не воздавала за это мне злом. По произволению Божию случилось же так, что она тяжело заболела. Мы обе болели, на пару страдали и обретались в великой печали. Мною овладело из-за моей сестры малодушие. В те ночи я страдала бессонницей от глубокой печали, но имела желание, чтобы у меня сия печаль продолжалась — только бы сестрица моя, хотя бы больная, оставалась со мной до конца моих дней. Наша болезнь, слабость да скорбь продолжались от asumpcio[641] нашей Владычицы до дня святого Матфея[642] следующего года, когда она умерла. Но на Рождество перед этим Господь явил благодать и укрепил меня внешне и внутренне: внешне — ибо ко мне вернулось здоровье, и притом удивительным образом, внутренне — [благодаря] великому знанию, так что мне стало всё казаться ничтожным и остался лишь Бог.

Тогда же мне было во сне, словно я должна принять тело нашего Господа. И вот, когда пила я из чаши, в меня влилась великая сладостность, привкус которой ощущался даже до третьего дня. После вечерней молитвы я преклонила колена пред алтарем. Тогда мне было дано в великой благодати, что мне надлежит пострадать и Бог желает мне в этом помочь. Сие я восприняла со многими слезами, пала ниц перед Ним и предала себя Его благодати во всём, что бы Он со мной ни соделал. Недолго спустя к сестре моей приблизилась смерть. Я поняла и узрела воочию, что она вот-вот должна умереть. Ее смерть я, воистину, охотно бы приняла за нее. Она попросила меня, чтобы я отошла от нее и прочла Paternoster, ведь ей было довольно известно, что при молитве мне то будет легче, что лежало на мне. Итак, я оставила лежать ее одну, отошла от нее в великой печали и принялась за мой Paternoster, предав себя и ее, насколько только могла, в милостивые длани нашего любезного Господа. Потом я возвратилась к ней, и все дни, пока она оставалась живой, испытывала жестокую скорбь. Временами Бог отымал сию скорбь у меня, и мне становилось полегче. Я была при ней неотлучно, пока она не скончалась, потом пошла за ней в хор и читала Псалтирь. Затем прилегла и хотела соснуть. Когда я лежала, сердце мое было пронизано[643] светом, сильным и ярким, со многою благодатью и с немалою радостью. Меня наполняло желание страдать ради Бога. Я поднялась и вновь отправилась в хор и снова читала Псалтирь. Когда же я ее увидала во гробе, то едва могла сие вынести вследствие радости и охоты к тоске и печали. Сие продолжалось до первого часа, а потом ко мне возвратилась обычная скорбь. Я вдруг осознала, что сестрица моя умерла. И это стало причиной всё больше предаваться тоске. Что особо необходимо для тела, того мне впредь не хотелось требовать для себя. Лишь то, что мне подадут, буду я принимать как определенное Богом. Также я не желаю доставлять кому-либо хлопот в связи с тем, что мне есть, или из-за чего-то еще. Сказать по правде, так я и делала с тех самых пор. Что ставили предо мной, только тем я и пользовалась, сколько мне было нужно. И следила за тем, чтобы вкушать сколько потребно, дабы не испытывать угрызений совести из-за того, что слишком много себе отломила. Господь же наш даровал мне чудесную скорбь о сестрице моей вкупе с усердным рыданием. [Впредь] долгое время не проходило ни единого дня, чтобы мной не овладевал сильный плач. Я никогда не могла молиться без слез за нее и обреталась в столь великой печали, что ни на кого не обращала внимания, а на тех, что были мне прежде милы, не могла даже смотреть. Часто наступали такие часы, когда мне начинало казаться, что я не сумею быть больше ни единого мига без сестрицы моей, что вообще не смогу жить без нее. Но сие у меня проходило, и нередко с великою радостью, ибо Бог подавал мне Своей благодатью сугубую радость как изнутри, так и извне, однако я не могла предаваться ей в полную меру. Особенно Бог даровал мне благодать: я не испытывала нетерпения во всей моей скорби, а сия была велика и больше, чем я умею о ней написать. Ни разу я не помышляла в себе: «Господи, почему Ты сделал такое?» — ибо не считала сие страданием человеческим, но считала подлинным даром от Бога, коим Он хочет меня для Себя приготовить.

Ну, а сестренка моя оставалась мне преданной и по смерти, как некогда при жизни, и я получала от нее немалое утешение во сне. Однажды она сказала мне: «К чему неумеренно скорбеть обо мне? Если бы ты могла иметь меня, какова я нынче, то охотно имела бы меня такой! О той, какой я была прежде, ты могла бы давно закончить печалиться». Другой раз я ее узрела опять и спросила, сказав: «Каким образом повелевает Господь наш?» Она же в ответ: «Как полновластный Властелин небес и земли». Я спросила: «Да может ли Он быть Властелином?» И она отвечала, полная желания и радости: «Конечно, воистину может!» Я поняла: она думает, что я вообще не могу сего уразуметь здесь, во времени, и продолжила: «Как, будучи Матерью милосердия, правит любезная наша Владычица?» Сестра отвечала: «Взгляни над собою». Тут я узрела отверстые небеса, и мне был показан трон подле Бога: сей был уготован для меня, и на нем никто не сидел. Сестрица явилась опять, и я спросила ее о человечестве возлюбленного нашего Господа. Она ответила: «Если Пресвятая Троица открывается, в Ней узревается просветленный Человек». Едва она сие изрекла, я ощутила такую силу и мощь, да еще с превеликою благодатью, что умоляла ее: «Если ты изречешь хотя бы единое слово, душа моя не сумеет остаться в теле моем». А вскоре после кончины ее мне было сообщено ею самой, что она взята на небо.

Item[644] я узрела ее в сиянии светлого образа, и она прорекла: «Бог желает присутствовать Сам при кончине твоей со Своими святыми, и я вкупе с Ним». Так я от нее получала столь обильное утешение, что не умею о том написать. Но у меня еще не была отнята скорбь по сестрице моей, ибо в ней имела я то, к чему устремлялась: то были мир, смиренье, любовь, неподдельная истина. Мы всегда жили друг с другом в мире, в единстве и не заботились о делах, привносящих нестроения в нашу обитель. Посему я помышляла о том, куда бы мне удалиться, дабы скрыться от целого мира.

Случилось же так, что в первый год [после смерти сестрицы] явились начальствующие над нами, чтобы поставить новую приорессу. Но мне такое всегда было не по душе. И вот однажды в пятницу ночью я была средь могил, а потом с немалой сладостью отправилась в хор. Благоухание окружало меня и прошло через самое сердце во все мои члены. И имя Иисуса Христа мне было дано с такой силой, что ни на что иное я не могла даже взирать, и было со мной, что я как бы предстою перед Ним[645]. Я обреталась в такой благодати, что не могла от нее уклониться. Тут вошла одна блаженная сестра, звали ее Адельхайд, ее дал мне Бог после моей покойной сестрицы, и она хотела молиться. Я бросилась ей навстречу, подавая ей знаки, поскольку не говорила в тот день[, и вопрошая ими ее], не чувствует ли она какого-нибудь благоухания. А она не смогла сего уразуметь. Я ужаснулась, поняв, что она ничего не ощущает, и ушла прочь от нее, ничего ей не говоря до того дня, когда снова начала говорить. Благоухание я чувствовала в хоре вплоть до третьего дня. Ну, а на то, что случилось в обители, обратила я так мало внимания, словно то произошло в каком-нибудь другом монастыре. И пребывала в печали по сестрице моей.

После этого, в день святого Нарцисса[646], Бог послал к нам в обитель Своего подлинного друга[647] и меня просили подойти к нему. Сие я сделала неохотно, ибо ни к кому вообще не ходила и ни с кем не общалась. Однако, подойдя к нему, выслушала с немалой охотой его истинное наставление. Говорила с ним мало, а с прочими не говорила подавно. Причиной был страх, что я не имею к Богу столь великой любви, как то следует из моих слов. И мне казалось, что другие имеют больше стремления и любви к Нему. Ибо, по правде сказать, я сознаю себя человеком, недостойным благодати и никаких Божьих даров. Умудренный и опытный служитель обратился в благодати Божьей ко мне: «Отдайте мне сестрицу свою». А я ему отвечала: «Хотите ли иметь душу в придачу?» Он отвечал: «К чему мне плоть без души?» Я обрела от его слов благодать. Кончина сестрицы моей перестала быть для меня впредь такою же непереносимой, какой была раньше.

Потом, в праздник Владычицы нашей на Сретение[648] — со дня кончины сестрицы моей прошел ровно год, — охватила меня невыносимая боль в голове и в зубах. Она была столь велика, что я не могла склонить головы на протяжении шести недель, и столь тяжела, что мне казалось, что лучше терпеть каждый день напролет смертные муки. К тому же я была всеми покинута, никого не имела, кто бы сделал для меня что-нибудь ради Бога. Особенно по ночам подле меня не было никого. Я ведь других беспокою не особо охотно. И тогда-то я посадила себя в комнатку к Господу нашему, Иисусу Христу, куда Его, предварительно схватив, отвели.

Бог, впрочем, хранил меня по Своей благостыне, так что, вследствие забвения всеми и болей, я не выказывала малодушия или нетерпения. Что делали мне, то я считала за благо, чего же не делали, от того ради Бога могла вполне воздержаться. Так провела я в сугубой печали почти целый пост. По прошествии Пасхи я стала так здорова, что могла следовать за сестрами в хор и во все другие места. Сие делала я с охотой и с радостью. У меня была также отнята печаль из-за сестрицы моей, так что я в полной мере сумела вручить ее Богу. Я стала отчетливей чувствовать благодать от Бога внешне и внутренне. Особенно когда на мне что-либо лежало, что обременяло меня, я приходила к нашему Господу в хор, вставала пред алтарем, и у меня благодатью Божией сие отымалось. Со мной было как с человеком, который влачил тяжелую ношу, а затем ее сбросил с себя. Еще обременяло меня, и притом очень сильно, если у нашего конвента что-то не ладилось в духовных и телесных делах — если я видела, что что-то творится против правды, против мира или любви, или когда кто-нибудь радуется несчастью другого, либо что-нибудь в этом же роде. Тогда я испытывала величайшую скорбь, и мне становилось столь скверно, что я уходила в слезах прочь, хотя и воспринимала сие не иначе, как дар скорби, посланный мне Богом ради уразумения, что я никогда не жила ради этого самого мира, истины или любви, как должна была жить.

Как раз в это время мне во сне явилось видение:[649] я стою под окном, и с великой силой дует сладостный ветер. От той силы потекли три потока пречистых вод, земля же завалена кучами, и кучи сии суть грехи человеков. И вот воды ринулись на эти самые кучи, потоки были настолько сильны, что прямо-таки брало удивление, как не размылись все кучи. Ибо во множестве оставались такие, что даже не тронулись с места. Однако все те, что лежали в низине, вполне растеклись, и из-под них проросла прекрасная зелень. И мне внутренним образом дано было уразуметь: те, что лежали в низине, были смиренными. Тогда восстала одна из наших блаженных сестер — она нынче у Бога — и обратилась ко мне: «Видишь ли, что Господь твой может быть Властелином?»[650]

Item во время Адвента, когда я лежала ночью на ложе моем, меня охватил чудовищный страх, и я не знала, что делать. Но Бог мне помог, и я заснула в великой благодати и была в благодати, когда просыпалась той ночью. А что со мной было, того не умею сказать, о том ведает Господь мой Иисус Христос. Поднявшись поутру, я ощущала благодать еще долгое время.

Item тогда же со мною было во сне, что некоторым великим Властелином ко мне были направлены достопочтенные послы. И сии вручили мне пространное послание, на котором висели четыре печати из золота[651]. Этими печатями удостоверялось, что мне дана [власть] и что сию [власть] я могу передать кому захочу, на земле и в чистилище. Мне захотелось, чтобы ее имело вместе со мною всё наше сестричество. На это мне было сказано так: «Да сотворят они то, что есть праведная, смиренная любовь до последнего, и подлинный мир, и непреложная истина», и еще многое кроме того, о чем теперь не упомню. И вот как бы все сестры стоят предо мною — стоят и безрассудно глаголют: «Нам сие не по силам!» Едва я проснулась, то сподобилась сугубой благодати; с этой благодатью я потом прожила целый Адвент, да и все праздники.

С тех пор, как померла сестрица моя, у меня появилась привычка соблюдать молчание — с ночи четверга до воскресенья, весь Адвент и со дня, когда опускают «Аллилуйя», даже до Пасхи[652]. Молчание позволяло погружаться в особый покой и преодолевать в безмолвии всё благодатью. Как-то раз во время поста мне была сообщена изрядная радость и могучая благодать служить Богу. Кроме того, я ощутила, что во мне очень умножались дела любви нашего Господа, и возымела хотение, чтобы всё мое тело исполнилось знаками пресвятого креста, сколько их на мне могло уместиться, и чтобы всякий из них был сообщен вкупе со всей Его скорбью и болью во всём моем теле. А еще хотелось, чтобы в теле не осталось ни единого члена, не израненного скорбями Господа моего Иисуса Христа. И меня одолевало большое желание слушать о [Его] знаках любви и деяниях. И я ощущала при этом в своем сокровенном прикосновение благодати.

За восемь дней перед Пасхой случилось, что Господь наш дал мне изрядную сухость, и она никак не оставляла меня. Что бы ни слышала я о страстях нашего Господа, даже когда читались четыре пассиона[653], — всё это звучало во мне совсем глухо. Посему я испытывала непомерную скорбь и часто помышляла в себе: «Никогда мне не быть больше радостной». Частенько я уходила из хора в келью мою: не произойдет ли там чего-нибудь лучшего, но повсюду было всё то же. И тогда мне пришло в голову: а не станет ли лучше, если в День отпущения[654] принять нашего Господа? Так я и сделала. Ну, а на Пасху я была расстроена вовсе, и подумалось мне, что на целой земле нет ни одного человека, чтобы у него не было радости большей, нежели у меня; еще же подумалось, что стоит преклониться перед всеми людьми, ибо нет никого, кто сие святое время не провел бы лучше, чем я. Но едва, приняв нашего Господа, я пошла от алтаря, с меня великой благодатью было снято, что лежало на мне, и притом с неумеренной сладостью. И стяжала я благодать в имени Иисуса Христа и в делах любви нашего Господа[655].

Засим я отправилась к трапезе, но не могла вкушать пищи, имея величайшую радость и непомерную благодать, так что не могла даже молиться. Если мне на глаза попадал какой-нибудь крест, я целовала его настолько часто и искренне, как только могла, и прижимала к сердцу, сколько у меня было сил. Я делала сие усердно, мне даже казалось, что при жизни не смогу от него оторваться — из-за обильной благодати и сверх всякой меры сладостной силы, так пронизавшей мне сердце и все мои члены, что я никуда не могла отойти.

Куда бы ни шла, при себе имела я крест. Кроме того, у меня была одна книжка, а в ней — Господь на кресте. Эту книжку, открытую на том самом месте, я потихоньку положила за пазуху и, когда куда-нибудь шла, прижимала ее к своему сердцу с немалою радостью и неизъяснимою благодатью. Если собиралась соснуть, то брала Господа в книжке и совала себе под лицо. Также носила я Господа у себя на шее. Он спускался мне до самого сердца. А еще воровала[656], когда получалось, большой крест и клала его себе на сердце. Прижатая им, я лежала, пока не засыпала в великой благодати.

У нас было большое распятие в хоре. Меня одолевало горячее желание лобызать его и прижимать к своему сердцу, как и другие кресты. Оно, однако, было слишком высоко и велико для меня. Об этом желании знала только одна из сестер, а больше никто. Но она не хотела прийти мне на помощь, ибо опасалась, что сие будет не по силам для моего человеческого естества. Ну, а возлюбленный Господь наш милостив, благ и не смеет отказывать [нашим] желаниям. Что не удавалось, когда я бодрствовала, то Он милосердно даровал мне как-то раз ночью во сне. Со мною было, будто стою я перед этим образом в желании, снедавшем меня [наяву]. И вот, когда я так стояла пред ним, Господь мой Иисус Христос склонился с креста, дал мне облобызать Свое отворенное сердце и напоил меня кровью, изливавшейся из Него, и я стяжала столь великую, мощную благодать и сладостность, что она еще долго оставалась со мной. Когда я читала мой Paternoster, со мною повторилось всё снова, как то было во сне. Мои Paternoster, как и мои пожелания[657], становились пространней; долгие же молитвы, каковые читала я прежде, становились короче.

У меня было великое хотение и стремление — получить поцелуй вместе с господином моим святым Бернардом[658] и быть объятой дланями Его любви, а еще, чтобы сей [поцелуй] проник мне в самое сердце. И вот как-то ночью это случилось со мной, мне было открыто, что Богу угодно сотворить со мной то, о чем я просила Его. Я сказала: «Хочу и желаю сие получить не иначе, как из всего Твоего страдания целиком». И вот меня объяло, а объятие было настолько сильно, что я его долго потом ощущала, наяву и во сне.

В это самое время, в пасхальные дни, святой Иоанн сделался мне, в моем сокровенном, еще милее, нежели прежде. В ночь, что предшествует дню, когда читают «Maria stabat ad monumentum»[659][660], узрела я любезного Господа моего Иисуса Христа и возлюбленного Его ученика Иоанна. Тот готовился принять благословение от нашего Господа, дабы составить Евангелие. И вот сей спустился — ибо оба парили в хоре над нами — и встал предо мною. Из-за этого мое сердце взволновалось настолько, что я ничего не осмелилась даже сказать. Вкупе со сладостной благодатью, желание и влечение, каковые я день ото дня всё больше испытывала ко кресту и делам любви нашего Господа, подступали к моему сердцу с такой силой, что я часто помышляла в себе: «Живой мне ни за что не вынести этого» — и жаждала [встретить] того человека, который меня наставлял и от которого я впоследствии приняла сугубое утешение. Но в то время мне в нем было отказано[661]. А я неизменно сознавала себя недостойной благодати нашего Господа, сознавала и то, что пользуюсь ею недостойно. Как я уже говорила, сие продолжалось до солнцеворота[662].

Примерно тогда же мне внутренним образом была явлена любящая душа — такой, как ее [обыкновенно] рисуют, — и я спешила, едва выдавалось свободное время, обращаться к ней снова и снова. Я постоянно была очень радостна как внутренне, так и внешне. Раз как-то мне сказали, что явился мой брат. Со мною стало как с человеком, которому сообщили о великом несчастье, ведь я была полна божественным блаженством, радостью и великим изумлением от того, что со мною случилось и меня занимало, да так, что я более ни на что не взирала. Прежде я привыкла к тому, чтобы совершать длинные молитвы. Особо часто я читала Псалтирь. Сие начало у меня убывать: с тех пор я не исполняла долгих молитв и не могла читать подолгу Псалтирь... Преблагое человечество Господа нашего Иисуса Христа да явит на мне свою вечную славу!

После [кончины] сестрицы моей Господь наш даровал мне [другую] блаженную сестру и жену, исполненную добродетели; звали ее Адельхайд. Она стала мне утешительницей во всём, что угнетало душу мою, но и сию Бог по Своему произволению забрал у меня. О ней я имела великую скорбь, как и о сестрице моей, а особенно оттого, что ни к кому не могла пойти и довериться в том, что лежало на мне. Я оплакивала ее с немалой печалью, пролив много слез, и была телом совершенно больна. Как-то ночью, после кончины ее, я лежала и была охвачена ужасом, превеликим и тягостным, и не знала, что делать, и сказала нашему Господу: «Ах, возлюбленный Господи! Что делаешь Ты? Не желаешь никого мне оставить и не отымаешь у меня этого страха?» Тотчас ужас был у меня отнят изрядною благодатью, и тогда уже я не могла ничего убояться. Однако мои жалобы продолжались до кануна дня Всех святых[663].

Не лукавя, скажу, что Бог мне послал в свете истины Своего любимого ангела[664]. Когда мне сказали, что он явился, то я со многими слезами отправилась в хор, а затем подошла к нему. Не по своей охоте я сделала это, а из страдания и скорби по Адельхайд. Едва к нему подошла, из него на меня воссияла обильная благость, а из его словес сокровенная радость подлинной сладости. Они во мне разбудили желание обсудить с ним[665] всё то, что лежало на мне. Бог же столь благ, что не умеет препятствовать праведным и чистым желаниям. И Бог определил так, что он попросил меня, чтобы я на вечерне осталась подле него. Я была этому рада, и было со мной не иначе, как если бы он был мне послан Богом с небес. Когда тем вечером я с ним простилась, божественная благодать возбудила во мне такое желание беседовать с ним, что я едва могла дождаться утра, чтобы пойти к нему снова. В это самое время мне был подан великий дар из милостивого изобилия Божия, а именно сокровенная радость сердца, бывшая [с тех пор] постоянно со мною. Некоторое время я не чувствовала никакой скорби, но только такую [прежде] неизвестную легкость — о какой даже не умею сказать, — что не ощущала собственного тела, и со мною было, словно я вот-вот воспарю. Сие, несомненно, известно моей возлюбленной истине Иисусу Христу.

Еще мне было дано, что с тех самых пор я не находила в себе желания телесной пищи, сколько бы ни воздерживалась от нее. И в ту же пору заметила, что по окончании трапезы, как бы мала она ни была, у меня не появлялось охоты вести разговоров или делать что-то другое, как то случалось доселе. Всякая снедь, если не считать простой монастырской еды, была мне противна. Когда я видела что-либо перед собой, что было приятно для плоти, то мне становилось радостно отказаться от этого ради Возлюбленного моего.

Когда настал день Всех святых[666], пришло время и возлюбленный друг нашего Господа простился со мной и ушел, я стала жить в неизменной радости, и сия была заметна во мне. Я больше не жаловалась и не плакала, поскольку уразумела, что Бог снабдил меня умелым наставником, и спросила одну из жен, окружавших меня, что судят в конвенте о том, что я так легко перенесла уход моего милого друга. Жена отвечала: «Сестры толкуют всё в твою пользу». Вплоть до Рождества[667] во мне царила радость и божественная благодать, да и сам праздник я провела в великой благодати и сладости, сия во мне только множилась и росла. Тогда же ночью мне явилась сестрица моя. Она протянула мне ослепительно белый кубок и изрекла: «Сей прислал тебе писец твой святой Иоанн Евангелист»[668]. И я приняла кубок с немалой радостью, когда же проснулась, то мне в великой благодати было открыто, что то был мой господин святой Иоанн.

Item раз как-то я молилась после заутрени. В хоре не было ни души. По обыкновению, я ощущала страх и, оглянувшись назад, увидела нечто в белом облачении. Я обрадовалась, а потом мне захотелось взглянуть на это опять. Однако сие исчезло, я же испытала немалую радость, так что мой страх совершенно прошел. И долгое время спустя я ощущала особую благодать при взгляде на то самое место.

Моей благородной истине, Иисусу Христу, ведомо, что по Своей благостыне Он подал моему телу настолько великую легкость, что я даже не чувствовала, ношу ль на себе свою плоть. Ибо Он объял меня Своей божественной благодатью, пронзил Своей божественной сладостью и разбудил во мне внутреннее устремление: жить в истине для Него и лишь для Него одного. Но особенно сильно мне хотелось узнать: что есть подлинная любовь к Богу? И я премного просила нашу Владычицу, да поможет она мне просить, чтобы Бог исполнил мое пожелание. Желание же было столь велико, что мне казалось, я отдала бы свою жизнь только за то, чтобы узнать это от Бога. И вот однажды после заутрени, когда я читала мой Paternoster, а желание донимало меня с особенной силой, во мне прозвучал ответ благости Божией, что Бог услышит меня, но так, чтобы все вокруг узнали об этом. По-человечески я ужаснулась, ибо мне было хорошо с сокровенной благодатью Бога, о которой никому не было ведомо, разве что истинному Божию другу. Когда Бог по благостыне Своей мне его задумал послать, я узрела во сне, как он потребовал от меня, чтобы я была ему предана. Я сказала: «Охотно исполню сие, если вы имеете в виду Божию славу». Он ответил, что ни о чем другом не помышляет. Воистину, с тех пор я именно это и видела, ибо узнала, что сей ведет подлинно непорочную жизнь. Я видела неизменно, что он дарован всем людям ради вящего утешения Божия, и всё же желала, чтобы Бог ему дал внутреннего упоения[669], дабы его человеческое житие не было полно треволнений. Тут явилась блаженная сестрица моя, она [ныне] у Бога, и обратилась ко мне: «Не печалься о нем, ибо нет таких людей на земле, что жили бы жизнью апостолов, кроме него».

Когда отложили «Аллилуйя»[670], я начала с величайшей радостью предаваться молчанию и пребывала в сугубой благодати, особенно на масленичной неделе. Во вторник масленицы случилось, что, оставшись одна после заутрени в хоре, я преклонила колена пред алтарем. Тут на меня навалился великий ужас. А в ужасе я была охвачена непомерной благодатью. Да засвидетельствует пречистая истина Иисус Христос сии словеса: меня охватила какая-то сокровенная Божия сила, и у меня было отнято человеческое сердце. Такого, сказать по правде — она же есть Господь мой Иисус Христос, — с тех пор я никогда не испытывала. Мне была дарована непомерная сладостность, и начало казаться, что душа у меня вот-вот расстанется с телом. Сладчайшее имя «Иисус Христос» было мне подано с такой великой страстью Его любви, что я не могла молиться — разве что той бурной речью[671], какая мне таинственным образом сообщилась божественной силою Бога и коей я была неспособна противиться... Я не знаю, что мне об этом писать, разве только что имя «Иисус Христос» возникало в этой речи всё снова и снова. Речь продолжалась до первого часа, и я не могла делать ничего другого. Потом я замолчала. Разговоров прочих людей я могла избегать, но этой речи противиться у меня не было мочи. Ну, а на следующий день я была совершенно разбита, удивляясь каким-то божественным удивлением тому, что со мной приключилось. [Но] я сознавала хорошо, что со мной было. Сие мне явилось из сердца. Порой, когда речь была слишком бурной, я опасалась за свой рассудок. Богом же, сущим со мною, мне было отвечено со сладким весельем: «Я — не похититель разума, Я — просветитель разума»[672]. Тогда я приняла от сокровенной благости Божией великое дарование: свет для уразумения божественной истины. Разум у меня стал более изощренным, нежели прежде[673]. В том, что мной говорилось, я обрела благодать всё лучше облекать в словеса, в том же, что говорили прочие люди, — всё лучше понимать в соответствии с истиной. С тех пор я часто слышала ко мне обращенные речи. На многие из них я отвечала в соответствии с тем, как уразумевала их в истине, нежели в человеческих словесах. Об этом даре и о прочих дарах, каковые мне были даны в ту самую пору, я не могу теперь написать, но напишу о них позже, если они у меня возрастут. Всё это случилось со мною во вторник, когда удар любви, о котором я уже рассказала вначале, поразил меня в самое сердце. В благодати нашего Господа, мощной и недоступной для моего худого человеческого разумения, я пала ниц перед Ним и предала себя Его божественной благостыне. В среду после заутрени я хотела прочитать Paternoster. Однако ко мне вновь пришла речь с великой благодатью. И я повторяла усердно всё снова и снова имя Иисуса Христа. А потом к этой речи примешалась еще одна речь. Так-то прожила я неделю, не в силах прочитать мой Paternoster. Лишь в пятницу я его прочитала с великою благодатью.

Сие случилось в то время, когда я не вела речи [в открытую], но охотно послала бы за Божьим другом, его же мне даровала божественная благодать, ибо я начала понимать, что речь не останется сокрытой во мне. Пришла суббота, я стояла в хоре и собиралась читать заутреню возлюбленной нашей Владычице. Но вот во мне снова явилась речь с сильной благодатью. Пришлось уйти с заутрени, и я отправилась, громко говоря, за алтарь. Одна сестра, которая заботилась обо мне и стала моей близкой подругой, пошла вслед за мной. Она вывела меня из хора и прочитала вместе со мною заутреню. Затем я снова вернулась в хор и захотела начать мой Paternoster. Тут ко мне явилась сладчайшая благодать, и сердце мое разразилось мощною и громкою речью. Я настойчиво твердила всё снова и снова, что Господь Иисус Христос — мой единственный Возлюбленный. В этом виде меня отвели в постель. Речь с такой силой исторгалась из меня весь день и целую ночь, что меня можно было услышать за пределами кельи, в крестовом ходе[674]. Временами она утихала, и я могла разговаривать с людьми. Но благодать, и легкость, и радость, и сладость, и божественное наслаждение ни разу не покидали меня.

В пятницу мне было сообщено внутренним образом, что в среду я должна помереть. Сие премного меня удивило. Да и как такому случиться, если я не обретала в себе естественной хвори, кроме той, что я очень ослабла после того, как у меня случилась сильная благодать вкупе с речью? Тогда-то меня навестил подлинный, Богом мне ниспосланный друг нашего Господа и узрел милостивые дела Божьи на мне. И ему, как испытанному врачевателю, что был мне послан от Бога, я открыла всё, что случилось со мной. Это было во вторник. Ночь провела я спокойно, не чувствовала в себе ничего, кроме милостивой благодати Божьей со многою радостью. Когда забрезжило утро среды, всё было так же. Но едва оно миновало, ко мне явилась речь с немалою силой, а в речи глубокая скорбь, и мои стенания слышались за пределами кельи. Божественная благодать и сладость у меня, впрочем, не были отняты. Меня соборовали. Мне, да и всем бывшим со мною казалось, что для освященного масла наступило самое время, ибо мы думали, что я в смертельной агонии. Со мною было, что я, если на меня посмотреть со стороны, как бы мертва во всех моих членах, но внутри у меня ощущалась божественная благодать и сладостность. Я имела крепкое упование и большое доверие к Богу, но тем не менее все-таки ощущала человеческий страх перед смертью. Я не надеялась жить и только ждала, чтобы милосердный Бог принял мою душу. Продолжая лежать, я чувствовала, что сладостная благодать Божия, сущая внутри у меня, разделяется по внешним членам тела, но вдруг начала себя сознавать и пришла снова в себя с великой благодатию Божьей.

Меж тем подлинный друг нашего Господа, да и весь мой конвент пребывали в немалой печали. Теперь же они радовались за меня, ибо выказали сугубое усердие ради меня перед Богом как пением, так и чтением. [Однако] случилось, что после этого, в пятницу, я опять-таки впала в сильную скорбь по причине великих болей, но и сие было опять-таки отнято у меня сильной божественной радостью. Мне было позволено крепко-накрепко уразуметь, что Господь наш исполняет на всех Своих друзьях то, что изрек Своим ученикам: «Tristitia vestra vertetur etc.»[675][676].

Приступы речи повторялись почти до Пасхи. Я не могла читать моих Paternoster. Когда собиралась читать их либо другие молитвы, где имелись призывы и пожелания, то у меня снова начиналась речь из-за могучей Божией благодати, каковой я не умела противиться. В это же время имя Иисуса Христа столь глубоко запечатлелось во мне, что с тех пор для меня стала приятна и желанна только та молитва, где имелось имя «Иисус Христос» и где упоминались возлюбленные деяния нашего любезного Господа. Тогда же мне было дано уразуметь, что телесный сон мне более не приличествует, а телесная пища меня больше не укрепляет. Как бы мало телесной пищи я ни принимала, она омрачала и обременяла меня. Я заметила в себе, что если съедала что-то особое, что было приятно для тела, то получала особую хворь. А потом меня охватывало великое сожаление из-за того, что я сделала.

Во всё время поста я ни разу не побывала из-за громкой речи на мессе. Речь приходила — особенно тогда, когда я видела то место, где она мне [обыкновенно] сообщалась Богом, и когда слышала, как поют либо читают имя Иисуса Христа. Ну, а если она приходила или приходит, то у меня самой по себе нет сил говорить что-то другое, кроме того, что из меня глаголет мощная благодать нашего Господа в сладостной радости. А что меж тем при мне произносят или что со мной делают, того я не могу ни принять моим сердцем, ни охватить моим разумением, но умею говорить только то, что мне дается. Также не могу прекратить своей речи, пока не будет божественной воли на то. Что это такое, ведает лишь пречистая истина Господь мой Иисус Христос. Мне крепко-накрепко заповедано Богом: «Это Я Сам, Я сие совершаю в тебе» — и обещано сотворить много благого. В это самое время Бог столь несомненно и явно присутствует как в душе, так и в сердце и столь ощутим во всей силе, с какой действует в небе и на земле, словно я сие вижу моими телесными очами, насколько такое возможно для человека. И в это время я обретаюсь в великой радости.

В день нашей Владычицы[677] я отправилась на мессу. Едва воспели «Rorate celi etc.»[678][679], я стяжала особую и великую благодать. Опять пришла речь, и она продолжалась всю мессу. А вскоре после того я уже могла творить мои Paternoster. Они стали даже удлиняться, да и мое желание умножалось. Пред Страстною седмицей на меня навалился ужас, по причине скорбей, какие я претерпела в прошлом году на этой неделе. Нынче же Бог даровал мне в Своем милосердии, чтобы сию седмицу я провела с обильной благодатью и сладостью. И особенно в четверток и пяток имела я изрядную благодать при чтении моих Paternoster, а еще — когда слышала о деяниях любви нашего Господа.

В канун Пасхи явился друг Божий, благодаря которому во мне неизменно умножалась благодать нашего Господа. Поэтому праздник я провела со многой и многой благодатью и сладостностью, особо понедельник по Пасхе. После Пасхи я снова начала мои Paternoster. Они стали у меня мощней и длинней, прежде всего, распространились все прошения мои. Меня охватило немалое желание — вместе со святым Фомой вложить перст в отворенное сердце Господа моего Иисуса Христа;[680] протиснуться в сердце, испить из него, поразиться скорбью Его — да так сильно, как того не испытал ни один из друзей Его, — упокоиться с любезным господином моим святым Иоанном на возлюбленном сердце Иисуса Христа[681] и пить, пить из него.

В это же время мне было во благодати со властью сказано и внушено, что Богу угодно увлечь меня к херувимам да серафимам. С тех пор я никогда не слышала, чтобы называли их имена, а мне при том не испытывать сугубой радости, а также сладостного блаженства и утешения.

На протяжении всего года речь повторялась весьма часто — и чаще всего, когда после заутрени я была одна в хоре. Тогда я испытывала человеческий страх, а в страхе являлась и речь. В речи весь страх проходил. Пока речь продолжалась, бояться я не могла, сколько бы ни продолжалось сие. В то время со мною также часто случалось, и нередко случается ныне, что по ночам меня уловляла столь могучая благодать Бога, что у меня не оставалось никаких внешних сил, да и себя я едва помнила. Внутри же ощущала я великую сладость, несказанную благодать и подлинное присутствие Бога в душе, которое запечатлевается во мне Его сладостным именем «Иисус Христос»[682]. Я столь часто повторяла его, что бывшие подле меня и считавшие утверждали, что я иногда произносила «Иисус Христос» больше тысячи раз. И у меня не было сил перестать, пока на то не было соизволения Божия. Когда сие начинается, я испытываю величайшую легкость и мне даже кажется, что я отложила от себя свое собственное тело и приобщилась той легкости[683], что наступает по окончании сей жизни. Со стороны во мне наблюдаются сильные телесные боли, и находящиеся подле меня полагают, что я собираюсь расстаться с сим миром; я же не могу почувствовать боли из-за непомерной сладостности, благодати и прочих радостей, какие обретаю внутри. Не зная, что думать, я порой помышляю о том, что Бог, может статься, хочет меня вызволить из этого мира. То была бы, по мне, самая желанная смерть, какую я могла бы себе пожелать.

Чистой истиной, Иисусом Христом мне любезно обещано даровать то, чего никогда не видело ни единое око, не слышало ни единое ухо и что не всходило на сердце ни единому человеку[684]. В это время мне было также даровано всюду ходить с великою радостью, куда бы ни надлежало пойти ради Бога. Особую радость я имела при мысли о том, что делаю это только ради возлюбленного моего Иисуса Христа. Особенно когда ходила к столу — ходила с великой радостью, божественным весельем к общей трапезе моего конвента, ибо в монашеской пище я нахожу самый изысканный вкус и изрядную сладость. Мне кажется, что на земле не найти ничего вкуснее ее. Я желаю, чтобы так думали все сестры. Если они жалуются, что пища якобы не хороша или кому-то ее не хватило, то я подобного никогда не испытывала. Сугубое наслаждение испытываю я от елея, потому как мне от него становится лучше[685]. Елей мне больше пристал, и я получаю от него божественное наслаждение, большее, чем от чего-то другого.

В этом году мне было также дано, что когда я что-нибудь слышала о Господе нашем, и особенно если слышала имя Иисуса Христа, то [тотчас] охватывалась и промывалась[686] благодатию Божьей и божественной сладостью, так что потом долгое время сидела и не умела двинуть ни рукой, ни ногой ни произнести хотя бы единого слова.

Великое нестроение христианства не приводило в замешательство совесть мою. Лишь испытывала я острую нехватку тела Господня. Орден наш никогда не подчинялся указам, как делали прочие люди, и нашему конвенту никогда не предписывалось[, как поступать]. Нам было позволено действовать, сообразуясь с совестью нашей[687]. Сие я во всякое время носила у себя в сердце, и если бы мне стало понятно, что я поступаю против Бога, когда принимаю Его или иду на обедню, то скорее согласилась бы умереть, чем так поступить. Сие я предоставила верности нашего Господа и сказала Ему: «Господи, если попустишь, чтобы я делала то, что не должно, то Сам искупи сие за меня». И мне было от Бога в ответ: «Ступай ко Мне, и Я ни здесь, ни там тебя не оставлю. Ибо кто в подлинной любви Меня домогается, тому Я не сумею в подлинной любви в Себе отказать». Глаголю в той истине, какой является Господь мой Иисус Христос: Божия благодать у меня ни разу не умалилась по этой причине. Тогда же в великие праздники, когда я принимала нашего Господа, — на Троицу, и в день Владычицы нашей, в дни Всех святых и моего господина святого Иоанна, но особо весь Адвент и на святой день Рождества, — во все эти праздники мне даровалась великая благодать, непомерная сладость и божественное утешение. Оное приходит порой вместе с привычной мне речью, как о том написала я прежде, а порой и в молчании, как о том рассказано раньше.

Господу моему, Он же есть чистая Истина, ведомо, что с того времени я удерживалась, насколько для меня это возможно по-человечески, в помыслах, в словах и в делах от всего того, что против Бога. И все-таки меня постоянно беспокоит сознание того, что я не живу, как была бы должна, в соответствии с чистою истиной, сущей между мною и Богом. Часто бывают долгие полосы времени, когда ничто не омрачает меня. Тогда я могу принимать с радостью даже неприятные новости. Иногда мне посылается склонность к печали, которая меня сильно тревожит и заставляет рыдать. Если такое случается, то всё же заканчивается бурной радостью, что бывает время от времени до шести раз при чтении моих Paternoster, а в радости приходит божественное утешение. Господь мой Иисус Христос мне посылает сие из подлинной любви ради умножения моего воздаяния. Впрочем, такое часто бывает и помимо молитв.

В Своей благостыне Господь мой Иисус Христос послал мне, что, когда приближается полночь, бодрствование не утомляет меня и никогда не становится причиной для вялости. Больше того, в этом бдении Бог сообщил мне покой, весьма приятный и самый какой ни на есть человеческий, который меня укрепляет внутри и извне. Покой является с легкостью и уходит с веселием. В течение целого дня я чувствую умножение божественной благодати и телесных сил. Если поднимаю свой взор, то различаю белый свет предо мной, и кажется мне, что светает. Но день не наступает, а окно затворено. И все-таки я вижу алтарь, стены в келье, и всё это также глядит на меня. Сие мне дается как подобие того покоя, который Бог обретает в любовной радости в возлюбившей душе, а она в Нем.

А вот еще что мне дается во время молитвы. Когда я о чем-нибудь старательно прошу, что лежит на сердце у меня либо у прочих людей, то, хоть мне это и кажется нужным, я не умею об этом сказать иначе как: «Господи, исполни дражайшую волю Твою». И Господь исполняет мне ту или иную в любви изреченную просьбу. Скажу воистину: Он не отказал мне еще ни в одной и исполняет их в подлинной божественной радости. Если я собираюсь вознести молитву за [несчастные] души[688], то за одну выходит у меня молиться с большим желанием, чем за другие. Временами случалось, что за одну я сначала вообще не могла помолиться, а потом все-таки включала ее в молитвы свои. Причиной того, что за некоторых у меня получалось изрядно молиться, было их непорочное житие. Ну, а причиной того, что за прочих я не могла поначалу молиться, была их столь глубокая погружённость [во грех], что мне удавалось охватывать их моими прошениями разве что только после того, как они были немного очищены милосердием Божиим и общей молитвой. Впрочем, некоторые из них я была вынуждена всё же оставить, ибо не могла за них вовсе молиться. Когда хотела их взять вместе с прочими душами, у меня этого не получалось, как бы я того ни желала... Однажды мне захотелось помолиться за три души, но одну из них мне пришлось оставить, а именно ту, о которой и прежде не получалось молиться. Меня также одолевала ревность о других душах, и я усердно молилась за них. Вскоре же мне было с великим веселием сказано Богом, что они водворены в вечную радость. И с этих пор я не могла о них больше молиться, [но лишь] говорю: «Господи, мне ведомо, что сии обретаются на небе. Они мне сами открыли, что находятся возле Бога». Еще же с сокровенной благодатью и сладостной радостью мне иногда вверяет себя тот или другой человек, чтобы я ему стала пособницей после сей жизни и помогла водвориться в вечную жизнь.

В нашей обители проживала одна сестра из мирянок[689]. Сия была привержена мне в той же благодати[, что и сестрица моя], испытывая немалое доверие ко мне. Случилось же так, что она заболела и исполнилась скорби. Я никогда на нее не взирала — и сие, несомненно, ведомо Господу моему Иисусу Христу — без искренней радости. У меня была привычка, выходя из-за стола, всякий раз прихватывать для нее то, что, как мне казалось, ей было бы приятно получить. Я шла к ней всегда с таким чувством, словно то был Сам Бог. Давая ей то или другое, я ощущала желание, чтобы Бог даровал ей после сего жития вечную жизнь и не попустил оказаться в чистилище. Она лежала долго в ужасном страдании. В день же, когда отошла, мне, к вящему удовлетворению, было открыто за чтением моих Paternoster, что она водворена в вечную радость и что случилось сие по просьбам моим.

Также умерла другая сестра из нашей обители. Я молилась, чтобы и она водворилась в вечную радость. Но мне было сказано: «Дай Мне исполнить на ней Мою справедливость». Немного спустя она мне явилась в ночи. И я спросила ее: как с ней обошлось милосердие Божье? Она отвечала: «Я не сумела узреть милосердия Божия за Его справедливостью». А затем явилась опять и сказала, что теперь дела ее лучше, впрочем, она еще не избавлена от великого утеснения. Я спросила: «Какова главная причина сего?» Она отвечала: «Та, что я шла против Бога». Сия поблагодарила меня за всё, что я для нее сделала доброго.

Однажды ночью мне явилась сестрица моя, она привела с собой некоего господина — величественного и могущественного; ему была вручена над нами великая власть, и он был мне весьма вожделен и как-то сладостно мил. Сестрица обратилась ко мне: «Хотела бы ты такого предстоятеля[690] для себя?» Я отвечала: «Да, несомненно». И тогда господин у меня проникновенно спросил: «Можешь ли любить меня всегда так, как [ныне] любишь меня?» Тут мне было открыто: сей есть Господь мой Иисус Христос. Он имел в виду ту неуемную любовь, какую я питала к святым деяниям Его любви.

В это время брат мой [по плоти] решил привести своего ребенка ко мне в монастырь. У меня сие вызвало скорбь, ибо я боялась забот из-за этого. Его ребенка я нередко видела по ночам, прежде чем он пришел в нашу обитель. Его лик сиял. Это внушило мне радостную уверенность в том, что он станет блаженным. Когда же он явился ко мне в монастырь, то я телесными очами узрела великий свет над ним, когда он лежал в постели и почивал. А вот что случилось перед Адвентом. Началось мое привычное молчание, и Господь мой Иисус Христос сообщал мне Свою обычную благодать, поэтому священное время я проводила в обильной сладости, особенно святой день Рождества. А в день Младенцев[691] мне явилась и речь с приливами благодати нашего Господа.

В день Трех царей[692] ко мне, при чтении моих Paternoster, пришла великая благодать. В присутствии Божием[693] я утратила всякую власть над собой. Меня нужно было выносить из хора. Меня положили в светелке, где я нередко оказываюсь. Она находится около хора. В ней слышно пенье и чтение. Там-то в сугубой благодати я и пролежала весь день. И имя «Иисус Христос» наполняло собою мне душу и сердце[694]. Во всякое время моего жития, во всех моих мыслях, а равно во всём, что я совершала, меня занимали неотступно и сильно любезные деяния любви возлюбленного Господа моего Иисуса Христа. Я говорила о них со сладостным наслаждением и слушала с неизменной охотой, как о них говорят. И кому страсти Господа моего Иисуса Христа были милее всего, тот и мне становился любезней. Ну, а если мне доводилось услышать о совершенной и возвышенной жизни какого-нибудь человека, а затем я узнавала, что сей человек не следует путем страданий нашего Господа, то не испытывала к нему больше никакого доверия.

Когда в день святой Агнессы[695] я собиралась после заутрени читать Paternoster, явился мой любезный Господь Иисус Христос во [всём] Своем сладком присутствии. И я разразилась самой бурной и весьма продолжительной речью. И такое случалось в тот день достаточно часто. Во благодати у меня появилось непреодолимое желание получить священное тело нашего Господа. Мы ожидали духовников. Они пришли только после полудня и все-таки дали мне нашего Господа, поскольку я еще не принимала телесной пищи, удерживаясь от нее великою благодатью. Затем я пролежала весь день, и только ночью при свете [свечей] мне дали поесть.

Item во вторник масленицы осталась я допоздна после вечерни в хоре, молилась перед алтарем и узрела пред моими очами три света. Они были круглы, наподобие дисков. И вот стяжала я превеликую благодать в непомерной радости присутствия Божия. Речь сызнова возвратилась ко мне. Целый пост провела я в сугубой, сладостной благодати и искреннем желании послужить Богу в хоре и во всех прочих местах. Особенно часто, когда я должна была делать поклоны, меня посещало вожделение и стремление к тому, чтобы склоняться к пяти ранам любви единственного возлюбленного моего Иисуса Христа и прижиматься к ним, проникая в них лобызаниями. Я также понуждалась к тому, чтобы ради сладчайшего имени после каждого стиха того или другого псалма повторять: «Иисусе Христе». У меня возникла потребность поговорить о благодати нашего Господа. Но рядом не было никого, потому что друг Его, дарованный мне Его благостыней для вящего утешения, пребывал в Авиньоне[696].

Опять-таки в день Владычицы нашей[697] ко мне подступила болезнь, о каковой я даже не могу рассказать: с величайшей радостью величайший озноб, а после озноба ужасный жар, и в жаре том в меня влилось сладостное имя Иисуса Христа со столь могучей благодатью, что я была вынуждена вновь начать свою речь. Речь всё снова и снова начиналась с имени Иисуса Христа. Истине моей Иисусу Христу, несомненно, известно, что нет ничего в этом мире, что было бы для меня слаще и веселей имени Иисуса Христа. Ибо им я погружаюсь и с любовью внедряюсь в страсти возлюбленного моего Иисуса Христа. Из него ощущаю самое удивительное благоухание, которое воздымается во мне изнутри. В нем обретается сладостная благодать вкупе с великою силой. Особенно когда я читаю мои Paternoster, то обильная, неведомая и превосходящая мое человеческое разумение благодать становится до такой степени сильной, что мне часто начинает казаться, что от ее переизбытка мне ни за что не дотянуть[698] живьем до конца моего молитвословия. И мне становится так хорошо, что я помышляю в себе: «Неужели Царство Небесное — что-то другое? Мое человеческое разумение не способно сего охватить»[699]. И мне сообщается такая большая любовь и такая крепкая вера, а в ней присутствие Бога я ощущаю столь явно, что всё для меня становится в радость. Я вовсе не ужасаюсь, даже если помышляю об аде, ибо и там присутствие Божие может быть отнято у меня в такой же малой мере, как в небесах. Меня обуревает великое веселие в Боге. Болезнь, о которой говорила я ранее, продлилась у меня X дней. С тех пор она часто подступает ко мне, во всяком случае всегда после Пасхи.

Тогда же в ночь на среду я узрела некий свет, он заливал своей ясностью весь наш хор. Я восприняла его в сугубом веселии божественной радости — то была великая благодать, которую должен был стяжать мой конвент в священном таинстве. После заутрени я читала мой Paternoster и узрела кольцо белоснежного цвета. Оное восприняла я в великой радости присутствия Божия.

Некоторое время спустя, то было в Страстную пятницу, я снова читала мой Paternoster с благодатью, великой и сладостной. Сие продолжалось достаточно долго. А затем я опять помолилась, а потом опять помолчала и вдруг почувствовала присутствие Божье, да еще с таким наслаждением, с каким никогда до тех пор не воспринимала его ни в едином деянии божественного милосердия. Когда же после первого часа читала Псалтирь, то понуждалась сладкой радостью имени Иисуса Христа прибавлять ко всякому стиху: «Иисусе Христе». Потом я отправилась вместе с конвентом к столу с водою и хлебом, каковые мы обычно [в это время] едим. Я полностью уразумела прочитанное за столом, не заметив при этом, что не обучена для сего, пока не вышла из-за стола и не покинула чтения.

После сего в святой день Пасхи была у меня великая благодать. Особенно когда я отправилась ко столу, то ощутила от еды такую сладость и столь благородный вкус, что сие заметила одна из сестер, сидевшая подле меня. В молчании, соблюдаемом мною в постное время, а также в течение года, чувствую я себя воистину хорошо, так как обретаю в нем такую благодать и умиротворенность, что ощущаю большую неприязнь ко всем тем, с кем мне приходится говорить. Ведь мне в сокровенном покое так хорошо, что я не могу терпеть внешней речи, особенно после Пасхи. Моей любезнейшей истине, Иисусу Христу, ведомо, что душа и сердце у меня лелеют и любят молчание и пребывание наедине с собой, поскольку, будучи в них, я обретаю в себе самой изрядную благодать.

И вот, говорю в Истине, из Нее же проистекает всякая истина: я осознаю и считаю себя недостойной благодати Господа нашего, и даже еще более недостойной, чем сумела бы об этом поведать. Я постоянно пребываю в подлинно великом страхе пред Господом нашим, потому что живу, не сообразуясь с Его благодатью, не получаю ее в совершенной любви и не пользуюсь ею, как воистину была бы должна. И тогда я замыкаю сие в любезных мне и исполненных силой делах любви Господа моего Иисуса Христа, дабы они восполнили это во мне.

Благодать вкупе с молчанием и речью продолжалась у меня в течение двух лет — упорно и неизменно. На всех путях, неведомых мне, которые передо мною лежали, я ни от кого из людей не получала подмоги, не считая подлинной верности, являемой Господом мне через Его любезного друга, из чьих словес и поступков я постоянно обретала и силу и утешение — да так, что сама нередко удивлялась тому. Но по произволению Божию получилось так, что он был у меня отнят. А причиной тому — скорбное нестроение, в котором обреталось христианство[700]. Более у меня не осталось человеческого утешения. Я оказалась в великой скорби, охватившей всю мою жизнь. К тому же я долго ничего не слыхала о нем, а потому была весьма опечалена. Однажды ночью мне было сказано теми, что пребывают при Боге, что он обретается с ними. По-человечески испытала я скорбь и подумала, что он мертв. И тогда в божественной благодати мне было мощное наитие, что сказанное следует разуметь в смысле подлинной помощи, каковую несчастные души обретают в чистилище благодаря мессам, отслуженным им. Во мне умножалось желание: пусть мне будет дано, чтобы меня изранили и запечатлелись во мне священные страсти нашего Господа, как это случилось с достославным господином святым Франциском, даже до самых подлинных знаков любви, как сие не давалось ни одному из его присных[701].

До третьего поста после этого у меня была великая благодать и немалая охота служить Богу. И тогда мне был дан Богом особенный дар, состоявший вот в чем. Если я собиралась читать что-то такое, в чем были представлены страдания нашего Господа, то в сердце мне проникала настолько сильная боль, что я была вынуждена уходить, не в силах продолжать чтение дальше. В постное время я в себе этого не наблюдала, даже до четырнадцатого дня перед Пасхой. Когда же служили вечерню и начинали гимн «Vexilla regis etc.»[702][703], то его я уже не могла подпевать. Ко мне пришла боль и в сердце печаль, и мне пришлось отойти в мой стул[704] от сестер. Впрочем, я могла читать этот гимн и слышать, как его читают, могла ходить всюду: в хор к проповеди, к чтению в трапезную — и не ощущала ничего особенного. Но когда наступило время по Пасхе и мне очень захотелось поговорить о страстях нашего Господа, то я должна была замолчать, не в силах проронить о них ни единого слова. Тогда мне подумалось: это всё от поста и от могучих деяний любви, что свершаются во времени посредством нашей любви.

Тут занемогла одна из наших сестер и собралась помирать. Сия сильно любила страсти нашего Господа и страдала все дни напролет. Я ходила к ней часто, ибо она мне доверяла. И вот когда я к ней пришла как-то раз, желая побеседовать о Господе нашем, то стяжала великую и самую сладостную благодать в деяниях любви Господа нашего — вести речь, а равно [прорекать] о Боге[705] прочие чудные слова, какие я не могу записать. Меня охватило так крепко, что из-за сущей во мне сладостной благодати у меня стал лучиться яркий свет из очей, и он проливался сквозь все мои члены. Из-за этого я сделалась настолько больной, что едва могла дышать. Хворала я и после кончины сестры — пролежала четыре недели в постели в тяжелой болезни. Мне решили дать мяса. А оно сделалось в устах у меня чем-то нечистым, совсем несъедобным, словно несваренным. Тут мне было сообщено Богом, что нет Его воли, чтобы мне вкушать мяса. И впредь я его всегда оставляла. Свет, о котором я написала, с тех пор мне начал являться часто и изобильно. Иногда же мне сообщался свет, бивший из глаз у меня, наподобие пламени, а то давались и малые светы. Но что это были за светы, то ведомо пресветлому, ясному свету Иисусу Христу, я же испытываю из-за них великую сладость и божественное наслаждение. Когда сестра блаженно оставила мир сей, я снова не могла говорить о страстях нашего Господа, хотя и вполне могла слушать о них, и это продолжалось весь год. В том же году мне было дано испытывать при виде распятия до того сильную боль, что я не могла на него больше взирать. Особенно такое случалось с распятиями, незнакомыми мне, которых я прежде никогда не видала.

Как-то раз мне принесли такое распятие. Из-за него мне стало так скверно и такая боль пронзила мне сердце, что целый день напролет я не могла ничего делать и ничего не могла съесть. Но едва поутру я принялась за мой Paternoster, мне стало радостно, и радость была смешана со сладостной благодатью. Меня охватило любовное томление[706] по [вчерашнему] образу — прижать его к себе и сделать с ним всё что захочется. За это я охотно отдала бы всю жизнь!.. Вот как завершается радостью печаль возлюбленного Господа моего Иисуса Христа, как Он сие исполнил на мне, Своей недостойной служительнице[707].

В том же году нежно мною любимый Иисус Христос подал мне еще много того, в чем обретается сладостное блаженство и о чем Он знает один. Мне часто давалось, что, когда я начинала мой Paternoster, сердце мое уловлялось неведомой мне благодатью, и я не знала, как она явится вовне. Иногда мне давалось, что я не могла молиться и оставалась сидеть в наслаждении божественной радостью от заутрени до первого часа; а то посылалось, что из благодати являлась речь, как о том записано выше. Временами я подымалась и не касалась земли; а изредка подавалось, что я сидела в чудной радости божественного наслаждения и не могла помолиться, могла, однако, размышлять о Боге и говорить что желала. При этом мне было весьма хорошо. Знает, наверное, Тот, из Кого струится всякая благодать, что это за дары благодати[708], но моему человеческому разумению они неизвестны.

Господу моему Иисусу Христу ведомо, что во всей моей жизни я жажду возлюбленной Божией воли. Что из даров Он мне подает, то я охотно беру и неизменно хочу умереть от любовной тоски по Нему. Временами меня одолевает столь сильная любовь и ревность по Богу, что я не могу даже поверить, чтобы Он мог быть так же мил какому-нибудь другому человеку, как мне, исключая разве что любезную нашу Владычицу и Его возлюбленного ученика святого Иоанна, а равно всех тех, кого я справедливости ради должна исключить. А еще моему Господу ведомо, мне тогда посылалось вот что: если я слышала, что страсти нашего Господа упоминаются всуе, то чувствовала горькую скорбь, помышляя в себе, что мы недостойны упоминать о них даже с подлинным благоговением. В противоположность сему мне было дано (и это продолжается даже доныне): если я слышала, что произносится имя Христово, то чувствовала, куда бы ни шла, величайшую радость и желала блаженства тому, от кого его слышала. Мне приходило в голову, что если бы я не была довольна своей жизнью в обители, то должна была бы быть счастливой уже потому, что столь часто в ней слышу, как упоминается имя Иисусово.

После этого, следующим постом, мне было даровано, что если я слышала в проповеди либо при чтении о священных страстях Господа моего или же [слышала,] что их еще как-нибудь поминают, то сие с такой силой стреляло мне в самое сердце, а затем разделялось по всем моим членам, что я, оказавшись уловленной и повязанной как изнутри, так извне, не могла шевельнуться. И это продолжалось порой по полдня. Тогда я не могу вымолвить ни единого слова, и не могу вынести, если до меня кто-то дотрагивается, и охотно остаюсь одна.

Item в то время мне было дано одной ночью, что я на себе увидала пять знаков любви, на ладонях, на стопах и на сердце[709], и стяжала величайшую благодать, когда помышляла о них.

Item после сего я узрела чистейшее, пресветлое тело некоего мужа. Сие лежало передо мной обнаженным. Я сподобилась весьма изобильной благодати и сладости от этого тела, ибо оно сверкало светло и ярко. Мне было наитие, что мы должны его целиком потребить, и появилась немалая надежда на то, что его расчленят и съедят. Сестрица же моя изрекла: «Се грядет тот, кто разделит его», а потом мне было указано, что сие есть нежнейшее тело Господа нашего, ибо вскоре после того мы приняли нашего Господа.

Когда тем же постом вновь воспели гимн «Vexilla regis etc.», то я опять не могла его слышать, и даже в большей мере, нежели прежде. Я долго сидела, соблюдая молчание[710], как писала прежде о нем. Оно неотступно продолжалось недели. Из-за него я тяжело заболела, так что слегла в постель. Я лежала в светелке, где могла слышать пение, чтение, да и всё, что делалось в хоре. Когда настало Пальмовое воскресенье[711], я слышала, как конвент поет во время процессии. После этого ко мне пришло молчание, ставшее [уже] обычным, и оно продолжалось, пока во время мессы вычитывали пассион[712]. Мое сердце и все мои члены пронзила величайшая скорбь и самая острая боль от страдания, происходившего у меня на глазах. Она так скрутила меня, что меня пришлось держать. Потом я разразилась криками, причем голос мой был печальным и плачущим, и изрекала слова: «Увы, увы! Господи мой Иисусе Христе! Увы, увы! Мой сердечно любимый Иисусе Христе!» — и не могла оставить сей речи, пока того не захотел Бог. Что я испытывала — какую любовь, какое стремление и какое томление — в сострадании Господу, сущему передо мной, того я не могу описать. Моя жалоба, исполненная скорби и боли, длилась вплоть до тихой мессы[713]. А после этого я сделалась совершенно разбитой, пролежала целый день до вечерни и ничего не вкушала; всю неделю напролет изнемогала в болезни от скорби и от желания, каковое испытывала к нашему Господу, как и от снедавшего меня томления по Его священному телу. Не в силах дождаться Дня отпущения[714], я приняла Его уже в среду.

В самый День отпущения во время заутрени мною опять овладело живейшее сострадание Господу моему[715] вкупе со всеми болями и со скорбью, о которых я только что говорила. Я ощущала их во все часы, какие читала в тот день. Мною овладела забота о пятнице, чтобы суметь что-то сделать [в сей день], ведь всю ночь напролет до первого часа я пролежала в молчании, но оно покинуло меня с большим облегчением. Я пошла в хор, читала Псалтирь и сумела прослушать всю службу. В те дни у меня была великая скорбь, однако нередко и изобильная благодать. В Пасху мне стало так хорошо, что я принялась за мои Paternoster, пошла в хор, смогла петь и читать. А что мне было дано год назад: что я совсем не могла говорить о блаженных деяниях любви нашего Господа, то у меня умножалось и в сей год до того, что я о них не могла даже слышать, ибо, слыша о них, скручивалась и уловлялась молчанием, как о том написано ранее. Сие продолжалось со мной целый год.

Следующим постом молчание стало во мне вновь укрепляться за две недели до Пасхи. Я сделалась совершенно больной из-за скованного молчания, а также из-за речи, каковую неотступно имела до самой заутрени Дня отпущения. Едва я принялась за заутреню, как в сердце явилась величайшая боль и печаль, и притом настолько горькая, словно я и впрямь находилась в присутствии Возлюбленного и страстно Любимого моего[716] и видела своими глазами Его исполненное болью страдание, и всё происходило у меня на глазах. До этого я за всю свою жизнь не переживала страдания по-настоящему. Моя боль и горькая скорбь были столь велики, что, мне показалось, хуже на земле не бывало ни одному человеку. Не исключаю и саму святую Марию Магдалину. Едва осилив три чтения, я не сумела читать заутреню дальше. Страдание, случившееся у меня на глазах, продолжалось, пока не была пропета заутреня. Меня уложили, мне было столь скверно, что я примирилась со смертью. Во всём этом мире мне не было ничего радостней и вожделенней, чем упокоиться в любви и в скорби по страстям Господа моего.

Я лежала в спальне на ложе своем, ибо не могла слышать пения в светелке при хоре. В слабости я оставалась даже после первого часа. В этот день я не могла читать ни заутрени, ни часов, да и не сумела от скорби произнести ни единого слова, но лишь подала знак, что желала бы принять тело нашего Господа. А потом ко мне явился наш духовник. Я думала, что не вымолвлю даже словечка, однако помощью Божьей смогла исповедаться, и притом безо всяких помех, и вкусила нашего Господа. Благодаря Его благостыне, сие мне было на пользу как изнутри, так извне; так я пролежала день и ночь. В Страстную пятницу, когда я читала заутреню, ко мне снова явилось молчание, связанное и уловленное. Я была сильно огорчена и полагала, что днем ничего не смогу делать. Но благостью и верностью Божией мне сообщилось настолько сильное облегчение, что я поднялась и отправилась в хор. Весь конвент был этому весьма удивлен. Я же читала Псалтирь и слушала службу, а при чтении страстей сподобилась величайшей сладости и благодати, какая обычно со мною случается, когда я вычитываю мои Paternoster. Сие продолжалось, пока не воспели «Sanctus ayos»[717][718]. Я опять уловилась молчанием. Оно длилось до тех пор, покуда сестры не вышли из-за стола. Только тогда я пошла в трапезную, выпила воды и отведала хлеба. Затем у меня возникло изрядное желание — прослушать страсти по-немецки. И я попросила одну жену почитать их мне. Она не хотела этого сделать, но я сказала, что на службе мне стало полегче. И она мне их прочитала. Едва же она начала, я была тотчас связана молчанием, усилившимся до того, что я принялась громко кричать. Прежде такого со мной никогда не случалось.

В сочельник, уже ближе к ночи, я услыхала, как некто клянется священными страстями Господа моего. Со мной опять произошло то же самое, и такое со мной продолжалось весь год. Когда милостивой благостью Божией мне подавались громогласные крики и вопли — они давались, если я слышала, как говорят о священных страстях, — то они мне пронзали самое сердце и распространялись по всем моим членам. А затем я уловлялась молчанием и связывалась им всё крепче и крепче. В этот раз молчание было сильней... Вот так и сижу я подолгу, то больше, то меньше. Потом что-то стреляет мне в сердце выстрелом неведомой силы. Он проникает мне в голову, во все мои члены, мощно переламывает их. Оной силой я принуждаюсь к тому, чтобы громко кричать и взывать. Я не властна сама над собой и не могу оставить сих криков, пока они у меня не забираются Богом. Временами доходит и до того, что из меня брызжет алая кровь, мне становится скверно, да так, что кажется, живой мне не выбраться, хотя для меня было бы великой отрадой отдать свою жизнь в этой любви. Тогда-то мне является Господь мой Иисус Христос, предстает предо мной, даруя помощь. Пройдя, боль оставляет меня весьма радостной, в сладостной благодати. В ней парю я два дня. Стремлюсь в это время оставаться одна. Что мне говорят, я слушаю неохотно. Только то, что мне сообщается изнутри, вызывает радость во мне. Тогда мне обычно приходится лежать до трех дней или дольше того.

В этот год, после Рождества, мне было дано, что я больше не могла, как было то ранее, слышать, как поют или читают о священных страстях возлюбленного Господа моего. Едва я о них слышала, мне становилось ужасно, как уже говорила об этом. Я дожила до поста, а в пост это усилилось. Однажды я отправилась на вечерню — в это время как раз начинали песнопения Страстной седмицы — и принялась ее читать. Мне никто не хотел помочь, так что я вычитывала ее в одиночестве, а потом осталась в скованном молчании от вечерни до тех пор, пока сестры не вышли из-за стола. Тогда-то и разразилась я воплями да громкими криками и издавала их долгое время. Мне стало вовсе скверно, и я пролежала пару недель.

В Пальмовое воскресенье я снова кричала во время заутрени. И кричала так долго, что все сестры из-за меня впали в отчаяние, полагая, что я вот-вот должна умереть, да и сама я думала так. То же случилось со мной в понедельник перед самой заутреней. Случилось по причине того, что священные страдания Господа моего Иисуса Христа предстали воочию перед моим внутренним взором. При этом мне стало так скверно, что я опять стала громко кричать. Сие случается часто со мной из-за простого внутреннего представления даже в то время, когда я не слышу о страстях и ничего о них не читаю, а особенно всеми постами. В среду, пока читали вечерню, сие опять началось у меня вкупе с воплями и громогласными криками. В следующий четверг на заутрене я снова была охвачена сочувствием, изнутри и извне, искренним и великим. И после этого в пятницу страсти так живо предстали передо мной, что я, вычитывая один из часов дня, стала кричать.

Я постоянно оставалась в постели и из-за внутренней боли внешне так ослабела, что не могла терпеть чьего-либо касания. Едва в святую субботу закончилось пение утрени, меня отнесли в светелку, где я обычно нахожусь, и час первый я встретила в великой слабости в ней. Когда в тот день собрались начать службу, я не позволила никому остаться со мной и, велев всем отправиться в хор, осталась одна. Как только начали петь «Gloria in excelsis»[719][720], в меня проникла величайшая сила, полная сладости, а также сокровенная благодать, причем я получила совершенное здравие! Мне было даровано неложной помощью Иисуса Христа: коль скоро я с Ним вместе страдала, я и восстану с Ним в радости. Пришла одна из наших сестер, ревностно заботившаяся обо мне. Она хотела знать, как у меня обстоят дела. Найдя меня в великой радости и в здравии, она очень обрадовалась и удивилась, так как оставила меня в тяжелой болезни. Я подтвердила ей, что полностью выздоровела. А она сказала: «Я наблюдала тебя две недели в тяжкой болезни и не могу поверить, однако вижу сие своими очами» — и попросила меня прогуляться туда и сюда по светелке. Я протянула ей руку, она же сказала: «Вставай без помощи». Я с немалою радостью встала без всякого затруднения, три раза прошлась по светелке и могла пойти всюду, куда бы ни пожелала, но не хотелось вызывать любопытства. В день святой Пасхи я отправилась в хор на заутреню. Все сестры очень обрадовались, и то, что я сделалась здравой, все восприняли как чудо и одно из дел милосердия Господа нашего. Я читала мои Paternoster с великой благодатью и сладостью, приняла нашего Господа и всю эту неделю ходила в хор в особенной радости. И мне было дано, что дневные молитвы[721] о святом кресте, которые я не могу читать ни с кем вместе, а также слова «святой крест», «святой гроб» и прочие, не слишком пространные, я не могла с тех пор слышать без особой печали и изрядного внутреннего содрогания. С тех же пор я не могу подолгу, как прежде, беседовать о Господе нашем. И всё из-за того, что я не умею говорить о святых делах любви, с которыми связано и в которых покоится всё мое веселие и упование. И вот что еще меня угнетает: если я беседую с кем-то, то меня берет опасение, что против меня все сговорились. Сие наполняет мое сердце грустью, и все слова встают у меня комом в горле. Я вся внутренне сжимаюсь от страха. И ведомо истине моей, Иисусу Христу, что с того времени во мне умножается вот что: ни радость, ни печаль не находит в моем сердце пристанища — разве только в ту меру, в какую сие подается мне Богом. Меня неизменно занимают неизвестные вещи, которые мне дарует Бог, а также вещи, которые у меня еще впереди.

В пасхальную седмицу, в четверг, ко мне при вечерней молитве вернулось молчание, о котором я уже много писала. В нем я осталась вплоть до первого часа. Оно увеличивалось во мне от недели к неделе и наступало всё раньше и раньше. К Троице оно удлинилось, да так, что я начинала молчать уже с полудня в четверг и оставалась в нем целую пятницу. В четверг я вкушала пищу лишь утром, а не вечером, на ночь, оставаясь весь день без всякой телесной еды.

После этого накануне праздника святого Лаврентия[722], выпавшего на четверг, молчание повторилось опять. С тех пор стало оно разрастаться до дня святого Михаила[723]. А затем и среда была мне отдана для молчания, так что я оставалась в молчании с вечера вторника и до середины дня в пятницу. В течение этого времени я не владела собой, не принимала ни телесной пищи, ни пития. Через горло мое не просочилось бы даже капли воды. Впрочем, в себе я не ощущала нехватки ни еды, ни питья и не помышляла о них.

А еще я остаюсь охотно одна. Меня раздражает, если я слышу о каких-нибудь внешних делах. И я не могу терпеть, если меня кто-то касается, до головы ли, до рук или ног. Самая большая радость моя — пребывать в крепких узилищах, коими меня никто не связывал и в каковые никто не улавливал, разве что мой Господь и мой Бог Иисус Христос. Ведь в узах мне открывается Господом, что в истинной любви Он изнывает по мне и хочет исполнить иные из моих пожеланий. Когда ко мне подступает молчание, то оно изредка начинается с радости, но завершается плачем. А то приходит в печали, но завершается радостью. Время для меня проходит недолго. То бывает сладостная благодать присутствием Божьим[724], то радости не бывает, и я остаюсь скованной как внутренне, так и внешне. Тогда я оказываю Богу добровольное послушание, а на память мне властно приходят такие слова: «Живу ли я — живу я для Господа, умираю ли — для Господа умираю»[725]. Так дается мне пострадать безо всякой отрады, как и Он перенес всё страдание Свое безо всякой отрады. Сладостной радости я удостаиваюсь [при мысли о том,] что мне надлежит пострадать в страдании и со страданием Господа моего. Вот так на мне укреплялись милосердные и сладостные оковы со вторника до полудня пятницы.

В эти дни я зачастую сильно страдала и ночью, и днем. Меня донимали ужасные боли, мне порою казалось, что я бы скончалась от них, если бы было на то произволение Божье. Но Господь мой Иисус Христос нелжив, милостив, благ, исполнен всяческой благодати и от нее милостиво дарует мне. Он послал мне могучую благодать в лице Своего любезного друга, он же есть верный служитель Истины[726]. Сей явился ко мне, узрел меня лежащей в оковах и весьма удивился, что я лежу без всякой человеческой пищи. Он охотно устроил бы всё по-другому. Но мне было так дано Богом.

Будучи неложным другом, помышлял он о том, чтобы дать мне нашего Господа, если я смогу Его воспринять. Но я испугалась, ибо мои уста и зубы были крепко закрыты: у меня не было сил отворить уста и разжать зубы. Но слова его я приняла с немалой радостью и с доверием Божиим. И подумала: «А не попытаться ли мне?» Был день Всех святых[727]. Он читал мессу. Благодаря благости Божией и святой мессе случилось у меня облегчение. Не иначе как сладостной благодатью, в ней же я была приготовлена к священному таинству. Самой Истине известно, что в случившемся я не без удивления опознала Его божественную силу. По окончании мессы друг Божий дал мне нашего Господа, и я приняла Его столь же легко, как делала это когда-то, хотя из чаши не могла уже пить с тою же легкостью.

Затем, в праздник Всех душ[728] — то была пятница, — я, к вящей радости, пришла снова в себя и отправилась в хор вместе с ним. Он читал мессу и снова подал мне нашего Господа. А в воскресенье друг Божий простился со мной, и крепкие оковы нашего Господа стали на мне [опять] укрепляться, как, впрочем, и скорбь. И лежала я, скованная оковами, как о том написано выше, с полудня понедельника до полудня пятницы. Сие продолжалось со мной до дня святого Николая[729], пришедшегося на четверг. После заутрени, когда стало светать, я ощутила мощное освобождение от всех оков, каковыми была связана в великой и доселе неведомой скорби. В меня проникла сладчайшая божественная благодать с Его подлинной сладостью. И мне было даровано сладостное имя Иисуса Христа с немалою радостью, и в ней я возвратилась в себя. Я отправилась в хор к первому часу и приняла нашего Господа, а целый конвент тем временем пел «Те Deum laudamus»[730][731] по причине подлинной радости о том, что Бог им меня возвратил.

С этих-то пор я принимала нашего Господа всякую неделю по разу. И сие, несомненно, ведомо истине моей Иисусу Христу, что Он по Своей благости мне, самой недостойной из всех, позволяет принимать Его в сокровенном ликовании души, в подлинной и сладостной благодати. Иногда одолевает меня, поскольку я часто Его принимаю, немалый испуг из-за Его величия и моего недостоинства. И тогда я жажду от Него в день [таинства] умножения благодати как неложного знамения, что на то есть Его воля. И в этом, в Своей благостыне, Он не отказывал мне. А иногда, когда я принимала тело Его, Он мне сообщал, что [также] принимает меня[732]. И это при том, что в устах моих Он был самым сладостным, — в такой мере сладок, что я не умею о том написать, ибо не чувствовала вещества [гостии]. Когда я принимаю нашего Господа, то не выбираю себе никаких определенных молитв и никаких пожеланий либо прошений за исключением тех, что мне сообщаются в это самое время. И Он мне чудесным образом подает Своей благодатью, как мне просить и как мне молиться. Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что меня во всякое время одолевает сокровенное стремление к священному таинству — чтобы его принимать вместе со всеми, кто, как вижу, его принимает. Меня влечет ко всему, что я могу исполнить в христианской любви. Мое обыкновение — в том, чтобы принимать его всякое воскресенье. Как-то раз я была этого лишена. И тогда меня посетила величайшая скорбь со множеством слез, и плач продолжался весь день. Когда ночью я собиралась ложиться, скорбь настолько усилилась, что мне невольно подумалось: «Я ни за что не переживу сию ночь без нашего Господа». В понедельник, явившись к заутрене в хор, я узнала, что будет священник. И ко мне пришла величайшая радость, которую нельзя описать.

Еще мне дается вот что нашим возлюбленным Господом. Если я хочу принять Его, мне внутренне посылается, покуда не явился священник, благодать с той радостью и тою же жаждой, словно я Его уже принимаю. В этот день мне бывает особо отвратительна всякая телесная трапеза. Да я на нее и не обращаю внимания. Целый день я охотно бываю одна и не желаю ни с кем иметь каких-либо дел. Когда я услышала о горестном положении христианства и мне стало известно, что хотят карать тех, кто стал бы принимать нашего Господа[733], то я пожелала питаться в честь Его до самой кончины лишь водою и хлебом. Это было бы для меня сокровеннейшим удовольствием.

Item, когда я лежу, уловленная и скованная молчанием, а в пятницу снова возвращаюсь в себя, то чувствую все свои человеческие силы в такой мере иссякшими, что помышляю в себе: все люди, живи они хоть совершеннейшей жизнью, не смогут мне посодействовать в том, чтобы мое желание было исполнено до конца — да истощу все мои силы в страдании Господа моего, как и Он все Свои истощил, когда страдал с четверга до субботы. И мне в подлинной радости нередко сообщается Господом нашим: Он стремится сие исполнить со мной в подлинной любви.

По субботам весь год я обреталась в сладости, благодати и в легкости, как раньше мне даровалось [лишь] в святой канун Пасхи.

Item следующим постом я была снова больна той самой болезнью, которую описывала выше и каковую имею по сию пору во время постов. За четырнадцать дней до Пасхи я, как водится, слегла. Сии четырнадцать дней я лежу не в силах вымолвить ни единого слова. И случись так, что мне нужно было бы заговорить[, то я не сумела бы] — уста мои столь плотно затворены, что я не в силах даже молиться. Могу вычитывать только дневные часы и ничего кроме них. Изредка меня одолевает столь великая боль, что начинается речь, о которой писала я прежде, и притом с немалою благодатью. Ее у меня получается выразить с помощью слов, мощных и бурных. Когда это случается, я не чувствую боли. Уходя, речь оставляет меня в великой сладости. Но я закрываюсь и не могу произнести ни единого слова. В это время меня то и дело донимает ужасная скорбь, которую в Своей благостыне мне даровал Бог как подлинное, исполненное любви свидетельство Своих страстей[734]. Это — громкие крики и вопли, бывающие у меня. Едва я слышу, что упоминаются священные страсти моего возлюбленного Господа, то не могу вычитывать даже дневные часы, как их читают в хоре. Мне нужно читать другие антифоны, чем те, что читаются там. При чтении приходится многое изменять, чтобы суметь это вынести и дослушать. Мне показалось, что я не смогу исповедоваться[735]. Но в среду Бог объял меня могучей благодатью, и мне было дано, чтобы я могла и исповедоваться, и молиться. Три следующих дня я не могу вычитать заутрени, но вынуждена читать что-то иное, ибо не умею ни читать, ни слушать заутрени, приходящейся на эту пору. В пятницу во время службы я осталась в светелке одна, и Бог наделил меня великой благодатью и сокровенным желанием — просить и молиться в Его святых делах любви. Особо же Он дал мне желание просить об одной душе, почившей год назад и имевшей во мне великое утешение в своих предсмертных скорбях[736]. Бог сообщил мне, что она в тот же день оказалась в раю, дожидается там воскресенья до Пасхи, а затем отправится в вечную радость. Когда впоследствии я хотела за нее молиться, мне давалось, что я не могла произнести ничего другого, кроме как: «Я, Господи, знаю, что она в вечной радости».

В праздник [Пасхи] мне было дано, что я не могла слышать «Credo in unum»[737][738] и ушла с мессы, когда его запели. То же случилось со мной, когда читалось Евангелие о священных страстях. Еще я не могу выносить, если кто-нибудь называет по имени одного из тех, кто был виновен в страданиях Господа моего. Ибо звучание ненавистных имен причиняет мне большую скорбь, чем всё остальное, за исключением разве что великих страстей Господа моего Иисуса Христа. Из этого праздника я также увлекла с собой уловленное и связанное молчание, длившееся целый год напролет, — оно начиналось всякую неделю во вторник, с вечерни, и продолжалось до первого часа следующего дня, а затем открывалось с вечерни в четверг и длилось до часа первого пятницы.

Так дожила я опять до дня святого Николая[739]. И молчание опять было отнято великой благодатью. В следующие посты мне давалась во вторник после Белого воскресенья[740] самая бурная радость, а в ней меня посещал оглушительный смех, какового я не могла избежать. Из-за смеха я должна была покидать хор и не могла ничего делать. В этой-то радости мне было открыто, что она означает для меня [грядущую] скорбь. Так оно и случилось.

Ночью у меня началось молчание, уловленное и связанное, вместе с тяжелой болезнью и горьким страданием внутри и вовне. Молчание начиналось всякий день после полудня и длилось до утра, прекращаясь после первого часа. Только тогда я читала заутреню. В этот пост я не могла ходить ни на мессу, ни куда-то еще, ибо меня едва могли довести до постели. Там было окно, которое выглядывало на алтарь, и я всякий день видела нашего Господа. Весь пост я пребывала в тяжком страдании. Особенно когда у меня начиналось молчание, о котором написано выше, я совершенно закрывалась внутри и наполнялась лишь тем, что обуревало меня и что мне было неведомо. Потом, во время трапезы, я едва могла вкушать телесную пищу, да и то с немалым трудом. Я чем-то запираюсь внутри, что от меня самой остается сокрытым и о чем я не могу написать. Но Господу моему, несомненно, известно, что, какую бы боль ни переживала телесно, в сердце своем я неизменно чувствую радость о дивных деяниях нашего Господа, в которую никто не может поверить и каковую не может никто ощутить, разве что тот, кто сам ее испытал.

В Своем милосердии Бог даровал мне, что, как бы мало я ни принимала телесной пищи и как бы много ни имела страданий и тягот, за шесть лет я ни на день не прерывала поста, установленного нашим Орденом и христианством. К тому же я больна, да так сильно, что от меня ожидают [исхода] души. Но у меня помощь Божья на то, чтобы это осилить, хоть я и сама не ведаю как. Так для меня прошел весь этот пост. Когда настали последние четырнадцать дней, страдание у меня увеличилось. И дни эти я провела точно так же, как четырнадцать дней в прошлом году перед Пасхой (я писала об этом), с тою лишь разницей, что страдания мои участились. Так всё мое время было заполнено неведомо чем.

Когда настала Пасха, я встретила ее приход с великою радостью о воскресении нашего Господа. Отправилась на заутреню в хор, желая прочитать мой Paternoster. Едва я хотела начать его, как растеряла все прошения и не сумела произнести ни единого слова, а потом собралась было, да так ничего не сказала, но только сидела и молчала.

У меня еще оставалась надежда, что мне станет полегче, если я приму нашего Господа, и я приняла Его до первого часа и сидела в молчании, ведь в присутствии нашего Господа было мне хорошо. На мессе же Бог даровал мне, что я смогла читать молитвы с великой и сладостной благодатью, да притом такие, какие только хотела, за исключением Paternoster. Я испытала величайшую скорбь из-за них, утраченных мной. Смерть была бы мне гораздо милее, ибо я не знала, как мне проводить время ночами и днями. Я разразилась обильными слезами и безудержным плачем. Особенно когда надвигалась ночь и я вспоминала, что не могу читать мои Paternoster, то мной овладевали великое горе и скорбь вместе с усердным рыданием. Впрочем, истине моей Иисусу Христу, несомненно, известно, что я покоряюсь в добровольном послушании всему, что Он творит со мной по Своей любезнейшей воле.

Уразумев, что не сумею вычитывать мои Paternoster, я обратилась к прочим молитвам и прочла пятьдесят «Paternoster»[741] всем Его святым страстям, запечатлела и затворила себя в них. Произнесла пятьдесят «Paternoster» Его воистину святой жизни и поместила в нее все мои неведомые пути...[742] И, несомненно, известно моей живой истине Иисусу Христу: мое усердное желание заключается в том, чтобы посвятить всё мое время, все дни моего жития христианским трудам и жить в истине ради единого Бога. И в этом меня должен наставить сладчайший Учитель, из Его же любящего сердца проистекло всякое искусство и ведение.

С молитвой и в страдании дожила я до воскресенья по Пасхе. Ночью мне было явлено присутствие нашего Господа — с великой сладостью и воистину чудными делами Божией благодати. Вернулась и речь, о которой я раньше нередко писала. Когда же после заутрени явилась я в хор, мне были возвращены мои Paternoster. Но они выходили у меня какими-то смутными и чуждыми мне. Я не припоминала всех увещаний, не ощущала желания, какое у меня было прежде. Так всё оставалось до Вознесения нашего Господа, да и не отступило до Троицы[743]. В это время я была настолько слаба телом, что зачастую думала, что помру. Однако в день Вознесения слабость у меня немного уменьшилась. А потом, уж на Троицу, Paternoster были мне полностью возвращены — с увещаниями, пожеланиями и сладостной благодатью, и я ходила в хор вместе с конвентом. Когда в понедельник по Троице я стояла в хоре и мы воспели «Veni creator»[744][745], мне послышались столь сладостные голоса, певшие на тот же самый мотив, что не умею о том написать. Я прониклась насквозь присутствием Божией благодати, и в ней мне было дано, что то были ангелы Господа нашего. Праздник я провела с великою благодатью.

После же праздника мне было дано связанное молчание, о котором писала я прежде. И как со мною было в прошлом году по вторникам и по четвергам, ровно так со мною стало теперь по четвергам и по пятницам, даже до третьего дня после дня святого Мартина[746]. И тогда мне было сказано Богом в изобилии благодати: «Ты — истины восприемница, Моей сладостной благодати — стяжательница, Моей божественной радости — испытательница и любви Моей — любительница. Я же — Супруг души твоей и жажду им быть ради славы Моей. В тебе имею Мое любезное дело, оно для Меня — сладостная игра[747]. Твоя любовь принуждает Меня, чтобы Я дал Себя обрести, да так, чтобы душе сего было достаточно, а тело сего не захотело терпеть. Твое сладостное желание обретает Меня. Твоя сокровенная жажда заставляет Меня. Твоя горячая любовь связует Меня. Твоя чистая истина держит Меня. Твоя бурная любовь соблюдает Меня. Желаю тебя радостно воспринять и любовно обнять, увлекая в едино-Единое, коим являюсь. Этого не чрезмерно для Моей благостыни. Хочу дать тебе поцелуй любви. Он — для души твоей радование, сладостное, сокровенное касание и любовное совокупление». Item: «Из вышнего Божества проистекает милосердие, из нежного человечества Иисуса Христа проистекает благостыня, а из милостивых деяний Духа Святого проистекает любовь. Любовь дарует мир, от мира же является благодать, от благодати — хотение, от хотения — страстное устремление, от устремления — деяние, от деяния — плод, а от плода — вечная жизнь»[748].

Item. Последующие посты я начинала с намерением каждый день отмечать Страстную пятницу прошениями и воссозданием в памяти всей Его святой жизни. Все дни напролет у меня была радость и присутствие божественной благодати, словно это в действительности и был тот самый день. Я так поступала из-за того, что никак не могла отметить Страстную пятницу, ибо Господу моему, несомненно, известно, что установления христианства я чту и люблю. В воскресенье мною опять-таки овладевало скованное молчание, с обновленной и особенной силой. В прочее время воскресенья у меня проходили легко.

Случилось также, что многие из наших сестер задумали принять вкупе со мной нашего Господа, и было сие в воскресенье. А я была крепко-накрепко скована молчанием. Когда пришло время и они, как думалось мне, Его принимали, мной овладела томительная тоска по телу нашего Господа, ибо и я Его захотела принять. Но тут явилась подмога моя, Иисус Христос, и подал мне освобождающее, радостное облегчение, и я не чувствовала ничего, кроме Его сладостной благодати. Весело поднявшись, я отправилась в хор. Когда пришла, сестры уже Его приняли, но капеллан находился всё еще в хоре и дал мне нашего Господа. Едва я Его приняла, молчание вернулось ко мне с прежнею силой.

Во всё время поста я оставалась связанной и уловленной подлинной благостью Божией. Когда до Пасхи оставалось четырнадцать дней, я снова слегла и провела все дни точно так же, как два предыдущих поста, о которых писала прежде: с речью, связанным молчанием и криками. Я не могла молиться и читать дневные часы [последних] трех дней. Однако на последней неделе во вторник молитва ко мне возвратилась. Я могла молиться, как только хотела. После Пасхи я сильно болела, а в пятницу после нее опять явилось молчание. Оно меня столь крепко сковало, что продолжалось в субботу. Всю неделю на Троицу мне, со сладостной благодатью нашего Господа, было совсем хорошо. После нее молчание вновь укрепилось, и я нередко имела его по целым неделям, исключая разве что воскресенья. Но обычно я имела его по пятницам и субботам. В octava assumptione[749] Владычицы нашей[750] мне стало опять хорошо, я чувствовала великую благодать и сладостность.

В это самое время как-то раз в воскресенье я пожелала принять нашего Господа. Когда задумала начать мои Paternoster, не смогла их читать. И мне явилась речь с самой сильной благодатью. Сестры собрались было навестить меня. Я же затворилась, как обычно делаю это. Но сестры отворили замок и вошли ко мне. Едва речь миновала, пришел капеллан. Он принес мне нашего Господа, дабы я приняла Его, сидя в стуле, и я Его приняла с немалою благодатью.

А еще в этот год мне было даровано вот что. Если мне хотелось сказать и выучить что-нибудь, где имелось упоминание о делах любви нашего Господа, даже если я не успела об этом изречь ни единого слова, то всё мое сердце охватывалось столь сильною болью, что я была вынуждена нагибаться на него, не будучи долгое время в силах ничего вымолвить. И сие случается со мной довольно часто. И вот что еще: если я говорю что-нибудь о Господе нашем, то внутри так затрагиваюсь благодатию Божьей, что мне приходится умолкать, и я не могу проронить ни единого слова. Господу моему, несомненно, известно, что для меня невыносимо выслушивать и произносить какие-то речи и что если я позволю увлечь себя празднословием, то испытаю потом недовольство и немалое сожаление.

В этом же году мой любезный Господь послал мне Своего возлюбленного друга вместе с великой, мощной радостью и особенно обильной благодатью. Ее я испытывала, когда он давал мне священное тело нашего Господа. Он давал мне Его дважды, когда я пребывала в связанном молчании. Своей сладостной благодатью Бог изнутри меня приуготовил к тому, чтобы я приняла Его безо всяких помех и в божественной радости. Дав мне нашего Господа на святого Дионисия[751], друг простился со мной. В этот день я восприняла особо великую благодать. А когда возвратилась в себя, он уходил. Я же пожелала ему, чтобы Бог никогда не разлучался с его душой и его сердцем.

Затем молчание во мне увеличилось. Начиная молчать во вторник, ближе к вечерне, я проводила в молчании всю ночь напролет до первого часа. Так проходила каждая неделя до воскресения, а в конце [молчание продолжалось] до четырнадцати дней. И тогда меня скрутило, да так крепко, что я уж подумала: либо сие оставит меня, либо мне не протянуть четырнадцать дней. Сладчайший и искуснейший вязальщик Иисус Христос связал меня в те дни с такой силой, что у меня распухли руки и на них проступили трупные пятна. В те же четырнадцать дней ко мне вернулась речь. Наступил день святого Мартина[752]. И когда во время заутрени я лежала в постели, речь исчезла в великой радости, ведь всякий Адвент я проводила в обильной и могучей благодати.

В те самые годы, о которых я написала, мои Paternoster день ото дня увеличивались, а прошения мои умножались[753]. Да и благодать нашего Господа и присутствие Божие в них мощно у меня возрастало. Что мне хотелось узнать от Божией верности, на то при чтении Paternoster мне истиной Божией давался ответ. Особо в сомнении, сделать или оставить то или другое и явит ли Он в этом Свою благодать, мне приходит ответ: «Сколь мало может разделиться Мое Божество с Моим человечеством, столь мало Я могу разделиться с тобой в этом или в чем-либо другом». Мне также дается, что, о чем бы я ни захотела молиться, о том молиться у меня не выходит... Чудесным образом подается и то, что у меня возникают такие желания, какие прежде даже не приходили на ум. Но в сладости благодати, которую я чувствую, мне позволено уразуметь, что такова воля Божья. Я испытываю самую сильную, самую сладкую, доселе мне вовсе не ведомую благодать, когда вычитываю мои Paternoster и произношу пожелания, так что не могу о том написать. И ни одно сердце не может этого уразуметь, если только само не испытало сего. Меж тем мне в сердце приходит любовь, да такая, что от одного Paternoster к другому меня наполняет всё более сладкое наслаждение, а прошения моего Paternoster становятся настолько сильны, что при всяком из них я готова от чистого сердца отдать всю мою жизнь ради любви, которую Он нам во всём этом явил.

Но особенно сладостный дар Бог мне сообщил в любви любезнейшего ученика Своего, моего господина святого Иоанна. Едва я дохожу до напоминания о том, как господин мой святой Иоанн покоится на сладком сердце Господа моего Иисуса Христа[754], меня касается столь сладостная благодать, что я толком не могу вымолвить слова. Ну, а когда дохожу до упоминания о сладостном питии, какое сей пил и сосал из сладких грудей Иисуса Христа, то снова не умею вымолвить ни единого слова, сижу в радости и в томлении и охотно бы померла от любви. А если желаю, чтобы сие питие мне было дано вместе с ним, как он его воспринял, то опять умиляюсь, и мне требуется немножечко посидеть. Сие мне было дано в прошлом году, во время Адвента.

Ныне это усилилось. Когда я подхожу к тем же самым увещаниям и пожеланиям, то не могу [также] как следует вымолвить слова. Но они трогают меня глубже, и я сижу дольше. Мне сообщается сладостное, сокровенное наслаждение в Боге и столь мощное постижение истины, что когда открываются самые сокровенные вещи, коих я не желала, да и не могла пожелать, то я постигаю их в обилии благодати. И благодать эту никто не может мне дать, кроме единого Бога. Во мне возжигается пламя подлинно христианской веры, так что мне становятся понятны все вещи, каковые обретаются при Боге и истекают из Бога. Впрочем, вся моя сила и всё, на что я способна, — в Его любезнейшем человечестве, Его подлинном житии, а равно в Его сугубом священном страдании. И всё мое стремление жить и умереть — в этом, а больше нигде.

В моих прошениях я часто чувствую настолько крепкую и мощную благодать, что мне начинает казаться: я не сумею перейти от одного прошения к следующему, оставшись при этом в живых. Сердца моего достигают всею благодатною силой самые сладостные удары и сладчайшие прикосновения. Мне кажется, что из-за Его необузданной любви сердце мое вот-вот разорвется и растечется из-за Его сладостной благодати. И тогда-то Он поступает как опытный и искушенный любовник[755] и отымает у меня необузданность, чтобы слабое человечество могло это вынести. Временами со мною случается, что если я по неведению опасаюсь за мой человеческий разум, то до меня, как и прежде, доносится ответ: «Я — не похититель разума, Я — просветитель разума».

В моих прошениях мне дано знать о верном, неложном проповеднике нашего Господа, для которого я во всякое время желаю, чтобы Бог имел о нем отеческое попечение:[756] «Он есть истинная радость святого Моего Божества и надежный последователь святого Моего человечества — да насладится Мной[757] с херувимами и да созерцает Меня с серафимами». Item: «Я дарую ему Мое нежное человечество против всякой естественной грубости, Мою чистую, ясную жизнь против всех темных помыслов, коих не касалась Моя божественная благодать, и Мою пламенную любовь, коей всколыхнется посредством него всякое сердце, не знающее вероломства. Дарую для укрепления чистую истину, каковая его обучит пути, которым Меня из любви влечет и тянет к нему и на котором ему подобает исполнить Мою вечную славу. Завлеку его в дикое Единое Моего священного Божества, в каковом он себя самого из любви утратит во Мне; погружу его в священное зерцало святого Моего Божества, в каковом он ясно увидит Мою божественную славу, во образ, из какового пречисто истекла душа его; исполню на нем, что начертано: уничиженные да возвысятся[758], ибо Меня влечет и тянет к нему по причине его великого смирения». Item: «В чистой истине обретают Меня, пламенной любовью связуют Меня, усердным желанием принуждают Меня, в подлинной чистоте сохраняют Меня»[759].

Item nota:[760] «Меня томит и одолевает желание быть там, где меня не знает никто, кроме одного только Бога. Если бы на то была Божия воля, то и я охотно положила бы свою волю на это. Но я бы хотела, чтобы этого не знал ни один человек, исключая моего духовника, и чтобы, когда я умру, мне оставаться с нашим конвентом. Ибо Господу моему, несомненно, известно, что я охотно бываю среди сестер до тех пор, пока они мне не мешают. При этом я не помышляю ни о чем ином, как только об отрешенности[761] от всего и о том еще, чтобы Его любезнейшая воля исполнилась на мне ради Его вечной славы. Велико мое желание — пребывать возле Него в вечной радости. Но сей день всё еще не приходит! Будь на то воля Божья и будь в этом слава Его, то я охотно бы умерла». Затем мне снова дается: «Если бы мне предстояло прожить тысячу лет по воле Божией и ради Его вящей славы, я бы охотно исполнила то, что Он в этом мне уготовал».

Как-то раз стояла я перед распятием в хоре, и мне ужасно захотелось, чтобы Он забрал меня к Себе. Но мне было в ответ: «Не могу по твоей усердной молитве оставить того, что задумал сотворить с тобой по [Моей] великой любви».

Item как-то раз в святую ночь Рождества в меня была влита столь мощная, сладостная благодать, что она прошла у меня через все мои члены. И мне было открыто, что сие — то самое время, когда родился Господь наш.

Item другой раз я просила у нашей милой Владычицы, чтобы она мне помогла — дабы на мне запечатлелись пять знаков любви с тем ощущением, с каким они были запечатлены на великом господине святом Франциске[762]. Еще в сей день я молила ее, чтобы она помогла мне узнать, что за божественная радость была [у нее] с ее милым Младенцем. И тогда мне было ею весьма учтиво отвечено: «Ты просишь у меня о диковинном. Я даже не знаю, как мне с тобой поступить». Ответ сей я приняла со сладкой благодатью и немалою радостью.

Я много писала о благодати и благе, каковое сотворил со мной Бог; но что я оставила, и как ради Его любви поступала, и как жила, помышляя лишь о Его благодати, сие хочется мне приписать сокровенной Его благостыне. Ибо, воистину, признаю: я никогда не жила в соответствии с Его божественной благодатью, как по справедливости была бы должна, и в том, что я многого удостоилась, стоит видеть лишь Его великое милосердие. И вот что Он подал мне в Своей благостыне: я могу оставить все вещи, каковые желанны моему телу и могут быть для него вожделенны, в еде ли или в питье, во сне либо в другом удобстве для плоти, и всё ради любви. Я нередко просыпалась от сна, стоило мне только подумать, что больше уж не осталось времени здесь, в этой юдоли печалей. Пробуждало меня и великое желание послужить Богу, пока на то имеется время. Часто меня также подбадривала и Его благостыня: «Подымайся, еще ныне Я дам тебе особую благодать», иногда же: «Вставай, Я дам тебе то, чего не видело око, не слышало ухо и что не всходило на сердце человеку»[763]. Всё сие с любовью сообщается мне сладостным именем Иисуса Христа. И вот что лишило меня удовольствия от еды и питья: великая радость и изрядная сладость, какую я ощущаю от Бога и какую жду от Него в христианской любви — вечно вместе с Ним наслаждаться в Его божественном свете. Всё это позволяет мне уяснить истинная христианская вера. Она сообщается в истинном свете, светящем мне ради распознания истины Божией, влекущем меня в Божью любовь и хранящем меня в Его любезнейшей воле... Вот в чем вся моя сила и всё, на что я только способна: дражайшее человечество Господа нашего Иисуса Христа, Его нелживое житие, Его священные и достойные умиления страсти, отвратившие меня от всяких суетных украшений, сделавшие так, что я не могу их выносить ни у кого из людей. Думаю, что нас ничто не может украсить пред Богом, разве что благой нрав, совершенство добродетели да непорочная жизнь. Но неопрятности в облачении, еде либо питье, сего — моему Господу ведомо — я не могу выносить. Особая же радость и наслаждение у меня оттого, что ради моего возлюбленного Иисуса Христа я оставила все удовольствия, которые может дать этот мир, и прожила целых XXX лет без того, чтобы пригубить вина и принять омовение. В эти самые XXX лет моего тела и моей головы ни разу не касались ни вода, ни щёлок. Благодаря помощи Божией я от этого никогда не испытывала неудобства. Я также воздерживалась от рыбы и мяса. Особенное же удовольствие получала от фруктов разного рода. Но в сугубой радости мне было дано: «Да оставлю сие ради Возлюбленного моего!» Всё, что есть сладкого, — у меня было желание отказаться от этого, ради той сладости, какой я наслаждалась от Бога. А еще было желание лежать [в постели], сообразуясь с правилами нашего Ордена. Случилось же так, что мне по болезни сёстры подложили подушку. Когда после этого я принялась читать мой Paternoster, мной овладела тяжелая скорбь, а в скорби я различила словеса нашего Господа: «Пристало ль супружнице Иисуса Христа возлежать на пере? Будь она при смерти, ей не подобает обретаться на перьях». Тогда я поклялась на любящем сердце Христовом, что ни за что бы не совершила сего, если бы не понуждалась к сему повелением начальствующих надо мной.

Я пожелала от всего сердца, чтобы пречистая истина Господь мой Иисус Христос был совершителем, помощником и наставником всего моего жития. Мне прочитали о том, как долго Господь наш пребывал на земле. Это составило XII тысяч IIII сотни и еще XII дней. Меня посетило сокровенное желание читать всякий день по одному Paternoster подлинной жизни Христовой — за себя и за тех, для кого я хочу, как для себя самой, чтобы нам через посредство Его подлинной жизни простилось всё то, когда мы, по правде сказать, жили, не сообразуясь с нашей христианской и духовною жизнью. И на каждые пятьдесят Paternoster я повторяю молитву «Anima Christi sanctifica me»[764][765], прося у Его священных страстей такой силы, в какой мы сумели бы противостоять всякому злу в помыслах, в словах и делах, желая Его крепкой помощи, с каковой мы жили бы для чистой истины[766], а истина жила в нас. У меня есть также внутреннее желание записывать все прошения[767], какие мне даны — мощно и несомненно — верностью Божией. Прошения же начинаются так: «Молю тебя, всеблагое и желанное человечество Иисуса Христа, от силы Твоих священных страстей, в любви Твоей священной кончины, из мощи святых Твоих таинств, из Твоего священного, сладкого имени, из Твоей чистой и подлинной жизни, даруй нам чистое, неложное, смиренное житие и кончину в любви».

Item долгое время я предавалась любовному размышлению над шестью предметами[768] и почитала их особенным образом, ибо и Бог нам Себя в них сообщил особенным образом. Первый: как Он спустился на землю с небес, в утробу к нашей Владычице и прожил в ней XL недель. Другой: как Он родился естественным способом и тем самым с нами воистину породнился, а затем из любви к нам прожил на земле XXX лет и три года жизнью без лжи. Третий: как любовь Его к нам побудила Его к принятию святого креста и ко всякому делу любви. Четвертый: как Он нам Себя сообщил и как сообщает Себя каждый день в святом Таинстве. Пятый: как Он Себя по Своей божественной охоте давал всем чистым, светлым сердцам и продолжает давать. Шестой — любовь, в ней же Он действовал и всякий день еще действует во всех людях, сообразуясь со Своей благостыней, приязнью и милосердием, и никого не исключает из них, как Он то часто являл и ежедневно являет.

Item у меня есть также обыкновение обращаться, прежде чем я отправляюсь к столу, к телу нашего Господа с такими словами: «Умоляю Тебя, Господи мой, насыть меня дарами Твоей сладостной благодати, укрепи меня Твоей чистой любовью, охвати меня бездонным Твоим милосердием и окружи меня Твоей сплошной истиной, каковая бы в нас сохранила всю Твою благодать, дабы она в нас всегда умножалась и не умалялась никогда до вечной жизни».

Item мне также дарована тремя вещами великая сила и помощь с благодатной верой в непреложную истину Божию. Во-первых, у меня имелись склонность и изрядная приязнь к [несчастным] душам. Это делает меня восприимчивой для Бога и вечной жизни. Я часто хотела, чтобы сие испытали все люди — для того, чтобы [несчастные] души получили тем самым больше помощи от людей, ибо сии положили начало всякому благу, какое со мной сотворил Бог.

Еще же, вся моя жизнь, моя способность и вся моя сила, которая дана мне из любовных прошений и из радостных деяний любви Господа моего Иисуса Христа, [дана] с великими и мощными дарованиями и столь сладостной благодатью, что я сего из-за ее таинственности и величия не могу выразить словом, ни устным, ни письменным, ибо это превосходит мое человеческое разумение. И я хочу от всего сердца, чтобы все люди положили и погрузили в сие свое желание, устремление и всю свою способность[769].

В-третьих, прекрепкая сила досточтимых страстей моего любезного Господа благостно втянула меня в сокровенное наслаждение и в сладкую истому по священному телу нашего Господа, Каковой воспринимается мной со сладостной благодатью, в христианской любви и силе Своего подлинного присутствия.

Item однажды я была ввергнута в великую скорбь моего каждодневного беспокойства. Тогда мне было дано прочитать с великой охотой среди моих прошений пять «Miserere»[770][771] пяти знакам любви и к каждому «Miserere» еще «Anima Christi sanctifica me». Я начала сие так: «Господи, в Твоей вышней любви, Твоем великом и сладостном милосердии, каковым оно некогда истекло из Твоего вечного Божества с небес на землю, вверяю Тебе сохранить в чистоте наши души, в ясности наши сердца, подлинном целомудрии нашу жизнь, а равно незапятнанной истину всех наших желаний и помыслов и всю нашу жизнь. Да подготовит, Иисусе Христе, Твое бездонное милосердие и да понудит Твоя совершенная любовь нас к тому, чтобы нам жить в истине согласно Твоей любезнейшей воле. Умоляю Тебя, Господи мой, чтобы Ты в Твоих священных страстях простил нам всё, что мы сотворили недоброго помыслами и словами, делами и всяким небрежением в жизни. И да сообщится нам из них сила, ею же мы превозможем в возрастании Твоей сердечной любви всякое зло, исходящее от людей. А еще я жажду того, чтобы изнутри силы Твоих пяти святых ран была нам дана чистая истина, дабы ей быть в нас отпечатанной и нам в нее втянутыми, чтобы она жила в нас, а мы в ней». Моему Господу, конечно, известно, что для меня нет ничего желанней и веселей, чем записывать увещания и просьбы моего Paternoster. И это по причине великой благодати, каковую я в нем обрела и почувствовала.

Item подлинный друг Божий, которого дал мне на всю жизнь ради утешения Бог, меня попросил, чтобы я ему писала о том, что посылает мне Бог[772]. Я хотела, чтобы он сам стал писцом, однако так быть не могло. Но он настоял, чтобы я начинала и писала ему, что Бог мне подает. Сие было мне нелегко, я начала без охоты. И когда хотела уже приступать, то испытала ужас и страх. Но я призвала милосердную помощь от Бога и Его возлюбленного писца, моего господина святого Иоанна, чтобы он помогал писать мне из истины, каковой напитался из сладкого сердца Иисуса Христа. Начала я во время Адвента, перед приходом нашего любезного Господа Иисуса Христа, когда Его благодать сообщается мне обильней, чем в течение целого года. Моим стремлением и желанием было осуществить дражайшую волю Бога, и явить Его славу, и быть послушной тому, кто меня об этом попросил во славу Божью. Мой верный помощник Иисус Христос был мне в этом крепкой поддержкой. Сей обещал сотворить со мной всякое благо, сказав, что не хочет, чтобы я Ему в том отказала, а в качестве подтверждения [сказанному] объявил, что в святое время Его Рождества даст мне больше благодати, чем прежде. Истина Иисус Христос исполнил это на мне и даровал великую благодать многими способами, особенно же в Своих святых деяниях любви — с [различными] дарами сладостной благодати[773], из-за случившегося в это время Рождества, и с одной приятнейшей благодатью, истекающей из сладчайшего имени Иисуса Христа.

У меня была благодать, чтобы в день моего господина святого Иоанна[774] снова принять Господа нашего. Так я и сделала, сподобившись великой благодати от присутствия нашего Господа. В праздник Младенцев[775] я также сподобилась перед вечерней самой сладостной благодати и в ней читала мои Paternoster — о которых писала прежде — подлинной жизни Иисуса Христа. Тогда-то у меня появилась привычка повторять при каждом Paternoster:

Jhesu, via veritatis,

fons immense pietatis,

per quem vivunt omnia,

tibi laus et gloria[776][777].

Едва я собралась произнести «Jhesu, via», меня крепко хватануло благодатью — да еще с такой силой, что ко мне пришла речь с присутствием Божиим, как о том писала я прежде. В нем мне был явлен зримый свет. Сей проник в меня с непомерной сладостностью, излился во все мои члены и охватил меня, да так сильно, что я долго не могла шевельнуться. Если бы в течение дня мне нужно было бы говорить, то я не смогла бы изречь ни единого слова. На ночь мне пришлось улечься без вечерни и вечерней молитвы. Их я прочитала только во время заутрени. Вот так-то неложные обетования нашего Господа были на мне с такой любовью исполнены, что я и впредь предавалась бы Его истине с наслаждением и с вожделением — всем Его дарованиям, как ведомым, так и неведомым, поскольку признаю за Ним истину и приняла сию истину из Него. Мне приносит сладкое утешение, что лишь Он — искусник и пособник во всей моей жизни. И я жажду от живой истины Иисуса Христа, чтобы Он мне помог. Как позволил тут Себя воспринять в присутствии сладкой Своей благодати[778], как сообщил истинное доверие к Себе и в нем снабдил меня любезной христианскою верой — так мне позволил и там насладиться Собою из Его божественной ясности и чтобы тогда божественной истиной была восхвалена вся моя жизнь. Ибо без этой хвалы всякая хвала остается без силы, покуда мы не восприимем истинного удостоверения от вечного Божия слова.

Итак, я понуждаюсь [к писанию] волей, повелением и неложными обетованиями Бога, данными мне. Он хочет умножить во мне Свою благодать тут и там во всей благодати, в которой мне Себя подавал[779]. А я всё откладывала, так как не умела о том написать. Потом, когда уже дошла до середины книжки, меня обуяла величайшая радость о детстве нашего Господа вкупе с самой сладостной благодатью. Да и жажда Его святых дел любви была мне тоже дана, причем с особою силой. Я была милостиво понуждаема Его любовью и Его присутствием <...> об этом поведать. Но в благодати меня охватили робость и страх. И тогда из-за того, что я была в робости, мне был ответ от моего Бога и Господа: «Матерь Моя, она была незапятнанной и чистейшею Девой, и у тебя не будет в том недостатка, ибо всю свою чистоту ты восприняла изо всех Моих страстей». В себе самой я сказала, что нет никого, кто был бы более достойным, чем Его нежная Матерь. И мне было отвечено моим возлюбленным Господом: «Творящий волю Отца Моего, тот Мне Мать и Отец»[780].

У меня есть фигурка Младенца-Господа нашего в колыбели[781]. И я бываю столь сильно понуждаема моим Господом — с сильнейшей сладостью, радостью, любовью, а также Его благостной просьбой, когда мне моим Господом говорится: «Если Меня не будешь сосать, то Я у тебя Себя отыму, и ты пылко восхочешь Меня», — что я беру фигурку из колыбели, возлагаю ее с изрядным весельем и с наслаждением на мое обнаженное сердце и чувствую могучую благодать от присутствия Божия, и меня берет удивление, как это наша любезная возлюбленная Госпожа могла выносить постоянное присутствие Бога. Тогда-то мне дается ответ неложными словами ангела Гавриила: «Spiritus Sanctus supervenit in te...»[782][783] Но мое удовольствие и блаженство — в сосании: в том, что я очищаюсь из Его чистого человечества и возжигаюсь из Него Его жаркой любовью, проливаюсь насквозь Его присутствием и Его сладкою благодатью, что тем самым увлекаюсь в истинное наслаждение Его божественной сущности, вместе со всеми любящими душами, жившими в истине.

С тех пор, как начала писать книжку, я испытываю сильное влечение к детству нашего Господа, особенно к тому, о чем написала, и к Его сладчайшему обрезанию, чтобы мне из него упиваться Его святой кровью, она же изобилует силой и воскипает любовью. Я обретаюсь в столь страстном желании, что охотно отдала бы за то свою жизнь. Это желание донимает меня денно и нощно, так что ночью я часто не могу уснуть из-за подлинно божественного желания и томления, каковое испытываю в хоре по присутствию божественной благодати, подающейся мне.

Тогда же у меня появилась привычка, что когда я собираюсь приняться за чтение моих Paternoster, то крепкой любовью с силой вынуждаюсь к тому, чтобы прижать Его к своему сердцу. Мне сообщается столь мощная благодать и сладость, что я не способна взирать ни на что, кроме Него, и пребываю в сладкой истоме до тех пор, пока не достигну того места, где открываются любезные страсти Господа моего. От детства и до священных страданий моего любезного Господа радость и благодать у меня изменяются, и мне дается, чтобы во всяком страдании предать себя Богу, да еще с такой сильной и любящей радостью, чтобы тотчас оставить при Нем [всю] мою жизнь[784].

У меня имеется большое распятие, и я понуждалась великой любовью и присутствием Божьим к тому, чтобы брать сей самый крест, прижимать к моему обнаженному сердцу и вдавливать его изо всех моих сил, какие только имею. От радости и сладостной благодати, которые посещают меня, я никогда не чувствую боли и надавливаю его с такой силой, что у меня на сердце и на теле проступают смертельные пятна. И тогда мой Господь мне часто нашептывает милостиво и любовно: «Береги себя, позволь быть нам вместе и по-другому. Желаю сего от тебя из страстной любви». Но сокровенная жажда и радость бывают во мне настолько велики и сильны, а распятие так крепко прижато, что если бы я даже хотела, то не сумела бы его от себя оторвать до тех пор, пока присутствие Бога одолевает меня столь сильной и сладкою благодатью. В день, когда я принимаю нашего Господа, мне изнутри, с пылкой христианской любовью сообщается Его подлинное присутствие. Сие присутствие я обретаю в моей душе просто и без посредничества благодаря любви, принудившей мою душу [к принятию нашего Господа]. И мне известно, что я имею в себе живительную силу Бога, Его священную кровь и плоть. В этот день я предоставляю Ему действовать в себе, и Он поступает со мной по любви и по Своему милосердию. Я же испытываю удовольствие, когда воочию представляю себе, как во мне перевоплощается таинство.

Item однажды ночью я лежала [в постели] и, едва зазвонили к заутрене, была уловлена обычным молчанием, так что я думала, что не сумею подняться. И мне было сказано моим возлюбленным Господом: «Подымайся и ступай ко Мне в хор, и Я сотворю тебе такое же благо, какое творил в прежнее время». Я встала с большой радостью, прочитала заутреню и отправилась в хор. Мною овладела огромная радость о младенчестве нашего Господа. Я взяла Его младенческий образ, прижала изо всех моих сил к моему обнаженному сердцу и почувствовала при этом человеческое прикосновение Его уст к нему. Меня пронзил столь великий божественный ужас, что я сидела довольно долгое время, не будучи в силах чего-либо сделать. Ужас был у меня отнят великою радостью и благодатью, и я сумела довести мою молитву до конца. Господу моему, чистой истине, несомненно, известно, что ни при каком даровании, бывшем мне от Бога в прежние времена, я никогда не испытывала столь сильного страха: был ли то воистину Он или то было [всего лишь] великое устремление к Господу моему? И мне было в ответ от верности, не знающей лжи, Господа моего: «Сколь подлинно Я соединился с тобою в Моем священном страдании и в святом Моем таинстве, столь же подлинны Мои дарования, коими Я захотел тебя наделить из приязни к тебе». У меня не хватило мужества сказать о том хотя бы одному человеку, разве что другу нашего Господа, он же был мне дарован Богом. Вскоре после этого ко мне пришла одна из сестер, которая предана мне и записала для меня [всё] это[785]. Сия мне сказала: «Нынешней ночью во сне я дала тебе твоего Младенца. Младенец был живым. Ты весьма охотно приняла Его у меня, положила себе на самое сердце и вздумала Его покормить, чем удивила меня, ибо, будучи скромной, ты совсем не стыдилась». Я услышала с нескрываемой радостью то, что сестра рассказала о сне, и подумала, что он был послан [и передан] мне по Божией воле, и, обретя дерзновение и радость, решилась всё ей открыть и записать, что лежало тяжестью у меня на душе.

В день святого Стефана[786] подал мне мой Господь чудный дар, для меня вожделенный. Из Вены мне был послан прелестный образ. На нем был изображен Иисус в колыбели, Ему прислуживали четыре ангела из золота. Этого Младенца я видела как-то раз ночью во сне, весело и весьма живо играющим в колыбели. Я спросила Его: «Почему Ты не ведешь Себя паинькой, не дашь мне поспать, я ведь достаточно Тебе помолилась?» А Младенец сказал: «Не желаю дать тебе спать, забери Меня к себе». Я взяла Его, полная томления и радости, из яслей и поставила себе на колени. Какой Он был миленький! Я сказала Ему: «Поцелуй меня, и тогда я забуду, что Ты у меня отнял покой». Тут Он прильнул ко мне, обнял меня Своими ручонками и принялся меня целовать. А мне захотелось у Него кое-что разузнать касательно святого обрезания. Но Он мне ничего не открыл. От оного видения получила я великую благодать и сладость.

Моя пречистая истина Иисус Христос исполнил на мне всё, что обещал, когда я начала писать мою книжицу. Он обещал сообщить мне особую благодать, какую раньше никогда не давал. Он сказал, что я должна весь пост напролет тяжело страдать ради любви к Нему, и крепко принялся за меня в среду, так что мне пришлось замолчать. То была среда, когда прекращают петь «Аллилуйя»[787]. В эту ночь у меня открылось, и с немалой силой, связанное молчание. С тех пор оно начиналось всегда в полдень, длилось до ночи и сопровождалось на удивление сильными болями. Однако боли у меня облегчались младенчеством нашего Господа, которое мне давалось со сладостной радостью, с такой сильной благодатью, что я обычно лежала без сна из-за сладкой тоски, каковую испытывала по Его младенчеству. Связанное молчание у меня не отымалось до самой заутрени. А когда звонили к заутрене, я вставала с великими болями в теле, нередко думая, что мне никто не поверит, что такие бывают. Но в болях мне давалась столь великая радость — служить Богу, вычитывать мои Paternoster, — что я все их превозмогала. Вечернюю молитву я постоянно читала во время заутрени, а после того, как читала заутреню, шла в хор, мучаясь острою болью, и начинала мои Paternoster. Я читала их с неизменной помощью нашего Господа, с такой благодатью, что больше не чувствовала немощи по причине телесных болезней и могла управиться со всеми молитвами, какие обыкновенно вычитываю, вплоть до девятого часа. Впоследствии у меня сие миновало, мне уже не становилось хуже, разве что если я принимала телесную пищу — впрочем, не от неприязни к еде, а вследствие удивительной Божией силы, которая препятствовала мне посредством сильных толчков, приходившихся в самое сердце, когда я должна была приступать к трапезе, и столь громких стонов, что их было слышно повсюду, и зачастую таких слез, что мне казалось, что я однажды ослепну. Пить при этом страдании я не могла тоже. Эту самую боль при еде и питье я чувствовала вплоть до кануна Пасхи, а на Пасху у меня прошло то и другое. Но с того времени, как оставили «Аллилуйя», до Пасхи я не могла по воскресеньям есть более одного раза. В великой радости присутствия Божия мне было явлено, с какой любовью Бог даровал мне, чтобы я всё это встретила в веселье божественной благодати и как самую достойную благодать, какую Бог в то время мне мог сообщить. И тогда я приняла это в той самой любви, в какой Он ради нас принял свирепые удары в сердце Свое, которым нас спас Своей святой крестной смертью.

Как я писала, что сие началось, так это и продолжалось, набирая силу изо дня в день до воскресенья Judica[788][789]. Наш конвент приготовился, все хотели принять нашего Господа. В ночь перед заутреней мне в сердце пришли священные деяния любви нашего Господа, да еще с такой силой, что я подумала, дело дойдет до громких криков. Однако воспоминание улеглось благодаря сладостной Божией благодати. Но затем, когда я читала заутреню, оно возвратилось ко мне из-за чтения и по Божией воле. И едва я прочитала заутреню, пришли громогласные вопли; они продолжались долго, с необычайной силой. После них мне было дано подлинное присутствие Божие в душу и сердце. Его милосердием мне было сказано, что среди людей, кто у Него есть на земле, я одна из Его самых любимых, что по причине подлинной любви к моим страданиям Он не может без меня обойтись и что Он сотворит во мне Своими святыми деяниями любви величайшие дела, какие с кем-либо творил. Мне также было открыто, что в ближайшие[790] четырнадцать дней я должна претерпеть великое страдание. Благостью Божьей было также явлено много другого, из чего я не сумею всего записать. В продолжение всего поста я питала огромную надежду, что Бог приберет меня к Себе. Но мне был ответ, что Он еще многое намерен со мной сотворить и чтобы я дала на то свое согласие, ибо Он, по причине любви ко мне, не хочет без меня обходиться. И тогда сладостной благодатью у меня были столь полно отняты плотские вещи, что я возжелала, чтобы так оставалось всегда. Мой милый Господь сказал: «Если бы ты не была человеком, то была бы ты ангелом». В сей благодати я приняла нашего Господа. Когда стало светать, а затем и целый день я испытывала великую благодать, однако была так больна, что меня пришлось отнести в светелку, которую в эти четырнадцать дней перед Пасхой я обычно не покидала. Начиная с сего дня вплоть до вторника перед Пасхой я не могла говорить, когда же мне читали, то получала особенную благодать. Я не могла изречь ни одного слова и не могла молиться, хотя чувствовала сугубую благодать и стремление пострадать в это время ради Его любви. По ночам перед заутреней мне в сердце вторгались священные страдания нашего Господа. Снова начались громкие крики, они продолжались долго и с такой силой, что все не раз отчаивались из-за меня, а потом, к первому часу, крики возвращались опять. Сие длилось до понедельника перед Пальмовым воскресеньем[791]. А во вторник я захотела себя испытать и прочитала чин страстей, однако крики у меня повторились снова. Все дни до кануна Пасхи я не могла ни молиться, ни помышлять о чем бы то ни было, касающемся священных страстей, и всё это из-за по-настоящему пронзительных болей. Я могла только читать «Paternoster» и «Ave Maria». Впрочем, в День отпущения[792] я приняла Господа нашего и чувствовала весь день изрядную благодать. Потом, после трапезы, явилась обычная речь, о которой я много писала, с великой благодатью и подлинным присутствием Божьим, и она у меня продолжалась целый день даже до ночи. Тут я так разболелась, что подумала, что в пятницу ни за что не смогу помолиться. Наутро же Бог исполнил мое пожелание, ведь Он, несомненно, знает, что в сей день я охотно Его прославляю вместе со всеми христианами. Я читала Псалтирь, мои Paternoster и «Ave Maria». Остальные же мысли я не сумела собрать воедино вплоть до полудня. Я съела хлеба и выпила воды, по обыкновению моего Ордена, причем столько, сколько, как казалось, мне было достаточно. Едва трапеза завершилась, в сердце у меня стали тесниться величайшие скорби и сожаления, и всё это с памятованием о священных страстях[793], так что мне показалось, что по-человечески я, наверное, умерла. А потом ко мне пришла обычная речь с благодатью и с болями, а также слезами, которые продолжались до вечерней молитвы. И я подумала про себя, что речь вкупе со сладостной благодатью даровалась мне ради совершенного выздоровления и мощного восстановления от той хвори, которую я имела весь пост напролет. Ибо благость и милосердие Бога вполне познаются на мне, недостойной, уже по тому, что в этих мучениях я тем не менее смогла перенести время поста благодаря моим человеческим силам. В Великую субботу я сумела прочитать все дневные часы и всё, что я обычно вычитываю как молитву, за исключением моих Paternoster и заутрени, которые я каждый год должна была в эти три дня избегать по просьбам конвента и из-за запрета моего духовника. Когда я явилась к столу, у меня было отъято большое страдание, донимавшее меня постом при трапезе, между людей и во всех делах. Тем не менее я погрузилась в великую скорбь и печаль, поскольку поняла, что мне придется остаться здесь еще на один год. Но и великая радость посетила меня, потому что весь пост напролет у меня было великое страдание по воле Господа моего Иисуса Христа, во славу Его священных страстей. В самый день Пасхи я пошла на заутреню в хор, читала мои Paternoster, а днем приняла Господа нашего. И у меня не было отнято, чтобы я могла говорить и слушать о страстях нашего Господа. Мне также было на Пасху дано благостью Божией, что, когда в хоре воспели «Regina celi»[794][795], то я с изумлением услыхала сладостный голос, звучащий меж голосами сестер, и внимала ему с великой радостью и благодатью.

В пятницу же на пасхальной седмице мне снова было даровано обычное молчание; оно крепло во мне и длилось, как всегда, с ночи среды до воскресного дня. Молчание набрало такую силу, что продолжалось всякую неделю до воскресенья, когда я принимала Господа, начинаясь после вечерни и оставаясь до первого часа. Когда оно наваливалось на меня, то я встречала его с великим желанием, поскольку переносила его ради любви к Богу, а равно ради того чудесного дара, который мне в оном дается. Всю ночь напролет мне приходится подыматься в постели, я не нахожу себе места на ней и не чувствую утомления. И то, о чем я прежде писала[796], источается из меня вместе со сладостным именем Иисуса Христа. Сие продолжалось со мной вплоть до assumpcione[797] нашей Владычицы[798]. Покинув меня на X дней, молчание опять началось и длилось до дня Ангелов[799], пришедшегося на четверг. Я ввергла себя в верность нашего Господа, в Его святые страсти, в Его чудное младенчество. Мне было даровано принять нашего Господа, что я и сделала со многою благодатью. Тогда молчание отошло от меня на целых X дней.

Потом, в день святого Мартина[800], немощь была у меня отнята, чтобы мне вычитывать Paternoster. Я не читала их с Пасхи, кроме тех дней, когда не имела молчания, хотя и была так слаба, что все были уверены, я не сумею следовать в хор или трапезную за конвентом. В субботу, едва начался Адвент, я приняла нашего Господа вместе с сестрами, стяжав при этом великую благодать от присутствия Божия со многой сладостностью и удивительным здравием тела. Присутствием Божьим мне было дано, что я отправилась в хор, восхваляла там Бога и чувствовала выздоровление — до того явственно, что мне показалось, я сумею выполнить всё ради Божией славы. При чтении моих Paternoster мне также дается великая благодать и сладостность, всё больше и больше истинного постижения божественных дел. При всех неведомых мне дарованиях Божьих я не могу сама по себе произнести ни единой молитвы, кроме той, что сообщается внутрь меня огромной, сладостной, понуждающей силой, произносящей из меня словеса и прошения. Сие случается со сладкой, сокровенной радостью от подлинно божественной силы, из которой мне светит пречистая Божия истина в сердце и в душу, в ней же мной воспринимается и постигается всё. И сие происходит со мной во всех моих прошениях. Они сообщаются мне из Божией воли, приносятся мной за всех живых и умерших.

У меня был друг из благородных. Он пришел ко мне с просьбой о совете и помощи. Я же уразумела, что он нуждается в милосердии Божием, ибо знала, что он погряз во грехах. Я помолилась бы за него, да не сумела изречь ни единой просьбы. Включив его в молитву за всех согрешивших смертным грехом, хотела было его осенить крестным знамением, но не сумела поднять даже руки. Но благостью Бога мне было открыто, что Он его не желает оставить, но хочет мне указать на тяжкое состояние, в котором тот человек пребывает. Да и я его не оставила. Когда в следующее воскресенье я приняла нашего Господа, мне было даровано исполненное силы прошение о нем. Его я приняла от Бога с огромной радостью, как то было с душами, о чем я прежде писала. Прошение укрепляется благодатною силой милостивых дарований Иисуса Христа вкупе с истинным познанием великого милосердия Божия, как о том писала я раньше.

Иногда, когда мне хочется помолиться за какую-нибудь душу, я не могу этого сделать, ибо они кажутся мне настолько тяжелыми, что я их едва могу приподнять[801]. А потом они даются мне весело и легко — даются со сладким весельем, в котором я постигаю, что они принимаются от меня. Сие случается со мной в великой радости, я же ввергаюсь в сугубое изумление и ощущение небесного наслаждения. Ну, а впредь я не могу произнести за них ни единого прошения, если только не желаю им (принятым от меня Его милосердием и силой), чтобы они там, в чистой истине, наслаждались вместе с Его избранными друзьями Его божественным светом.

Как писала я раньше о младенчестве нашего Господа Иисуса Христа, оно у меня подле самого сердца, и всё больше и больше, и всяческим образом, как писала я прежде. Мне от младенчества Господа нашего Иисуса Христа непрестанно уделяется сладкая благодатная сила и дается неложный любовный ответ. На все мои вопрошания: как с великой любовью Он спустился с неба на землю и сколь малым вошел во утробу нашей Владычицы, Он дал мне ответ. Он сказал так: «Если бы ты приподняла Меня на иголке, то не смогла бы Меня увидать. А Я, между тем, имел все Мои члены. С великой радостью и любовью Я овладел ее сердцем. Великой, сладостной и избыточествующей благодатью проник в него и во все ее члены. Она носила Меня с ликованием и не знала какой-либо тяготы». Я спросила Его: «Возлюбленное Чадо мое, как она умудрилась стяжать сию великую благодать и вынести ее в человеческом теле?» Он отвечал: «Spiritus sanctus supervenit etc.». Мне захотелось услышать чего-нибудь о Его рождестве. Он в ответ сказал мне: «Я родился в совершенной чистоте без всякой боли. Рождество же Мое случилось столь чудесным образом, как о том сообщает Святое Писание и как того держится Церковь, матерь святого христианства». Он также поведал, что ночами страдал от лютых морозов. Я спросила: «Чадо мое, говорят, что Ты был совсем беден. Правда ли это?» Он отвечал: «Да, так и было. Но сему должно было свершиться на Мне ради спасения человеков». — «Чадо мое, а правда ли, что Иосиф пеленал Тебя в свои портки? Мне это было всегда неприятно». Он сказал: «Сей пеленал Меня в то, что у него оказывалось под рукой, ибо того, что Мне подобало, у него не было».

Еще же меня одолевало долгое время влечение к Его святому обрезанию и томление по нему — и всё из-за великой любви и смирения, каковые Он тогда выказал из любви к нам, и еще потому, что тогда нам было даровано сладчайшее и спасительное имя «Иисус», оно же есть веселие нашей души, крепость нашего сердца и подмога во всей нашей жизни. Ибо говорю сие в истине, она же есть Господь мой Иисус Христос, что без имени «Иисус», без Его священных страданий не может совершиться ничего доброго. Я имею полное доверие и совершенную веру, что тот, кто увлечется милостивой благостью Божией к этому имени, стяжает в нем чистую истину... Мой вопрос заключался в том, как было исполнено святое обрезание. Он сказал: «Иосиф поднял Меня, ибо Матерь Моя не могла сделать этого из-за скорби, каковую испытывала. Она горько рыдала, плакал и Я, ибо ощущал великую боль и потерял много крови. Когда всё закончилось, Матерь Моя с великой любовью взяла Меня на руки, дабы успокоить Меня». Спасение мое Иисус также поведал, что наша Владычица никогда не испытывала от Него чего-либо нечистого, хотя и Он был подвержен слабости и болезни в теле и членах, как прочие дети. Я вопрошала далее: не обращался ли Он к Своей Матери человеческими словесами еще до того, как сумел говорить? Он отвечал: «Отнюдь нет, лишь посредством восприятия сладостной благодати, истекавшей из Меня в нее»[802].

Item сказал Он: «Со сколь великой любовью и сильною верой искали Меня три царя! И они Меня обрели с немалой радостью, принесли Мне достойные дары, как внутренние, так и внешние»[803]. Я вопросила: «Господи Мой Иисусе, вцепился ли Ты кому-нибудь из них в волосы?» Он отвечал: «Да», я же продолжила: «Спасение мое, Иисусе, но куда подевались великие блага, какие Тебе были даны, раз Ты так обеднел?» Он в ответ: «Дольнее благо не имеет отношения к горнему благу — не для того Я сошел с небесе, чтобы пользоваться богатствами здесь на земле. Матерь Моя раздала всё беднякам».

Item я вопрошала, сумела ли наша Владычица лобызаниями и нежностями утолить все свои желания, обращенные на Него. Тогда поведал сладкий мой Иисус: «При всей своей любви она неизменно испытывала немалый ужас и страх по причине великой силы, какую стяжала от Меня и признавала во Мне». Он привел сие как пример, что, сколь бы сильного устремления к Его телу ни испытывала я или какое другое любящее сердце, нам надлежит при этом испытывать ужас и страх.

Item сказал Он: «Меня не познал ни один человек в чистой истине: ни Моего Божества, ни подлинного Моего человечества, за исключением Моей Матери и Иоанна Крестителя». Мне стало интересно узнать о господине моем святом Иоанне[804]. Мое возлюбленное Чадо Иисус изрек: «Моя Матерь и Иоанн были к оному приготовлены от материнского чрева, а возлюбленный Мой Иоанн испил сие и всосал вместе с благодатью из Моего сердца. Ему, впрочем, было даровано уразумение в святой день Пятидесятницы, когда он воспринял от Духа Святаго[805]. Да и господин Симеон был просвещен Моей божественной благодатью, когда принял Меня на руки свои и уразумел, что Я — тот самый свет, который просветит целый мир, а равно и то, каким образом ему предстоит завершить свои дни, что он и сказал Моей Матери»[806].

Но ничего в том же роде, ни чего-то другого, что вело бы к Его священным страстям, я записать не могу, хотя и могу выспрашивать у Него с таким горячим желанием и получать ответ от Него с такой великой любовью, что все Его священные страсти запечатлеваются у меня в глубине со сладостью и горестной болью, и я нередко плачу над Младенцем, когда Он мне повествует о них не менее достоверно, как о том толкуется в Священном Писании. Его страсти предстают предо мной столь явственно, как ничто остальное. Будь на то воля Божья, я бы написала о них с большей охотой, чем о чем-нибудь остальном, ибо Он мне о них немало рассказывал.

У меня нередко бывало великое желание узнать Божью волю относительно нестроения в христианстве. На сие мне было отвечено не что иное, как то, что его обусловили пороки и грехи человеков[807]. Еще мне было открыто, что если кто-нибудь из божественной любви, исполненной умиления и страха, воздержится от того, чтобы принять Его священное тело, то сие будет во благо; и если кто-либо примет его в неподдельной приязни и совершенном доверии, то и тому Он Себя сообщит в совершенной любви. Ибо лишь Он — подлинный и не знающий заблуждений испытатель Истины[808]. Также мне была охота узнать что-нибудь о том господине, который является причиной этого самого нестроения и который дан мне Богом прежде прочих людей[809]. И мне отвечал Иисус Христос, милое Чадо мое: «Никогда ни здесь, ни там не покину его, ибо сей имеет любовь ко Мне, каковая никому не известна, кроме Меня одного». Он также зачастую мне говорит, если я прошу Его за какого-нибудь человека или о каком-нибудь деле: «Кто тебе мил, тот мил и Мне. О чем ты помышляешь, о том помышляю и Я».

Item меня одолело желание разузнать что-нибудь о друге нашего Господа, дарованном мне Богом; сей обретался в телесном недуге. Тогда Иисус Христос, горячо мной любимый Младенец, изрек: «Сей угоден Мне[810]. Я его исцелил душою и плотью и многое замыслил о нем, что он исполнит во славу Мою, ибо Я избрал его для Себя, чтобы исполнить на нем Мою волю». Я также часто спрашивала о друзьях нашего Господа, которые известны мне. И Младенец ответил: «Сии угодны Мне по причине любви, какую питают ко Мне». Еще я вопрошаю о тех, кого особенным образом ношу в своей памяти и упоминаю в прошениях, и мне подается ответ, благостно и милосердно, иногда строго и резко, так что я ужасаюсь. Впрочем, все Его словеса таковы, что я умею в них разобрать милосердие. Зачастую меня одолевает желание разузнать что-нибудь о нашем конвенте. Тогда Он отвечает: «Если бы они Мне отдались, то и Я бы им охотно отдался».

Item еще же мне захотелось узнать что-нибудь о степенях [совершенства] святых и об их достоинстве. И сказал Иисус Христос, любезный Младенец: «Иоанн Креститель и Мой возлюбленный Иоанн, сии предо Мной в равной степени [совершенства]». Потом я хотела узнать, в самом ли деле святая Мария Магдалина и святой Петр[811] стяжали ту же награду, что девы. Он отвечал: «Да, ибо великая любовь их к этому привела», и поведал мне также о многих святых, в сколь великом достоинстве и совершенстве обретаются оные. Но особо меня интересовал святой Бернард, поскольку он пишет о созерцании Бога душой после сей жизни, по оставлении сей юдоли печалей[812]. Младенец ответил: «Что написал Бернард, то он написал в подлинной любви, будучи восхищен в Меня в столь великом и сладком веселье, что полагал, что всем людям в той же самой истине доступно для разумения то, что с ним приключилось, ибо Я и есть та чистая Истина, которая через него писала и говорила».

Item мне хотелось узнать о чистой сущности Божией и о деяниях Бога вовне во всяких творениях[813], а равно порядке, заведенном на небе. Но нежный младенец Иисус Христос мне благостно отвечал и поведал с сугубою благодатью: «Как может твое сердце принять, чего не может объять ни единое сердце и о чем не умеет поведать ни единый язык?»

Item у меня явилось страстное желание, чтобы Он побеседовал со мной человеческими и плотскими словесами. И тогда мне было в ответ: «Разве не слаще и не очевиднее то, что у тебя на сердце или в душе и что ты уразумеваешь в истине, нежели то, что говорят тебе на ухо?» Иногда я Ему говорила: «Возлюбленное Чадо мое Иисусе, даруешь ли мне завтра что-либо благое?» А Он отвечает: «Дам тебе особую благодать». И сего моя истина Иисус Христос никогда не нарушает; особенно сие со мною случается, если я собираюсь принять нашего Господа.

Со мной в этом году, когда я хотела принять нашего Господа, дважды происходило вот что. Едва я приходила к заутрене в хор и хотела читать мои Paternoster, у меня начиналась речь, о которой я многократно писала, причем с самой обильной благодатью и сладостью. Речь продолжалась долго, и мне должны были принести нашего Господа в светелку, где я обыкновенно молюсь. В ней я просидела до первого часа, не в силах о чем-либо молиться или что-либо делать. Но великая благодать и сладость у меня оставалась, как это со мною неизменно случается благодаря благости Божьей, когда мне сообщается речь.

Но особенно сильная благодать была мне дарована в день святого Августина[814]. Ко мне опять пришла речь, я же приняла нашего Господа. Великий благодатный дар, сообщаемый мне, заключался в том, что с тех самых пор я вовсе не чувствую в таинстве материи хлеба, но ощущаю лишь великую сладость и восхитительный вкус, с которым Он проникает мне в сердце и душу. Обнаженную истину, в которой Он нам сообщил Свою священную кровь и плоть, я восприняла таким образом, словно кровь и плоть присутствует предо мною, как будто я ее вижу телесно и вкушаю ее и пью ее совсем так, как нас наставляет тому святая христианская вера. Так она для меня вожделенней и гораздо желанней, нежели в материи хлеба, поскольку дарует мне могучую силу в истинно христианской вере. Я люблю принимать нашего Господа вместе с моим конвентом, ибо тогда я постоянно испытываю особую благодать[815].

А еще я не могу видеть, как какой-нибудь человек принимает нашего Господа, без того чтобы пожелать принять Его с ним. И когда я вижу какого-нибудь человека в болезни или другой какой-то печали, хочется мне, чтобы он принял нашего Господа, ибо кажется мне, что так ему будет подана помощь во всяких делах. Если я вижу, что какой-нибудь человек пребывает в тяжкой болезни, скорби, бесчестии, то хочу сама сие испытать в совершенной любви и Богу во славу. Мне кажется, что нет ничего настолько тяжелого, чтобы я не могла сего вытерпеть ради того, чтобы Он меня возлюбил. И у меня на глазах никогда не умирал ни один человек, чтобы я не захотела отправиться с ним в вечную радость. Мне было дано, что однажды я видела некоего человека лежащим на смертном одре и смогла помолиться о нем, сколько ни пыталась, только после того, как он исповедался. Одна из наших сестер призывала меня к тому, чтобы я помянула нашего основателя — его годовщину как раз отмечали[816] — и попросила Бога о нем. Я стала молиться со сладостной радостью, в которой мне было открыто, что Бог охотно слышит мои молитвы о нем, и молилась о нем весь год напролет с совершенным усердием, как только могла перед Богом при недостойном моем житии. В день святого Андрея[817] он в огромной радости был взят у меня. А какова бывает та радость, когда у меня берется душа, я не могу выразить словом, потому что радость сия мне сообщает несомненное познание сладкого упоения радостью вечной, а также могучий путь обнаженной, чистой истины. Души у меня принимаются в великие праздники либо в дни тех святых, которые им были особенно дороги. Временами мне также даруется, что за человека, прозябающего во грехах и пороках, к которому охотно бы проявила милосердие и снисходительность, я не могу помолиться, кроме как произнести такие слова: «Господи, помилуй всех грешников». Ну, а что за этим последует, я оставляю чистой истине Иисусу Христу.

После этого, в святой день Рождества, проснулась я в великой, сладостной благодати и встала. Весь этот день, да и во всё время праздников, Бог предстоял предо мной мощными дарами Своей благодати. Особенно в день Нового года явилось мне в сердце возвышенное струящееся имя «Иисус Христос» со сладостной силой и принуждало меня упоминать имя Иисуса Христа в моих Paternoster при каждом прошении. Пришла обычная речь, о которой я много писала, а в день моего господина святого Иоанна и октаву после него[818] я стяжала необычайную благодать и дары милосердия.

Item в purificatio[819] нашей Владычицы[820] сестры решили принять нашего Господа, однако позже, чем в прочее время. Я была этим весьма недовольна, ибо не имела благодати на то, чтобы в столь поздний час принимать нашего Господа. Тогда на помощь мне явился Своей сладостной благодатью наш верный Господь Иисус Христос, что послужило мне к вящей радости и веселью. Весь тот день я получала столь великую благодать, что на протяжении дня и даже до ночи оставалась без пищи. Но едва день миновал, радость моя смешалась со скорбью, ведь ко времени вечерней молитвы мной овладело молчание. Оно связало меня и продолжалось вплоть до заутрени, ибо мой любезный младенец Иисус Христос возвестил мне в тот праздник, что мне надлежит весьма пострадать, и я, да и все, кто окажется подле меня, будем думать, что близка моя смерть. Тогда я спросила, умру я или стану здорова. А Он сказал: «Сие предоставь Моей благостыне». И сие совершилось на мне. Едва оставили «Аллилуйя»[821], меня каждый день, ближе к полудню, стало посещать связанное молчание с сугубой скорбью и продолжаться вплоть до заутрени. В среду по окончании масленицы[822] я начала вновь принимать пищу с великою скорбью, как писала прежде об этом. К тому же всякий день после заутрени я читала мои Paternoster. Начиная с заутрени и до полудня мои силы были словно рассеяны, так что мне нередко казалось, что моя жизнь близится к завершению. Но всё же помощью Божией я смогла исполнять все молитвы и выдерживать пост. После полудня ко мне опять возвращалось скованное молчание с великой скорбью и болью. Оно продолжалось в течение всего постного времени.

Как-то в среду, после Letare[823], я отправилась на заутреню в хор и услышала, как поют антифон к «Benedictus»[824][825]. Страсти Господа моего столь глубоко пронзили мне сердце, что я принялась восклицать — то до шести, а то до семи раз, — и это продолжалось до кануна Пальмового воскресенья[826]. Из-за криков я так охрипла, что у меня совсем пропал голос, и хотя сие мне доставляло страдание, но я воспринимала всё с радостью. (В какой любви Он мне сие сообщил, о том я еще напишу.) Оная хриплость была у меня отнята дня через три. По окончании криков ко мне стала потихоньку возвращаться обычная речь со сладостной силой. В это время я не могла ни молиться, ни читать дневные часы и не умела направлять мое созерцание и мои помыслы на страсти нашего Господа. Однако имя «Иисус Христос» давалось мне с силой, и я его усердно выкрикивала в сладком упоении сердца. Поскольку я не умела предаться ни помыслам о страстях моего Бога, ни созерцаниям оных страстей, то вверглась с именем Иисуса Христа [на устах] в эти самые страсти и повторяла по пяти раз пяти знакам любви: «Иисусе Христе, мой сердечно Любимый, смилуйся надо мною! Иисусе Христе, пречистая истина, научи меня истине! Иисусе Христе, сладостная любовь, наставь меня и в любви! Иисусе Христе, бездонное милосердие, поспеши мне на подмогу!» — и говорила много других слов, похожих на эти. А еще Божией благостыней мне был указан надежнейший путь к вечной жизни: как вовсе без боязни и страха отправиться в смерть, словно в постель. Такую силу я обретала в божественном доверии к милосердию Божию и столь сладостное стремление войти в вечную радость! Уже в понедельник после Пальмового воскресенья я снова могла вычитывать мои часы и молитвы, впрочем, ничего кроме Paternoster и «Ave Maria». Сии я еще могла прочитать в первой половине дня, но после полудня снова лежала в скованном молчании вплоть до заутрени.

В это самое время мне дано было во сне и привиделось, что я вошла в хор и [встала] на то место, где обыкновенно молюсь. Там я увидала красиво разрисованную дощечку, и на ней не было ничего, кроме любящей души, лежащей в болезни. И мне открылось по милосердию Божию, что сие — моя душа. В это время мне опять-таки было дано: вот я явилась в то же самое место и нашла там Чадо мое Иисуса. А Он смеется и говорит: «Ну что, не случилось ли того, о чем Я тебе говорил?» И вдруг Младенец заплакал. Сие уразумела я так, что мне по-человечески еще немало предстоит пострадать. Как-то ночью, некоторое время спустя, предо мной предстал человек, весьма древний годами, совсем сморщенный из-за возраста, безобразный, едва ли достигший размером небольшого дитяти, и поблагодарил меня за то, что я сотворила ему доброго. Тогда-то я уразумела, что это была одна душа, которая была дана мне, наш основатель. Он был взят у меня в день святого Андрея, как я писала о том.

Item тогда же я узрела во сне, что стул мой, в коем я обыкновенно молюсь, просветило насквозь яркое солнце.

Item в это самое время явился мой брат, который есть у меня в мире том, и принес мне целое человеческое тело, запеленатое в белую плащаницу. Когда я приоткрыла его, то оно оказалось телом некоего распятого мужа. И я поняла, что то было священное тело нашего Господа.

Опять-таки в среду, перед Днем отпущения[827], ко мне пришли громкие крики, сильнее, нежели прежде. Ужасные удары стучались мне в сердце, чего раньше со мною никогда не бывало. В самый День отпущения, во время первого сна, мной овладела страшная скорбь и источающее горечь страдание, как изнутри, так и извне, отчего из меня ушла всякая сила и сокровенная радость. Сперва я подумала, что от Псалтири мне полегчает, как и в прошлые годы. Однако от ее чтения мне из-за горестной скорби стало так скверно, что о том нельзя написать, ибо сие не ведомо никому, разве что Господу моему Иисусу Христу и тому, кто сие пережил. В этой скорби я отправилась на службу. Тут ко мне пришли громкие крики с такими сильными болями, что они превышали меру людей. И при каждом крике я думала, что жизнь моя завершилась. Да и все бывшие подле меня полагали, что я умираю — такой силы удары били мне в сердце. И я пролежала весь день в великой болезни.

В канун же Пасхи, когда читали час первый, мне в сердце проникла сугубая радость со сладчайшим именем Иисуса, коим я укрепилась изнутри и снаружи. Целый день напролет я могла предаваться молитве, исповедоваться, принимать пищу, как и в прочее время, чего в другие постные дни не могла, и имела великую радость по причине того, что так усердно в свое время отстрадала страдание. Но меня не покидала изнурительная печаль, горестная скорбь от того, что осталась я здесь. В день светлой Пасхи я пошла с великой радостью на заутреню в хор, читала Paternoster, приняла нашего Господа. Всю эту неделю у меня было отнято всякое страдание, и мне было хорошо внутри и снаружи. Ибо ведомо истине моей Иисусу, что нередко настает время и час, когда мне подается сладкая радость столь сильным утешением божественной благодати, что я даже не могу о том ни написать, ни сказать, потому что сего не дано уразуметь никому, кроме единого Бога и того, кто сие испытал, как о том достаточно написано прежде. Затем, в четверг по Пасхальной седмице, всякий раз со среды и до воскресенья, ко мне вновь стало приходить скованное молчание, каждый день после вечерней трапезы, так что я едва подымалась из-за стола. Сие длилось две недели, со среды до воскресенья, а позже каждый день, исключая разве что дни, когда я собиралась принять нашего Господа. Будучи на мессе, я задумывала наперед: если Он мне пожелает помочь, то я приму Его завтра. А Он меня от сего не удерживал, и мне часто было в ответ: «Если ты жаждешь Меня, то и Я жажду тебя». В Своем милосердии подал мне Господь наш великую охоту к Своему телу и неизменно дает ее, когда я Его принимаю. Мое же стремление заключается в том, чтобы принимать Его с незапятнанной душой, с чистым сердцем и при подлинно христианском житии и чтобы Он мне оное даровал в Своей благостыне. К тому же Он Сам должен быть помощником мне, дабы на мне то несомненно исполнилось. Мое обыкновение в том, что я охотно принимаю нашего Господа всякое воскресенье. Если же сие по какой-то причине приходилось делать в субботу, то воскресенье приносило с собой связанное молчание, которое случалось в прочие дни. На Троицу молчание покинуло меня на три дня. И в октаву assumptionis[828] нашей Владычицы[829] вновь на три дня. И в exaltatione sancte crucis[830][831] опять на три дня. Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что у меня против молчания не было ни помыслов, ни желаний, и я не просила в молитвах [избавить меня от него], как бы сильно оно ни донимало меня. Если молчание приходило, то я начинала молиться, чтобы в великом страдании Бог пришел мне на помощь, и должна была говорить: «Господи, твори всё, что захочешь, только не оставляй меня никогда». Раз как-то ночью мне было сказано в связанном молчании с великой сладостью и благодатью: «Никому не ведомо, что принуждает тебя, лишь Тот, Кто любит сердце твое». Сии слова я долго взвешивала так да сяк, а затем у меня явилась обычная речь.

Item: «Я — Супруг души твоей, и Крепость сердца твоего, и верный Помощник во всей твоей жизни, и милосердный Податель тебе всей Моей сладостной благодати», как я о том писала и раньше[832]. Сие продолжалось со мной вплоть до ночи на четверг перед Адвентом. Впоследствии меня это оставило вовсе с великой отрадой и со сладостной благодатью, как обычно бывает со мной всякий Адвент по благости Божией.

Item всё, что я написала, так явно предстало передо мной, словно кто-нибудь хотел сие написать от меня и из меня, и сие с такою же внутренней благодатью, как было в то время, когда мне это давалось, да с таким обилием чувств и слов, что я едва успевала записывать одно за другим[833].

Item после этого, в Адвент, мне была благодать, как и в любой другой Адвент, так что я могла послужить Богу на всяком месте со всяким весельем и всякой радостью. Я получала особенную благодать от всего, что бы ни делала, и великую легкость тела, так что каждую ночь укладывалась в подлинном ликовании Божием, чтобы потом в подлинном ликовании подниматься — в сладостном наслаждении от того, что мне предстояло послужить Богу. Я вычитывала в истинно сладостной благодати мои Paternoster, как и другие службы нашему Господу. Также во все дни Адвента я ходила к одной страждущей, болящей сестре, словно навещая нашего любезного Господа. Это у меня в помыслах и намерениях, когда я хожу к какому-нибудь доброму человеку, получаю от сего немалую благодать в сердце и беседую с ним. Если я вижу его в великом страдании, то во мне подымается великая радость, ибо в этом вижу приготовление к вечному блаженству, а также то, что он приближается к вечной жизни. И тогда я охотно посылаю ему то, что у меня есть, или то, чего хочется мне, чтобы он поел, посылаю в любви с пожеланием ему исцелиться душою и телом.

Item в святой день Рождества перед заутреней, мне в сердце, когда я лежала в постели, вошла весьма великая благодать. И в ней мне было открыто, что настал час, когда родился наш Господь, как мне сообщалось и раньше в это самое время. Едва зазвонили к заутрене, я поднялась в сугубой благодати и сладостной радости и пожелала от всего сердца, чтобы ко мне пришла речь, каковой я могла бы пожелать моему конвенту доброго года. Вычитав заутреню, я отправилась в хор к моему стулу. Мне явилась благодатная сила во всяческой сладости именем Иисуса Христа, и в ней я прочитала мой Paternoster с усердными прошениями. Во благодати я оставалась заутреню и всю мессу Христову. А по окончании мессы приняла нашего Господа с великою благодатью. Мне дали две гостии. Я ужаснулась сему, лишь одну из них смогла проглотить, а другая оставалась у меня под губой, и я ее не могла съесть. Я дала священнику знак. Сей взял ее у меня изо рта и отдал одной из сестер, которая желала принять со мной Бога. Когда же я пошла к моему стулу, ко мне вернулась обычная речь. После речи я опять принялась за мой Paternoster — с того самого места, где вынуждена была его прервать. С тех пор у меня это случалось только однажды, ибо после речи я обыкновенно не могу молиться. Так-то и провела я тот день и всё время праздника, особенно день святого Иоанна[834], с благодатью, превосходящей всякую меру, и сладостной радостью. А ближе к ночи после Нового года я ощутила печаль. Сия умножалась во мне и овладевала мною всё крепче и крепче, и на сердце мне стало как какому-нибудь человеку, который погружается в неведомую ему скорбь. Время от времени сладчайшее имя «Иисус Христос» остается для меня настолько закрытым, что я о нем не могу ни помыслить сердцем, ни произнести его устами. Когда Он пожелает, у меня это проходит с именем Иисуса либо Его неложными обетованиями, которые Он дает мне. Но что никогда не исчезает из моего сердца, так это то, что я могу думать: «Живу ли я — живу для Господа, умираю ли — умираю для Господа», как я писала и прежде[835].

Item в это время одна из наших сестер лежала при смерти. Сия усердно служила Богу в скорби и в бедности, и поскольку уже четвертый день лежала без пищи, то я приступила к ней и сказала, что всё [довольно] заметила: она желает прежде меня отправиться к нашему Богу. Тут она хлопнула в ладоши от радости и разразилась смехом, так что ее можно было услышать во всей комнате. К ней обратилась одна из сестер: «Ты поступаешь как человек, который идет со свадьбы». Я же сказала: «Ты поступаешь как человек, который уходит на свадьбу». А она рассмеялась, и так громко да искренне, что я поняла: Бог явил ей особую благодать. Так оно и было, как объяснила она. Я засмеялась из-за того же, что и она, и так развеселилась, что в ту ночь долго не могла заснуть от искреннего веселья моего сердца и из-за вечной радости там, куда она собралась.

А еще до этого, летом, случилась история, достойная сожаления. Одна жена из деревни Мединген пришла, по наущению лукавого недруга, а также вследствие извращенности ее христианского сердца, в одну из наших церквей, где наша Владычица особенно милостива; место называется Штеттен. Она взяла две неосвященные облатки из ларца и отнесла свою добычу в город, лежащий неподалеку от нашей обители. Сей называется Лауинген[836]. Там она предложила каким-то жидам купить эти облатки или взять их в залог и дать ей взаймы несколько пфеннигов. Это заметила одна жена-христианка, и, хотя еврей не захотел ничего давать за облатки, она пожаловалась на ту жену в суд, и тот постановил ее схватить. Когда жена была приговорена к смерти, у нее из чрева прежде вырезали ребенка: он был крещен, а она сожжена. Посему я была в великой печали из-за бесчестия, нанесенного Богу, да так, что даже не могла смотреть из окна, подле которого молилась, в сторону города, где такое случилось. Всё лето я не могла ни слышать, ни говорить об этом деле. И не могла терпеть, если кто-то жалел сию женщину, ибо думала, что тот, чьего милого друга так обесчестили, не может сочувствовать тому человеку, кто его обесчестил. Сколько бы ни старалась, я не могла за нее заступиться пред Богом.

Вот причины молчания, в котором у меня со властью отнимается речь. Первая: когда я хочу говорить о Боге или слушать, как о Нем говорят, сие столь сладостно касается моего сокровенного в сердце и улавливает и связывает меня так крепко, что я не могу говорить. Другая: когда мне хотелось бы поговорить о Господе нашем, однако я опасаюсь того, что мне на это ответят, заговорив при мне и ко мне о чем-то таком, чего я не смогу вытерпеть. Сие — святые страсти нашего Господа, о которых я долгое время ничего не могу говорить или слышать, ибо мне становится удивительно скверно. Поэтому страх меня принуждает к молчанию. Третья: священные деяния любви, а особенно мучительные, любезные страсти моего от всего сердца любимого Господа. Страсти связуют меня, охватывают сердечными болями и неизреченной любовью, в каковой предпринимались ради нас, так что я о них не могу говорить. Четвертая: если я берусь рассуждать или возражать — а это не нужно и ни к чему, — то что-то изнутри властно заставляет меня замолчать, так что я о том больше не могу говорить. Ибо Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что мне мерзко и меня раздражает говорить и слушать всё то, что не от Иисуса Христа.

Item я вошла в то время, когда прекращают петь «Аллилуйя»[837], и ко мне начало являться связанное молчание, всякий раз в полдень с сильными болями, и держаться до утра, когда служат заутреню. Для меня нестерпимо, если одна рука у меня лежит на другой, если я не могу открыть глаз, что мои зубы стиснуты, и когда я не могу сжать ладони в кулак. Руки у меня растопыриваются, а спина искривляется, и я не могу распрямиться, не умею двинуть ногами, не терплю никакого прикосновения к голове, рукам и ступням. И если приходится подавать знаки головой либо руками, мне становится скверно, как бы мал ни был сей знак. Когда все принялись праздновать масленицу, ко мне снова вернулось великое страдание с толчками при трапезе. Оно продолжается до кануна Пасхи вместе с другими страданиями, как и прошлым постом, как написано ранее[838]. А что со мною случилось особого, то было в воскресенье Letare[839], едва ранним утром я приняла нашего Господа. Мне была послана великая скорбь о моем житии и невзгодах. Я была втянута сильной любовью в священные страсти Господа моего Иисуса Христа. В эти-то страсти я заключила себя и всё неведомое мне страдание, лежащее на сердце у меня[840], во многих слезах. В них я восприняла великое страдание, продолжавшееся у меня до Пасхи, и уразумела его — восприняла в подлинном боголюбии и желала претерпеть его добровольно в Божией любви, требуя от милосердия Божия, чтобы Он в нем со мной пребывал. И я оставалась в страдании всё утро за чтением моих Paternoster и в течение мессы.

Item в понедельник утром, ближе к заутрене, я чувствовала себя весьма нездоровой, не смогла прийти в хор и не сумела прочитать мои Paternoster. Мое сердце пронзала ужасная скорбь, и я не сумела произнести ни единой молитвы. В скорби мне в сердце явился Иисус Христос со сладостной силой, на том и прошла у меня сия скорбь и пришла обычная речь. Едва речь улеглась, прекратились и боли. Я с великой радостью могла предаться молитве, однако не читать мои Paternoster, и продолжала быть хворой. А после, во вторник, со мной случилось то же, что в понедельник, разве что я сделалась до того больной после речи, что у меня не было сил для молитвы, как за день до того. Я отчетливо чувствовала, что ко мне вот-вот придет великая скорбь, то есть сильные крики.

Item в среду между обоими звонами, каковыми призывают к заутрене, я вошла в свою светелку и приступила к утренней службе. Ко мне явились громкие крики и продолжались долгое время. Восклицанья «Увы!», «Увы!» стали столь громки, что слышались повсюду в монастыре, на дворе. Своею собственной силой я не сумела бы так громко кричать, если бы меня даже собирались прикончить. Крики повторялись до ночи целых семь раз, а из-за сильных ударов, неистово толкавших меня в самое сердце, меня должны были удерживать изо всех сил три жены: одна под сердцем по левую сторону, другая сзади с той же стороны. Обе утверждают, что должны были надавливать изо всех сил навстречу друг другу. Потом они ощутили под своими ладонями, что внутри [у меня], а не где-то еще, ворочается нечто живое[841]. А третья жена придерживает мне время от времени голову. Порой я сего не могу вытерпеть. Между тем во мне раздаются сильные удары, они взламывают меня изнутри, и тело мое опухает так сильно, как будто у женщины, тяжело идущей с ребенком. Этот отек достигает у меня снизу лица и проникает в ладони. Я утрачиваю над ладонями власть и не могу их согнуть. Криков же бывает временами до сотни, а то до XL и С либо CL, порой до CCL или даже немного больше того, иногда до двух сотен. А после каждого крика в ту же среду приходит долгая речь, о которой я немало писала. Сия является мне в такой сладкой радости со сладостным именем Иисуса Христа, что я не припомню, была ли у меня когда-нибудь боль. А потом я начинаю властвовать над всеми членами и распрямляюсь сама, без посторонней помощи. Тогда могу говорить мощно с великою радостью, а равно и петь. И всё сие даруется мне моим Богом и моим Господом в той Истине, коей Он является Сам, а от себя я не могу изречь ни единого слова, как глаголет Павел: «An experimentum quaeritis eius, qui loquitur in me Cristus?»[842][843] По окончании речи я падаю, и у меня смыкаются очи и уста. Я вынуждена замолчать, как то случалось и прежде, так что не могу даже произнести «Иисусе Христе», хотя и могу лелеять Его в сердце моем. Четырнадцать дней в этом году, как и в прошлом, я замечаю, что до полудня способна называть Его в своем сердце, кроме слов уст, до тысячи раз, безо всяких других помыслов. А вот после полудня ощущаю себя внутри более связанной и не имею имени Иисусова столь крепко, как до того.

Item в четверг после этого, перед самой заутреней, ко мне снова возвратились громкие крики — до полудня целых шесть раз — и столь же часто долгая речь тем же образом, как я писала про среду[844]. До вечерней молитвы приходило по одному крику да по две речи; и потом во время первого сна опять один громкий крик да четыре речи; и затем уже ближе к полуночи однажды громкие крики да двукратная речь. А при криках ко мне явилась столь предивная хрипота, что, не знаю уж как, голос истаивал в сердце и не мог раздаться вовне в полную силу. Сие для меня тяжелей, чем другое страдание. К тому же у меня отымается всякая сокровенная радость. Временами хрипота меня покидает, и я могу громко кричать. В такие мгновения мне кажется, что меня не обессилит никакое страдание, ибо боль с [ее] неистовыми ударами, заключенными при хрипоте в сердце, вырывается наружу громкими воплями. Не иначе бывает с огнем. Если [к примеру] какой-нибудь дом пламенеет внутри, то огонь мечется необузданно; но стоит огню прорваться сквозь крышу и воспламениться в полную силу, то изнутри он притихает и уже не столь необуздан. И когда молодое вино держат закрытым в бочонке, оно неистовствует и ярится. Но если затычку извлечь, чтобы вино выдыхалось, то оно осядет в бочонке. Точно так же бывает со мной в зависимости от того, застревают ли крики в сердце или исторгаются наружу. Ибо, говоря по правде, ни то, ни другое не в моей власти.

Тогда же мне было даровано, что, прежде чем унимались крики, у меня сперва на устах ощущалась некая сладостность. А потом, на следующей неделе было дано, что если крики искали исторгнуться из уст и из сердца, то прежде криков в уста входил сладостный вкус. Сия сладость держалась до тех пор, пока продолжались крики, а потом при речи эта самая сладостность во мне умножалась; hic nota: «De ore prudentis mel etc.»[845], et iterum: «Favus distillans etc.»[846][847].

А что за причина сих криков, и хрипоты, и отъятия всякой внутренней радости, то я сие хорошо разумею и вполне представляю себе, хотя и не умею о том говорить из-за крепкой силы, обильной благодати, огромной любви и сверхсладостной радости, ею же с великою властью мой Господь [меня] охватил, повязал, уловил и втянул, так что уста, воистину — а Истина-то и есть мой Господь Иисус Христос, — не умеют о том рассказать, разве что их раскроет Тот, кто отворил уста у Захарии[848]. И из-за того, что я об этом охотно поговорила бы, но не умею этого сделать, мне становится горько, до того даже, что начинает казаться, что я тяжко больна. В сердце ощущается особая скорбь, и я часто лежу, не в силах уснуть, а потом говорю — сие мне даруется в той самой любви, в какой вечный Отец даровал сие Своему единородному Сыну и в какой Сын сие воспринял и претерпел за всех человеков, а еще, что в этом и этим Бог исполняет все мои самые страстные пожелания, чего я могла бы добиться в сем времени с помощью Его благодати. К этому я прибавляю в Истине — а она и есть мой Иисус Христос, — что мне сие подается Его благостыней, и Он этим путем и таким чудным образом осуществляет на мне и во мне самые великие, крепкие из деяний, какие только творит по Своей любви с человеком в этом времени и во всём этом мире. Hic nota: «Heli heli lamah etc.»[849][850], «Laboravi damans, rauce facte etc.»[851][852]. Experientiam horum in Christo pro modulo suo experta est sicut aliquis hominum nunc viventium et tunc petivit gemens et flens hec verba ex profunda humilitate scribi[853][854]. Да хранит сие во мне по Своему милосердию Господь мой Иисус Христос: к Своей вечной славе и Своей вящей хвале, ибо аз — недостойная восприемница всей Его божественной благодати! И да сохраняет во мне Его святая благая премудрость деяния Его милосердия!

После этого в пятницу, от заутрени до вечерней молитвы, ко мне десять раз приходили громкие крики. Я так занемогла уже после первого, что у меня не было речи, в отличие от того, как со мной прежде случалось по завершении криков. Впрочем, после других криков речь всякий раз приходила. В речи я возвращалась в себя, ибо при всяком крике мне было так скверно, что я, как и все бывшие подле меня, думала, что жизнь моя висит на волоске. По окончании вечерней молитвы [снова] явились громогласные крики: с сугубой скорбью, обильным плачем, великим страданием — пришли от великих и горьких страстей Господа моего. Сии мощно проникали мне в самое сердце и в нем оставались, не исторгаясь вкупе с привычною речью, так что мне сделалось скверно сверх всякой меры. Это продолжалось так долго, что сестры, столпившиеся подле меня, разуверились и отчаялись в моей жизни, как сказали мне позже. В этих-то криках ко мне пришла хриплость — и тем мучительным образом, как написано прежде[855]. В эту ночь, перед самой заутреней, ввел меня мой Господь Иисус Христос в столь полную и неизреченно скорбную оставленность[856], словно всю мою жизнь я вовсе не имела благодати нашего Господа. Я целиком утратила доверие к Его милосердию. Какое я когда-либо стяжала, то было у меня полностью отнято. Истинная же христианская вера, которая неизменно пребывает во мне, потемнела и замутилась. Однако что заставляет страдать больше всего пережитого ранее и что приносит скорбь, большую горестных мук всякой смерти, было то, что я, вопреки всей моей воле, впала в сомнение и принялась взвешивать, было ли то, что во мне действовало, Им Самим и Его делами или же нет. Впрочем, во мне осталось и то, что я хотела сие вынести ради Него добровольно и терпеливо, и мне казалось, что так по правде и следует поступать. В этом хотении я обрела сокровенное и бездонное смирение, из сей глубины воззвала к Господу и возжелала от Его милосердия, которое Он мне столь любезно оказывал прежде, чтобы, если то был Он и Его деяния, Он мне на то указал несомненным знамением. Так как Дух Его дает свидетельство нашему духу в том, что мы суть Божии дети, то вот Господь мой благ, милосерд, не умеет противиться желаниям нищих и полных смирения. По завершении заутрени Он явился как друг (nota[857], сие было в субботу) и оказал мне верность и помощь, ибо такова естественная добродетель Господа моего: кому Он посылает боль и страдание, того Он и радует, и кого огорчает, того веселит. Он даровал мне сладчайшую радость в Своих священных страстях, а вместе с нею величайшую боль и величайшую скорбь, которой не может в этом времени уподобиться никакое страдание. Его страсти в моем восприятии столь явно стояли передо мной, словно случились в этот день у меня на глазах! Из-за Божией мощи, действовавшей во мне, я должна была разразиться — самым жалобным способом, голосом, исполненным скорби, со многими слезами — такими словами: «Увы, Господи мой Иисусе Христе! Увы, Господи мой Иисусе Христе!» Я повторяла сие длительное время и весьма часто, ибо была вынуждена делать не другое, но именно это — из-за сердечной скорби, настолько великой, что мне предстояло вот-вот умереть. И это привело бы к неминуемой смерти, если бы Бог от меня того захотел. Наконец меня покинуло всё со сладостной благодатью. А в ней мне было явлено, и я узнала воистину без какого-либо сомнения, что только Он и был Тем, Кто творил деяния Своего милосердия, как и раньше я добивалась в страдании, чтобы Он мне удостоверил сие. Я так исполнилась божественной благодати и радости, насколько полно пребывала до этого в скорбной оставленности. И в этой-то сладостной благодати мне была сообщена сугубая охота и потребность в теле Господнем. Едва я его приняла, то вернулась привычная речь с великой благодатью, и в речи я обрела великую и сладкую силу. Затем в субботу ко мне явились громкие и частые крики, так что навещавшие меня Бога ради и по своей добродетели не могли их сосчитать. После криков ко мне порой возвращалась речь, а порой нет. Оставаясь в болезни, я возносила прошения к Богу, чтобы если я уже не могу послужить Господу моему по христианскому чину, то пусть Он пошлет мне хотя бы страдание, и настолько тяжелое, чтобы его хватило вместо всей другой службы. Но в то же самое время я жаждала с немалым усердием выйти из сей юдоли страданий к моему Господу, и Господь мой Иисус Христос внял моему пожеланию. По окончании вечерней молитвы Он дал мне в Своих страстях настолько сильную боль, что она крепко-накрепко запечатлелась в сердце моем, и ко мне беспрерывно, всё снова и снова, возвращались громкие крики всю ночь напролет до самой заутрени. Иногда я умолкала [и молчала] столько, сколько длится чтение одного «De profundis»[858][859]. А потом крики приходили опять с хрипотой, как написано выше. За жизнь свою я дала бы немного, поскольку считала, что она скоро закончится. И по этой причине мною овладевало великое желание, полное радости.

Сия невыносимо тяжкая скорбь в горестных болях продолжалась у меня в воскресенье Judica[860] и затем целую неделю до пятницы, да так, что страдание и крики возвращались ко мне то громкими и нечеловечески сильными, то обычными с хрипотцой, днем и ночью, по крайней мере, целых VII раз, а часто и больше того, тем образом, как я прежде указала и описала. Посему упомяну теперь кратко об этом. Да и речь приходила нередко ко мне, иногда же не приходила совсем. А с пятницы до воскресенья Domine ne longe[861][862] улеглись крики и прочее. Я лежала в полном бессилии и внешне в глубоком молчании, так что даже не могла помолиться, однако внутренне, в сугубой радости и сладком веселье, сохраняла в сердце моем имя Иисуса Христа, будучи настолько сильно обременена им и уловлена, что не хотела никого терпеть возле себя и ужасалась, когда ко мне подходили. И это всё из-за крепких деяний Господа моего Иисуса Христа в душе моей. Ибо если я могу стяжать сие имя, то у меня ни в чем не имеется недостатка. Но если оно закрывается от меня, то я бедна, скорбна и лишена всякой радости. Воистину, я разумею сие так: сладостное имя «Иисус Христос» имеет особое место в сердце моем. И Он его Сам приуготовляет во мне Своей благодатью, когда милосердно запечатлевается в сокровенном моего сердца даже до II раз, насколько я понимаю: особенным образом и в обновленной благодати сокровенного прикосновения. Если я ложусь на это самое место или касаюсь рукой, кладу на него что-нибудь либо надавливаю, то чувствую сладкую благодать, которая проходит у меня через все члены и с такой силой вторгается в сердце, что я едва могу перевести дух; и сладостный вкус подымается у меня через горло в уста. Впервые со мной такое случилось как-то на Пасху. Я как раз приняла Его священное тело и отошла от алтаря, хотя до этого мне было весьма больно и скорбно. Другой раз такое случилось со мной в одну пятницу, когда я шла от могил в хор. Уже стоя у входа во храм, я ощущала сладкий запах, которым, как казалось, был наполнен весь хор. Тем самым мне в сердце было впечатлено сладостное имя Иисуса Христа. Оно заполнило его могучей силой и властно заняло в нем свое место. От богатой полноты его изобильной благодати я восприняла дивную, пронизывающую и сладостно истаивающую силу во всех моих членах. В третий раз оно мне было дано после заутрени перед самым принятием тела нашего Господа, снова с весьма сильной сладостью и новым прикосновением сокровенной благодати. В этом имени мне сообщается множество новых даяний, из него я могу многое уразуметь, говорить и писать о том, чего я прежде не знала, как я об этом уже сообщала. А особо мне было даровано обновленное уразумение истины, когда я примечаю, если передо мной глаголют неправду. На это у меня не находится другого ответа, кроме как несколько раз повторить: «Полагаю, это неправда». Временами я примечаю, что люди в сердце своем думают о том или ином деле вовсе не то, о чем говорят словеса из их уст. Тогда мой ответ относится к этому мнению, а не к их словесам. Но если я от кого-нибудь слышу правдивое слово, то ощущаю в сердце сладкую силу истины, словно бы вижу великое, благочестивое дело, сделанное человеком. Четвертый раз сие имя давалось мне после сильного томления, испытанного мной по тому, чтобы Бог совершил любовный прорыв[863] в мое сердце. Тогда-то Он сделал, как написано выше, чтобы сей прорыв я испытала во сне. И у меня было отнято сердце — как случалось и прежде, когда имя «Иисус Христос» было мощно запечатлено в моем сердце новой благодатью и с наисладчайшим восприятием Его присутствия, которое открывалось в этом имени[864] и которое я затем долго чувствовала, будучи не в силах думать о чем-либо другом, что я до того видела или слышала. Ибо и о сновидении я не пишу ничего, кроме того, о чем потом вспоминаю с великой благодатью в течение долгого времени. В оных четырех дарованиях мне сообщены именем Иисуса желания, о которых я писала, а также прошения, которые я произношу при чтении моих Paternoster. Сии четыре запечатления[865] имени Иисуса Христа мне были даны одно за другим в течение всего одного года с лишком.

В Пальмовое воскресенье[866] ко мне трижды приходили крики и речь перед трапезой. Но особая скорбь и печаль посетила меня во время чтения страстей, и это при том, что я даже не знала, что их читали в тот час. В среду крики и речь вернулись опять с болями сильнее, чем прежде, и вновь при чтении страстей. А когда в Великий четверг я принимала нашего Господа, то увидала в сосуде так много гостий — ибо конвент еще не приобщался нашему Господу, — что почувствовала величайшую благодать, в каковой мне пришла долгая речь со сладостной радостью. Потом, вспоминая о том, что увидела, я ощутила новую сладость, и во мне обнаружился новый способ ведения речи — при затворенных устах, посредством сокровенных словес, каковые никто, за исключением меня, не разумел и не замечал. Такие словеса порождали у меня сладкий, бесформенный голос в устах. Nota: «Ego vox clamantis in deserto etc.»[867][868], iterum: «Fac me audire vocem tuam, vox tua dulcis etc.»[869][870]. И позже сие часто случалось со мною в этом году. Тогда уста у меня затворяются с силой, так что я не смогла бы изречь ни единого слова, если даже стала бы умирать. Сия сокровенная речь, о которой я много писала, проходит у меня с тою же радостной легкостью в сердце, с какой и возникла — тем самым образом, как полногласные звуки мастерской игры на струнах начинаются сладостным предзвучием и завершаются сладостным послезвучием. В такие-то мгновения я вкушаю надмирную сладость. Если бы не было иного Царства Небесного, то мне, кажется, хватило бы и такого, и никакое творение не сумело бы разлучить меня с Богом даже на волосок. Когда я после этого заснула, меня разбудило любезное страдание Господа моего внезапным выстрелом (saggita acuta[871]) Его любовного луча, [проникшего] в мое сердце с великой болью. Благодаря Его благодати я уяснила мыслями и чувством, что настал тот самый час, в который страдание возлюбленного Господа моего началось с моления на [Масленичной] горе, когда Он покрылся кровавым потом[872]. Нечто подобное мне было дано год назад тем же образом и в то же самое время. Впрочем, и за четырнадцать дней до этого я ощущала Его в моем сердце с немалою болью в этот же час, ничего не зная о часе, хотя и полагая, что он наступил. Что касается подлинного знания, то оно мне было дано в другой раз — в тот час, о котором я только что написала. Сие произошло тем же образом, как в чувственном знании[873] мне был сообщен в сладостной радости час Его рождения по человечеству на Рождество, как я писала об этом прежде[874]. Этот час я и раньше узнавала нередко еще до того, как мое чувство угадывало и определяло, что он наступил. Восстав ото сна, я сперва ужасаюсь от великой благодати и неизреченной радости, каковую сердце мое в сей час ощущает.

Item после заутрени Страстной пятницы ко мне приходили те же громкие крики и речь три раза до службы. Во время богослужения громкие крики повторялись вместе с горькой жалобой после них. То и дело я произносила в тоскливом страдании и великом плаче: «Увы, Господи мой Иисусе Христе!» Вследствие этого я так полна сердечным горем и щемящей тоской, что при созерцании Его изобилующих болью страстей, какие Он принял в тот день на Себя ради нас, меня ничто не может порадовать. Страсти прямо-таки стоят предо мной, словно я вижу их моими очами. И при мучительном виде, который переполняет меня, я не взираю на Его вечную славу, на красоту и сияние, каковые Он имеет на небесах, и не могу быть ими утешена, если даже сестры, находящиеся при мне, усердно меня утешают. А тут у меня ощущалась боль внутри рук, словно они у меня растянуты, разодраны и пробиты, и я подумала, что они мне уже более ни к чему. Почувствовала странную и удивительную боль в голове, будто она у меня проколота и проломлена. Боль была настолько мучительной, что голова быстро и сильно дрожала, качалась, и сестрам приходилось держать ее изо всех сил, и все-таки они не могли ее удержать, она дергалась у них под руками. Сие дрожание я чувствую и по Пасхе долгое время, если о чем-нибудь усердно молюсь, читаю или всерьез говорю. Еще ощущаю болезненную ломку во всех моих членах, особенно с обоих боков, в спине, в руках и ногах, и мне кажется, что я нахожусь в предсмертной агонии. Всего этого страдания мне вполне хватило бы, чтоб умереть, будь на то воля Господа моего, и я на это сильно надеялась: «cupio dissolvi»[875][876]. Прежде всего остального, что мне могло бы подать преходящую радость, у меня было великое устремление к смерти: «michi vivere Christus est et mori lucrum»[877][878].

Затем, вследствие горестной скорби, навалившейся на меня, я лежала в полном бессилии, и речь, в которой всё мое страдание обычно становится легче, не являлась ко мне. Посему та же боль и скорбь посетила меня другой раз во время богослужения, тем же образом, как и прежде. Сия весьма болезненно тянула и дергала мои члены. Дважды ощущались толчки в сердце, они были настолько сильны, что каждого из них мне хватило бы, чтобы умереть. После следующего толчка возвратилась речь с обычной сладостью, она даровала мне силу и утишила боль. Тем не менее весь день я пролежала в тяжелой болезни, и в этой великой скорби ничего не могла есть, хоть у меня и не было поста. Ибо я воистину уразумела, что не нуждаюсь в еде и что к делу, каковое во мне совершает Господь мой Иисус Христос, не относится ни плотская пища, ни телесные снадобья. Долго ли я оставалась не евши, того я не знала. Чего бы ни съела и что бы мне ни давали, у меня ни к чему нет охоты. И никакое время не доставляет мне столько досадных хлопот, как время еды. Augustinus ad alimentum sicut ad tormentum ivit et Bernardus similiter[879][880].

Опять-таки со вторника масленицы ко мне стала являться при трапезе великая скорбь. Она продолжалась всё постное время даже до кануна Пасхи, если случалось вкушать пищу в полдень. Так со мной бывало и прежде во время прочих постов, о чем я уже написала[881]. Впрочем, у меня не получается как следует рассказать, и сие никому не понятно, кто этого не видал. Но я хочу открыть вот что: еда и питье беспрепятственно проходят чрез глотку, а когда поступают в место меж ребер близ сердца, откуда я прежде всего получаю всякую благодать и откуда мне посылается всякая божественная сладость, то на них направляется встречный удар. Удар сотрясает все члены внутри у меня, так что мне приходится громко вздыхать, а я сама наполняюсь тоской. При этом меня то и дело донимает пронзительный, горестный плач и скорбным образом постигает людская печаль. Сие продолжается всякий день и неизменно при трапезе, а потом еще какое-то время, пока пища из меня не выходит. Лишь утихают громкие вздохи, и я не могу изречь ни единого слова до самой заутрени. Но как бы мне ни становилось скверно при трапезе, я [подчиняюсь] и вхожу в скорбь ради любви к Нему, принимая в себя столько пищи, сколько, как мне кажется, будет достаточно на целый день, однако чувствуя ясно, что пища мне не служит для пропитания. Всё время поста верный Господь не давал мне сил и помощи на сие. И то, что я должна выстрадать из любви к Нему, доставляет мне вящую радость, и я хочу сие выносить до моей кончины, коль скоро Он от меня этого требует. Среди телесных вещей величайшую радость при еде и питье получаю я от воды, она кажется мне настолько сладостной, что меня удивляет, как это все люди не употребляют воду вместо прочего пития. И всё же я не отваживаюсь пить ее вдоволь из страха, что она сделает мое тело слабым, ибо сие против Бога. Сколько бы я ни принимала тела нашего Господа, со мною больше не бывает замешательства. Поскольку я даю свою волю на то, чтобы Его принимать, постольку нахожу внутри у себя готовность к сему, каковая дается мне божественной благостыней, словно бы Бог говорит: «Даруй Мне всю твою волю, и Я смогу приготовить обитель в тебе»[882]. И Его святейшее тело, каковым обреталось оно на земле, частенько является мне настолько ощутимым и зримым[883], что я воочию различаю Его перед собой и помышляю с немалым весельем и радостью, что мне воистину предстоит принять Его плоть и Его кровь. Зачастую я обращаюсь к Младенчику моему: «Милый мой Иисусик, стоит ли мне Тебя принимать?» А Он мне в ответ: «Воистину так, ибо Я не могу обойтись без тебя, и ты не можешь обойтись без Меня. Твоя радость — во Мне, а Моя радость — в тебе». К этому Он добавляет: «Прииди, Я сотворю тебе благо». И я знаю, что Он мне его сотворит, всю ночь напролет не могу хорошенько заснуть и едва могу дождаться, когда настанет день. Иногда же ко мне приходит обычная речь с великою сладостью от Его неложных сладостных обетований. А однажды Он вверг меня в немалое удивление. Я спросила Его об одной хворой сестре, и Он сказал мне в ответ: «Сия умрет». Потом она все-таки встала и ходила туда и сюда, куда только хотела, но вскоре, на третий день, померла.

Item ночью перед самой заутреней ко мне пришла сладкая легкость. Сия сообщила мне сокровенную силу. Я весьма возрадовалась святому Воскресению, как и тому, что провела священное время в великом страдании и сумела в молитвах своих довериться Богу, что на протяжении четырнадцати дней обычно у меня отымается. И все-таки я ощущаю горькую скорбь от того, что осталась на земле. Но мне часто напоминается, что Бог желает со мной еще многое сотворить, прежде чем я умру: «Heu mihi! quia incolatus meus prolongatus etc.»[884][885]. Мне дается сугубая радость при изъятии моей человеческой силы и прибавлении силы божественной. И во мне воздвигается с живительной силой такое слово: «Живу ли я, живу не я, но живет во мне Иисус Христос»[886]. «Etsi is, qui foris est, noster vetus homo corrumpitur etc.»[887][888].

В канун святой Пасхи я читала Псалтирь, каковую до этого, в пятницу, читать не могла, и мне сие удалось, как обычно, безо всякого страдания и смятения. На Пасху я проснулась перед заутреней в великой радости, исполненной благодати, и возымела огромное желание послужить моему Господу так, как прежде не умела. В таком желании я находилась целую пасхальную седмицу и поднималась день за днем в радости уже до заутрени, полагая, что наступил час Его воскресения. Впрочем, я не знала его с тою же точностью, с какой знала час Его рождества и страстей. Один день после Пасхи, два или три, меня обыкновенно трясет от великого холода, смешанного с жаром. В этом смешении я обретаю величайшую теплоту, радость и благодать. Иногда мне является речь, иногда же и нет. На восьмой день я была уловлена связанным молчанием, о котором писала прежде[889]. Молчание приходило ко мне всякий день после полудня и продолжалось до утра, когда восходило солнце. Если у меня было намерение ранним утром принять тело Господа моего, то связанное молчание покидало меня уже накануне. Сие продолжалось со мной каждый день всё дольше и дольше даже до понедельника перед днем святого Алексия, который пришелся на вторник[890].

В день святого Иоанна на солнцеворот[891] мною овладели холод и жар, о чем я писала ранее, вместе с тем у меня начался страшный флюс. Со среды до воскресенья я не могла сделать ни одного глотка. И все эти пять дней меня не покидало ощущение, словно в устах у меня рассасывается сладкий сахар, причем я ощущала веселящую сладостность в сердце. Когда в воскресенье я снова могла пить, сладостность у меня приуменьшилась.

В канун же праздника святого Алексия[892] послал мне Бог в Своей благостыне Своего достойного друга, которым и от которого мне много даровано. В то время я была охвачена связанным молчанием. Оно часто оставляло меня по ночам, а потом сызнова возвращалось. Если меня посещал страх из-за этого, то охватывала и сокровенная радость, и исполненное любовью мужество принять священное тело, когда у меня всё пройдет. А этот самый друг Божий и мой читал днем мессу в алтаре и захотел мне преподать нашего Господа. Но я отказалась, ибо всю ночь пролежала без прославления Божия, как это случается, когда Он удерживает меня в оковах Своего милосердия. Но всё же изнутри я приготовилась благодатью нашего Господа, пока он служил мессу. Такое со мной нередко бывает, коль скоро я хочу принять тело нашего Господа и не осмеливаюсь пожелать того, от чего прежде отказывалась. И вот у меня было великое сокровенное томление по Богу живому, чтобы Бог мне помогал Себя принимать, пока друг находится вблизи от меня, а по-человечески я испытывала опасение, что сего в эти дни не случится. Господь же мой столь благостен и милосерд, что никого не может оставить. Он утишил мое томление, даровав мне больше, нежели я ожидала, и помог мне благодатно принять Свое священное тело из рук моего друга XI раз. Я ощущала во все дни сугубую легкость в сердце и в теле, великую благодать в восхвалении Бога, а равно сладкую радость во всех делах, которые творила тем образом, как мне дается каждый Адвент, о чем я много писала, особенно во время всякой мессы, отслуженной другом.

Item в пятницу, последовавшую за днем святого Иакова[893], я отправилась в хор и принялась за мой Paternoster. Тут ко мне пришла величайшая благодать, так что я даже не знала, чем всё это закончится, ибо вкусила всего предостаточно. Благодать была настолько обильной, что я не могла завершить Paternoster. Мое сердце было охвачено сладостной благодатью и легкостью. И я больше не сумела прочитать ни единой молитвы, хотя носила в себе силой любви имя Иисуса Христа, чувствуя от него дивный, сладостный вкус, каковой подымался во мне. Тогда же в сладостной благодати мне было сообщено дивное желание и особенно вот что: принять из Бога и в Боге чистую истину. Тотчас я ощутила и испытала присутствие Божие и ту самую истину, коей является Сам Господь. Если бы это со мною продолжалось всегда, то я бы посчитала сие Царством Небесным на земле. А еще в неподдельной любви мне дается ощутить многие великие и неведомые желания. И тогда мне посылается ответ: «Я дал Себя тебе и вовеки не отыму Себя у тебя. Только Я — тот истинный Бог, Который должен овладеть твоим сердцем. Всё твое веселье — во Мне, и всё Мое веселье — в твоей душе и твоем сердце. Ты — возлюбленная Моя, а Я — возлюбленный твой. Такова у Меня чистая любовь, от нее же уделено тебе, так что ты сама не разумеешь себя. Страдай Меня[894] из любви ко Мне, ибо Я не сумею обойтись без сего в тебе. Только Я — чистая истина, которая проживает в тебе и действует из тебя. Я охватил тебя Моим милосердием. Возрадуйся, что в тебе живет истинный Бог и что тебя во времени и вечности ни за что не покинет Моя благостыня. Я — твое сладкое веселие на земле, а ты — радость Моя в Царстве Небесном. Я избрал тебя для Себя, чтобы с тобою еще многое сотворить, здесь и там ради Моей вечной славы, к чему Меня принуждает Моя великая любовь. Один Я — твой Бог и Господь, и единственный Возлюбленный, творящий с тобою великое». Сии словеса и еще многие, подобные этим, — они мне даются внутри вместе со сладкою силой и сладостным вкусом, которые во мне подымаются. В них я воспринимаю предивную радость. Внешне у меня связуются все мои члены, затворяются уста и закрываются очи. Сие продолжается от заутрени до первого часа, а потом с радостью покидает меня, и я могу помолиться, хотя и становлюсь совершенно больной, так что едва сие переношу.

Когда настало время, начало светать, явился друг нашего Господа и пожелал преподать мне во время мессы нашего Господа, то мне было дано благостью Божьей: «Я — твой Господь и твой Бог и ныне хощу войти тебе в сердце и в душу всей Моей силой во истине Моего священного таинства. Твоя душа вожделеет Меня, а Я вожделею ее». В этих словах мне сообщается внутренняя готовность желать всего того и думать о том, что приходит ко мне, когда я принимаю нашего Господа, — и всё это с самой обильною благодатью. Сюда-то и направляет меня великая благостыня нашего Господа, коль скоро я внешним образом не владею собой. Когда же я возвращаюсь в себя к первому часу, мне дается столь великое желание войти в дела любви нашего Господа Иисуса Христа, а в желании одновременно и скорбь, что я целый день не читаю моих Paternoster. И тогда в течение дня я предаю себя в святые дела любви нашего Господа во всём том, что я делаю. А в субботу по окончании мессы простился со мною друг нашего Господа. Я почувствовала скорбь и немалую тоску по священному таинству, а также по многим другим дарам благодати, каковые мне уделял в его присутствии Бог.

Потом в воскресенье я приняла Господа нашего от нашего капеллана. И в этот же день, ближе к ночи, ко мне, как обычно, вернулось связанное молчание, как случалось и раньше уже с давних пор, исключая те дни, когда я намереваюсь принять нашего Господа. С этого времени я принимала нашего Господа каждую неделю — по совету друга нашего Господа и с милосердной помощью Божией — в неделю два раза. Сие пристало мне в той же мере, как всякое дело, какое мне подается от Бога, из Бога и с Богом, потому что один Он дарует Себя во всех милостивых деяниях в изобилии и никому в Себе не отказывает, но подает из Своего великого богатства в любви, предлагая Сам Себя в дар, ибо, сообразуясь со Своим сокровенным хотением, Он — и податель, и дар. Признаю за моим Богом и Господом, что Он сообщает Себя великими и могучими дарованиями, что в напастях Он истинный друг, ибо никого не может и не желает оставить. Он — подлинный свет, который освещает нам истину. Он — сладкое веселье, которое увлекает нас к истине, чистая любовь, что научает нас истине, и бездонное благо, что защищает нас в истине.

Item как-то в полдень, когда я прилегла, мне было сказано: «Восстань и восхвали твоего Бога и Господа». Сказанное я восприняла с великим весельем и весь день имела изрядную радость и благодать. Я пошла на то место в хоре, где обычно молюсь, и ощутила особенно сильную тоску по другу, которого мне даровал Бог в Своей благостыне, по причине некоторых его заботивших дел. И мне был ответ от верности Божьей: «Моя горячая любовь увлекает его, Мое божественное стремление понуждает его, Моя божественная благодать укрепляет его, Моя пречистая истина научает его, Мое истинно божественное милосердие защищает его. Он — свет, из которого сияю Я. Он — сила, из которой действую Я. Он — истинная и надежная жизнь, которую защищает слава Моя»[895].

В пятницу, в октаву beati Dominici[896][897], лежала я ночью в связанном молчании и была так больна, что едва ль засыпала, а уснула лишь во время заутрени, и привиделось мне, словно случилось то до заутрени, я затворена в хоре, а весь хор освещен. Мнится мне, что я стою у ларца, в котором покоится тело нашего Господа, желаю закончить дела и выйти из хора, как обычно то делаю. Посмотрела я вспять и увидала, что меня кто-то ждет, и испугалась тому, но сподобилась такой благодати, что не могла испытывать страх. И вот подошла я к сосуду с освященной водой и узрела за стульями многих людей — все были в белом. Мне захотелось обрызгать их из сосуда [и узнать], что-то они станут делать. Они же бросились мне навстречу с великою радостью, а я была очень этому рада и подумала про себя: «Скажу-ка “Иисус Христос”, [дабы увидеть], как они примут имя сие» — и изрекла: «Иисус Христос». Тут пали они все на колена и, исполнившись желания, принялись вслед за мной повторять: «Иисус Христос». Ну, а я сподобилась такой радости и благодати, что воспела сладчайшее имя Иисуса Христа, и они мне последовали. Я предложила: «Давайте попляшем!» Сии же в ответ: «Станем танцевать, есть и пить друг вместе с другом». Мне послышалось, что пришла одна из жен и отворила хор. Им, как и мне, было жаль, что нам помешали, — я осталась бы с ними охотно навсегда... На этом я и проснулась. Всякая хворь отошла от меня, и я ощутила себя перенесенной в радость и благодать, которую долго ощущала в себе. Мне, впрочем, очень хотелось узнать, кем были те люди, и я спросила о них Чадо мое. А Он мне отвечал: «Сим тебе показана радость в Царстве Небесном и любовь, сущая там».

Item in assumpcione beate virginis Marie[898][899] имела я обильную божественную благодать. Когда шла ко столу, мне было сказано, что к нашей обители явился некий бедняк, что он в поругании и всеми покинут. Сие я узнала с великой радостью и возблагодарила Бога за то, что Он направил его к нам, дабы мы послужили Ему посредством сего человека. Я возымела в себе превеликое желание и охоту: смочь и суметь выстрадать ради моего Бога такое же поругание, вместе с горестной болью и скорбным страданием, как и тот человек. Как раз в это время читали Евангелие, как некто попал в руки к разбойникам, а самарянин явил милосердие, Господь же наш сказал учителю: «Поступай так же, и будешь спасен»[900]. И это меня весьма взволновало. Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что если я увижу либо узнаю, что кто-то страдает, то я ему изо всех сил поспешаю на помощь. Но получилась ли воистину у меня помощь сия, того мне, к сожалению, не ведомо — сие ведомо милосердию Божьему. В то же самое время я узрела во сне, что вся наша обитель озарена ярким солнцем. Когда я явилась к первому часу, мне сказали, что бедняк умирает, и мне подумалось: он-то и был тем солнцем, которое я узрела сияющим. И я обратилась к моему Чаду с прошением: да взойдет тот человек после сей жизни в вечную жизнь. И мне от Него было в ответ: «Позволь Мне сперва просветить его грубое разумение».

Потом в воскресенье явилась я в хор и начала читать мой Paternoster, ибо помышляла о том, чтобы принять нашего Господа. Но при чтении мне помешала благодать, как я писала о том прежде, в пятницу после дня святого Иакова[901]. Настал уже четвертый день с тех пор, как почил тот бедный человек. Моим первым желанием было, чтобы его душа в тот день была дана мне. Я встала на молитву и собралась хорошенько за него помолиться. Но он явился в великой радости, так что мне больше не надо было за него молиться, разве что восславить обильную Божию благодать, которую Он сотворил с тем человеком. Я спросила Чадо мое: попал ли сей на небеса? Он мне отвечал: «Да, и восславь Меня ради Моего великого дела, каковое Я сотворил с таким простецом». Мне хочется записать слова, что я изрекла, когда во время мессы возносили нашего Господа:[902] «Господи, прославляю Тебя, истинного Бога и истинного человека, и умоляю Тебя, Господа моего Иисуса Христа, простить нам все наши грехи, забрать у нас Своею любовью все естественные недостатки и преподать нам Себя в совершенной благодати, ею же творишь для нас и на нас Свою вечную славу ради вечной хвалы Себе, как здесь, так и там». Всё это я говорю, когда священник держит Его в руках. Когда же он Его затем поднимает, я продолжаю: «Приветствую Тебя, Господь всего мира, Слово Отца в небесах, истинная жертва, живая плоть, нераздельное Божество и подлинное человечество, даруй нам любовь к Себе, несомненное доверие, совершенное благоговение и сильную, крепкую христианскую веру в жизни и в смерти». Когда он держит чашу вверху, я завершаю: «Благодарю Тебя, Господи Иисусе Христе, за то, что Ты преосуществил Свое священное тело, Свою священную кровь, каковые предназначил для нас по любви, и за то, что священник принес Тебя в жертву Отцу Твоему: в вечную славу Тебе, Господи Иисусе Христе, и на утешение нам, в помощь и ради блаженства для нас и всего христианства, как живых, так усопших. Ныне принеси Себя, Господи, в жертву за всякое зло, какое мы сотворили против Тебя, и за всё добро, какое мы когда-либо упустили, и подай нам Себя в надежную помощь, в жизни и в смерти — ради той подлинной силы, каковой можем мы противостать всему злу в человеках с умножением Твоей сердечной любви».

Item in nativitate beate virginis Marie[903][904] я отправилась на заутреню в хор, хотела читать мой Paternoster и уже начала. Тут мне явилась такая большая радость и благодать, что я не могла дальше молиться и, чувствуя себя связанной внешне, не умела больше с собой совладать. Тогда я обратилась вся целиком к сокровенным прошениям, которые обычно имею, когда со мной обстоит дело подобным образом. Их я всегда произношу по пяти раз. После этого слышится милосердный ответ: «Если Я — твой Возлюбленный, то ты — Мне возлюбленная. Если твое хотенье во Мне, то Я всей Моею силой[905] в тебе, и никогда не пожелаю отделиться от твоей души и от твоего сердца, но [войду] с твоей душой в вечную жизнь». Я сказала: «Иисусе, чистая Истина, наставь меня в истине». Он отвечал: «Аз есмь Истина, обитающая в тебе и действующая из тебя, и желаю еще многое с тобой сотворить ради Моей вечной славы»; et ego:[906] «Иисусе Христе, бездонное милосердие, смилуйся надо мной и явись мне на помощь»; et ille:[907] «Я помог тебе, и сия помощь никогда не отымется Мной у тебя». Он сказал еще много чего, но всего я тебе не могу написать[908].

Item в день Ангелов[909] я сидела опять в той же благодати, и мое хотение заключалось в том, чтобы восседать рядом с Ним во всех деяниях любви Его святейших страстей и дабы мне принять на себя страдание моего возлюбленного Господа ради Него — так же, как Он пострадал из любви ради нас. И тогда мне было дано: «Моя крепкая любовь — утеха твоя, Моя сладостная благодать — крепость твоя, Мое божественное хотение — пища твоя, Мое божественное милосердие — помощь твоя, Моя чистая истина — твое научение», а также [другие] многие словеса, каковые я запамятовала и не могу удержать в голове.

Item однажды мне было сообщено великое желание расспросить Иисуса, Чадо мое, про императора Людвига Баварского из-за невзгод и печалей, доставляемых ему королем[910]. И мне было в ответ: «Я никогда впредь не покину его ни здесь, ни там, ибо у него любовь ко Мне, которой не знает никто, кроме Меня и его, передай ему от Меня». Сего я не сделала, но опустила из опасения, что он подумает, что оное исходит-де от меня. Впоследствии мне было открыто с великим весельем и радостью, что он одолеет врагов. И в это самое время мне было сообщено, что он мертв. Но я восприняла сие с немалою радостью, ибо то были недруги его души[911], коих он одолел.

Со мной в то время был друг нашего Господа и мой[912]. Сей очень хотел, чтобы я помолилась об императоре, ибо его заботило то, что соделал Бог с ним за столь короткое время со дня его преставления. А посему мне захотелось разузнать у Чада моего, Иисуса, что сделалось с императором. Он отвечал: «Удостою его вечной жизни». Я же пожелала узнать, чем тот ее заслужил. Он отвечал: «Потому что сей любил Меня, ибо человеческое суждение часто обманчиво». Это я услышала с немалою радостью. И радость оставалась во мне с пятницы до заутрени воскресенья. В радости я отправилась в хор и заметила, что не могу молиться. Я снова сидела в обильной благодати, имея множество вопросов и получая ответы на них, но не знаю, как о том написать. Особенно если я принимала нашего Господа, во мне было великое томление по душе господина [Людвига]. И мне был ответ: «Восхвали Меня из-за великого дела, каковое Я с ним сотворил за столь короткое время после кончины его». Я пожелала от нашего Господа, чтобы Он даровал мне истинное усердие в молитве о душе его до тех пор, пока он не будет принят в вечную жизнь.

Item я бодрствовала в ночи долгое время, и со мною было до заутрени то, что обычно случается после заутрени, когда мне благодатно вещается: «Прииди ко Мне, и Я сотворю с тобой благо, но ты не сможешь читать твои Paternoster».

В день же omnium sanctorum[913][914] я отправилась после заутрени в хор и оставалась там в великой благодати и радости. Мне было сообщено много просьб и ответов, о которых я не знаю, как написать, сообразуясь с чистой истиной, ибо чем больше бывает благодать, тем меньше я могу о ней размышлять. Чего я желала в своих помышлениях — свидетельства о живых и умерших, — на то мне выпадает истинный и ясный ответ, так что я переношусь в великую и дивную благодать. Мне даруются такие слова: «Возрадуйся, что у тебя Господь твой и Бог твой близок к душе твоей, ведь ты — супруга Мне, а Я — возлюбленный твой. Ты — Моя радость, и Я — твоя радость. Ты — утешенье Мое, и Я — утешенье твое. Твоя обитель — во Мне, и Моя обитель — в тебе. Неси страдание Мое ради любви ко Мне, и Я тебя награжу Мною Самим, все твои желания наполню Мной и дам тебе то, чего не видело око, не слышало ухо и что никогда не всходило на сердце человека[915], и дарую тебе святое Мое Божество ради вечного наслаждения Мной», и еще много подобных сим слов. В тот же день мне было даровано великое утешение из-за трех душ. Одна была сестрою нашего конвента, она была от меня принята с великой радостью, и мне за нее не надо было больше молиться, разве что о [том, чтобы она была принята] в вечную жизнь. Другая была женой, принадлежавшей к нашему монастырю[916], о ней я не могла молиться ни перед кончиной, ни во время кончины, ни после кончины ее. Но однажды она была мне дана и была помянута мною. Третьей был господин фон Шлюссельберг[917]. За него я не могла молиться. О нем мне было сообщено, что он получил вечное спасение. «Однако он в нем столь глубоко, что ты его не сумеешь охватить своими истинными прошениями». Когда я снова возвратилась в себя, то была весьма радостна и прочитала «Те Deum laudamus», как с тех пор по обыкновению делала.

Item in die beati Martini[918][919] я вновь восседала в той же благодати со многим желанием об одной душе. И тогда мне было в ответ: «Предоставь Моей справедливости исправить ее прегрешения». Я также хотела что-нибудь разузнать о том милосердном деле, которое Бог сотворил с императором Людвигом. И мне был ответ: «Он носил Меня в сердце своем, и Я окружил его Моим милосердием и никогда не выпущу из него, покуда не приготовлю его к вечной жизни». Меня попросил некий духовный, истинный друг нашего Господа, чтобы я обратилась [к Богу] с вопрошанием об императоре, ибо ему сказал один подлинный друг Божий, что тот был должен жить дольше. И мне был дан на это ответ: «Сие подлинно так, но случилось из-за человеческих прегрешений».

Item мне то и дело посылается голос, который вопиет во мне и часто повторяет одно за другим: «Желаю домой!» — «Куда же?» — «В вечную жизнь». И я не умею ему противостоять из-за обильной благодати, которая тем самым мне сообщается.

Item связанное молчание, о котором я писала прежде, его я принесла с великой хворью из постного времени и имела всякий день за исключением некоторых. Оно длилось во мне вплоть до дня блаженного Андрея[920] и в этот день оставило меня с немалой радостью, так что я могла служить Богу с легкостью и весельем денно и нощно.

Item in die sancti Nicolaui[921][922] у меня была великая благодать, и я отправилась с немалой радостью в хор, хотела принять нашего Господа, читала с огромной охотой мой Paternoster и особенно повторяла имя Иисуса Христа. Его я упоминала раз за разом в сладкой истоме, как для меня привычно в дни Адвента. Однако священник задерживался и не мог прийти к тому времени, в какое приходил в прочие дни. Мне же было даровано величайшее хотение и стремление принять священное таинство — ибо оно, как меня учит святое христианство, есть нераздельное Божество и истинное человечество в святой плоти и крови. [И со мною было не так,] словно священник хочет мне преподать нашего Господа в таинстве, но было, как будто бы Сам Он желает прийти со священником в человеческом облике, каковым ходил по земле, истинный Бог и истинный Человек. Так я сумела бы вкусить Его тело, причем в таком Его несомненном присутствии, как в прочее время принимаю Его в святом таинстве. Священник так медлил, что я из неподдельной скорби расплакалась и стала уже помышлять, что виновата-де в этом сама. И мне было в ответ: «Я подал бы тебе Себя раньше, но желал твоей скорби»[923]. А потом появился священник. С какой изобильной благодатью мне было преподано священное таинство, о том писала я прежде[924]. Так провела я Адвент с благодатью и легкостью, с какой провожу всякий Адвент.

Item в священный день Рождества проснулась я в великой благодати еще до заутрени и поднялась с огромной радостью, как мне часто дается в сей праздник. Весь этот день, да и неделю я провела в великой благодати и радости.

Item затем in die circumcisionis[925][926] явилась я к заутрене в хор и начала мой Paternoster в сладкой истоме по сладостному имени Иисуса Христа. Я была так объята оным сладким томлением и крепкой божественной благодатью, охватившей мне и сердце, и душу, что не могла питать какого-либо другого желания, помимо того, какое мне подается с Иисусом и из Иисуса. Столь крепка благодать и так нежны узы, что я не могу сего выразить словом и только желаю, чтобы сие ощутили все люди. Мне также дается немало ответов касательно дел, которые желательны мне и о которых писала я прежде. Не иначе случилось со мной в день Трех царей, а также в день purificationis[927] нашей Владычицы[928].

Item чуть позже, в то самое время скончалась одна светская дама и была кощунственно погребена в нашем храме, хотя епископ сие запретил. Когда на следующий день я пришла в церковь, собралась помолиться и уже начала, то не сумела вымолвить ни единого слова и была вынуждена удалиться из хора[929]. Сколько бы я ни пыталась, едва начинала молиться, не могла произнести хотя бы словечка и не могла принять в хоре нашего Господа, но едва выходила из хора, то могла и молиться, и читать молитвы, какие мне только хотелось. Так было со мной три недели. Тут в нашу обитель явился с визитацией некто из начальствующих над нами. Те сестры, что знали о сказанном, просили его, чтобы он дал мне заповедь и наказ отправиться в хор, прочитать там молитву и принять нашего Господа. И он дал мне сие указание. Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что в тот самый миг, когда он мне сие повелел, я ощутила освобождение от великого бремени, и притом с легким парением сугубой радости. Я поспешно отправилась в хор и сумела, как прежде, читать те молитвы, какие хотела. И Господь мой Иисус Христос, вне всякого сомнения, знает, что к этому начальствующему я возымела с тех пор большую благосклонность, чем прежде, а равно и больший страх перед его повелениями.

Как я писала ранее о благодати, радости, здравии, каковые бывают у меня во всё время Адвента, так сии у меня продолжались вплоть до Нового года. А потом я начала хворать и чувствовала себя по ночам не так легко, как до этого, и уже после дня Трех царей[930] у меня открылось связанное молчание, как я его описывала. Оно изрядно усугублялось скорбью и болями. В понедельник масленицы у меня начались боли при принятии пищи, а также все иные невзгоды, о которых я упоминала в последние посты[931]. В понедельник после Letare[932] ко мне с силой явилась речь, а во вторник — громкие крики. Сии продолжались у меня до кануна Пасхи, но громче, дольше, сильней, чем в другие посты. Однако и в речи, которая приходила ко мне после громких криков, я чувствовала больше сладостности и благодати, нежели в прочие дни постного времени, хотя и ощущала больше неизвестной мне скорби. Перед вечерней молитвой сия охватывала меня и обнимала столь крепко, что я не владела собой и не могла подать ни единого знака, но помышляла: лишь бы дотянуть до заутрени, чтобы принять нашего Господа, а потом умереть. Мною владело страстное желание этого. Позже такое случалось со мною нередко, но я привыкла к сему.

В субботу же после Letare мне было дано столь живое ощущение священных страстей Господа моего Иисуса Христа, словно я их видела своими очами. Об этом мне доводилось писать также во время прежних постов. Когда я приняла нашего Господа, то громкие крики улеглись вплоть до вечерней молитвы. День отпущения[933] я провела так же, как в прошлом году, а утром в Страстную пятницу могла читать Псалтирь, да и всё, что хотела, исключая заутреню. В прежние годы я делать этого не могла. Теперь в страданиях у меня появилось желание, чтобы коль скоро мне предстоит умереть, то умереть от страдания непременно в нынешний день, мучительного и болезненного. Однако страданий у меня не было столько, сколько в прежние времена. Но благодати и сладости было больше, чем прежде. Во время службы мне были даны две души — которые раньше я не могла поминать, — чтобы о них помолиться, и одна [из них] на пути к вечной жизни. С тех пор я не могла о ней помышлять, не восхваляя Бога ради нее. Накануне Пасхи, как и в прочие годы, грусть у меня улеглась, и даже до ночи. А потом на меня навалилась ужасная скорбь, бывшая столь невыносимой, что я не могла улучить благодати ни изнутри, ни извне. В Пасху пришлось мне оставаться без нашего Господа. Сие продолжалось до пятницы, а потом отошло от меня. Господу же моему Иисусу Христу, несомненно, известно: моя великая отрада и утешение заключается в том, что подателем и испытателем всей моей жизни, неведомых мук, благодатных даров является не кто иной, как Господь мой Иисус Христос. Ему-то ведомо, что Его благодать и чудесные дарования так переполняют меня изнутри, что из-за внешних событий я не могу познать ни скорби, ни радости, хотя то, что против любви, против истины и против покоя, меня ввергает в скверное расположение духа.

Item на Троицу, явившись на заутреню в хор, я была связана снова и восседала в столь великой и сладостной благодати, что даже не могу о том написать. Особенно же мне было дано [знать о] людях, которые мне были близки и являлись на помощь, что Бог их никогда не оставит, ни в этом мире, ни в том. Он мне также пообещал, что при моей кончине будет Он Сам вкупе со Своей Матерью и моим господином святым Иоанном. И ведомо Господу моему Иисусу Христу: мне в это время было так хорошо, что я сама себя спрашивала, как это ученики нашего Господа сумели вынести Духа Святаго[934]. Все те три дня я оставалась неизменно в великой благодати. Потом, в среду, вновь пришла скорбь, о которой я писала выше, но с ужасными болями, и продолжалась несколько дней до кануна солнцеворота[935]. Затем скорбь стала сильнее, и я пребывала в тоске от того, что мне пришлось остаться без нашего Господа, ибо по причине скорби я не могла Его принимать. В скорби я и уснула. А проснувшись, испытала сильнейшую, сладостно-благодатную тягу к телу нашего Господа. Я разбудила всех спавших подле меня, чтобы они мне помогли с Господом нашим. И вот мне было дано священное тело нашего Господа. Я же его приняла с немалою благодатью. Но скорбь ни разу не отпускала меня целый год. А конец ей был положен тем, что пришла речь с великой, сладостной благодатью. Сия продолжалась у меня три дня и три ночи.

Item in die assumpcionis beate virginis Marie[936][937] сидела я опять в связанном молчании во всей той благодати, о которой писала прежде, но с большей речью и со многими ответами. В той же благодати сидела я и in die nativitatis beate Marie virginis[938][939].

Item in octava beati Augustini[940][941] я пожелала принять нашего Господа, ночью же была ласково связана нежной и сладостной перевязью Его благодати и не могла собою владеть. В ней-то и приняла я Господа нашего, ибо, как бы крепко ни бываю повязана благодатью, не ощущаю препятствий к принятию священного тела нашего Господа. Вот так и лежала я до полудня, будучи над собою не властна.

In festo exaltatione sancte crucis[942][943] я пролежала вплоть до первого часа в тех же оковах и в той же благодати.

Item in festo omnium sanctorum[944][945] сидела я сызнова в хоре во благодати, как писала о том прежде, и испытывала страстное томление по почившим и ныне живущим и особенно из-за напастей, которые обрушились на христианство вследствие всеобщей смерти людей, и хотела узнать, виновны ли в этом жиды[946]. Тогда мне было отвечено, что оно так и есть, но что Бог сие попустил из-за великих пороков и грехов христианства. И такое дается мне знать во всякое время, если я о том любопытствую. Еще я часто имею вопросы касательно некоторых лиц. На сие мне дается ответ: «Я живу в них, а они живут во Мне». А о других открывается: «Я их ни за что не оставлю, ни здесь, ни там». О прочих же: «Если бы жили они для Меня, Я устроил бы то, что они пожелают». Я была вопрошаема неким духовным лицом — его должность приносила ему немало забот, — есть ли на то Божья воля, чтобы он оставил ее. Мне же было отвечено: «Нет, ибо сей живет для Меня в любви, в смирении, в истине».

Item у меня опять возникло желание узнать о судьбе души императора Людвига. И мне был ответ, что он обретается в великом мучении, «однако он не долго будет лишен вечной жизни по окончании сих страшных мук».

Item у меня было желание узнать о двух душах, и вот каков был ответ: «Как Люциферу никогда не выйти из преисподней, так и им ни за что не оставить ее». Я и раньше не могла молиться о них.

Item в день Всех душ[947] со мною было во сне, что я как бы явилась в некое неизвестное место. Там я обнаружила нескольких знакомых мне человек, ныне умерших. И они горячо просили меня, чтобы я помолилась Богу о них. Потом я явилась в некое прекрасное место, там всё было в зелени: стояли высокие дерева, а с тех деревьев падали прекрасные яблоки. Тут я увидела нескольких мне близко знакомых людей. Они — несомненно знаю и верую — обретаются в вечной жизни. Двое из них приступили ко мне, то были сестры из нашего конвента, и дали мне пару яблок из тех, что имелись у них, одно кислое, а другое сладкое, чтобы я съела их. Я взяла яблоки, откусила и восприняла от них столь великую благодать, что изрекла: «Никто на земле не сумеет съесть оба яблока». Они отвечали: «И ты тоже не сможешь, отдай же их нам». Когда я ела те яблоки, то пробудилась. Благодать была столь сладостна и обильна, что я не могла изречь слова, перевести дух, едва не теряла сознание. Сие продолжалось долго со мной, а потом я читала заутреню, ничего не в силах понять.

Item в ночь на праздник святого Мартина[948] мне было во сне, как будто в нашу обитель явился епископ во главе многолюдной процессии. У меня была великая склонность и тяга к епископу, его слугам, а особенно к одному из них, и я всюду следовала за ними. Епископ воссел средь народа и стал подавать из кубка темное питие. Я сидела рядом с епископом, а служитель, что был мне люб, сидел за мною. Епископ сказал, обращаясь к нему: «Напои и сию». И тот протянул мне в склянке из стекла некое по цвету весьма светлое питие. Отпив от него, я вернула склянку обратно. Служитель сказал: «Заметь себе, епископ мне повелел и заповедал тебе: если пребудешь с ним при смерти, то и он пребудет с тобой при кончине твоей». И вот епископ со своими прислужниками удалился. Я пробудилась, сердце и душа у меня были исполнены самой сладостной благодати, о которой даже не могу написать. И в сладостной благодати, сообщенной мне из того пития и обретенной мной в присутствии епископа и служителей, я начала мою обычную речь... Господу моему, конечно, известно, что той благодати, сообщаемой мне в снеди и питии, я получала больше и больше — и всё в сладостной радости. Особенно если читаю мой Paternoster и когда подхожу к Paternoster господина моего святого Иоанна[949], то узнаю в сладчайшей благодати, кем был подавший мне питие.

Item за три дня до праздника святого Андрея[950] освободилась я от оков, связывавших меня целый год, с такой сладостной благодатью, словно у меня каждый из членов сделался свободным, и притом особенным образом. Из-за сугубой, мощной благодати Адвента (сие, несомненно, известно Господу моему Иисусу Христу) я не могу ни читать, ни писать. Еще же ведомо Господу моему, что многое из милосердной Его благостыни дается мне в [виде] ответов и в столь явной благодати, что я даже не знаю, как о ней написать. Я то и дело сие опускаю по причине сильной болезни, которая утесняет меня, а равно из страха говорить о благодати, которую обретаю между мной и моим Господом Богом, Он же есть свет чистой истины. Ибо Ему, несомненно, известно, что я принимаю Его дарования и благодать, нося их в подлинном страхе по причине моего сугубого недостоинства.

Item имя «Иисус Христос» — сие Истине, несомненно, известно — процветает во мне в течение Адвента с особенно сладостной благодатью. И я не могу ничего, кроме того, что мне сообщается с Иисусом, из Иисуса и в Иисусе[951].

Здесь начинается PATERNOSTER [маргарет] Эбнер

Господи, в Твоей высшей любви и в Твоей величайшей и сладостной милости, каковой она некогда истекла из Твоего вечного Божества с неба на землю, я вручаю Тебе в чистоте наши души, в незапятнанности наши сердца, в подлинной непорочности всю нашу жизнь, в светлой истине все наши желания и все наши помыслы. Да приуготовит, Иисусе Христе, Твое бездонное милосердие и подвигнет Твоя совершенная любовь нас к тому, чтобы нам войти в сладчайшую благодать и в самую истинную любовь, для каковой Ты избрал Твоих возлюбленных друзей в жизни, в смерти и в вечности.

Молю Тебя, Господи мой, даровать нам в Твоей пречистой любви надежное единение в сокровеннейшем благе, оно же есть, Боже, Ты Сам. И умоляю Тебя, Господи мой, крепкой помощью, какую Ты подал нам в Твоей святой человеческой жизни всеми Твоими делами любви, чтобы узнать нам в Твоем присутствии, видимом и незримом, в Твоем сладостном прикосновении, что есть подлинная и сердечная любовь к Тебе, чтобы нам не испытывать ни к чему другому влечения, помимо Твоих священных страстей и Твоих святых таинств, и чтобы Ты подал нам истинное отрешение[952] от всего этого мира, отречение от себя самих, ясное познание наших грехов, дабы [нам] сокрушаться о них и оставить их ради истинной любви, и горькую скорбь обо всём нашем потерянном времени в мыслях, в словах и делах и в любом упущении Твоей сладостной благодати.

Даруй нам, Господи мой, неустанное соблюдение себя самих в Твоей сердечной любви и крепкую победу над всяческим злом. Подай нам, Господи мой, чистую истину, в ней же мы познаем Тебя и возлюбим. Даруй нам также бездонное Твое милосердие, в каковом мы будем просвещены и очищены от всех наших провинностей, дабы мы светло просияли перед светлым зерцалом Твоего божественного лика, как это было тогда, когда наша душа была влита в наше тело и наше тело было принято из купели крещения.

Молю Тебя, Господи мой, Иисусе Христе, ради совершенной Твоей благодати, помочь нам во всём следовать воле Твоей, будем ли мы в радости или печали. Твоя могучая власть да свяжет нас для того, Твоя сладкая любовь да понудит к тому, чтобы нам иметь в себе не жизнь естества, но чтобы Ты, Иисусе Христе, обитал в нас всей Твоей благодатью и чтобы мы жили лишь для Тебя одного в подлинной истине. И умоляю Тебя, да соизволишь в нас мощно совершать те сладостные деяния, какие Ты совершал по внутреннему соизволению в избранных Тобою друзьях, покуда мы не уразумеем того, что есть неподдельная любовь к Тебе, чтобы нам, когда придет последний час нашей жизни, узнать в небесных радостях, каково чистое единение[953] между Тобою и страждущей душой — ее же Ты украсил Твоим Божеством, и в нее явственным образом погрузился во всём божественном благородстве, и ее прижал к Себе с божественной силой, так что в оной душе, хотя она помимо Тебя и есть ничто, светлеется, однако же, образ Святой Твоей Троицы в Ее божественной ясности.

Прошу Тебя, Господи мой, пронзи нас болью Твоего сердца, пусть она запечатлеется в нас и станет истинным знаком Твоей сердечной любви[954], как Ты до сих пор никогда не делал ни с одним праведным сердцем в [Своем] подлинном, исполненном любовью желании.

Даруй, мой Господи, нам сладкое и сокровенное, исходящее из чистого сердца алкание сей живой трапезы Твоего священного тела и любовное дерзновение, в нем же мы сумеем Тебя воспринять в недрах Твоего милосердия. Исполни на нас сладостью и совершенною благодатью милосердное действие, дабы нам воистину ощутить из Твоих святых таинств сокровенную силу вкупе с преуспеянием в добродетелях и умножением в благодати.

И прошу тебя, Господи мой, да насытишь нас вместе с достойнейшим из священников, принимающим ныне Тебя на земле, дабы мы в святом таинстве так подлинно исполнились всей Твоей благодатью, словно из рук его принимаем Тебя живущим в настоящее время и в достоинстве его хотения. Дай нам не быть обойденными благодатью Твоего присутствия из-за нестроения в христианстве. Даруй нам не причинять никакого ущерба и не наносить никакого вреда чистой истине, которой Ты, Боже, являешься Сам и в которой созерцается нераздельная истина. Даруй нам явиться пред Твоим божественным ликом свободными от сей и всякой прочей вины, украшенными совершенством всяческой благодати. Даруй нам укрепиться Твоей живой трапезой, чтобы мы прибавляли в горячей любви, будучи объяты Тобой, бездонным Твоим милосердием, охвачены Твоей чистой истиной вопреки всякому злу. Пускай нас окружает и неизменно умножается в нас вся Твоя благодать и никогда не отнимается вплоть до вечного жития, чтобы ей быть в нас пред Тобою вечной наградой, и вечной радостью, и вечным блаженством в Тебе. Помоги нам, Господи мой, скончаться в чистой любви и чтобы нам еще в этом времени, покуда мы живы, было уделено от любви, принудившей Тебя умереть на святом кресте ради нас, да потом обретаемся подле Тебя в вечной радости. Помоги нам перенести сию скорбь до конца в истинной радости, и чтобы наша душа после сей юдоли печали не знала никакого горя и страха, дабы нам никогда не лишиться Тебя, и чтобы с нами, посредством сокровенной благостыни Твоего бездонного милосердия, ничего другого не могло приключиться подле Тебя, но только вечное веселье в Тебе, вечная радость с Тобой и вечное вознаграждение, которым мы были бы отличены, чтобы наслаждаться священным Твоим Божеством в яснейшем свете, как Ты сообщаешь Себя Твоим наиболее любимым друзьям.

Ныне прошу я Тебя, Господи мой, посредством действенной помощи, какую Ты подал нам в священном Твоем человечестве, в Твоих святых и горьких страстях, сообщить Себя всем нашим прошениям милостиво и милосердно.

Умоляю Тебя, Господи мой, сообщить нам Себя той сладостной благодатью[955], в какой даровал Себя Своим возлюбленным друзьям, и отнять Собой у нас всякое зло. Что же есть зло? Всё, Господи мой, что не есть Ты.

И подай нам, Господи, лобызание Твоего вечного мира — чрез сердце в душу, с самым сладостным чувством, с каким Твоя пресветлая душа когда-либо чувствовала и принимала чистое сердце в подлинном любовном томлении сладостного поцелуя — ради воссоздания Твоей пламенной любви, в помощь Твоего бездонного милосердия, ради упрочения ясной истины, для наставления в неложной христианской вере в жизни и в смерти, к укреплению подлинной и истинной надежды.

Господи мой, Иисусе Христе, Твое просветленное и благоукрашенное человечество да будет моей сокровеннейшей силой, очищением всей моей жизни и прояснением всех моих помыслов к уразумению чистой и подлинной истины. Да станет, Господи мой, скорейшей дорогой к Тебе и путем подлинной истины истинный свет Твоего чистого жития на земле тридцать лет и три года, Твои смиренные труды, кроткий Твой нрав, Твои тяжкие страсти, Твоя любезная кончина и Твои истинные словеса.

Господи мой, подай мне сладостную защиту обильною благодатью, любезную кончину в полноте разумения, вечное наслаждение чистой любовью, где Ты, Господи мой, и никто, кроме Тебя, — единый Господь, где Твоя слава — наша вечная трапеза, где Твоя мощь — наша вечная радость, где Твой ясный взор — наше вечное правило жизни, где имеет конец всякая скорбь, где водворилась всякая радость из ключа живаго источника. Откуда притек сей? Из сердца Отцова вечное Слово, из любви к нам в совершенной чистоте заключенное во чреве Девичьем.

Мария, Божия Матерь, да очистит нас твоя чистота и пречистое твое рождество, а твоя материнская помощь да откроет нам подмогой всех твоих угодников и всех твоих ангелов кладезь всякого милосердия, из которого ни единому человеку никогда не было отказано в том, чтобы черпать — дабы Ты, Господи мой, влился в нас и чрез нас богатыми дарами в полноте благодати. Окропи нас и обмой из святых Твоих ран святой Твоей кровью от всех наших грехов и напои нас, Господи мой, тою водой, о которой Ты, вечная Премудрость и истина, говорил: кто пьет от нее, не возжаждет вовек[956]. Пусть из нее будет скоро напоена чистотой наша душа.

Да исполнится на нас Твое любезное хотение и да преумножится через нас Твоя слава, Господи мой, в Твоей вечной радости. Сие даруй нам, Иисусе, из силы Твоей сокровенной любви, из каковой к нам притекло всё наше блаженство в веках. Из преизобилующей силы Твоих священных страстей да даруется нам Твое бездонное милосердие, в котором Ты нас приготовишь всей Твоей благодатью к Твоей любезнейшей воле, но особо к тому, чтобы украсить нас благодатью ясной, подлинной чистоты и нагой, ясной истины — с крепкой и горячей любовью, подлинным миром как внутри, так снаружи, с подлинным милосердием — и истинным, лучезарным светом неложной христианской веры.

Даруй нам, Господи мой, истинное возрастание во всей Твоей благодати, покуда мы не достигнем того, чтобы Твоя божественная благодать стала нам вечным весельем и вечной наградой. Amen.

Deo gratias![957]

Часть вторая

ПИСЬМЕННОСТЬ БЕГИНОК БРАБАНТА И АВСТРИИ

Кристина Штоммельнская

ПОСЛАНИЕ ПЕТРУ ДАКИЙСКОМУ

- VII -

[Штоммельн, по Рождестве 1269 года]

Своему искренне любимому другу и достойному всякого доверия отцу во Христе, брату Петру Дакийскому в Париже, свидетельствует его дочь великое расположение и посвящает молитвы. Дражайший, не могу отблагодарить Вас в достаточной мере за письма, каковые Вы мне посылали во множестве с тех пор, как уехали. Знайте, среди радостей, приходящих извне, мне не ведомо большей отрады, чем слышать о Вас. Потому-то я не умею внимать читающим Ваши послания, чтобы не плакать. Я их все собрала и храню до Вашего возвращения. Есть у меня и Ваше письмо от среды после воскресенья Gaudete[958][959], в котором Вы жалуетесь, что Вас не оповестили о недавно присланных дарах и о моем самочувствии. Вам следует знать, что посланник тогда слишком быстро ушел. Знайте также, что я писала бы Вам гораздо чаще о том, как себя чувствую, будь у меня в распоряжении письмоносец. Братское послание Вашего Ордена[960] теперь у меня. Я сердечно благодарна Вам за него.

Вы справляетесь о выпавших мне на долю напастях, о каковых охотно хотели бы знать. Знайте же, что перед днем Всех святых[961] у меня целых четырнадцать дней было особое искушение. Мне вдруг показалось, что все молитвы мои я творю во имя [некоего] демона. Сие страдание для меня было чрезмерно большим. Всё, что я говорила, говорил также и демон. Вам ведь известно, сколь обыкновенно сильны у меня искушения. При возношении Даров я не сумела узреть тела Господня. Пред моими очами явился демон и произнес: «Погляди! Видишь, что твой Бог — это я?» И едва я хотела преклонить колена мои, он так сильно ударил меня ими об пол, что я не могла сойти даже с места. В среду пред праздником, пока я была в храме, он явился, вышвырнул две сельди из миски, нагадил в последнюю, закинул ее с нечистотами в затворенную келью и всю перепачкал. А еще сказал, что стащил у одной старой бегинки, которая ревнует ко мне, из затвора внутри реклюзория X кёльнских солидов и бросил их к проповедникам[962] в отхожую яму. Эта самая бегинка потом обнаружила, что так оно и случилось. В ту ночь я оставалась с моим отцом и моими друзьями во храме. Ночью демон переломал мне все члены и стянул у меня с ноги башмачок. Сей башмак он затем швырнул, так что всем было видно, в доме отца моего в голову одному из служителей. Он с таким грохотом проломил внутрь дома одно из окон, что мой брат из-за этого едва не лишился рассудка. Когда я однажды молилась, он поранил меня железкой у носа, и из него закапала кровь. В канун [дня] Всех святых он покинул, с великим шумом и гадя повсюду, наш реклюзорий — в присутствии Хиллы из Ингедорфа и [нескольких] затворниц вслух назвал имя свое: «Берлабам»[963], и пропал. А в день Всех святых я осталась вовсе без утешения Божия, да и потом нечасто его удостаивалась.

С этого времени и даже до самого Рождества я постоянно пребывала в сомнении, чего прежде со мной никогда не случалось. Сие искушение состояло вот в чем: в сердце моем беспрерывно восходили мысли о Боге, что Он устроен-де так, как и любой другой муж[964]. (Об этой напасти не должен знать ни один человек, кроме Вас.) Из этих помыслов затем возникали другие. Так, например, мне пришло в голову, что мой небесный Возлюбленный меня не достоин, хотя оное мне было крайне противно и невыносимо томило меня. Демон хотел, чтобы сердце мое прокляло Бога и поругалось над святым Его именем. Многие лица, а меж ними и иные из Ваших собратьев, слышали позже, как демон вещал из моих уст воушию всех против Бога. Тем самым Жених мой, оказавший мне столь много добра, сделался для меня недостойным и тем как бы, кто исполнен неприязни к другому. Противясь сему, я страдала, да так, что кровь у меня изливалась из уст и из носа. То же случилось со мной при причастии. Сколь велика была моя скорбь из-за этого, Вы можете представить себе. Я на это Вам жалуюсь, ибо Вы преданы мне, и без конца сокрушаюсь, вспоминая о том, как некогда было между мной и моим Женихом. Всякое утешение и наслаждение вдруг стало для меня сплошною печалью.

Другое искушение, бывшее у меня, относится к моему господину священнику[965]. Что б сей ни делал — слушал ли мою исповедь, давал ли мне тело Господне, — ничто, что в прочие времена доставляло мне радость, мне было не впрок. Он и сам начал казаться мне недостойным. Сверх всех этих невзгод было у меня еще одно искушение, о котором я не говорила ни господину священнику, ни кому-то еще, да и не могла рассказать. Молите же Господа за меня по причине сего искушения, ибо я надеюсь на Вас.

Касательно моих внешних страданий сообщаю Вам следующее. Сразу после первого воскресенья Адвента явился демон, так сокрушая двери, ведущие в дом, что все, кто в нем находился, начали думать, что дом вот-вот рухнет. Сей притащил с собой голову мертвеца и принялся ею швыряться туда и сюда, страшно смотря на меня из ее отверстий для глаз. Потом он бросил сей череп Гертруде, сестре священника, в голову, нашему работнику в бок и, закрепив его на шее работника, наконец оставил у нас. Почти весь приход дивился сему. (Священник мне говорил, что демон порой полагал голову наземь, порой поднимал ее над крышею дома, как только хотел.) Затем он многократно бросал ужасными камнями моему отцу в голову и нанес ему пару ран на руке. Сестре же священника Гертруде сильно расшиб лоб. Одна еврейка, как раз пришедшая к нам, демона совсем не боялась и утверждала, что тот не осмелится к ней подступиться. Так вот, сей швырнул ей в голову камень огромных размеров. Что демон изранил многих людей, в том числе стоявших возле меня, причинило мне немалую скорбь. Потом он метнул большой камень меж двумя проповедниками, Генрихом из Бедбурга и Николаем. Приору из Браувайлера зубами нанес на руке XI ран. Еще причинил тяжкую рану брату Иоанну из Муффендорфа, укусил за руку священника — я видела рубец от укуса в три пальца длиной поверх сустава сжатого кулака — и другого монаха V раз, одну бегинку из Браувайлера и, наконец, Адольфа, Вашего сына, школяра господина декана Кёльнского собора.

Потом демон принялся за меня. Швырял камнями мне в голову и четырежды ранил, VI раз бросал меня на колена и один раз поранил, а затем нанес пять ран на спине. Одну рану процарапал на колене черепком от кувшина, угодил четырехфунтовым булыжником мне между плеч, так что меня начало тошнить кровью, и, наконец, стал метать разные камни пяти разновидностей и кости животных. Пять раз на глазах у детей он стягивал мне веревкой пальцы и голени даже до истечения крови. Пальцы же на ногах сдавил словно железной ладонью, да так, что из-под ногтей брызнула кровь. Стиснув руку мою, он ее вывихнул. Но особая пытка, продолжавшаяся в течение всего этого времени, состояла в том, что демон наносил мне зубами бесчисленное множество ран на спине, а потом вновь и вновь впивался в эти самые раны, пока бока и спина не начали кровоточить. Удивительным образом он обкусал мне и ноги, причем оба ряда зубов встречались у меня друг с другом под кожей. Широко отворив пасть, повторял укусы в икры и в щиколотки. Всякий, кто видел, как из них бежит кровь, не сумел удержаться от слез.

На последней неделе он притащил ободранную кошку, засунул мне ее в рот и оставил торчать, а на следующий день запихнул в уста кошачью голову. Сии стали так кровоточить, что стоявшие кругом увидали, как из них капает кровь. Он засовывал в рот мне и куски мяса павших животных. Своими ногами вдавил меня в кресло, и никто не мог его с меня снять. В присутствии братии подпалил на спине верхнее платье и оставил лишь малый лоскут вокруг шеи. Да и нательное платье тоже сжег и порвал. Мою лучшую нижнюю рубашку[966], едва я с себя ее совлекла, он у меня отобрал. И это в присутствии посторонних! Залил мне в уста незримую серу, так что кроме ее вкуса я ничего другого не чувствовала. Всю ночь напролет он являлся в образе пламени и словно метал мне его в рот. Являлся и в прочих обличьях: с чудовищными зубами, делая вид, что собирается меня вот-вот проглотить. Сие нагнало на меня великого страха. Было слышно, как раздаются какие-то звуки, то ли мычание быка, то ли блеяние барана. Нередко он заводил разговоры о возвышенных предметах веры и приводил при этом места из Писания. У меня, однако, нет времени, чтобы Вам про всё написать.

Любезнейший, Вы едва ли сможете представить себе, сколь для меня всё это было мучительным. К тому же в сих испытаниях при мне не было Вас, неизменно мне преданного. Сердце мое истекает слезами, и нет им числа, когда я подумаю, каким добрым, милосердным, полезным помощником были Вы для меня. Еще и еще раз приходится мне жаловаться Вам на отдаленность Возлюбленного моего. Вот горесть, и меня в ней не понимает ни один человек, как разумеете Вы. Впрочем, теперь снова начинает брезжить ясный день[967].

Благодарю Вас за присланное платье[968], оно мне весьма дорого, а равно и за другие дары. Прислав их, Вы дали понять, что исполняете всё, что мне во благо. Благодарю Вас не только за то, что Вы сделали для меня, но также за то, что делаете всем моим близким. Пишу сие Вам как преданному мне человеку. Блага Вам, возлюбленный в Господе! Молитесь об отце моем и о матери! Что на сердце у меня, о том я Вам не могу написать, по причине стыдливости, которую Вы за мной знаете.

[Приписано священником Иоанном.] Плебан просит Вас принять к сведению следующее. Брат Петр, Вам следует знать, что дочь Ваша Кристина благополучно освободилась [от искушений] в канун Рождества. В присутствии и воушию многих — брата Герхарда из Грайфа и брата его, далее, приора из Браувайлера, его присных и прочих — демон выкрикнул, что Бог благ, а сам он-де лгал и что зовут его Трясуном[969]. Сия была освобождена и от других искушений, и благодать Божья вновь почила на ней в былом изобилии.

Агнес Бланнбекин

ЖИЗНЬ И ОТКРОВЕНИЯ

Избранные главы

[1]

ПРЕДИСЛОВИЕ составителя «Жизни и откровений» достопочтенной Агнес Бланнбекин

Славлю, Отче, Тебя, Владыко небес и земли, ибо Ты утаил сие от разумных и мудрых и открыл сие малым[970], потому что так Тебе, Отче, было угодно.

Воистину, Господи, свидетельства Твои весьма достоверны, ведь речь Твоя обращена к простецам, и Ты говорил: «Я увлеку ее в пустыню и буду говорить к ее сердцу»[971]. Ибо Ты изволишь открывать тайны Своим сирым и кротким. И когда многообразно и разными способами прорекаешь Своим простецам, уведенным в пустыню внутреннего созерцания, сокровенное тайн Твоих, как некогда отцам в пророческих [книгах], то обнаруживаешь неведомое и потаенное Твоей мудрости ради воспитания и утешения верующих. И вот, вознося благодарность Твоей почитаемой, достохвальной, любезной величественности, истине и благостыне, о преблаженная Троица, вознамерился я, наименьший и недостойный брат из Ордена миноритов, Тебе во славу, честь и хвалу, ради воспитания верующих, насыщения благочестия и возбуждения любви к Богу записывать то, что я уже узнал и узнаю еще от святых и достойных доверия лиц, коим Ты открыл Себя, Господи, призывая Тебя, Отца светов, от него же всякое даяние доброе и всяк дар совершенный[972], да соизволишь мне даровать в помощь мудрость царствия Твоего, чтобы сия со мною была, со мною трудилась и со мною записывала, дабы и мне записывать то, что воспринято от Тебя, и не переступать рубежей [Твоей] истины. Аминь.

[2]

XXVI. О трех местах, а именно о поварне, аптеке и лавке Бога или Христа

А затем, в том же видении, ей явился Христос, облаченный, как сказано, в епископские одеяния, за исключением ризы. Покровы были небесного цвета, инфула[973] сверкала золотом и драгоценным каменьем. Подле Себя имел Он три места и огромную людскую толпу, как бы весь мир. На одном месте у Него имелась поварня, где Он Сам приготавливал яства. На другом месте имелась аптека с благовонными пряностями, где Он Сам изготавливал врачебные снадобья. На третьем же месте была лавка, где Он, подобно торговцу, разложил разнообразный товар. К каждому из сих мест подходили люди, дабы получить от того, что там было в наличии: к кухне они подходили ради еды, к аптеке ради лекарств, а к лавке ради товаров. Но одни тотчас отгонялись оттуда, ибо заповедано было сим ничего не давать. Иные, коим были установлены сроки, получали, что пожелали, хотя и не тотчас. Другим же доставалось без промедления и затруднения всё, в чем они имели нужду. Уразумения того, что узрела, она достигла сама.

[3]

XXVII. О яствах поварни

В поварне Христос приготавливал яства.

Первое блюдо конечно же состояло из жарких и ароматных пряностей и означало благочестивое памятование о Христовых страстях вкупе с пламенным состраданием. Душа в них, как сказала она, воспламеняется и возгорается и в оном воспламенении сострадания стяжает известное подобие Богу[974].

Второе блюдо было из молока, именно из миндального, и означало скорбь из-за грехов ближнего и состраданье ему. Ибо молоко означает некую сладостность сострадания.

Третье блюдо состояло из животного масла, каковое само по себе есть сладкая пища, облагораживает прочие яства и делает их приятней на вкус. Масло означает молитву, сладостную саму по себе и сообщающую благо всему.

Господь приготавливал также рассол, состоявший из уксуса, что означает страх Божий, душистых трав, означающих многообразное обновление благодати в благочестивой душе, и пряностей, растертых в порошок; сии означают божественное утешение.

[4]

XXVIII. О снадобьях в аптеке

На втором месте у Него была аптека, в которой Он имел снадобья, приготовленные Им же Самим. Оных было две разновидности.

Иные споспешествуют духовному здравию — их имеется три. Ибо Он делал и кому-то подавал снотворный напиток, каковой означает благодать Духа Святаго. Когда какой-нибудь человек отведает от него, то засыпает для мира по причине пренебрежения [им], ибо уже не заботится о том, что относится к миру, подобно тому, как спящий ничего не ощущает приглушенными чувствами.

Во-вторых, у Него были укрепляющие лекарства. Сии означают цветение доброй воли и исполнение трудов благочестия, заповеданных Господом.

В-третьих, Он имел и давал некий сладостный и приятный на вкус порошок, каковой мог приниматься во всякое время. Сие означает дегустацию и испытание на вкус благочестия, посредством которого всегда можно полакомиться Богом[975].

Также там было немало больных, страдавших разными хворями, каждый из которых находил для себя подходящее снадобье. Дабы избежать скуки, я назову лишь три вида страждущих. Явились некие прокаженные, некие отекшие от водянки и некие слепцы. И ей было дано уразуметь, что прокаженные означают собою изнеженных[976], страдающие от водянки — корыстолюбивых, слепые же — гордецов.

Против проказы Он давал многообразные воды, извлеченные из разных растений с помощью силы огня, к примеру роз, фиалок и подобных тому. Сии означают всякие треволнения и замешательства, в каковые впадают привыкшие к роскоши и разврату. Посредством них они извлекаются и очищаются от проказы изнеженности.

Против водянки, иначе сказать корыстолюбия, Он давал умягчающие снадобья. Сии означают порчу имущества, несчастья, утрату временных благ, чем скупцы нередко и исцеляются.

Против слепоты, то есть гордыни, давал Он высушенный электуарий[977], каковой знаменует собой мучения от болезней и из-за всяких невзгод, посредством которых гордыня частенько врачуется.

[5]

XXIX. О товарах в лавке Христовой

На третьем месте была расположена лавка, где находились различные товары, из которых я назову только некоторые. Там было золото, каковое знаменует собой божественную любовь. Были там благородные и драгоценные камни, означающие исполнение[978] этой самой любви. Были и украшения: кольца и подобное им, что означает невзгоды, посылаемые Богом в этом мире Своим. Были дорогие наряды, а именно два рода одежд, верхние и нижние платья, паллии и туники. Верхних платьев было два вида: светлое, белоснежное, означавшее образец святой жизни, и красное платье, знаменовавшее позор и бесчестие, посредством которых какой-нибудь человек, не имея вины, порой смиряется другими людьми и уничижается ими, с помощью клеветы и лживых упреков, как было сказано Господу: «Он изгоняет бесов силою Веельзевула, князя бесовского»[979]. Сие платье Господь приноравливал к времени и не давал его [всё целиком], ибо освобождает человека в самом конце. И еще там было два вида туник, одна зеленая, другая же пестрая. Первая знаменует собой строгость жизни, а вторая — многообразие добродетелей.

То, что иные из приходящих прогонялись тотчас и им во всём было отказано, как сказано выше, означает тех, кто вовсе недостоин божественной благодати из-за своих огромных грехов. То, что другим не отказывалось во всём, но устанавливалась отсрочка, знаменует тех, кто недостоин божественной благодати в настоящее время, но в будущем станет достоин ее благодаря наложенному на себя покаянию. А то, что некоторые получали сразу всё, что хотели, означает тех, кто сподобился улучить божественной благодати. И она сказала, что ни в коем роде грешников не было столько отвергнутых, как средь спесивцев.

[6]

XXXVII. О крайней плоти Господа[980]

Оная особа привыкла почти с самой юности, со страхом и в сугубой печали сердечной, неизменно оплакивать в день Обрезания[981] кровь, потерянную Иисусом Христом, каковую Сей соизволил в свое время, в начале Своего детства, излить. И сие она совершала тогда, когда ей было уже названное откровение, когда она причащалась в день Обрезания.

Сострадая и плача, она принялась размышлять о крайней плоти Господней: где бы та могла быть. И вот тотчас ощутила на языке у себя с превеликой сладостью малую кожицу вроде пленки яйца, каковую и проглотила. Однако едва ее проглотила, вновь ощутила ее со сладостью на языке, как то было и прежде, и снова проглотила ее. Сие повторялось с ней до сотни раз, а то и больше того. Когда она чувствовала кожицу, то пыталась дотронуться до нее пальцем, но едва собиралась сделать сие, оная кожица соскальзывала сама по себе книзу, в самую глотку. И ей было сказано, что крайняя плоть восстала из тлена вместе с Господом в день [Его] воскресения. Столь велика была сладость при сосании сей крайней плоти, что она чувствовала сладостное изменение во всех своих членах и в частях оных членов. В сем откровении она изнутри полнилась светом, так что могла созерцать себя всю насквозь.

Поскольку же скрывать таинство Божье является благом, сия особа опасалась открыть случившееся ей от Господа видение мне — тому, кто был ей духовником, хотя бы и недостойным. И она часто задумывала в духе своем мне ничего больше не говорить. Но, замыслив сие, всякий раз становилась больной, так что не могла умолчать, ибо того хотел Бог. Ну а я, разумеется, был весьма рад тому, что Господь соизволил так явить Себя человеку, и горел об этом послушать. Она и сама мне поведала, как однажды, когда задумала получить причастие, — а время для этого миновало и у нее уже не было надежды на то, чтобы где-нибудь причаститься, — она просила Господа в сердце своем, сказав Ему так: «Господи, если есть Твоя воля, чтобы я рассказала о том, что Ты мне соизволил открыть, брату, моему духовнику, то снабди меня нынче святым причастием Твоему телу, и да будет мне сие знамением!» С тем она и пришла к некоему монастырю. А после обедни явился капеллан той самой общины. По какой-то причине сей передвинул время служения мессы и отслужил ее, против обыкновения, достаточно поздно. Он-то и причастил ее телу Господню.

[7]

XXXIX. О святости ее жития, сиречь этой девочки, о которой повествует оная книжица

Также святость ее жития удостоверила мне, что она служила Господу, и притом весьма благочестиво, с самого малолетства. Будучи еще маленькой девочкой, она никогда не присоединялась к играющим, но, в то время как прочие девочки собирались, чтобы предаться детским забавам, оставшись в дому, втайне молилась Богу, Отцу [своему]. По наущению Духа Святаго она принялась сокрушать себя удивительным воздержанием, и, что бы ей ни подавали [к столу], то она, делая вид, будто бы ест, потихоньку, в добродетельном воровстве, прибирала и передавала праведным беднякам. Так, причиняя насилие естеству, она мучилась столь великим голодом, что нередко наедине с собою горестно плакала.

Сей мукой добровольного голодания ради Бога она изнуряла себя целых десять годов, начав с семилетнего возраста. Мяса же ела за тридцать лет едва ли больше единого раза. Она постилась всякий день, исключая разве что воскресенье, и говорила, что никогда не вкушала еды ради удовлетворения вкуса, и часто плакала из-за того, что вынуждена принимать телесную пищу. Поскольку, начиная с младых лет, она воздерживалась с немалой строгостью от наслаждения мясом, Господь уготовал ей с немалой же щедростью духовное наслаждение, как оное явствует из приведенных ниже примеров.

Ибо, когда ей исполнилось одиннадцать лет, она воспылала великим благоговением к телу Господню и, принимая его, телесным образом ощущала на устах неизъяснимую сладость, так что, как она уверяла, всякая тварная сладость была в сравнении с нею как уксус по сравнению с медом.

Тогда она думала, что эту же сладость чувствуют все причащающиеся, и если слышала, что некоторые из священников предаются соблазнительным наслаждениям, то удивлялась, как они могут, пренебрегая столь великой сладостью, услаждаться всякими нечистотами.

Тем больше торопилась она сделаться бегинкой, чтобы мочь чаще причащаться. Когда же она причащается, то ощущала и ощущает не только телесно сладость и приятность этого вкуса, но [чувствует] также в душе дивную духовную сладостность. И у меня всплыло в памяти сие обетование Господа в Апокалипсисе: «Побеждающему дам вкушать сокровенную манну»[982], и словеса из Второзакония: «Он изнурял тебя голодом и питал тебя манною, которой не знал ты и не знали отцы твои»[983], ибо сие воистину исполнилось на ней.

Нечто подобное рассказывал мне и брат Отто из Ордена миноритов[984]. Когда, как он говорит, ему было около восемнадцати лет и он был взращен в отеческом доме безо всяких затей, на селе, среди простых деревенских [людей], то должен был принимать на Пасху тело Господне. Не затронутый каким-либо смертным грехом, он причастился без исповеди, но в великой простоте. И тотчас — удивительно сказать и великое ободрение нашея веры, — едва приняв тело Господне в уста, он ощутил столь великую сладостность и приятность на вкус, что она превосходила сладость бальзама и меда. Полагая, что будет чувствовать всегда подобную сладость, когда причастится, он с томлением ожидал Пасхи грядущего года, дабы снова принять тело Господне, однако ничего не почувствовал.

И доныне является великим утверждением нашея веры и нашего благочестия, что оная девочка, о которой сказано выше, зачастую, услышав о Боге на мессе, чувствует телесно в устах в час причастия сладость, подобную указанной выше, а равно не меньшую сей, несказанную сладость как души, так и сердца. Ну, а если однажды случается, что Господь у нее отымает сие утешение (что хотя редко, но временами случается), то она чувствует себя совершенно покинутой.

[8]

XL. О лобызании оною девочкой алтаря[985]

Имеется также и нечто другое, достойное удивления не меньше того, о чем было говорено. Сия девочка привыкла к тому, чтобы из благоговения лобызать алтари, за которыми в тот день служилась обедня. И тогда она чувствовала сильное благоухание, подобное запаху от теплой, вкусно пахнущей булочки, хотя и несравненно слаще. Она говорила, что как-то раз, вечером, поцеловала алтарь, прося укрепления посредством сего сладкого запаха. И она его еще ощущала, хотя и не так сильно, как утром, когда за ним только что была отслужена месса. Что же всего удивительней, однажды, как она уверяла, ей стало понятно по запаху, какой брат читал мессу.

[9]

XLIV. О почитании, ненамеренно оказанном [ею] некоему подвалу посредством поклонов

Случилось и другое умножение нашея веры, весьма достойное почтительного внимания, ибо сия благочестивая служанка Христова, направляясь во храм по случаю проповеди, отпущения грехов или из благоговения, нередко проходила мимо дома некоего торгаша. И вот, всякий раз проходя возле него, она невольно оказывала почтение его подвалу посредством поклона. Это приметили сопровождавшие ее внимательные и благочестивые люди и, указывая ей на сие, весело подсмеивались. Однако сама она не могла прекратить оного поклонения, ибо совершала его не по собственной воле, а по наущению Духа Святаго, что и обнаружил исход всего дела.

Ибо [однажды], когда она сие исправно исполнила, явились священники из прихода с хоругвями во главе процессии клира и паствы и с почестями, гимнами и молитвословиями вынесли тело Господне, каковое там прибыли ради припрятала некая ведьма[986] в сосуде с вином. Ибо, будучи охвачена раскаянием, оная женщина-ведьма сообщила об этом одному из священников, а потом, спасая шкуру свою, потихоньку исчезла[987]. И когда те люди, что прежде смеялись, узнали о том, что случилось, то вместе, дивясь, восславили Господа.

[10]

LXVI. О двух похвалявшихся демонах

Явились также два демона за спиною у брата, духовника этой девочки, когда тот читал мессу. В первый раз сии появились по возношении Даров. Хотя оба были отвратительны ликом и ужасны видом всего своего естества, они не смогли нагнать страха на оную девочку. Один стоял от священника справа, а другой слева, немного позади от него и слегка наклонившись друг к другу. Они похвалялись, что напустили ужаса на самого служащего мессу и, кроме того, приуготовили [для него] некое преткновение. Ибо сей брат был привычен к тому, чтобы чрезмерно бояться мысленных образов, вызываемых недобрыми помышлениями[988], хотя и испытывал их в полной мере вопреки своей воле. Впрочем, упомянутые демоны исчезли, когда был прочитан «Отче наш». Святые же ангелы остались и сослужили, пока читалась вся месса. Ей было видение, что тогда же она и сама причастилась телу Господню из рук брата, служившего мессу, а возвратившись в себя, телесным образом на устах испытала вкус удивительной сладости, каковую привыкла уже ощущать.

[11]

LXXVI. О молитве сей девочки, как просила она, чтобы ей был дарован слезный поток во всякий из семи часов дня[989] о чтобы ей суметь многое претерпеть

Молясь, она также прибавила: «Господи, если Ты снизойдешь услышать прошения мои, как обещал посредством Своих же словес[990], то даруй мне знамение, чтобы завтра, иначе сказать в день страданий Твоих и кончины Твоей, я могла премного пострадать телесно, выдержать и не ослабнуть и чтобы во все дневные часы, то есть в семь часов канонических, Ты соизволил мне дать обильное истечение и благодать слез!» И сие на ней в полной мере было исполнено. Ибо две следующие ночи она провела почти что без сна, сидя и немного покачиваясь. А в самый день Господних страстей получила, хлеща себя веткою можжевельника, тысячу ран, ибо ветвь была довольно шершавой, да и била она себя не легко, но ранила даже до кровавых подтеков. Она также сказала, что всё переносила со сладостью. Постясь под Пасху, она съела едва ли пару ломтиков хлеба, однако же не утомилась в соответствии с тем, чего добивалась. А на заутрене и в другие часы, когда она их читала, ей было даровано Господом такое обилие слез, что она порой из-за них едва могла закончить часы.

Стяжав посредством этого упование, она молилась и получила ответ, что ее прошение услышано. И ей были названы по именам шесть человек, за которых, как было ей сказано, она должна была помолиться. Еще же ей было указано, что за некоторых не подобает молиться, ибо сии так далеко отпали от Бога, что им уже не подняться. Потому Господь и сказал Иеремии: «Не молись о народе сем во благо ему»[991].

[12]

LXXVIII. О кровопускании, совершаемом оной девочке[992]

Однажды, когда ей была пущена кровь, сия почти кипела от жара, так что цирюльник, да и сама она весьма дивились тому, ибо снедь ее была скудна и проста, она не принимала ничего возбуждающего и ежедневно постилась, однако же кровь бурлила от жара. И вот, когда она так удивлялась в себе, то услышала голос, вещающий в ней: «Сей жар не от естества, но от благодати, ибо Бог воспламенил сию душу божественным жаром и, воспламенив душу, согрел, и отсюда жар твоей крови». Ибо она зачастую, как сказано выше, исполнялась жаром в груди при посещениях Божьих, так что ее сжигал исходивший от них и распространявшийся во всём теле опаляющий зной — не мучительно, впрочем, но сладостно.

Едва голос начал к ней говорить, она оцепенела: не от ужаса, а от некой радости. Ибо она говорила, что всякий раз, когда сей голос принимается в ней возвещать, то ее всегда в начале речи повергает в оцепенение внезапная радость, каковой она даже не чаяла. Она слегка исходит из себя самой, и ее охватывает известная слабость, вроде того, когда кому-нибудь сообщают о друге, которого тот любит и страстно желает увидеть: «Вот друг твой явился».

Возвратившись в себя, она подумала, что вполне может занемочь от подобного таким образом случившегося воспламенения крови, как сказано выше, если ей не будет пущена кровь. Тотчас на ее помыслы ответствовал голос: «Конечно, ибо переизбыток жара в крови может сделаться настолько великим, что естество не сумеет его выносить. Посему, когда кровь пускают, то жар уменьшается и переносится легче». И голос прибавил, сказав: «Иногда оный жар передается в крови по всем членам, так что если из-за благоговения кровь становится жаркой, то и все члены сладостно согреваются, однако без побуждения ко греху и помимо порока».

[13]

LXXIX. О мерзости скорби сей девочки

Как-то раз, причастившись, она исполнилась телом и духом обычною сладостью от сей дарующей жизнь манны небесной. После того, как она оставалась в таком состоянии часть дня, у нее начали убавляться телесные силы. Поскольку как раз пришло время вычитывать службы дневного канона[993], она силой извлекла себя из сего утешения и прочла Богу часы. Из-за этого она впала в немалую скорбь, размышляя над своей скудостью и ущербностью, которую стала преувеличивать и усугублять, хотя на самом деле была не бедной, но — во благодати — богатой. Спустя некоторое время она впала в экстаз, и в ней заговорил голос, укоряя ее за печаль. Ей было явлено, что когда она чистила зубы, то извлекла из зубов две мухи ножом, бывшим при ней. Едва возвратившись в себя, она услышала привычный ей голос, вещавший с изрядной суровостью: «Как мухи сии отвратительны людям, так скорбь твоя отвратительна Богу».

[14]

LXXXVII. О некой книге Бернарда о Песни [Песней], каковую ее духовник собирался отдать переписывать для конвента

Вскоре после того ей вот что явилось в видении. Она узрела Господа в белых одеждах, как то бывало и раньше, а также фундамент для здания, которое нужно было воздвигнуть. В тот самый час, когда она была в созерцании, брат, ее духовник, вычитывал мессу. И ей было явлено, что упомянутый брат имеет при себе книгу блаженного Бернарда про Песнь [Песней] и что сей брат пожелал, чтобы книга была переписана для конвента. Господь же сказал оному брату: «Возьми сию книгу, раздели на пять частей и положи ее в основание вместо пяти краеугольных камней». Брат так и сделал. А ей было дано уразуметь, что сей фундамент есть Сам Бог[994].

Часть первая книги, положенной вместо фундамента, означает оного брата, который из благочестия намеревался отдать ее переписывать ради нужд братии.

Вторая часть книги знаменует собой пользу, [проистекающую] из этого в будущем для человеков.

Часть третья означает Божью любовь, имеющую возбудиться в благочестивых сердцах переписыванием и использованием книги.

Четвертая часть знаменует хвалу Богу, каковая воспоследует из этого в будущем, — не токмо здесь, но и в отчизне[995].

Пятая часть обозначает сладостность утешения Божия, каковому надлежит явиться в благочестивых сердцах.

И ей было сказано, что не только то, что записано в сей книге, но и всё Святое Писание положено в основание для имеющего быть возведенным духовного здания. А еще ей было указано, что Богу несоизмеримо дороже духовное здание подобного рода в благочестивых душах, нежели церковное строение из какого-нибудь материала.

[15]

LXXXIX. О двух сетях, покрывавших собою весь мир. а равно об их расстилании

Как-то раз, когда дева сия причастилась и Господь, как водится, утешил ее ощущением духовной и даже телесной сладости от тела Христова, простерлась на нее рука Господа, и она узрела две сети, покрывающие целое мироздание. Одна была совершенно черна, и ею были опутаны все грешники, погрязшие в простительных и в смертных грехах. Многие пытались освободиться из сети подобно тому, как запертая в клетке птица пытается высвободиться из нее, однако не может. Иные лежали в сей сети совершенно недвижимо на спине, знаменуя собой отчаявшихся людей, не имеющих воли к исправлению жизни, но желающих окончить дни свои во грехах.

Вторая сеть была пяти цветов: здесь красной, где-нибудь синей, где-то черной, желтой, а где-то и белой. Сия сеть никого собой не опутывала, по ней расхаживали люди, впрочем, не было никого, кто не зацепился бы за нее. Зацепившись же ногами, руками и падая, они ломали то руки, то ноги. А то у иных из упавших голова отлетала от тела, словно ее отрубили, но так, что в обоих оставалась жизнь, то есть и в теле, и в отделившейся голове. Другие тяжело спотыкались, пока расхаживали по сети. Она также узрела, как падают многие ей любезные в Господе, и опечалилась, однако не уразумела видения.

И вот обычный, обращенный к ней божественный голос растолковал ей, что означает первая сеть, каковая описана выше. Вторая сеть, сказал голос, знаменует преткновения нынешней жизни, так что нет ни одного человека, который бы не прегрешил.

Шествующие по красной части сети суть те, что питают себя и ближних своих, будучи распяты телесными трудами и хлопотами да духовными заботами о насущном для жизни. Что сии падают, ломая ноги свои, означает, что они сами себе препятствуют в том, чтобы добрые желания и благие намерения воплощались на деле. А то, что сии при падении ломают руки себе, знаменует, что они довольствуются умеренностью своих благих дел. Поскольку им приходится заботиться о насущном для жизни, то, сколь бы мало они ни усердствовали в упражнениях благочестия, им кажется это достаточным.

Синяя часть сети означает легкомыслие духа, хотя и без смертных грехов. Ходящие по этой части сети суть падающие, как и первые.

Те, что бродят по желтой части сети, суть благие власть предержащие. Золотистый — цвет неба, и означает безупречность намерений, каковые сии имеют при исправлении [подданных]. Низвергаясь, однако, чаще всех прочих, они лишаются головы, ибо прегрешают чрезмерной строгостью, каковую имеют при управлении подданными и господстве над ними. И всё же, в силу того что сии делают это из праведных побуждений и ревности по справедливости, получается, что голова и тело остаются живыми, а сами они грешат не смертным грехом, как бы тяжко зачастую ни прегрешали. Казалось, что сии стягивают дыры и петли сети, дабы было легче ходить и не проваливаться в сеть глубоко. Иными словами, сии бывают оправданы ради своих честных намерений, ибо увлекаются ревностью по справедливости, так что им меньше вменится в вину.

Ходящие по черной части сети суть те, что подвергаются искушениям плоти, алчности и подобного им и мучаются из-за них.

Те, что ходят по белой части сети, суть лица духовного звания, которые пекутся о святости жизни как могут. Сии претыкаются реже, перемещаются легче, но все-таки и они спотыкаются.

Благочестивые пастыри претыкаются меньше, нежели прочие люди, помощью святой Евхаристии, каковую принимают постоянно и благоговейно. Но и сии претыкаются, ибо ни один смертный, как бы ни был он праведен, не может перейти эту сеть без препятствий, не впадая в простительный грех.

[16]

XCVI. О вознесении Господа на небеса

В день вознесения Господа[996] она причастилась телу Господню и перед самым причастием принялась думать о том, как стало тоскливо и скорбно из-за телесного ухода Спасителя. Ей было привычно грустить всякий раз, когда в мыслях она представляла этот уход, а такое случалось нередко. Но когда она причастилась, над нею простерлась Божия длань, она узрела в духе вознесение Господа и оставалась в этом видении почти целый день вплоть до вечерни, впрочем, с одним перерывом, ибо однажды возвратилась в себя, хотя и не полностью, но как бы пораженная громом.

Когда она мне кое-что рассказала об этом видении и три дня спустя или немного меньше того находилась во храме, то принялась дрожать во время мессы от страха, ибо поведала мне, может статься, не как подобает и вопреки истине. Тогда простерлась над ней рука Господа, и Господь соизволил ее посетить новым родом видения. Преклонивши колена и помолившись в некоем предваряющем видение обновлении духа, сия встала и отворила глаза, и, хотя храм был полон народу, она с отверстыми очами никого не узрела. Но ей показалось, что у нее очи и зрение расширяются так, что взгляд стал стократно пространней и шире против обычного, она увидела [всё] как бы в едином мгновении, и ей были открыты непомерные и неизъяснимые тайны. И она услыхала, как в ней говорит некий голос: «Зри, вот что тебе было явлено прежде».

И вот явился Господь в человеческом облике, любезном очам и пригожем, окруженный красноватым светом наподобие платья[997], и не слишком большая толпа учеников подле него, ангелов же — неисчислимое множество.

И она услышала, как Господь глаголет апостолам: «Восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему[998]. И всех жаждущих Меня во плоти Моей забираю с Собою, имея пред Моими очами их жажду. Плоть Мою возношу в небеса ради Моего украшения, Моей радости и награды, да вознаградится за всё, перенесенное ею, а в ней вознаградятся все избранные, хотя и различно. Ибо иначе возрадуются мученики и те, кто пострадал за Меня, когда увидят ее, иначе девы, а иначе и другие избранные».

И Господь прибавил, обращаясь к ученикам: «Если Я не уйду, то не пришлю Духа Святаго, а если уйду, то пришлю Его вам[999], дабы Он вечно пребывал между вами».

[17]

XCVII. О Духе Святом, коего разные [люди] воспринимают по-разному

Также ей было сказано, что разные [люди] воспринимают по-разному.

Воспринимают кающиеся и оставляющие прегрешения. И те воспринимают Его, кто затевает и старается продвигаться во благе. Сии воспринимают полнее. Воспринимают возлюбившие Бога и те, кому Бог угоден во всех Его действиях. И те, что уподобляют волю свою Божией воле, тоже воспринимают в изобилии от Духа Святаго, так что прочие от них возгораются и просвещаются ими. Так-то Дух Святый был дарован апостолам, и посредством Него они покорили себе целый мир.

[18]

XCVIII. Об уловках диавола, коими он вводит в заблуждение души

И сказал ей внутренний голос, что временами душа изнутри и все члены тела снаружи сладостно возжигаются божественным пламенем, и тогда диавол больше всего усердствует в том, чтобы посеять в оную сладостность плевелы и, обладая властью от Бога, ввести кого-нибудь в заблуждение, как блаженного Иова, дабы быть человеку смиренным и не надмеваться из-за такой благодати.

Ибо случается, что когда какой-нибудь непочтительный и неосмотрительный человек с наслаждением горит во всех своих членах, то диавол ему порой предлагает ложную сладостность, и опрометчивый человек из-за этого ввергается в гибель. «Чаще прочих оное пытается сотворить тот мерзостный дух, который тебе являлся во свете, но, будучи тобою уловлен, поведал, что именуется “ложным светом” или “подменяющим свет”. Сей старается примешать яд своей лжи к таковым утешениям».

Спустя малое время начала она в себе размышлять, как бы сбитая с толку, что человек в этом случае уберечься не в силах, ибо стремится к сладости утешения, из-за чего душа охватывается пылом благоговения. И вот сокровенный голос принялся ее увещать (прибегая к сугубой учтивости слов и изысканным иносказаниям) остерегаться сего, говоря: «Напротив, уберечься возможно. Но следует опасаться любого касания, коим, если не остережешься, будешь сломлена и опрокинута». Разумевшей было достаточно сказано! Еще же сей голос открыл [ей] о женах, имеющих месячные, а именно то, что они должны беречься от чрезмерных касаний.

[19]

XCIX. О трояком различии ангелов

Как уже отчасти было говорено, ей, при отверстых очах, но в измененном свете, явился Господь, как бы готовый вознестись [в небеса], и при этом явилось неисчислимое множество ангелов. Она также узрела некий непомерной яркости луч, спускавшийся через воздух с небес наподобие широкой дороги, по которой спускались ангелы в неизъяснимой плотности, однако различные и без толкотни по причине присущей им тонкости.

И она сказала, что ангелов было три разновидности. Высшие окружали Господа, пока Он стоял на земле. А как принялся подыматься, стали и сии [приближаться] всё больше и больше. Они целиком пламенели в Господе и всем видом своим совершенно походили на Господа. Ибо, как сказано, Он был облачен в красновато-золотистый или пурпурный свет — так и они были полностью облачены в красное: у них рдели шесть крыльев и тело. Сие красное облачение было не из какого-то материала, но только из чистейшего света[1000]. Оно завершалось у Господа над пятами, выше них на ширину ладони, и завершалось на руках выше кистей на ширину же ладони. Таким было и облачение ангелов. А волосы у Господа были длинными и сияющими.

Ангелы второй разновидности были облачены в белый свет, хотя крылья были разного цвета и сверкали удивительной яркостью и красотой. Ангелы третьей разновидности были облачены в свет золотой, а крылья у них блистали восхитительной пестротой. И она уразумела, что то были ангелы, посланные на служение нашего ради спасения. Пестрота крыльев означает различие добродетелей, которые они творят в нас. И все ангелы были совершенно прозрачными.

[20]

CII. Об удивительном причащении тела Господня

Итак, на четырнадцатый день случился праздник блаженного Иоанна Крестителя[1001], она же задумала причаститься. А ночью, когда почивала, ощутила во сне дивную усладу духа и внезапную перемену, да так сильно, что пробудилась от сна. И так, опьяненная духом, исполненная не знающим меры весельем, она выпрыгнула из постели и, воздев руки к небу, начала хвалить Бога такими словами: «Прииди, Душе Святый!», ибо думала, что настал Троицын день.

Затем, возвеселившись в духе, она пришла в храм причаститься. И, едва приняв тело Господне в уста, испытала телесными чувствами несравненную сладость, но не ощутила никаких свойств и качеств хлеба на вкус и на ощупь, а равно никакой шероховатости, о чем можно было бы кратко поведать. Сия живая и истинная манна спустилась, неразжеванная и никоим образом не касаясь зубов, сразу вовнутрь с непомерною сладостью, причем в ней самой произошло изменение как в духе, так и в душе. И ей показалось, что сердце и нутро у нее сделались шире, дабы предоставить место Спасителю. Повсюду же внутри у себя она ощущала не иное, как сладостность манны, которой не ведает тот, кто не получает ее.

Придя тотчас в экстаз, она увидела многое, о чем не знала, как рассказать, потому что, как я полагаю, Господу не хотелось, чтобы сие было кому-то открыто. Она мне однажды поведала, что нередко случалось, что то, что восприняла в откровении, о чем, как казалось, было весьма затруднительно или невозможно поведать и представление о чем уже стерлось, [потом] с большой быстротой сызнова приходило на память, и она о том говорила с такой легкостью, что сама удивлялась, распознавая по этому, что имеется воля Бога на то, чтобы мне, убогому и недостойному грешнику, поведать об открывшемся ей, а равно о том, что ей возвестил божественный голос, который обычно в ней говорил.

[21]

CXXIII. О положении различных людей, а именно светских, духовных, священников, добрых и грешных мирян

В понедельник, следующий за октавою Рождества блаженныя Девы[1002], будучи в храме, когда начиналась обедня, сия пришла в дух и, воспламененная изнутри божественным пламенем, узрела в безмерном свете великое множество образов, являющих положение людей и жизнь как мирских, так и духовных особ, священников, клириков, добрых и грешных мирян. В образе каждого представлялось немало благого и злого всякого из них по отдельности. И, как сообщила сама, ей было столь привычно видеть и уразумевать, словно она сие созерцала всегда.

Иные являлись в ужасающем виде, и, как сказала она, злые священники выглядели страшнее, чем прочие грешники, так что она и сама испугалась. И если бы Господь незадолго до этого и вскоре после того не утешил ее милостивым откровением, то она бы убоялась и вовсе. Злобные попы были целиком обнажены и черны, имели круглую диадему вокруг головы, что означает священническое достоинство и признание [у людей]. Ибо у всех были круглые диадемы, как то изображается у святых, хотя и различные, в зависимости от заслуг. Диадема недобрых священников была черного цвета, из смолы и запутана в волосы. Их лики были черны, глаза вырваны, зубы ужасны. Вся грудь вымазана человеческим калом, что означает гнусность сердечных желаний. Кисти рук были в крови, и она капала с них. Сие указует, что они недостойно обращаются с телом Господним, как то, уже после видения, ей было растолковано голосом, и знаменует собой несправедливость, жестокость, которую они оказывали находившимся у них под опекой отлучением от Церкви и лишением таинств.

Благие же пастыри были облачены в белые ризы священников, означавшие чистоту как тела, так и души. Стола[1003] была из чистого золота, что знаменует любовь. Манипул[1004] на левой руке был вышит пестрыми нитями, что указует на многообразие добродетелей. Лица, окрашенные в красный и белоснежный цвета, были прозрачны. Круглая диадема поверх головы была светом, изжелта-красным и как бы исходящим от солнца, но такова, что, поскольку светилось лицо, светилась и диадема, однако свет каждый раз различался по яркости. А кроме священников никто не имел диадемы, и оное означает, как сказано, священническое достоинство и признание. Что касается обуви у них на ногах, то она была из цветов, что означает кротость и ласковость духа, как и цветы бывают мягки на ощупь.

В сходном виде явились достойные дьяконы и иподьяконы в надлежащем убранстве. Подобно [священникам] добрые и злые супруги были различны, ибо злые являлись грязными и неопрятными, благие же благообразно украшенными, одни больше, прочие меньше, сообразно заслугам. Все их заслуги и злодеяния опознавались по образам безо всякого затруднения. При этом не было ни единого совершенного либо благообразно украшенного, на чьем лике или одежде не было чего-то отталкивающего. Все девы были наряжены в белоснежные одеяния, что знаменует собой чистоту. На головах были короны, которые, впрочем, не замыкались в кольцо, что указует на несовершенство святости их теперешней жизни.

[22]

CXXVII. О том, как в доме погас огонь, а на тверди небесной появилась звезда

Как-то ночью во время Адвента — к этому воскресенью, а именно первому, она испытывала особое благоговение и привыкла в сей день приобщаться телу Господню — во время заутрени она собралась прочитать эту самую службу. Но огонь в доме погас, так что у нее не было света, из-за чего она весьма опечалилась. Она опасалась, что не сможет причаститься, ибо не сумела прочитать ночной службы. В страхе она отворила окошко светелки и выглянула на улицу вниз, не идет ли там кто-нибудь из ночных сторожей, кто бы выпросил для нее огонька из соседского дома. И вот, когда сия открыла окно, на небесной тверди, ближе к северу, около Большой Медведицы, появилась звезда. Из нее была как бы протянута горящая свечка, бывшая чуть ли не в палец длиной и дававшая ей чрез окно вполне достаточно света. Открыв книгу, она прочитала заутреню — и это-то в книге, написанной самыми малыми буквами! Но вот что об этом чуде свидетельствует прежде всего: сей свет не светил нигде больше, кроме как над буквами и над текстом той книги.

Подивившись сему, она захотела испытать еще раз: положила на освещенное место поверх книги ладонь, и стало темно. Тьма также лежала по краям этой книги, свет был лишь там, где были написаны буквы. Едва она прочитала заутреню, указанный огонек и свет от него тотчас пропал.

[23]

CXXXVI. О некоем сферическом свете, в котором она узрела рай вместе с землей и чистилищем

В день Господнего воскресения, после того как она причастилась, простерлась над ней рука Господа. Весь этот день до середины следующей ночи она была в духе, ее же душа была восхищена в некий сферический свет. Она думала, что это вещественное солнце, но сие было не так, ибо, как она была наставлена позже, это было не солнце, а божественный свет, так было ей сказано. Сей безмерный свет был ослепительно ярок, подобен солнцу и продвигался в восточную сторону. Она держалась в том свете и, будучи ведома тем светом, пришла в весьма приятную местность, усаженную деревами и полную разнообразных плодов, приятных на вкус. Это было то самое место, куда Господь вселил первого человека, как она была позже наставлена.

Затем, ведомая в этом же свете, она внизу увидела Землю и все области мира, середину Земли и то, что ее окружает, и притом в самых отдаленных пределах. Земля была круглой, как шар, и в сравнении с тем, что ее обступает, была величиной едва ли больше, чем яблоко[1005]. Земля казалась темной, неприглядной на вид и скорее презренной в сравнении с лучезарной красотою того, что ее окружает.

Была она отведена и под землю, в довольно приятное место, и там [ей] явилось великое множество человеков, сиявших чудными ликами и убранствами, впрочем, не говоривших, подобно немым. То были усопшие, как была она наставлена позже, почившие без тяжелых грехов. На них не было иной вины, кроме неимения созерцания Божия. Сие наказание, как она сказала сама, было для них наибольшим.

[24]

CXXXVII. О Троице, о ранах Христа, об ангелах, о всяком творении и об обителях праведников в отчизне[1006]

Затем, ведомая в этом же свете, сия узрела град в небесах, и свет осветил его ей. И все, что узрела она, то увидела в свете. Псалом: «Во свете Твоем узрим свет»[1007]. И она увидела Бога и узнала Преблаженную Троицу — яснее, чем в каком-либо [прочем] видении. О том она мне кое-что рассказала, но я не сумел охватить оного разумением. И сказала, что у нее имеется многое в помыслах и воспоминаниях, чего нельзя разглашать в [широкой] среде.

Сия говорила, что раны Спасителя и Его естество человека доставляют всем в отчизне неизреченную радость, как ангелам, так и людям, и что Спаситель питает столь дружеское доверие ко святым, что сего невозможно изречь.

Сия также сказала, что святые ангелы и души праведников прославляют и порываются восхвалять Бога с таким жаром, что не могут насытиться, и что любое творение, даже лишенное разума, как элементы и то, что сложено из элементов, восхваляет Бога в таком согласии служения своего, что наделенные разумом твари подвигаются в отчизне к тому, чтобы прославлять Его еще больше.

Сия узрела и опознала в отчизне обители отдельных [людей], а равно всех живущих доныне в своей смертной плоти. И, пребывая в названном свете, узнавала всех человеков.

[25, 26]

CXLII и CXLIII. О некой бегинке, обретающейся в мирском утешении, и о хитроумии диавола

Оная дева имела товарку, тоже девицу исключительной святости. Та стала известна госпоже герцогине благодаря своей праведности. Эта самая госпожа приняла ее в дом и окружила самой нежной заботой, ибо товарка была долгое время больна. Деве сей рассказали, что герцогиня во всём потакает товарке и что все ее домочадцы добиваются ее благосклонности и всячески ублажают ее.

Такое-то почитание и благоденствие вызвало у девы сей подозрение. Оставшись одна, она размышляла в сердце своем: «О Боже, как-то там обстоят дела с моею подругой?» И тотчас, оказавшись в духе, услышала, что голос ей говорит: «Как с царем после того, как он возобладал над врагом, убил короля и со славой принес к Иерусалиму знамя святого креста, подойдя же ко граду, не смог в него въехать, ибо стены и врата по произволению Божию были закрыты. Так и перед подругой твоей затворятся врата и доступ ко благодати, коей Господь привык ее посещать, если она останется впредь во славе и в утешении. Ибо Господь оказался ей близок в сокровенном ее человеке[1008] — вливая в нее сугубую нежность утешения и благодати во всяком терзании ее хвори и бедственного положения — также и потому, что она несла свой крест долго и безропотно. Ныне же, поскольку она предала себя в руце тех, кому не подобает ведать тайн утешения Божия, врата благодати для нее будут закрыты».

Она, ужаснувшись, подумала: «Впадет ли сия, о Господи, в грех?» Но Господь ей отвечал: «Нет, хотя обычная благодать у нее будет отнята», и добавил: «Диавол, не умея воспрепятствовать благодати, обретающейся в ней в скорбях и в болезнях, и завидуя ей из-за обилия милости, позаботился, насколько был в силах, о том, чтобы она удостоилась великой утехи и славы во времени, дабы, уж если не мог он добиться своего в горестях, преуспеть при ее благоденствии».

[27]

CLI. О единении Божества с человечеством, а равно души с Божеством

В октаву Воздвижения святаго Креста[1009], причастившись, она была в духе нежданно поята в божественный свет. И в разум ей случилось то нисхождение[1010] Спасителя, коим Он низошел (дабы объединить в великом единении нашу глину с Собою ради Своего воплощения), чтобы можно было сказать: что [некогда] сотворил Бог, случилось и с оным поятым [во свет] человеком. И вот той, что подумала так, Господь отвечал: «Весьма похвально сие нисхождение и достойно хвалы средь людей. Ибо оно источник и корень всяческой благодати, так что никто не имеет никакой благодати, если только не черпает от его полноты», и прибавил: «Однако не менее достойно хвалы и удивления то, что величие Божие изволит низойти к святой и благочестивой душе, до сих пор пребывающей в тленной плоти, дабы объединить ее с Собою, — да так, чтобы она имела единое хотение и нехотение с Богом и чтобы Бог с удовольствием прислушивался к ее желаниям и намерениям».

В божественном свете сия увидела Бога, а в Боге увидела и опознала всех, подлежащих спасению, да и себя самоё увидела в Боге. В каком взаимном доверии и дружелюбии святые связаны в Боге, она там тоже узрела. И привела пример: как пальцы объединены и связаны на ладони, так друг с другом связаны в Боге избранные и святые. Она там уяснила заслуги иных близких ей избранных и там же увидела, сколько им еще продвигаться вперед в заслугах и во благодати.

[28]

CLIII. О колдовском обращении с телом Христовым

В пятницу после Вознесения Господа, когда она оставалась после вечерней молитвы во храме, к ней подошла некая, судя по внешнему виду, деревенская женщина с прикрытым лицом со словами, что на алтаре, как ей показалось, брошено тело Господне. Поселянка настойчиво просила оную деву, чтобы та сказала об этом кому-нибудь из священников. Сие вызвало подозрение: не сама ли она подложила туда тело Господне. Дева благочестиво приблизилась к алтарю и, узрев краешек гостии, весьма убоялась, но в душе усомнилась, освящена гостия или нет. Преклонив колена у алтаря, она тотчас же ощутила дух утешения, и душевная смута отошла от нее. Однако едва поднялась, стала сомневаться опять, тело ли Господа то или нет. И такое смущение духа было очень мучительно. Сколько бы она ни вставала [с колен], к ней приступало сие искушение, но едва преклоняла колена, искушение ее покидало.

Явился наконец сакристан[1011], некий брат, которому она указала на гостию. По причине сомнения тот отложил ее до следующего дня, дабы потребить ее с надлежащим почтением.

Ну, а благочестивая сия принялась размышлять о теле Господнем: что, если колдуны станут с ним поступать без почтения, будет ли оно в таком случае и останется ли телом Господним? И ей изнутри отвечало наитие Божие:[1012] «Если тело Господне будет попираться ногами, то его не сумеет коснуться никакая стопа либо обувь и оно не сможет ничего претерпеть, если даже его выбросят в отхожую яму, ибо благодаря некогда пережитым страстям оно сделалось неспособным к страданию».

[29]

CLIV. Об Агнце, облеченном во плоть человечью

Когда сия осталась вечером дома, в молельне своей после вечерней молитвы, то была восхищена в духе. И вот явился ей Агнец: крупный, размером не меньше теленка одного года от роду, облеченный во плоть человечью, нагой и имеющий человеческий лик. Он, подобно ягненку, ступал на четыре ноги, имел лик, опущенный долу, и диадему вокруг головы. Сим явлением она была смущена в духе, и, едва видение исчезло, она вернулась в себя. А немного спустя тот Агнец опять явился таким, каким являлся и прежде, и снова исчез, и тогда она получила утешение духа и воспламенение от любви.

Когда же на следующее утро в субботу она отправилась в храм, ибо там одновременно читалось множество месс, которые она всегда слушала с немалой охотой и благоговением, и собралась посвятить себя благоговейной молитве — поскольку такова была ее привычка, что во время мессы она зачастую посвящала себя размышлению[1013], — то узрела, будучи восхищена в духе, Ягненка, белого как снег, облеченного в белоснежную шерсть.

Агнец был средних размеров. Он обошел все алтари, где читались мессы, и целовал своими устами казулы[1014] у всех [читавших мессы] священников, радостно ходя между ними. Она же прониклась немалым удивлением и вдруг обнаружила Ягненка стоящим подле себя, лобызающим ей щеки своими устами. От соприкосновения с ним она сладостно возбудилась, и даже телесно.

Как раз в это время служивший мессу священник намеревался поднять тело Господне. Она же, побуждаемая неким лицом посмотреть на тело Господне, была побеспокоена, и виденье исчезло. Но после возношения Тела она вновь предалась покою размышления и, внезапно восхищённая в духе, обнаружила Агнца возле себя, как и прежде. И ей показалось, что она как бы склонилась к нему и, рукоплеща в своем сердце, сказала: «Эй, Возлюбленный, явился ли к нам?» А Ягненочек ей: «Предаю Себя, — говорит, — в руки священников, и сии принесут Меня в жертву Отцу. Я расслышал запах сладостности благоговения их, когда подходил к некоторым из них. Также и прочие лица, посвятившие себя благочестию, Меня привлекают к себе и заключают Меня у себя, дабы Я не сумел, да и не хотел удалиться от них».

[30]

CLVI. О священниках, не принимающих Агнца

Оттуда, когда была прочитана месса, она направилась в другую церковь, ибо таково было у нее обыкновение, что она посещала храмы до тех пор, пока надеялась, что где-нибудь еще служится месса[1015]. [В одном из них] она нашла читавшего мессу священника, во время заклания была восхищена в духе и вновь узрела небольшого Ягненка стоящим на блюде, как видела и на прошлой мессе. Однако сему священнику не было тогда дано принять Агнца, другие же, добрые и достойно приготовившиеся к трапезе, бывшие, надо полагать, без смертного греха, приняли оного малого Агнца. И она привела в пример притчу Спасителя, в которой один человек приготовил великую трапезу и пригласил многих, они же пренебрегли явиться к нему, и тогда господин повелел позвать на трапезу прочих людей[1016]. Так, если какой-либо священник нерадив и недостоин, то Господь из-за этого не будет терпеть, чтобы быть попранным плоду сей святой трапезы.

[31]

CLXXV. О лобызании алтаря, а равно о благоухании, подобном запасу от теплой булочки[1017]

На днях случилось, что она облобызала на алтаре паллу[1018], на которой в тот день была отслужена месса, ибо из благоговения привыкла к тому, чтобы делать сие всякий день. В оном лобызании Господь даровал укрепление ее благочестию, состоявшее в том, что когда она целовала алтарь, на котором в тот день служилась месса, то чувствовала дивную сладостность, подобную сладости от теплой булочки. Но сладостность эта несравненно превосходила запах той булочки. Ибо от сего сладостного благоухания она ощущала в духе сладчайшую перемену.

Итак, убрав покров с алтаря, она узрела на нем как бы каплю и, полагая, что это слеза благоговения, пролитая священником, который только что служил мессу и к каковому она испытывала особое расположение, поцеловала, возрадовавшись, именно эту слезу, однако не почувствовала и следа обычного благоухания. Тотчас опечалившись, направилась она к другому алтарю и, лобызая его, ощутила обычную сладость и удивилась, отчего это так. А голос ей отвечал: «Сие для того, чтобы ты уразумела, что сие есть дар Бога, и только Его. Не надейся получить сие утешение откуда-то еще и не думай, что почувствуешь нечто из-за святости служащего [мессу]».

[32]

CLXXIX. Как она была полностью восхищена в Бога

Наконец, она была нежданно-негаданно втянута в своем сокровенном в удивительный свет, воспламенена от огня Божия и в нем полностью восхищена в Бога, так что не помнила ни себя самоё, ни воспринимала чего-либо другого, разве что только бесконечную мягкость, благость, сладостность Божью, посредством которых наслаждалась Богом, созерцая Его. Она так опьянела от Бога, что если бы даже должна была возвратиться в свое бытие или имела какое-нибудь бытие, отличное от того, что было у нее в восхищении, то она бы сего не заметила. Она чувствовала себя Богом, единым в Боге. И чего бы ни желала, ни домогалась, ни хотела узнать, перед нею всё открывалось. Она также сказала, что то, что ею испытано там, нельзя выразить словом и изъяснить ни само по себе, ни посредством подобий, хотя и с некоторыми исключениями, которые записаны ниже.

[33]

CLXXXIX. О человеческом лике, явившееся в гостии, и о взгляде Спасителя, коим Он влечет к Себе грешников

В год Господень MCCLXXXXI, в день Всех святых[1019], когда она хотела причаститься и слушала мессу, явился ей в гостии, когда священник поднял тело Господне, человеческий лик удивительной красоты. Сперва он обратился к народу, стоящему по правую руку служащего мессу священника, и, давая увидеть свою левую сторону, смотрел некоторое время туда. Затем он обратился оттуда, бросив один краткий взгляд по левую руку священника и явив свою правую сторону. Сама она стояла от священника слева и ужаснулась, полагая, что Господь отвернул от нее так внезапно Свой лик, может статься, из-за неудовольствия ею. Получив от оного священника причастие, она почувствовала обычное утешение и услышала сокровенный голос, говоривший к ней, то есть уразумела по вдохновению Божию, что Господь смотрел дольше по правую руку священника, позволяя узреть Свою левую сторону, из-за некоторых грешников, коих привлекает к Себе одним взором. Ибо надобно чаще бросать на них свои взоры. То, что Он смотрел [на нее] совсем мало и вскоре отвратил Свой лик от нее, означает, что праведников Он легче держит возле Себя и привлекает к Себе. То же, что, как показалось, Он отвратил [от нее] лик Свой с некоторым неудовольствием, означает, что Бог несколько недоволен этою девой и братом, ее сотаинником, ибо каждый из них был нерадив в доставшейся ему благодати посещения Божия и по беспечности теплохладен в устремлении к Богу. Посему впали оба, по произволению Божию, в различные прегрешения. Она пришла в чрезмерное нетерпение, а он немного спустился со своей ступени смирения и избыточно обратился к мирской суете, из-за чего у него в сокровенном осталось менее утешения[1020].

[34]

CXCII. О бескорыстной щедрости Христа

Проснувшись в ночь Рождества Господа до полуночи, она ощутила, что застигнута во сне посещением Божиим, и, удивляясь благостыне Божьей, подумала, что не приготовила себя к столь великой благодати. Но внутренний голос сказал ей, как бы укоряя ее: «Несчастная, отчего полагаешь, что Господь посещает тебя благодаря твоей подготовленности? Господь дарует Свою благодать добровольно, кому пожелает, когда пожелает и как пожелает». С этих-то слов в ней начало умножаться утешение Божие.

Тогда молилась она в сердце своем, чтобы Господь отпустил ей известное время, дабы ей вознести Богу причитающиеся Ему молитвословия. Ибо всякий раз, будучи пронизана утешением Божьим, она не могла ничего иного, как быть совершенно свободной для Бога, и для нее было мучительно, если, не желая лишиться утешения духа, она была вынуждена опускать череду своих молитв. И Господь исполнил ее пожелание. А когда молитвы этого часа были прочитаны, стала она еще сильней насыщаться утешением Божьим.

Затем зазвонили к заутрене, и она пошла в церковь братьев[1021]. Там простерлась над ней рука Господа и ей, восхищенной в чудный свет, явился крошечный Мальчуган, который лежал у нее в животе головой, обращенной в правую сторону. Всякий раз, когда Мальчик двигался, она исполнялась новым откровением. С того самого часа, по-другому сказать от полуночи и до позднего вечера ближайшего дня, она удостаивалась таких откровений и находилась в таком утешении, что не могла изречь ни единого слова и не вкушала пищи, разве что только вечером выпила одно яйцо. Откровения же были такими:

[35, 36]

CXCIII и CXCIV. О родах блаженныя Девы, как от нее родился Христос, а равно о содомитах

В свете, в который она вовлеклась, ей явилась блаженная Дева, еще до того, как та родила, в тот самый час, когда была на сносях. Вид у блаженной Девы был благоговейный и весьма благодатный. И хотя незадолго до родов Дева была светла и лучиста, в самый час родов была она намного светлей. Она была одна, когда рожала, если не считать бесконечного множества ангелов, обступивших вместо повивальных бабок ее и Младенца. Некоторые пели славословие Богу, другие служили Младенцу и Матери. И, хотя все ангелы сияли в сверкающем свете, иные из них светились так ярко, что изгоняли тьму ночи. Все ангелы обращались к Младенцу с молитвой. Поскольку приближался час родов, блаженную посетила такая сладостность утешения Божия, превышающая силу ее восприятия, что, в невозможности перенести нежность сей сладости, она поникла от наслаждения и потеряла способность владеть своими телесными силами — не от боли, но от сладостности восхищения. И Богу было угодно, чтобы при Своем рождении Младенец, как и все другие младенцы, был положен на землю, чего отнюдь не случилось бы, если бы благословенная Дева властвовала над своими силами.

Ясли были большими. Девственная Матерь возлежала вместе с ребенком в яслях на соломе. Когда наконец явился Иосиф и увидел Младенца, то он надолго пал на лице свое на землю и молился Ему.

В этом же откровении узрела она, как грядут с Востока волхвы на «удивительных», как она сказала, конях, каких она еще никогда не видала. Посему полагают, что то были дромедары[1022]. Каждый из волхвов имел за спиной на коне большую и полную переметную сумку и держал при себе все необходимое для пропитания. А перед ними двигалась в воздухе большая звезда довольно близко к земле. Они шествовали в коронах и находились в тринадцати днях пути от того места, где обретался Младенец. Первый, престарелый король, был облачен в белоснежные одеяния, а именно: тунику, накидку поверх нее и хламиду, каковую обвил вокруг себя так, как рисуется у апостолов. Не иначе были одеты и другие волхвы, если не считать, что второй, средний, имел двухцветные одеяния, вперемежку гиацинтовые и черные, а на последнем были одежды красных тонов.

Еще же она увидела пастырей, примерно сотню числом, пасших стада свои. Они не были поденщиками, но выпасали стада, принадлежавшие им. Многие из них пришли в Вифлеем по случаю переписи, чтобы, согласно эдикту Кесаря Августа, подать сведения о себе. Они привели также с собою стада, ибо всё их добро и богатство состояло в мелкой скотине. Многие из них оставались в эту ночь на полях, дабы избежать суеты и толкотни людей, явившихся в город. Все пастыри были мужами благочестивыми и боящимися Бога. Явилось также множество ангелов в образе круга или короны над пастырями и поющих на воздусях: «Gloria in excelsis Deo etc.»[1023][1024].

Она также сказала, что всякая тварь, то есть их большая часть, чувствовала рождение Спасителя, кроме творения, ради которого Он сделался человеком. Оно-то Его и не чувствовало. Сие следует разуметь о неуверовавших иудеях, не пожелавших Его признавать, по свидетельству [Святого] Писания. Вода признала Его, претворившись в сладостность масла. Земля ощутила Его, став плодоносней от луча явившейся [на небе] звезды в тех краях, где звезда воссияла. Огонь Его признавал, ибо дал свет, осветивший ту ночь. Признал и воздух Его, наполнившись в час Рождества сладостным ароматом. Оную сладостность не выносили самые скверные из людей. Это суть те, что некогда погибли в Содоме из-за зловония серы и пламени. Все они, я говорю, ныне умерщвлялись сладостью оного запаха. То было первое Божие чудо при рождении Спасителя. Тотчас, как родился Христос, все они померли и лежали, уткнувшись лицами в землю, как бы пытаясь укрыть их от невыносимости сладости.

[37]

CXCV. О стихе «Сердце мое и плоть моя и т. д.»[1025]

Сие случилось с нею также в священную ночь Рождества. Когда во сне ее посетил, как сказано выше, Господь в благословениях Своей сладостыни, то случилось, я говорю, что у нее разбухло всё тело и вздулись все жилы. Она ощутила в душе великую сладостность духа, да и во всей своей плоти не меньшую сладостность, не похотливую, но целомудренную, и поняла, что с оными двумя наслаждениями, души же и тела, не может сравниться вообще никакое удовольствие на земле и что под небом нет ничего, что ей могло бы понравиться больше в сравнении с той радостью, которой она была наполнена благодаря оным двум сладостям души и плоти. А я вспомнил стих: «Сердце мое и плоть моя восторгаются к Богу живому».

Впрочем, во всём теле, в суставах членов своих она испытывала довольно сильную боль, хотя эта боль, сколь бы ни была велика, побеждалась обилием уже упомянутого наслаждения и утешения. Сие случалось с нею также во всякую ночь, начиная от Рождества Спасителя до октавы Богоявления[1026], исключая разве что только ее. Вечером последнего дня перед самой октавой с нею случилось некоторое смущение и нетерпение. С тех пор разбухание и боль, радость и наслаждение у нее больше не повторялись.

[38]

CXCVI. О взаимной близости души оной девочки и Христа, а равно о терпеливости

Едва у нее началось разбухание, она оказалась в экстазе, и в нем получила множество откровений. Ибо ей непрестанно являлось, что она имеет младенца Иисуса в утробе своей, словно в ночь Рождества. Пребывая в оном экстазе, она исполнилась сладости и любовной нежности к Возлюбленному [своему], и притом настолько великой, что ей показалось, она Его обнимает руками. И они разговаривали в ее утробе, хотя и неслышимыми голосами, но духовным, умозрительным образом в близости и взаимном доверии, как бы собеседуя друг с другом[1027], причем она спрашивала, а Он отвечал.

Он ей отвечал умопостигаемым образом, как бы от уст ко устам. И что ей открывал, то сразу же представлял в виде образов, как сие зачастую случается в духовных видениях.

И она говорила, что вопросы, которые она задавала, являлись ей настолько легко, безо всякого затруднения и труда размышления, словно она их брала из какой-нибудь книги.

Сообразно вопросам она получала ответы и откровения, ибо терпение — самая угодная Богу и совершенная добродетель. О ней Он изрек три вещи, а именно, что терпение имеет полные колосья пшеницы и теми трудами, которые совершает, она возвращает Богу плоды приятные и обильные, что терпение одерживает самую полную победу над дьяволом и его искушениями и что Господь с радостью посещает терпеливых страдальцев сокровенной близостью и утешением.

[39]

CC. О демонах и об исповеди

Еще же она увидала, как демоны окружают добрых людей духовного звания — в такой плотности и в таком изобилии, подобно пылинкам в лучике солнца, — и, однако, их не касаются, но, летая поблизости, наблюдают на некотором расстоянии, не изрекут ли или не сделают те чего-либо такого, отчего бы они могли получить основание их искусить, и, едва обнаружив в ком-нибудь признаки нетерпения или гордости либо другого порока, тотчас, подпрыгивая, подхватывают его и собираются в нем, как бы в некоем шаре.

Как камень посылается катапультой[1028] в стену какой-нибудь крепости, так и они один за другим бросаются в согрешающего, как будто один камень швыряется [после другого], покуда продолжается искушение; и это даже при малом проступке. Но едва искушаемый обращается к сердцу и творит покаяние, этот шар демонов рассыпается и демоны, словно капли воды, падают наземь.

Она также сказала, что усердная исповедь способна на многое. Ибо, как какая-то вещь проплывает, будучи брошена в воду, и скрывается водою с глаз наблюдателей, так и грех через исповедь [исчезает] из поля зрения демонов.

[40, 41]

CCVIII и CCIX. О молитвах сей девочка и о терзании плоти ее духом блуда, а также о сильных болях у нее в теле

Сия дева привыкла читать во время Великого поста пять тысяч «Paternoster» и столько же «Ave Maria», с тем же количеством коленопреклонений, и падать при них на лице свое, так что к Пасхе вычитывала все число этих молитв. Затем она приносила эти молитвы в качестве жертвы Спасителю как благодарность за страсти Господни. Но ангелу Диаволу было трудно сие выносить. Как-то раз, когда она приносила Богу благодарность посредством оных молитв за столь великое благодеяние, памятуя о позоре и поругании, боли и скорби, испытанных Спасителем во время страстей, явился сей древний враг, прикинувшись ангелом света, и вымолвил: «Что это делаешь ты? Кто не смутится, если в лице ему пихать скорби, которые он некогда испытал? Что же ты ежедневно напоминаешь Ему о бесчестии?»

Но та распознала ложь дьявола и, воспламенившись духом своим, изрекла: «О злодей и негодник! Из-за слов твоих я стану и впредь возносить с еще большим жаром хвалу Спасителю моему за Его снисхождение [к нам]!» Так и поступила она. А дьявол тотчас исчез, словно ударенный в лице и сконфуженный, оставив по себе след своей худости. Ибо плоть ее начала тотчас мучиться духом блуда, чего она никогда не испытывала. Впрочем, милостью Божией она вскоре освободилась от такого страдания.

После того как в течение многих постов она приносила Господу молитвенную жертву подобного рода, чтобы воздать Ему благодарность, случилось так, что в год Господень MCCLXXXXIII на Пасху дева сия после заутрени братьев, на которой присутствовала, отправилась к святому Михаилу[1029]. Там она тоже была на заутрене и, преклонив перед одним из алтарей в церкви колена, принесла Господу последние из названных выше молитв. И вручила себя и прочих связанных с нею в благочестии друзей Господу, причем пожелала в сердце своем и просила Бога о том, чтобы если Он услышал о тех, за кого она помолилась, то дал бы ей знак, а именно, дабы ей самой испытать ту горечь и боль, какую пережил Он в день страданий Своих. И к ней тотчас был голос: «Быстрее, поторопись за алтарь!» Уйдя за алтарь, она сразу же начала ощущать самую острую боль во всём своем теле, в членах, в суставах сих членов и во всей своей плоти, так что не могла устоять и опустилась на землю. Этой болью она была распята не только в сердце своем. Нет, боль и скорбь [Христовых] страстей была так же сильна во плоти, как в сердце. И она уже было подумала, что вот-вот испустит свой дух. А еще она думала, что даже смертельная боль не сравнится с болью, перенесенною ею. И хотя боль распятия сердца и плоти была весьма острой, она тем не менее исполнилась как в сердце, так и в душе удивительной и неизреченной сладости и залилась обильным и неистощимым потоком благоговейнейших слез. И вот, когда она ждала смерти, а смерть ей не давалась, она подумала о блаженной Кларе[1030], как та со дня Пасхи даже до <...> лежала недвижимо, словно лишившись души. Ее опечалило то, что она была не дома, в уединенном и в подходящем для нее месте.

Ибо она не могла никоим образом двинуться с места, на котором лежала, пока не попросила Господа в сердце своем: если уж ей не суждено умереть от столь великой скорби и боли, то пусть Бог тогда ей вернет столько сил, чтобы сойти с этого места и исполнить обычные молитвы свои. Ведь что касалось часов, которые ей надлежало вычитывать, то она была всегда весьма внимательна и озабочена [ими]. И чудо: тотчас обрела она силы, поднялась и отправилась прочь, но боль уже никогда не покидала ее.

* * *

Тот, кто сие написал, имел имя Ерменрих.

Без трех лет в год Господень MCCCXVIII, X мая сия дева преставилась, Агнес Бланнбекин, дочь некоего крестьянина. Она жила в Вене и исповедовалась одному святому меньшему брату.

ПРИЛОЖЕНИЯ

М.Ю. Реутин

«РАСПЯТАЯ ВОЗЛЮБЛЕННАЯ РАСПЯТОГО СЫНА»

Немецкая мистика позднего Средневековья

Очерк традиции

А не будь меня, не было бы и «Бога».

Что Бог является «Богом», тому причиною я.

Не будь меня, Бог не был бы «Богом».

Хотя знать это не нужно.

И. Экхарт. Проповедь 52[1031]

ВВЕДЕНИЕ

I. Критические замечания

В последние десятилетия женская мистика средних веков привлекает к себе всё более пристальное внимание западноевропейской науки. Свидетельством повышенного интереса являются, помимо прочего, несколько международных конференций, проведенных в 1980-е — 2000-е годы в Германии и Швейцарии[1032]. Признанным лидером научного направления, посвятившего себя женскому мистицизму, стал австрийский профессор П. Динцельбахер, автор диссертации «Видение и визионерская литература в средние века» (см.: Dinzelbacher 1981).

Свои методологические соображения П. Динцельбахер изложил в учебном пособии «Немецкая и нидерландская мистика Средневековья» (см.: Dinzelbacher 2012), опираясь на следующие исходные посылки. При изучении исторических феноменов (и женская мистика здесь не является исключением) во главу угла по умолчанию помещается литературный текст, который подлежит исследованию с помощью разнообразных, зачастую довольно изощренных, филологических методик. Ведь из текста, и лишь из него, мы извлекаем знание о таких феноменах. При этом, однако, упускается из виду, что, хотя записанный (напечатанный) текст и представляет собой результирующую форму, в которой та или иная устная традиция после своего заката остается в национальной культуре, вовсе не он является основной формой бытования самой этой традиции. Но именно такой традицией — устной и ритуальной, с элементами письменности, — является женская мистика 1-й половины XIV века: полноценная практика себя, регулировавшая повседневное поведение и психическое состояние целых слоев средневекового общества. Из сказанного следует вывод, что филологический подход оказывается нерелевантным по отношению к мистике харизматиков-женщин.

На этом-то поведенческом субстрате сосредоточен австрийский историк, тем более что и определение мистики: «cognitio Dei experimentalis» («опытное познание Бога»), позаимствованное им из трудов канцлера Парижского университета Жана Жерсона, имеет в виду как раз этот субстрат[1033]. Отсюда уясняется основная концепция всей монографии П. Динцельбахера: рассматриваемые в ней тексты, в том числе сестринские книги, благодатные жития и откровения, суть не просто памятники немецкой литературы, но фиксации стоявших за ними казусов из повседневной жизни позднесредневековых экстатиков и аскетов. Да, связь между реальными практиками и текстами не линейна, но отсутствие линейности, известная автономность тех и других не является убедительным аргументом в пользу сугубо литературной природы анализируемых текстов. «Если многое попало на пергамент лишь в модифицированном виде, то вывод, сделанный из этого некоторыми германистами, что за такими текстами якобы вообще не имеется никакого опыта и что они-де всего-навсего продукция конторки, совершенно абсурден» (Ibid.: 350). Под «некоторыми германистами» понимаются в первую очередь З. Ринглер, У. Петерс и Н. Ларгир (см.: Ringler 1980; Peters 1988; Largier 1995), оппонирующие П. Динцельбахеру[1034].

Впрочем, правильно поставив вопрос, сосредоточив внимание на поведенческом субстрате, австрийский историк не сумел ответить на этот вопрос. Его достаточно традиционный социально-исторический подход не соответствует объекту своего приложения, не располагает необходимым понятийным инструментарием для анализа опытной мистики (Erlebnismystik) женщин. Возникнув в эпоху мощных общественных сдвигов (эмансипации индивида во 2-й половине XII века и подвижек в системе социальных слоев), превосходно описанных П. Динцельбахером в главе I пособия, женская мистика не редуцируется, не сводится к этим сдвигам и, будучи вызвана ими, ими не объясняется. Опытная мистика существует по своим собственным законам. Указав на эмансипацию индивида, автор привел лишь необходимое условие для возникновения женской мистики позднего Средневековья. Достаточным же условием будет действие, функционирование самих этих законов.

При толковании публикуемых в настоящем издании текстов нередко обнаруживает себя ложная, навязанная оппозиция, когда конкретное историческое лицо противополагается созданному на его основе литературному персонажу. Принимается за аксиому, что реальный прототип — это сырьё, а герой повествования — артефакт и что расстояние между обоими преодолевается в процессе художественно-литературного освоения реальности. По-видимому, всё было совсем не так. В рамках духовной практики харизматик воспринимал себя, уже до создания литературного текста, в своем агиографическом облике и выстраивал свою «автоагиографию» (термин см.: Ruhrberg 1997: 258). Он закладывал в свое поведение расхожие представления о святости и обращенные к нему общественные ожидания. В инсценируемой им роли себя указанная оппозиция конкретного исторического лица и литературного персонажа теряла всякий смысл, поскольку историческое лицо было тождественно литературному персонажу уже до написания текста. Материалом творчества была сама повседневная жизнь и, что не менее важно, внутренний мир харизматика, и только во вторую очередь — текст. В тексте действующие до его написания интенции и принципы типизации (идеализации) доводились до логического завершения. Уже самый факт того, что в обоих случаях действовали общие правила построения: поведения ли, литературного ли текста, сводит на нет намеченное П. Динцельбахером противопоставление «мистического опыта» и «литературной фикции» (см.: Köbele 1993: 22—23), ведь опыт был «настоян» на литературе, а литература — на опыте.

Подобный поведенческий субстрат П. Бёрк предлагает именовать «перформансом» (англ. performance; см.: Бёрк 2008: 337). Пока не входя в обсуждение термина, заметим, что основным понятием здесь становится «роль себя», которая принципиально разводится с драматической ролью, когда предметом изображения является постороннее лицо. Этот подход хорошо зарекомендовал себя в исследовании К. Воробек о кликушах и ведьмах в имперской России (см.: Worobec 2001; Христофорова 2004; Христофорова 2016). Именно в его пределах можно было бы разработать понятийный инструментарий и с помощью него описать как поведение, так и внутренний мир монахини-харизматика поздних средних веков. Такой инструментарий не может быть создан в пределах традиционного подхода П. Динцельбахера, где для него не имеется предпосылок и не задано рамок.

В этой-то связи в полный рост встает вопрос о традиции, потому что как раз в ней, и только в ней, существуют все коллективно вырабатываемые смыслы, в том числе «роли себя». Монахиня-харизматик оперирует древними, гораздо большими и весомыми смыслами, чем может создать, хотя способна их переосмыслять по-своему. Примерами таких старых смысловых комплексов являются метафоры Бога как матери (см.: Дресвина 2010: 37—41; Суприянович 2017: 166—167)[1035] и Бога как шара (см.: Ганина 2014: 360—362). В традиционалистской среде — при наличии сверхличных, исторически сложившихся «ролей себя», устойчивой образности и канона — на передний план выступает процедура переопределения, находящаяся между нетворческим воспроизведением и самостоятельным порождением смыслов и диалектически совмещающая их в себе.

Воссоздание традиции, заряженной смыслами ментальной среды, является задачей повышенной сложности. Неудивительно, что первые попытки ее построения оказались в отечественной науке совершенно неудовлетворительными. Имеется в виду концепция «Традиции», развитая С.С. Хоружим в аннотированной библиографии «Исихазм» (см.: Исихазм 2004) и положенная в основу нескольких его монографий и ряда статей. С. С. Хоружий вовсе не различает письменный текст и поведенческий субстрат, но в простоте экстраполирует всё вычитанное им в литературном тексте на историческую реальность, даже не подозревая, что текст и реальность могут различаться. Это всё равно что писать портрет исторического М. Кутузова, основываясь на сцене Совета в Филях в изображении Толстого. Далее, С. С. Хоружий пользуется текстами, взятыми, в частности, из «Добротолюбия», прошедшими длительную процедуру коллективного редактирования и цензурирования, — и по непонятной причине считает их индивидуальными высказываниями. На такой Источниковой базе исключительно низкого качества С. С. Хоружий возводит свои многоэтажные построения, полагая, что они имеют отношение к действительности, — тогда как на самом деле они имеют отношение всего лишь к литературным героям неизвестного авторства и неопределенного времени происхождения. Наш автор попал не туда, куда целился, но этого не заметил... Так выглядит гносеологический тупик, поджидающий всякого, кто воссоздает традицию, основываясь только на автосвидетельствах участников этой традиции[1036].

Традиция представляет собой действующий механизм с присущим ему, притом весьма сложным, строением и со множеством функций, среди которых находим снятие напряжений, противоречий между индивидом и группой, профилактику разнообразных расстройств и подобное. Выделенная С. С. Хоружим функция архивации смыслов и ценностей является всего лишь одной из них, очевидной и наиболее важной. Однако традиция не сводится только к хранению и передаче информации, как это представлено у С. С. Хоружего. Вообще, незрелая слабость и как бы восполняющая ее православная ангажированность построений С. С. Хоружего не замедлила сказаться на внешнем облике его «Традиции» (с прописной буквы), не знающей четких ограничений и готовой вобрать в себя всё и вся. Ее история, с IV века вплоть до архимандрита Софрония Сахарова (1896—1993), напоминает собой историю августиновского «Божьего Града» в последовательности его земных воплощений. Не стоит ли «Традицию» С. С. Хоружего назвать скорее «преданием» (входящим составной частью в традицию или даже в несколько локальных традиций)? Тогда некоторые из претензий к ней, вероятно, отпали бы.

II. Положительная программа исследований

Научная теория локальной традиции была в недавнее время заложена петербургским германистом Н.А. Бондарко. Она создавалась на материале письменности первых двух поколений южнонемецких францисканцев XIII века с учетом достижений западноевропейской медиевистики, в частности работ П. Зюмтора (см.: Zumthor 1972). Несомненно достойная того, чтобы быть принятой за основу, теория Н.А. Бондарко нуждается в существенной доработке, в том прежде всего, что касается поведенческого субстрата традиции и динамики ее развития. Ведь предпринятый Н.А. Бондарко синхронический срез не освобождает его от рассмотрения динамики, просто динамика при синхронии выглядит несколько иначе, чем при диахронии, — как, например, некое кризисное состояние, противоречие, пара тезиса и антитезы, готовых разрешиться в синтезе, что, собственно, и означает развитие. Рассмотрев только литературный пласт традиции, Н.А. Бондарко представил ее плоскостную модель. Дополняя такую модель анализами поведенческого субстрата, психологии, художественного производства[1037] и научно-богословского обоснования, мы предлагаем объемную модель компактной традиции. Именно в этом объеме литературный текст и поведенческий субстрат, автограф и редакции различных уровней будут разведены (не отождествлены и не противопоставлены) друг с другом и займут подобающее им место и положение.

Традиция — это, в самых общих чертах, наполненная смыслами сфера коллективно наработанных интеллектуальных, эмоциональных, речевых навыков, своего рода «рукотворная» (однако неизменно позиционирующая себя как «богозданная») ментальная среда, в которой протекает жизнь каждого отдельного индивида, которая de facto диктует, как ему жить, понимать себя и творить, диктует настойчиво, хотя для него самого незаметно. В пределах традиции происходит постоянное, в известной мере спонтанное производство текстов: как устных, так письменных, как поведенческих, так речевых, — по единым правилам, со снятием противопоставления устности и письменности, речевой деятельности и поведения, с помощью вполне обозримого набора автоматизмов. «Традиция представляет собой особый тип словесной культуры, в которой сам способ порождения текста предполагает подчиненное положение авторской индивидуальности по отношению ко всей совокупности коллективного поэтического опыта» (Бондарко 2014: 293). Традиция, в общем и целом, является совокупностью поведенческого, духовного (интеллектуально-эмоционального) и речевого опыта, включающего в себя всю разнородную сумму накопленных представлений и поэтических средств. Традиция располагается между фольклором и авторской литературой (эпоха народных книг) и поэтому подлежит изучению средствами фольклористики, впрочем, только отчасти[1038].

При намеченной постановке вопроса понятие традиции выступает на первый план вместе с парой других понятий и, соответственно, терминов: миф и перформативная практика. Все три соотносятся в рамках интересующей нас темы следующим образом. Миф — система архетипов и базовых смыслов. Перформативная практика — их реализация в повседневном поведении. Традиция — инфраструктура, обеспечивающая саму возможность речевой, поведенческой, художественной и другой деятельности харизматиков.

Н.А. Бондарко указывает семь факторов социокультурного и лингвистического свойства, характеризующих традицию. (1) Традиция объединяется в рукописные сборники, состоящие из текстов общей содержательной направленности, где под разными углами обсуждается единая проблема, например, проблема unio mystica. (2) Традиция предполагает ориентацию авторов на общие канонические образцы и правила композиции. (3) Традиция представлена узким набором жанров, локализована (4) во времени и (5) пространстве, ибо существует в течение нескольких десятилетий на компактной географической территории. Традиция (6) тесно связана с теми или иными социальными институтами, в частности монашескими орденами, ограничивается областью их юрисдикции и (7) областью распространения соответствующего естественного языка (см.: Там же: 294—298).

Ниже мы предлагаем полный, несмотря на свою сжатость, очерк мистической традиции южнонемецких доминиканок 1-й половины XIV века. В этой компактной — как во временном, так и в пространственном отношении — традиции получили простое и ясное выражение общекультурные закономерности, сохранившие свою силу, как представляется, вплоть до настоящего дня, однако проявленные в пределах позднейших эпох и массовых течений более сложно и опосредованно. Подобно краткой грамматике, предлагаемый очерк исчерпывает весь объем своего предмета, хотя каждое из его положений допускает дальнейшее членение и уточнение. Очерк является конспектом в настоящее время готовящейся монографии. В этом конспекте представлены почти все обсуждаемые в монографии проблемы и темы, хотя и с разной степенью полноты: от кратких упоминаний до развернутых экскурсов.

Часть первая

КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ ТРАДИЦИИ

I. Женские доминиканские монастыри

1. Орденская провинция Тевтония

В 1303 году на генеральном капитуле доминиканцев в Безансоне, из орденской провинции Тевтонии (Teutonia), образованной в 1221 году (год смерти св. Доминика) и занимавшей в начале XIV века большую часть Центральной Европы, была выделена провинция Саксония (Saxonia), сама же Тевтония разделена на четыре «нации»: Алсатия (Эльзас, Баден, Швейцария), Свевия (Франкония, Швабия, Вюртемберг), Бавария (Бавария, Австрия) и Брабантия (Брабант, Райнланд)[1039]. Деление было предпринято для того, чтобы нации относились к провинциалу так же, как провинции к генеральному магистру. Именно в Тевтонии — районах Боденского озера, верхнего Дуная и верхнего Рейна — на рубеже XIII—XIV веков развилось массовое мистическое движение, охватившее многочисленные бегинажи и женские конвенты[1040], подконтрольные Ордену проповедников. Впрочем, затронутая территория была много шире и простиралась от Нюрнберга до Кольмара, от Штутгарта до Вены. Ее центр приходился на Страсбург, по словам неотомиста Г. Денифле, «главное место германских мистиков» (Denifle 1886: 648). Оно было «главным» не только потому, что там с 1313 по 1322 год проживал присланный с особой миссией богослов, парижский магистр И. Экхарт, являвшийся официальным куратором женских доминиканских общин южнонемецкого региона, но и потому, что в Страсбурге имелось не меньше семи женских конвентов доминиканского Ордена, среди них монастырь Св. Марка (основан в 1225 году), послуживший образцом при организации женских обителей как в Эльзасе, так и за его пределами.

Центральная Европа

(южная Германия, восточная Швейцария, Эльзас, Австрия)

До нас дошел перечень монастырей доминиканок обеих провинций. Он был, как полагают, составлен сразу после преобразований 1303 года и содержится в «Codex Cracoviensis» fol. 117—118 (см.: Quetif, Echard 1719—1721/1: X; Martene, Durand 1724—1733/6: 545—548; Wilms 1928: 15—20). Согласно «Краковскому кодексу», в начале XIV века в Тевтонии насчитывалось шестьдесят пять, а в Саксонии — девять женских конвентов. Нас интересуют прежде всего девять конвентов орденской провинции Тевтония, письменность и духовные практики которых являются предметом настоящей работы. Имеются в виду монастыри Унтерлинден, Адельхаузен, Кирхберг, Готтесцелль, Отенбах, Тёсс, Катариненталь, Энгельталь и Вайлер. Уже при предварительном знакомстве с ними угадывается, что мы имеем дело с общим явлением. Перед нами конвенты одного поколения, напрямую либо косвенно связанные друг с другом, расположенные на компактной территории. Все основаны в 30-х — начале 40-х годов XIII века из местных общин бегинок, все окормлялись доминиканцами, все инкорпорированы в Орден проповедников Иннокентием IV в 1245—1246 годах. Все ввели высокий имущественный ценз, а потому имели своими насельницами представительниц среднего дворянства либо городского патрициата, исповедовавших принципы евангельской бедности, причем крестьянки и горожанки из неимущих слоев становились сестрами из мирян, терциариями (Laienschwester), выполнявшими функции прислуги. Многие приняли Устав Святого Августина, который иногда (Адельхаузен, Тёсс) сочетался с конституциями монастыря Св. Марка в Страсбурге. Все пережили экономический и культурный расцвет на рубеже XIII—XIV веков, отраженный в памятниках их письменности, и упадок в веке XV. Во всех, наконец, на протяжении столетия составлялись сестринские книги — по своей типологии народные книги позднего Средневековья, соотносимые с книгами о плутах, шутах, дураках (см.: Реутин 2009), — уникальный жанр которых исчерпывается девятью памятниками, созданными в названных конвентах.

Изучив истории интересующих нас обителей, известный медиевист Г. Грундманн разделил их на две разновидности. Первая предполагает «развитие из свободной, по собственному почину возникшей общины женщин, ведущих образ жизни бегинок, в женский доминиканский монастырь» (Grundmann 1935: 223). Она представлена историями обителей Адельхаузен, Тёсс, Катариненталь, Энгельталь. Вторая разновидность имеет в виду образование женских общин под воздействием доминиканской проповеди и при кураторстве братьев проповедников с самого начала. Выполняя функции учителей, духовников, проповедников, доминиканцы при этом не принимают участия в строительстве и хозяйственной организации быта (см.: Ibid.: 229). Такая разновидность представлена историями монастырей Св. Марка, Унтерлинден, Отенбах. Как бы, однако, ни складывалась жизнь каждой общины после ее основания — обеспечивалось ли существование трудом своих рук (Отенбах) либо имелись учредитель и спонсор (Адельхаузен, Кирхберг, Тёсс, Катариненталь, Энгельталь), — всё в дальнейшем напрямую зависело от заработанной общиною славы, распространяющейся в окружающих ее областях. Именно эта молва привлекала в обитель представительниц богатых родов и, соответственно, деньги. Признаком здорового развития общины, обычно насчитывавшей от 50 до 130 насельниц, был запрет на принятие новых членов, если принятию не предшествовала кончина одной, а то и двух сестер.

За временными и пространственными пределами рассматриваемой нами традиции, хотя и в непосредственной близости от нее, находился литературный кружок цистерцианского монастыря Хельфта, расположенного в окрестностях города Айслебен (ныне — земля Саксен-Анхальт)[1041]. Пережив расцвет в 70-х — 90-х годах XIII века, то есть в самом начале складывания женской доминиканской традиции, он оказал сильнейшее влияние на нее — по крайней мере, в Баварии и, шире, в восточных районах доминиканской провинции Тевтонии. К кружку обители Хельфта принадлежали Мехтхильда Магдебургская, Гертруда Великая и Мехтхильда Хакеборнская.

Магдебургская бегинка (1208/1210 — ок. 1290) переселилась в Хельфту в 1270 году и дописала либо надиктовала здесь, по причине наступавшей слепоты, последнюю из семи книг «Струящегося света Божества». Вскоре после кончины Мехтхильды (во всяком случае, до 1298 года) книги I—VI «Струящегося света...» были переведены на латынь и озаглавлены «Свет Божества». Вероятным местом латинского перевода считается доминиканский монастырь в Галле, где подвизались духовник Мехтхильды Генрих Галленский и ее родной брат Бальдевин. Под влияние Мехтхильды попала монахиня Хельфты Гертруда, впоследствии названная Великой (1256—1301/1302). Она приступила к записям собственного мистического опыта, начавшегося в 25 лет. Этот опыт отражен во второй из пяти книг «Посланника божественной любви» Гертруды и тесно связанных с этой книгой «Духовных упражнениях». Книга I, включающая в себя житие Гертруды, а также книги III—V написаны ближе неизвестным «посредствующим лицом» («interposita persona»), которое несколько раз упоминается в «Посланнике» (см.: LDP^2 83, 117) и которое принято называть «сестрой N» (см.: Ruh 1990—1999/2: 330). Этой-то сестре N на пару с Гертрудой удалось «разговорить» наставницу Хельфты и регентшу монастырского хора Мехтхильду Хакеборнскую (1241—1298/1299), родную сестру аббатисы Гертруды Хакеборнской, прикованную последние восемь лет жизни к постели и скрывавшую свой мистический опыт до 50-летнего возраста. Записи откровений Мехтхильды были положены в основу семи частей ее «Книги особой благодати», которая, по крайней мере в части редактирования, должна быть признана произведением сестры N и Гертруды Великой. Записи делались по указанию новой аббатисы Софии Мансфельдской втайне от самой Мехтхильды (казус Э. Штагель и Г. Сузо), однако позже были авторизованы ею. Возможно, диктовка происходила на немецком языке. Такой вывод напрашивается из немецкоязычных вкраплений в латинский текст «Книги»; впрочем, этот вопрос дискутируется.

В историю средневекового благочестия визионерки Хельфты вошли благодаря тому, в частности, факту, что, развивая разные мистические скрипты (см. далее), они стали родоначальницами мистики сердца Христова, бурно расцветшей в эпоху барокко. Мотив божественного сердца намечен уже Мехтхильдой Магдебургской, развит Мехтхильдой Хакеборнской и присутствует, стараниями сестры N, в книгах III—V «Посланника» Гертруды Великой. В аутентичной же книге II Гертруды мотив сердца вовсе отсутствует и представлен традиционным образом раны в боку у Христа, который, возможно, и является предысторией мистики сердца Христова.

2. Перформативность: предварительные замечания

Повсеместное возникновение на юге Германии и интенсивный рост женских доминиканских обителей свидетельствует, по крайней мере, о двух фактах: ширящемся социальном кризисе и привлекательном идеале, предложенном в условиях кризиса Орденом проповедников (см.: Langer 1987: 27). Идеал этот — евангельская бедность. Движение евангельской бедности (Armutsbewegung) зарождается, как полагает Г. Грундманн, в кругу власть имущих и обеспеченных классов. Оно есть реакция против богатства, хозяйственного и культурного роста, причем не извне, со стороны утесняемых и затронутых этим ростом в отрицательном смысле, но из среды тех, кто участвует в развитии и в стремлении к богатству и земному успеху (см.: Grundmann 1935: 194). Мы не будем погружаться в проблематику исторических исследований Г. Грундманна и О. Лангера (кризис, идеал, реакция «против»...), заметим лишь, пока не слишком заботясь о точности терминов, что уже на дальних подступах к предмету нашей работы женское мистическое движение XIII—XIV веков предстает перед нами в ореоле своей театральности, перформативности. Власть имущие и зажиточные покидали свою среду и место своего проживания, чтобы всю дальнейшую жизнь разыгрывать драму, какой бы та ни была, — причем не на подмостках праздничной площади, но в повседневном быту. Будучи строго индивидуальной, такая драма не предполагала построения в сценических формах новой модели коллективной жизни (в отличие, например, от общин поздней античности и раннего Средневековья, инсценировавших «Государство» Платона). Ведь как раз там, где конвент проявлял себя в качестве группы, социальной ячейки, всякая перформативность заканчивалась. Как субъект хозяйственной деятельности, конвент подчинялся совсем другим, экономическим законам и, забыв о евангельской бедности, предавался стяжательству и наращиванию капитала. Бессребреник-стяжатель и визионер-аферист (в первом качестве — в пределах частной перформативной практики, во втором качестве — в рамках экономической деятельности) суть примечательные персонажи эпохи заката германской мистики, эпохи первоначального накопления капитала. Либо стяжание включалось в перформативную практику, но это уже другая история — история, рассказанная М. Вебером.

Такое отслоение перформагивности от повседневного, неигрового монастырского быта очень заметно в автобиографии Г. Сузо: теплохладная братия осуждает его аскетические экзерсисы (см.: ГС 17), и в откровениях Кр. Эбнер: ее аскеза не одобряется приорессой, ее поносят и бьют на капитулах, хлещут метлой по щекам, а она хранит эту метлу втайне от всех и целует ее... (См.: ChE^2 11—13, 17-18.)

И вот окормление этих и подобных конвентов было поручено Ордену проповедников. Оно легло тяжким грузом на плечи прежде всего доминиканцев Тевтонии с ее шестьюдесятью пятью переполненными женскими монастырями и многочисленными бегинажами, которых лишь в Кёльне и Страсбурге насчитывалось сто шестьдесят девять и восемьдесят пять соответственно (см.: Ruh 1989: 98). Памятники монашеской письменности говорят о соперничестве между францисканцами (босоногими) и доминиканцами (проповедниками) в стремлении подчинить себе женское движение в целом и каждую общину в отдельности. Явные следы неприязни ощутимы и в публикуемых нами текстах:

Когда ей (Ите фон Зульц. — М.Р.) пришла в голову мысль уйти в обитель сию (Тёсс. — М.Р.), то она сперва хотела от сего воздержаться, уподобившись своему духовнику, человеку доброму, босоногому. А тот отговаривал ее с вящей настойчивостью не уходить в наш монастырь, разглагольствуя о многих невзгодах <...>.

С. 25 наст. изд.

Однако реконструкция cura monialium, предпринятая Г. Грундманном с учетом работ Г. Денифле, это соперничество как будто не подтверждает или, во всяком случае, не считает решающим, отводя ему роль общего места в письменности доминиканок.

Когда, согласно Г. Грундманну, движение евангельской бедности обнаружило себя в 1180-х годах в виде бегинажей (Мария д’Уанье, Кристина из Сент-Тру, Иветта из Уи) в окрестностях Льежа, с его энтузиазмом не знали, что делать. Цистерцианцы, курировавшие на первых порах льежских бегинок, не смогли добиться успеха. Движение было поручено курией «новым» нищенствующим орденам, францисканцев и доминиканцев, возникшим в 1209 и 1216 годах из тех же истоков, что и движение, и родственным движению в своих основных интуициях и устремлениях. Согласно Г. Грундманну, cura monialium была навязана доминиканцам; они вынужденно согласились на интеграцию бегинажей под своим покровительством на правах «второго ордена» (см.: Grundmann 1964: 82—83). Кураторство в собственном смысле началось не ранее 6 февраля 1267 года, когда папа Климент IV отменил опубликованную 26 сентября 1252 года буллу Иннокентия IV, освобождавшую доминиканцев, ввиду принятых ими на себя обязательств: проповеди, духовничества, образования, борьбы с ересями, — от систематической опеки женских общин (см.: Regesta 1875/2: 1607; Les Actes 1975/1: 268). Тогда-то на поприще окормления вышли «fratres docti», гранды европейской схоластики: Дитрих Фрайбергский, И. Экхарт фон Хоххайм, Иоанн фон Штернгассен, Бертольд Моосбургский. Они были не только учеными, но и проповедниками (см.: Scheeben 1964: 103). Если проповедь в женских конвентах была для них лишь «побочной профессией» (Denifle 1886: 647), то для экхартовских учеников Г. Сузо и И. Таулера она стала профессией главной. Эти были скорее не «учителями Писания» (Lesemeister), но «учителями жизни» (Lebemeister). В доминиканской проповеди немецкая мистика получила окончательное оформление. Сами участники нового мистического движения называли себя «друзьями Божьими». Они осознавали себя как «общность» (gesellschaft) и «братство» (brouderschaft) — ведущие «добрую жизнь» члены нескольких орденов и насельники различных обителей, которые «телесно» никогда не встречались, но «духовно» были вместе друг с другом, а также со своими святыми покойниками (см.: FS 399).

II. Перелом XII века

1. Визионеры и мистики; дейксис и прямая перспектива

Традиция южнонемецких доминиканок 1-й половины XIV века разворачивалась в культурно-исторической перспективе, открывшейся всего за полтора столетия до ее возникновения. Вслед за П. Динцельбахером принято различать визионерскую традицию раннего и высокого Средневековья и собственно мистическую традицию Средневековья позднего (см.: Реутин 2017а: 240—241). Несмотря на жесткую критику, это различие остается в силе. Старая традиция визионеров завершается в XII веке творчеством Альберика из Сеттефрати, Тнугдала, Оуэна, Готтшалька, Эдмунда Эйншемского, Туркилла, бенедиктинок Хильдегарды Бингенской (1098— 1179) и Элизабет фон Шёнау (1129—1164/1165), уступив место новой традиции мистиков. Не останавливаясь на вопросах социологии опыта (переход от мужчин к женщинам, от клириков к новым слоям городского населения) и эстетики созерцаний (переход от обширного, пластически проработанного к индивидуальному, абстрактному пространству), старую и новую традиции можно соотнести следующим образом.

Старой традиции присуща огромная дистанция между Богом и человеком. Бог внушает трепет и ужас (лат. numen tremendum), не подлежит созерцанию, остается не индивидуализированным и трансцендентным. В рамках новой традиции эта дистанция предельно сокращается либо снимается вовсе. Между Богом и человеком устанавливаются интенсивные, нередко семейно-родственные отношения. Визионер старой традиции — невольный, испуганный и одинокий свидетель потусторонних событий либо, в случае Хильдегарды, напоминает собой ветхозаветного пророка. Его цель — возвещение воли Творца: угроза посмертным наказанием, передача требования, предсказание будущего, признание-поощрение и обетование. Основной целью мистика новой традиции является единение с Богом, происходящее по одному из ранее неизвестных скриптов-сценариев (см. далее). Стремление возвещать волю Божью отчасти остается, но отступает на второй план, распространяясь не на весь социум, но лишь на ближайшее окружение мистика.

Старый экстаз — одноразовый, устрашающий, сводится почти исключительно к созерцанию адских мучений. Такой опыт ведет к радикальным изменениям в жизни, имеет катастрофический характер, предполагает внезапную охваченность божественной властью и невозможность сопротивления ей. Новый экстаз — многоразовый, регулярный, ожидаемый, подготавливаемый «натренированным» в созерцаниях мистиком с помощью аскетических упражнений, медитаций и кратких, формульных, многократно повторяемых (итеративных) молитв. Будучи менее длительным в сравнении с первым (старые созерцания тянулись по нескольку недель), продолжаясь до нескольких дней, новый опыт сопровождается эйфорией, ощущением блаженства, подтверждает правильность избранного ранее образа жизни, а не отвращает от греховного и недостойного. Как и прежде, экстаз нередко вызывается кризисом, болезнью, предсмертной агонией, но теперь также датами богослужебного цикла (Рождеством, Обрезанием, Пасхой), чего в предшествующую эпоху, как правило, не случалось. Подчеркнем: речь идет о тенденциях, для каждой из которых можно подобрать, по крайней мере, несколько «contra». Главным из них является не прекращающееся в XIII—XV веках тиражирование старых визионерских текстов[1042].

Граница пролегала во 2-й половине XII века — в эпоху открытия индивида: куртуазного романа и миннезанга. По словам историка культуры В. Бойтина, светская любовь этого времени приобрела духовные черты, а духовная любовь окрасилась тонами светской эротики (см.: Beutin 1997—1999/3: 58)[1043]. Переход от старой традиции к новой выразился, в частности, появлением и умножением в текстах дейктических средств: слов, имеющих указательную функцию и помещающих говорящего в центр высказывания («я / мне», «мой», «этот», «прежде», «сейчас», «ныне», «вижу»; лексических средств выражения оценки, эмоций: «дивный», «прекрасный», «жестоко» и проч.)[1044]. Система дейксиса соответствует прямой перспективе в живописи (Джотто, 1266—1337), являющейся проявлением субъективного авторского начала в текстах другой знаковой природы (см.: Реутин 2017б).

2. Народный язык: высокомерие смирения

Произведения южнонемецких доминиканок составлялись преимущественно на народном языке, который оценивался схоластами как язык «дикий» (agrestis lingua) и «невозделанный» (lingua inculta), например Петром Галленским, переведшим на латынь «Струящийся свет Божества» Мехтхильды Магдебургской, — как «язык варварский» (barbara lingua) (см.: LD 437). Вынужденная, из-за отсутствия достаточного образования, необходимость работать с таким языком и создавать посредством его новые, обязывающие смыслы требовала, в качестве непременного условия, его реабилитации. И эта реабилитация была проведена доминиканками и бегинками с опорой на новозаветный стих «Сила Моя совершается в немощи» (2 Кор. 12: 9).

Я по естеству так много раз совершал, когда особую благодать подавал, что Я нижайшее, наименьшее, потаеннейшее место искал; высочайшие горы земные не могут прияти откровения Моей благодати, ибо поток Духа Моего Святого течет по естеству долу.

ССБ 65-66

Именно «поэтому он (Служитель, Г. Сузо. — М.Р.) записал созерцания и сделал то на немецком (ze tutsche), ибо так они были сообщены ему Богом» (ГС 153). Смирение харизматиков оказалось на поверку высокого мнения о себе. Они, несомненно, отдавали себе отчет в новизне (возвышенности) того, чему учили. И такая новизна была, как они уверяли, не по зубам «учителям из Парижа», будь их столько, сколько есть листьев, «каковые когда-либо выросли», и трав, «каковые когда-либо вырастут» (с. 137 наст. изд.). В итоге, приняв в смирении собственную невежественность и убогость, бегинка из Магдебурга достигла не только полной реабилитации народного языка, имея в виду, что «неученые уста ученые языки Духом Моим Святым поучают» (ССБ 66), но и напала на ученых-схоластов, которые «обвешиваются перед обществом красивыми словами» (ССБ 144). Магдебургской бегинке вторит бегинка парижская, Маргарита Порете (сожженная на Гревской площади 31 мая 1310 года), которой «прибежище» («absconsio») мешает возвратиться на «родину» («patria»). При этом под «прибежищем» Маргарита понимает богословское (схоластическое), а под «родиной» — метабогословское (мистическое) знание. «Посему, — пишет она, — из-за того, что у меня было, я утратила то, что моим никогда не было, [но] что я имела», «мой материал» (MSA 402—403). «Материал» этот — «великие вещи и новые вещи» (MSA 244)[1045], озвучиваемые на французском.

Но почему новаторство может осуществиться скорее на народном языке? Потому что отсутствие схоластической выучки, сбалансированной терминологии, внутренняя связанность слова с пластическим образом, а не с отвлеченным понятием (отсюда — низкий уровень рефлексии, абстрактности, точности), грамматическая вариативность, неупорядоченность, вообще незрелость, неразвитость в лексическом и синтаксическом смысле, коротко говоря, всё, что в глазах латинистов делало народный язык маргинальным явлением, — все эти неимения и недостачи обеспечивают превосходное качество языкового материала, его готовность к постановке, решению в нем и посредством его новых задач. Язык можно вырастить и упорядочить в соответствии с новым целеполаганием. Отсутствие же в нем устоявшихся терминологий сведет на нет его сопротивляемость нововведениям. В «Струящемся свете Божества», «Зерцале простых душ» Маргариты Порете (добавим, «Откровениях» Хадвейх (Ядвиги) Антверпенской) язык на всех уровнях и повсеместно обнаруживает себя in statu nascendi. Творчество великих бегинок XIII века начинается именно с создания атомов и первоэлементов (в том числе протометафор) поэтического языка, а отнюдь не с использования готовых лексических связок (в том числе стершихся метафор), как то имело место в латыни.

Сказанное имеет самое непосредственное отношение к языку мистики доминиканок Германии 1-й половины XIV века. Повторим за Н.А. Бондарко: ареал бытования традиции закономерным образом не выходит за территорию распространения естественного языка, обслуживающего ее, и обычно варьируется и уточняется границами соответствующего культурного региона и социальных институций (ср.: Бондарко 2014: 298), в нашем случае границами трех наций доминиканской провинции Тевтония: Алсатия, Свевия и Бавария. Территория этих наций покрывает область распространения верхненемецких диалектов средневерхненемецкого языка — переживавшего до 1350-х годов свой классический период, — а именно: верхнеалеманнского (Швейцария, юго-западный Баден), нижнеалеманнского (Баден, Эльзас), выделившегося из последнего в XIII веке швабского (Вюртемберг), а также севернобаварского (Нюрнберг) диалектов. На этих-то диалектах составлялись сестринские книги (за исключением латинской книги монастыря Унтерлинден), откровения и благодатные жития. На базельский диалект был переведен средненижненемецкий «Струящийся свет Божества» Мехтхильды Магдебургской, ставший благодаря этому переводу каноническим образцом женской мистической традиции в обоих ее, восточном и западном, вариантах.

III. Начало традиции

1. Бернард Клервоский

А теперь — несколько замечаний о начале мистической традиции в более узком смысле. Всё началось в 1-й половине XII века, когда два друга-аббата — цистерцианец Бернард Клервоский и бенедиктинец Уильям из Сен-Тьерри — написали по следам их келейных бесед в 1135 году[1046] два комментария на Песнь Песней царя Соломона, первый в виде цикла из 86 пространных проповедей, второй в форме трактата, причем оба, вероятней всего, в силу случайного совпадения, дошли лишь до стиха Песн. 3: 4. Существенно новым в этих толкованиях оказалось то, что взаимоотношения Христа и человека (либо его заместительницы, души) уподоблялись взаимоотношениям жениха и невесты, в пределе же — эротическим связям. Бернард вопрошает своего слушателя и читателя: «Кто — невеста, а кто — Жених?», и отвечает: «Он — наш Господь, а она, если осмелюсь сказать, — все мы» (Cantic. 2: 406), а затем многократно повторяет: «Божье Слово, Бог — Жених души» (Cantic. 2: 494), душа же — «невеста» (Cantic. 2: 496).

Жених и невеста, Господь и душа, почивают в одной постели, «делят ложе и дом» (Cantic. 2: 130). В брачном покое «Он не страшен и достоин не столько удивления, сколько любви, весел и дружелюбен, благ, милостив и исполнен милосердия ко всем, кто на Него взирает» (Cantic. 2: 348). Левая рука Жениха под головой у невесты, а правая вот-вот обнимет ее (см.: Cantic. 2: 118; Песн. 2: б). Невеста целует («osculo») в уста Жениха и целуется ими («osculari ab ore ipsius») (Cantic. 1: 66). Его поцелуй в такой мере действен, что она тотчас же зачинает (см.: Cantic. 1: 140). Желание невесты состоит только в том, чтобы родить Жениху сыновей, вскормить, воспитывать их. Если прежде она стремилась к объятиям и поцелуям, то теперь прерывает их ради «своих млекоточивых грудей» и материнского долга (см.: Cantic. 2: 76—78).

Если в раннее Средневековье образ невесты из «Песни» соотносился с Церковью, а позже — с Девой Марией, то теперь акцент переносится на частного человека. При этом человек и Бог позиционируются друг относительно друга по-новому. Между ними устраняется былое, очень значительное расстояние и допускается тесная, брачная связь. В такую-то новаторски выстроенную модель богочеловеческих отношений ринулись образы, мотивы и семиотические навыки, исподволь организовавшие повседневный быт средневекового человека. Эти навыки были связаны с архаической магией: магией ритуала и магией слова. (К последней восходят, например, имяславческие мотивы в женской мистике XIII—XIV веков.) Семейно-родственные отношения между Богом и человеком изображены в «Откровениях» А. Лангман. Будучи показаны в динамике их становления, они минуют обычные фазы: встреча, знакомство, ухаживания, венчание, одаривание невесты-души, ее беседа со Свекровью и Свекром (в трех его ипостасях), небольшие размолвки и, наконец, незабываемый coitus на подиуме, воздвигнутом посреди главной площади Небесного Иерусалима.

Самое пристальное внимание Бернард Клервоский уделяет внешности невесты. Лейтмотив задан словами стиха Песн. 1: 4: «Черна я, но красива». Черные зрачки и черные волосы, согласно аббату Клерво, украшают при белой коже (см.: Cantic. 1: 130). Но почему невеста черна? Потому что Христос черен от побоев, а она подобна (similari) Христу: «Сие есть чернота, однако же и красота Господа, и подобие Господу» (Cantic. 1: 384). Невеста обращается к Жениху: «Влеки меня!» (Песн. 1: 3), и он влечет ее на страдание (см.: Cantic. 1: 294). Заметно, как брачный, нуптиальный, мотив (назовем пока это мотивом до выяснения всех обстоятельств) постепенно перерождается в мотив сораспятия, пассиональный мотив. Эта пара впоследствии разведенных, взаимно не связанных, хотя и одинаково распространенных мотивов вышла и развилась из единого смыслового узла, почитания Сына, пусть и в разных аспектах его божественной и человеческой природы (см.: Köpf 1994/5: 41—43). Следы утраченного синкретизма хорошо заметны в «Проповедях». Так, размышляя о сострадании (compassio) — а на нем, собственно, строится мистика подражания (imitatio Christi), — аббат из Клерво замечает, что не обладающий им мал, не готов к браку и не имеет грудей. Рядом, в проповеди 10, он перечисляет события из жизни Христа, достойные сострадания: его поругание, оплевание, бичевание, крест, гвозди, копие, смерть (см.: Cantic. 1: 146), то есть весь набор процедур и артефактов, привлекавших внимание харизматиков позднего Средневековья. В проповеди же 43 Бернард продолжает этот ряд вплоть до младенчества Иисуса, включая в него нищету детских лет, усталость от наставлений, тяготы путешествий, искушения во время постов, слезы сочувствия, коварство собеседников и опасности, исходящие от ложных друзей (см.: Cantic. 2: 98). Все эти невзгоды делают Христа, по мнению Бернарда, следующего в традиции Дионисия, «похожим на червя» (Cantic. 1: 384)[1047]. Нет надобности иллюстрировать мотив сораспятия примерами из переводимых нами источников, они многочисленны. Отметим лишь, что он главенствовал в инсценировках харизматиков на западной территории традиции (Тёсс), где, кстати говоря, была популярна и интеллектуальная мистика И. Экхарта. На восточной же территории (Энгельталь) доминировал брачный мотив, при полной неосведомленности в экхартовских построениях (см.: Ringler 1980: 375; Ringler 1990: 103-104).

Во всём, что бы ни делал, человек должен, по любви, вообразить себя в достойный крест и распятого Христа. Желаешь уснуть, возляг на крест, поразмысли и возжелай, чтобы любвеобильное лоно стало ложем твоим, сладостное сердце — твоею подушкой, милостивые длани — твоим покрывалом. Широко отверстые, руки должны тебе стать прибежищем во всех твоих внутренних и внешних скорбях, и тогда ты воистину защищен. Если ешь или пьешь, всякий кусок обмакивай в Его раны любви. Когда наши сестры воспевают псалмы, то пусть возлагают каждый псалом в Его особую рану. Так ты вообразишь Его в себя и вообразишь себя в Него. Что пользы попросту говорить, как то делают люди, что они-де помышляют о Господе и читают молитвы Ему, если не изображают (bilden) Его посредством страдания и не следуют Ему с помощью подражания?

Tau. 211

Однако невеста-душа не только черна от сострадания Христу-жениху, но и беременна от него, его действенного поцелуя. Беременность выражается в набухании грудей, истечении молока и полноте ее чрева (см.: Cantic. 1: 140). Невеста-душа становится матерью, ведь стих «Превозносить груди твои больше вина» (ср.: Песн. 1: 3) обращен, как считает клервоский аббат, именно к матери (см.: Cantic. 1: 352). Слова невесты «Я ранена любовью» (ср.: Песн. 2: 5) вполне приложимы и к Богородице (см.: Cantic. 1: 464), которой «оружие пройдет душу» (Лк. 2: 35). Как можно видеть, из нуптиального мотива вычленяется натальный, рождественский, мотив. На первых порах он не соотносится вовсе или соотносится весьма опосредованно с Девой Марией, входя, в синкретической нерасчлененности с парой прочих мотивов, в хабитус, амплуа невесты-души.

В таком состоянии обретались брачный (нуптиальный), страстной (пассиональный) и рождественский (натальный) мотивы в середине XII века, примерно за 150 лет до расцвета изучаемой нами традиции. Ни у Бернарда, ни у южнонемецких доминиканок 1-й половины XIV века не получил популярности Марфо-Мариинский мотив, столь важный для духовной практики бегинок епископства Льеж в XIII веке. Он, впрочем, время от времени напоминал о себе, например, в проповеди Экхарта о Марии и Марфе, где претерпел глубокое переосмысление (см.: МЭ 1912: 107-119)[1048].

2. Сборники XIII века

Как это ни странно, сами по себе «Проповеди» Бернарда не получили сколько-нибудь широкого распространения в культуре женских доминиканских монастырей 1-й половины XIV века, несмотря на то что сама эта культура сложилась как раз за счет и вокруг его «Проповедей». Их малая распространенность в интересующей нас среде объясняется прежде всего сложностью и объемом латинского произведения. Оно не могло быть освоено монахинями с относительно невысоким уровнем образования, чей день к тому же строго регламентировался порядком богослужений и коллективных работ (см.: Köpf 1985: 61—62). Освоение «Проповедей» могло происходить в режиме методичного изучения (в университете, скорее в мужском монастыре), но уж никак не вперемежку с молитвой и медитацией. Требовалось их упрощение: (1) широкодоступное, то есть немецкоязычное, (2) порционное, вычленяющее мотивы, метафоры Бернарда из сплошного повествования и собирающее их в малых объемах текста, (3) медитативное, освобождающее эти метафоры и мотивы от прикладных функций (иллюстрации дискурсивного рассуждения) и наделяющее их новым статусом самостоятельного объекта созерцаний.

И такие адаптации были созданы: сборники «Свято-Георгенские» и «Швейцарские» проповеди, а также собрание «Сад духовных сердец». Эти памятники были недавно изучены Н.А. Бондарко (см.: Бондарко 2014). Мы же сосредоточимся на них как на передаточном звене между литературными нововведениями Бернарда, Уильяма и традицией доминиканок 1-й половины XIV века. «Свято-Георгенские проповеди» были составлены во 2-й четверти XIII века, по всей видимости, в цистерцианских кругах в районе верхнего Рейна. «Сад духовных сердец» создан в 1270—1290 годах францисканцами из окружения Давида Аугсбургского в Аугсбурге либо его окрестностях. «Швейцарские проповеди» не поддаются атрибуции, точной датировке и локализации. Написанные, предположительно, во 2-й половине XIII века, они могут содержать в себе и более ранний материал. Три сборника включают в себя не только проповеди, но и трактаты, молитвы, медитативные, воспитательно-увещательные тексты, наконец, текстовые извлечения без однозначной жанровой принадлежности. Адресованные членам орденов сборники составлялись в процессе и с целью окормления монахинь (cura monialium), распространяясь, судя по сохранившимся рукописям, соответственно от Алемании до Нидерландов, в восточной Баварии, Швабии и Швейцарии, иначе говоря, по всей той территории, в пределах которой с 1230/1240-х годов начинали исподволь собираться материалы для сестринских книг[1049].

Выше, в целях предварительного пользования, нами было введено понятие мотива. Теперь, имея в виду три стадии существования мотивов: в «Проповедях» Бернарда, сборниках XIII века и в поведении монахинь 1-й половины XIV века, необходимо ввести в это понятие внутренние разграничения. Итак, у аббата Клерво за ним стоит метафора: две губы поцелуя Невесты — разум и воля (см.: Cantic. 1: 126), набухание грудей — стяжание благодати в молитве (см.: Cantic. 1: 140), сад, передняя, опочивальня — три смысла Св. Писания (см.: Cantic. 1: 328). В сборниках XIII века рассеянные по проповедям образы Бернарда берутся вне метафорической функции и разворачиваются в мотивы (в точном значении). Мотив — это повторяющийся в текстах первичный элемент сюжета, являющийся реализацией соответствующей субъектно-предикативной схемы. Монахиня целует Христа, обнимается им, спит со Христом, сосет его крайнюю плоть... Она бичует себя, носит крест на спине, поедает чужую мокроту, получает стигматы... Она имеет во чреве Христа, обретает набухшие груди, жаждет молока Богородицы, укоряет шаловливого Малыша, прячет его под исподним, сажает на лоно к себе... В свою очередь, мотивы встраиваются в скрипты. Скрипт — это набор (реализуемых или нереализуемых в конкретном тексте) мотивов, релевантных для данного типа персонажей и объединяющихся в свойственную таким персонажам модель поведения. Иными словами, скрипт есть амплуа, хабитус литературного персонажа. И таких амплуа имелось, в общей сложности, три: брачный, страстной и рождественский. Скрипт тщательно разводился с поведенческим алгоритмом. В «Свято-Георгенских проповедях» читаем:

Многие люди считают себя вполне достойными, чтобы беседовать (rettin) с ангелами, нашей Владычицей и Господом нашим. Это от недомыслия. Ибо подобная святость очень обманчива (vil trugelich), и человек может в ней легко обмануться (betrogin werdin).

SGP 135-136

Так, как сказано в скриптах, вести себя категорически нельзя. Для чего же скрипт тогда создается? Для молитвенного размышления, медитации. В духовной практике доминиканок 1-й половины XIV века скрипт стал поведенческим сценарием, амплуа не литературного персонажа, но реального исторического лица. Ср. проповедь 76/1 (Pf.) И. Экхарта:

Добрые духовные люди истинного совершенства становятся себе помехой из-за того, что задерживаются в наслаждении духа на картинках из человеческой жизни Господа нашего Иисуса Христа. Добрые люди препятствуют себе, чрезмерно полагаясь на видения, когда в духе своем зримо созерцают предметы: людей либо ангелов или человечество Господа нашего Иисуса Христа, доверяют обращенным к ним словесам, каковые слышатся в духе, внимая тому, что они-де самые любимые, слушая о добродетелях и пороках прочих людей или что Бог желает нечто посредством них сотворить.

PfE/2: 240

Нельзя, конечно, полагать, что литературные скрипты никогда не инсценировались в повседневном поведении вне интересующей нас традиции. Нет, но именно в женских доминиканских монастырях юга немецкоязычного региона 1-й половины XIV века такая инсценировка легализовалась, культивировалась и, судя по частным письмам Г. Сузо, Генриха Нёрдлингенского и других, массово насаждалась. В этом смысле традиция выглядит компактной и ограниченной даже на фоне разлитой по всему позднему Средневековью образности Бернарда.

Любопытно, что подобное смещение в сторону театральности предугадал еще в XII веке Уильям из Сен-Тьерри. В «Толковании на Песнь Песней» он назвал эту ветхозаветную книгу «Песнью в драматическом ключе»:

Сия Песнь пишется в драматическом ключе и в сценической манере, и это касается представления лиц и действий. Ибо, какими различные лица и различные действия представляются в театре, такими лица и действия встречаются, по-видимому, и в этой песни.

ЕСС 23[1050]

Далее бенедиктинец приводит четыре пары метафор: жених — Христос, невеста — душа (человек), друзья жениха — ангелы, девицы — «нежные и юные души» (ЕСС 23). Каждый из «образодателей» (жених, невеста) действует в историческом плане (historialis). Всякий из «образополучателей» (Христос, душа) гипостазируется в плане духовном (spiritualis). Здесь, вообще говоря, нет ничего нового, за исключением одного: метафора, пусть это пока лишь теоретическое допущение, может разыгрываться «в драматическом ключе». Элементы метафоры, образополучатель (душа, Христос) и образодатель (невеста, Жених), в этом случае станут актером и его ролью. Содержащееся же в метафоре (душа — невеста, Христос — Жених) «переопределение» («смысловой прирост») будет тем способом, каким харизматик станет позиционировать в своих глазах себя, Христа и свои взаимоотношения с Богом[1051]. Привкус театральности везде ощутим и в «Проповедях» Бернарда. Так, в частности, мученичество приподнятого на кресте, чтобы всем было заметно (spectandus omnibus), Христа цистерцианец называет «spectaculum» (Cantic. 2: 142).

Среди прочих нововведений, содержащихся в сборниках XIII века, отметим параллельное сосуществование двух версий страстного скрипта, как краткой, так и развернутой. Развернутая тиражировалась в популярном «Завещании (selgereit, selgeraete) Бернарда», вошедшем в главу 68 «Сада духовных сердец», проповедь 84 «Швейцарских проповедей» (см.: GHB 252—253; Rieder 338) и восходящем в этих двух близких, хотя и не совпадающих редакциях к проповеди 43 (п. 3) клервоского аббата. Обратим также внимание на детальную пластическую проработку образов, задействованных в каждом из скриптов: брачном, страстном и рождественском. Там, например, где Бернард писал:

Я собирал его (мирровый пучок. — М.Р) от всех забот и горестей Господа моего, начиная с невзгод детских лет, и от тягот, которые Он нес, проповедуя <...>,

Cantic. 2: 98

мы имеем в обеих редакциях его немецкоязычного «Завещания»:

Я принимал в сердце моего Создателя со всеми Его страданиями и размышлял о Его младенчестве: как Его обвивали пеленками и полагали в ясли, как Он истекал кровью при обрезании и с каким великим трудом был взращен. Размышлял о Его постах, <...> сколь часто Он уставал от проповеди и от множества других дел <...>.

Rieder 338

Мы уже оказываемся в образном мире литературы монахинь 1-й половины XIV века, М. Эбнер и Э. Штагель (см.: Frühwald 1962: 145). И последнее: рождественский скрипт начал ассоциироваться с Девой Марией, в связи с чем возникла двусмысленность. У Младенца две матери — телесная, Богородица, и духовная — душа харизматика, и еще неизвестно, какая из них настоящая. Младенец питается от грудей души отца Зундера (см.: FS 415), возится во чреве А. Бланнбекин (см. с. 333 наст. изд.) и М. Эбнер (см. с. 271 наст. изд.). Называя его «Чадо мое» (с. 261, 267 наст. изд.), М. Эбнер говорит от имени беременной и родящей души, ведь коль скоро «Чадо» — ее, то уж, во всяком случае, не Девы Марии. В то же время она прикладывает изображение Господа к грудям и к лону, желая ощутить то, что чувствовала Богородица (см. с. 254 наст. изд.). Так она реализует сценарий, навязанный ей Генрихом Нёрдлингенским. Этот использовал в посланиях к ней эпитеты, зарезервированные в богослужебном обиходе за Девой Марией.

В таком виде находились брачный, страстной и рождественский скрипты на рубеже XIII—XIV веков, накануне расцвета традиции южнонемецких доминиканок 1-й половины XIV века[1052].

IV. Завершение традиции

1. Иоанн Нидер

Что касается конца женской мистической традиции в Германии, взятой в широких рамках, то он связан с деятельностью ранних немецких инквизиторов, прежде всего Иоанна Нидера (1380—1438), и приходится на середину XV века. В своем известном историко-философском трактате «Муравейник» (1437/1438) И. Нидер проанализировал аскетические, медитативные и экстатические практики своего времени. То, что в 1-й половине XIV века обычно воспринималось как положительный опыт, стало подвергаться тщательному анализу и разделяться на несколько рубрик: (1) от Бога, (2) от дьявола и (3) от самого человека. В свою очередь последняя рубрика была также разделена на две подчиненных, в зависимости от того, чем, внутренним состоянием человека либо окружающими его внешними обстоятельствами, был обусловлен тот или иной изучаемый казус. Такому анализу в пределе могло подвергаться всё разнообразие проявлений каждого человека: поступки, поведение, скрытые побуждения, чувства, сны, видения, откровения, аудиции, — словом, всё то, что исчерпывало собой повседневный быт тогдашнего харизматика.

Уместно спросить: какое отношение имеют эти интеллектуальные построения, основанные на части II «Суммы богословия» Фомы Аквинского, к письменности и, по-видимому, повседневному быту интересующих нас харизматиков? В 1281 году 25-летняя Гертруда, насельница обители Хельфта, пережила экстатическое состояние:

И вот, когда в указанный час стояла я в середине дормитория и подняла голову, которую прежде наклонила, как того требуют правила Ордена, перед встретившейся мне старшей сестрой, то увидела некоего Юношу, находившегося возле меня, нежного и миловидного, как бы шестнадцати лет, в том самом образе, каким моя молодость жаждала насладиться моими внешними очами.

LDP^2 59

Спустя триста лет, в 1585 году, некая 20-летняя Эльза Родамер пережила, согласно протоколам инквизиционной комиссии, сходный мистический опыт:

Item, когда она явилась на луг, ее скот вдоволь напасся и она собралась его уже связывать и отправляться домой, то увидала, что к ней приближается, намереваясь помочь, молодой крепкий парень с темной бородкой, в черной одежде и в довольно высокой войлочной шляпе.

Munzert 2007: 289-290

В обоих случаях речь идет о первой, памятной встрече с женихом, после которой в течение многих лет продолжались близкие, даже интимные, хотя и вполне иллюзорные, отношения с ним. Однако Гертруда стала называться «Великой», поскольку «Юноша», как признавалось в пределах традиции, был Господом, а Эльза была сожжена 27 января 1596 года в местечке Зугенхайм (Бавария), поскольку «парень с темной бородкой», как настаивали инквизиторы, оказался не кем иным, как бесом-конкубом. Пограничным рубежом между первым и вторым казусами пролегала методика «различения духов» И. Нидера и подобных ему.

2. Женская мистика и ведовство

Используемая И. Нидером техника интерпретации породила феномен ведовства. Ведьмы раннего Нового времени являлись, на первый взгляд, антиподом святых жен позднего Средневековья. Однако при ближайшем рассмотрении различие между святыми женщинами и ведьмами оказывается не столь существенным. Оно сводилось лишь к разнице положительной и отрицательной оценок тех и других до и после эпохи «различения духов». В некоторых случаях, как то было с Доротеей из Монтау (1347—1394), будущей патронессой Пруссии, эта оценка напрямую зависела от успеха окружавших того или иного харизматика партий, стремившихся либо сжечь, либо причислить его к лику святых.

Соответствия между двумя феноменами вполне очевидны. В обоих случаях имеет место общение со сверхъестественным персонажем (Христом, дьяволом) в антропоморфном облике. Оно начинается с обручения либо пакта, имеющего квазиюридическую форму, предполагает интимные, плотские отношения, характеризующиеся страданиями (аскезой, самобичеванием, побоями дьявола), отмеченные особыми знаками (стигматами, метками дьявола) и завершающиеся беременностью. В ходе общения святая или ведьма получает доступ к тайному знанию и наделяется способностями совершать поступки, превышающие возможности человека, в частности исцелять, а также способностью к левитации и трансгрессии, мгновенному преодолению временных и пространственных расстояний. Святая или ведьма обнаруживает утилитарно-магическое отношение как к реликвиям, так и к любым артефактам культа. Ей свойствен острый интерес к Евхаристии, в которой, с одной стороны, кульминирует ее благочестие, но без которой, с другой стороны, невозможны магические процедуры. Наконец, в обоих случаях общение часто имеет праздничный характер, будучи приурочено к датам церковного богослужебного круга и к шабашу, и принимает форму конвульсий и экстатической пляски (см.: Dinzelbacher 1993: 293—300; Dinzelbacher 1995).

3. Иоанн Майер

Закат женской мистической традиции ознаменован также деятельностью Иоанна Майера (1422—1485), младшего современника И. Нидера, идеолога реформирования Ордена доминиканцев на юге немецкоязычного региона. Частью его многогранной деятельности было коллекционирование и редактирование сестринских книг 1-й половины XIV века. Так, Майер отредактировал «Житие сестер обители Тёсс», книги монастырей Отенбах, Катариненталь (см.: Preger 1874—1893/2: 251; Muschg 1935: 348; Kunze 1953: 146; Blank 1962: 69—71), «Книжицу жизни и откровений Элсбет фон Ойе» (ок. 1450) и составил «Exzerptum», сокращенную версию сестринской книги обители Адельхаузен (1482).

Интерес И. Майера к сестринским книгам был обусловлен в первую очередь проводимой им монастырской реформой. Если в 1-й половине XIV века книги составлялись на излете еще живых местных устных традиций и представляли собой их первые письменные фиксации, то И. Майер работал с такими фиксациями уже как с готовыми, сугубо литературными текстами, имея в виду практическую пользу, которую из них можно было извлечь. Он увидел в житиях монахинь, входящих в состав сестринских книг, образцы для подражания, необходимые для поднятия нравственного уровня насельниц доминиканских монастырей южнонемецкого региона. Именно это стало главной причиной предпринятой им актуализации выведенных из повседневного читательского обихода и к тому времени полузабытых сочинений, которые в ходе визитаций он обнаруживал в монастырских библиотеках. Ровно такое же различие имело место между ранними и поздними народными книгами о шутах, плутах, дураках, некогда подводившими собой итог мощных, существовавших на протяжении десятилетий устных преданий, но впоследствии создававшимися «из головы», в целях развлечения публики (см.: Реутин 2009).

Часть вторая

ПИСЬМЕННОСТЬ ДОМИНИКАНОК

I. Внутренняя организация традиции

1. Авторство

Своеобразие женской мистической традиции проявляется уже в своеобразии присущего ей представления об авторстве. В «Предисловии» к книге I толкований на «Сентенции» Петра Ломбардского Бонавентура выделяет четыре основных способа письменной активности своего времени:

Следует заметить, что существует четыре способа создавать книги. Тот, кто пишет чужое, ничего не добавляя и не изменяя, называется только писцом (scriptor). Тот, кто пишет чужое, добавляя, но не от себя, называется компилятором (compilator). Тот, кто пишет и чужое, и свое, но чужое как главное, а свое как добавление для разъяснения смысла, называется комментатором (commentator), но не автором. Тот, кто пишет и свое, и чужое, но свое как главное, а чужое как добавление ради подтверждения, должен называться автором (auctor).

BLS 14-15; цит. по: Бондарко 2014: 267

Как можно убедиться при чтении сестринской книги обители Тёсс, Э. Штагель выступает в качестве автора, исполняющего все указанные Бонавентурой задачи[1053]. К тому же она является интервьюером (interrogator), поскольку «разбалтывает» сестер, чтобы вывести их на требуемые ей воспоминания, а также транслятором (translator), в буквальном смысле переносчиком, ответственным за распространение в границах определенного ареала образов, скриптов и расхожих представлений, реализуемых в стандартных для традиции синтаксических построениях. Так выглядит синкретическое авторство, характеризующее рассматриваемую нами традицию.

2. Запись

Изредка мистические сочинения доходят до нас в том виде, в котором были составлены автором. В таком случае имеет смысл говорить о собственноручной записи текстов. Не выходя далеко за рамки традиции, укажем в этой связи на опусы Мехтхильды Магдебургской, Гертруды Великой (кн. II) и М. Эбнер, а также на единственный в своем роде автограф доминиканки из цюрихской обители Отенбах Элсбет фон Ойе. Если собственноручная запись автора в дальнейшем подверглась редакторской обработке, то она тем не менее может обнаруживать себя в формах личного местоимения 1-го лица «я» и спрягаемых под него формах глагола, как это имеет место в житии капеллана Ф. Зунд ера (см.: FS 436) и в прочих публикуемых нами текстах (см. с. 93, 186 наст. изд.)[1054]. Помимо собственноручной записи была широко распространена фиксация мистического опыта посредством писца (amanuensis): духовника и секретаря-клирика из того Ордена, к которому принадлежала женщина-харизматик. Так, откровения А. Бланнбекин записывал анонимный францисканец, предположительно Ерменрих. Диктовка могла происходить во время экстаза-глоссолалии (Екатерина Сиенская) и сразу после него. Во всяком случае, запись напоминает воспроизведение сна, доступного примерному пересказу, однако не точной передаче. В зазоре пересказа и передачи и в стремлении преодолеть такой зазор складывалась поэтика записанных откровений. Реконструкция взаимодействия автора и писца возможна, и притом во многих подробностях, на материале «Откровений» Анджелы да Фолиньо (1248—1309). В ряде случаев записи писца подлежали авторизации (Хильдегарда Бингенская). Собственноручная запись и диктовка могли перемежаться. Так, последняя книга «Струящегося света Божества» составлялась совместно Мехтхильдой Магдебургской и насельницами обители Хельфта, а дневниковые заметки М. Эбнер делались с помощью Э. Шепах[1055]. С писцами нужно различать кураторов и вдохновителей харизматиков на писательский труд. Для бегинки из Магдебурга таким куратором был ее духовник Генрих Галленский, для М. Эбнер — Генрих Нёрдлингенский, для Э. Штагель — Г. Сузо, а для авторов литературного кружка обители Энгельталь — отец Конрад Фюссенский. Записи харизматика могли подвергаться прижизненной обработке третьим лицом помимо личного контакта. Именно так были составлены публикуемые в настоящем томе «Откровения» А. Лангманн. Прижизненная редактура перетекала в посмертную (А. Лангманн, Кр. Эбнер). Последняя, впрочем, несколько интенсивней и ведет скорее к созданию жития, нежели откровений. Записки капеллана Фр. Зундера, Элсбет фон Ойе (исключая автограф) дошли до нас в посмертной редакции[1056].

3. Циркуляция текстов

Будучи создан, текст начинал циркулировать внутри монастырской традиции. Впрочем, он циркулировал уже до своего окончательного оформления, в виде клишированных образов и мотивов, долженствовавших впоследствии войти в его окончательную версию. Свидетельства устной циркуляции текстов найти нелегко. Зачастую приходится, как то принято в фольклористике, предположить с высокой степенью вероятности эмпирический контакт, состоявшийся в определенном месте и времени, коль скоро современные друг другу и распространенные в одном ареале тексты обнаруживают общие места, хотя сам факт контакта документально не подтвержден. Подобное совпадение — образ Бога как шара — демонстрируют «Струящийся свет Божества» (кн. VI, гл. 31) Мехтхильды и латинская «Книга XXIV философов» (§ 2, 18), написанная неизвестным автором, вероятней всего, во 2-й половине XII века (см.: Liber 2016: 186, 191). Можно с полным правом предположить, что не знавшая латыни магдебургская бегинка почерпнула метафору шара из личных бесед со своими наставниками-доминиканцами Генрихом Галленским и Вихманом Арнштейнским.

Обычными способами циркуляции письменных текстов были разнонаправленные переводы, составление флорилегиев (антологий) и обмен фрагментами между разными произведениями, как не контролируемый авторами, так и осуществляемый в ходе сознательного цитирования.

Примером первого способа циркуляции могут служить переводы «Струящегося света...» в XIV веке: Айнзидельнский (со средненижненемецкого на алеманский), Галленский (со средненижненемецкого на латынь), а также обратный (с латыни на один из диалектов северо-восточной Швейцарии). Со временем на основе откровений той или иной визионерки создавались краткие сборники-флорилегии, как это случилось с «Посланником божественной любви» Гертруды Великой, переведенным в начале XV века на народный язык, озаглавленным «Посланник божественной милости» (старейшая датированная рукопись 1448 года) и давшим целую ветвь немецкоязычных переработок, предназначенных преимущественно для монахинь цистерцианского Ордена. Роль флорилегия выполняли также «exempla», сборники изречений-шпрухов и листы с клеймами, служившие подспорьем в монастырской проповеди.

В ходе неконтролируемого со стороны харизматика (например, посмертного) редактирования в текст его записок могли вводиться более или менее обширные фрагменты постороннего происхождения. Так, в части II «Жития» Адельхайд Фрайбургской был обнаружен фрагмент из гомилетического наследия доминиканца Иоанна фон Штернгассен, проповедовавшего в Кёльне в 20-х и начале 30-х годов XIV века. Речь идет о пространном фрагменте из проповеди Иоанна «Пророк глаголет в Псалтири» (см.: Senner 1995/2: 358—359), воспроизведенном в главе 15 «Жития» (см.: AF 550—551) с заменой 1-го лица («я») на 3-е («она») и легкими перефразировками текста. Наконец, циркуляция письменных текстов в рамках традиции осуществлялась путем открытого, оформленного и неоформленного, и достаточно неточного цитирования. Если цитата (как правило, латинская) оказывалась дословной, то она могла сопровождаться свободной немецкоязычной парафразой, как это имеет место в письме 44 Генриха Нёрдлингенского к М. Эбнер, содержащем цитату из главы 5 части I «Книги особой благодати» Мехтхильды Хакеборнской (см.: HN 247; LSG 16) и ее не совсем точный перевод.

4. Псевдоэпиграфика, фальсификация, комплементарное авторство

Итак, индивидуальное творчество глубоко погружено в окружающую его традицию. Не обладая ни сепаратностью, ни герметичностью по отношению к традиции, авторский текст легко проницаем ею: открыт для правки, почти для любых оправдываемых традицией манипуляций с ним, готов помещаться в различные рукописные сборники, нередко бытует в отрыве от имени своего автора или будучи приписанным автору постороннему. В ситуации подавления авторской индивидуальности возможно и допустимо присвоение автором чужого текста, а также приписывание своего текста другому, известному автору, в частности Августину, Григорию Великому, Бернарду Клервоскому, в результате чего создаются псевдоэпиграфические сочинения. К подобным сочинениям относятся мозаичный трактат Псевдо-Генриха Сузо «Книжица любви» и, возможно, трактат «Об отрешенности», атрибуция которого И. Экхарту вызывает известные сомнения.

С явлением псевдоэпиграфики граничит феномен фальсификации, когда посторонние произведения приписываются не Отцу Церкви либо почитаемому в узких кругах покойному авторитету, но тому или иному здравствующему церковному деятелю. Так, в недрах пантеистической секты «Свободного духа» был составлен трактат «Сестра Катрай». Написанный в 1-й четверти XIV века неизвестным автором, он был приписан И. Экхарту и бытовал в традиции под его именем (с этой же атрибуцией издан в XIX веке Фр. Пфайффером).

Коль скоро индивидуальная манера разрушается дальнейшими рукописными переработками, авторы не стремятся к самовыражению, но отвечают только за содержание, да и то не столько в смысле качества текста (в том числе логической состоятельности), сколько в смысле его соответствия церковной ортодоксии. В ходе переписывания, переработки, адаптации нередко развивается комплементарное авторство, когда некоторый устный либо письменный текст (наставление в виде беседы, проповеди) становится отправным пунктом при формировании местной традиции, обретает окончательную форму и присваивается его автору, а не работавшим с ним переписчикам, нередко ученикам и последователям именитого автора. Комплементарное авторство связано, в частности, с именем И. Экхарта. Когда во время Кёльнского процесса 1325—1326 годов доминиканскому магистру предъявлялись отрывки из его проповедей, он был вынужден отказываться от многих из них, не узнавая своих текстов в записях апологетов из народной среды (см.: МЭ 2001: 258, 261, 309)[1057].

5. Фиктивная устность, реорализация, мифологизация

С процессом записывания тесно связан феномен фиктивной устной речи. Устная речь умышленно имитируется — посредством инсценировки обмена репликами, использования экспрессивной лексики, обращений — в скрипториях, в результате чего возникают квазиаутентичные тексты. Примерами фиктивной устной речи являются экхартовские «Речи наставления» и приписываемый Экхарту трактат «Об отрешенности». Фиктивная устность порой реорганизуется при заучивании текстов и их произнесении вслух в подлинную устность. Такая реорализация характерна, скорей, для молитвенной литературы, часословов страстей, в том числе для «Ста созерцаний» Г. Сузо, вычитываемых в немецком и латинском вариантах, «в рамках домашнего или келейного благочестия», а также в контексте «общей конвентуальной молитвы» (Хорьков 2008: 108). Одновременно с упомянутыми процессами разворачивался процесс фольклоризации и мифологизации письменного материала, примером чего могут служить былички об Экхарте и свод приписываемых ему паремий (см.: МЭ 1912: 177—184; Spamer 1912: 143—187). В качестве мифологических текстов все эти паремии имеют установку на достоверность, содержат в себе сведения о потусторонних персонажах и явлениях, организуют повествование в виде наследуемых семантических моделей (скриптов) и предполагают обязательную отнесенность к определенному речевому жанру (см.: Левкиевская 2006: 161—169; Левкиевская 2007: 4).

6. Памятование о Боге: богослужебный круг, молитва, чтение, медитация

Согласно Н.А. Бондарко, основным структурообразующим элементом традиции, как в целом, так и на индивидуальном уровне, является память, точнее «памятование о Боге», осуществляющееся в ряде процедур, которые в своей совокупности и образуют традицию (см.: Бондарко 2014: 324—341).

Это памятование не хаотично, но упорядочено церковным ритуалом, основанным, в свою очередь, на двух богослужебных кругах: Proprium de Tempore и Proprium de Sanctis. Если в пределах первого круга ежегодно отмечаются события, составляющие 33-летнюю жизнь Христа и отчасти его Матери (Рождество, Обрезание, Благовещение, Пальмовое воскресенье, Страстная седмица, Пасха, Пятидесятница, Успение Девы Марии), то в рамках второго круга поминаются святые обоих Заветов и истории христианства (св. Иоанн Богослов, св. Екатерина, св. Франциск, св. Доминик, св. Петр Мученик и другие). Сочетаясь в виде переменных молитв в устойчивом строении литургии и суточных служб, круги Proprium de Tempore и Proprium de Sanctis образуют собой временные координаты средневековой культуры, ее циклическое и продольное время соответственно (см.: Реутин 1996: 114). Относясь одновременно к двум кругам, праздники сообщают темы как монастырской проповеди, так и благочестивому размышлению, мистическим переживаниям харизматиков.

Организует «памятование о Боге» не только месса, но и оффиций, последовательность келейных и общих (конвентуальных) богослужений, отправляемых в течение суток: утреня, часы I, III, VI, IX, вечерня и повечерие (см. с. 311 наст. изд.). Примерами подобной организации могут служить составлявшиеся харизматиками часословы страстей, распределявшие в продолжение дня «порции» воспоминаний о муках и крестной смерти Христа.

В основе «памятования о Боге», полагает Н.А. Бондарко, находится ритуализованное говорение, голос чтеца, так сказать, звуковое, физически ощутимое тело этого голоса. Молитва (oratio), чтение (lectio) и размышление (meditatio) представляют собой отдельные грани общего мнемонического комплекса, в котором эмоции, воображение и мышление насквозь проницают друг друга, находятся в состоянии синкретического единства. Практиковались три техники чтения: вслух, «про себя» и субвокализация, но превалировала, безусловно, первая техника (см. с. 236, 257 наст. изд.). Звуча в узком кругу монахов, во время вечерних коллаций и на капитулах, чтение вслух на латыни и на немецком было в разной мере формализовано: обставлено, артикулировано, звучно, обязательно для восприятия. Чтение нередко переходило в медитацию. «Между чтениями принималась она медитировать» (Un. 455) — сказано об одной из монахинь обители Унтерлинден. Медитация, состоявшая в многократном повторении слов и фраз библейского текста, представляла собой способ богопознания. Такой способ не был в строгом смысле слова ни индивидуальным, ни произвольным, поскольку реализовался хотя и собственными усилиями, но посредством набранных в памяти, общезначимых фрагментов Св. Писания. Для многих из монахинь этим фрагментом стало имя «Jhesus Cristus» (sic!), повторяемое сотнями, тысячами раз как в Именительном, так и, судя по контексту, в Звательном падеже; средневерхненемецкий оригинал не различает две формы (см.: Mettke 1993: 134). Свидетельствами об этой практике полнятся публикуемые нами сестринские книги обителей Тёсс и Энгельталь. Свидетельства о ней также имеются в текстах обителей Унтерлинден (см.: Un. 509) и Хельфта (см.: LDP^2 528). Повторение имени Иисуса происходило в зазоре между исполнением формульной, пусть и краткой, молитвы и спонтанным говорением. В записках М. Эбнер содержится осмысление практики многократного повторения, «руминации». И такое осмысление — имяславческого толка: имя Христово тождественно самому Иисусу Христу.

7. Речевые клише

Речевая ткань женской мистической традиции была насквозь прошита клишированными оборотами. Вот как она звучала из уст Э. Штагель, поднаторевшей в мистике Экхарта, до ее знакомства с Г. Сузо:

В самом начале, неведомо кем, в ее голову были занесены возвышенные и утонченные мысли, превышающие всякое разумение: об обнаженном Божестве, ничтожестве всех вещей, погружении себя самого в ничто, без-образности всяческих образов и о подобных высоких материях — [мысли], облеченные в красивые словеса и возбуждающие у людей удовольствие.

ГС 82

Примерно такой была повседневная речь не только в обители Тёсс возле Винтертура, но и в обители Отенбах около Цюриха, воссоздаваемая по автографу и первой редакции откровений Элсбет фон Ойе. Обращает на себя внимание следующее грамматическое явление. При том, что, будучи полноценным высказыванием, всякое состоящее из клише предложение предполагает, с формальной точки зрения, переход от старого к новому, от темы к реме, действительной целью такого предложения является отнюдь не этот переход, но лишенная всякой динамики репрезентация смыслов, наличных в традиции, их актуализация по любому удобному поводу: покаяния перед Богом, прошения к Богу, восхваления Бога и прочее. Каждый из смыслов задается речевым клише: предикативной конструкцией и распространенным определением, которое принадлежит данному предложению, ибо грамматически согласуется с его членами, и не принадлежит ему, ибо встраивается с минимальными изменениями во всякое другое предложение. Такие клише можно перетасовывать в рамках предложения, и их перетасовка не только не лишает, но и почти не касается его коммуникативной функции. Клишированную речь женской мистики в Германии можно описать посредством лингвистической модели Б.М. Гаспарова. Устойчивое «ядро», переменная «периферия» и открытые «валентности», ответственные за комбинирование того или иного клише с соседними фрагментами речи (см.: Гаспаров 1996) — всё это в изрядной мере определяет поэтику сестринских книг, откровений и благодатных житий 1-й половины XIV века. Клише связаны с лексикой брачной, страстной и богородичной тематики.

8. Продуктивные модели; реверсивная конструкция (А)

Главное отличие концепции Н.А. Бондарко от построений Б.М. Гаспарова состоит в том, что обнаруженные первым синтаксические структуры являются лексически не связанными. Конечно, каждая из таких структур восходит к некоторому образцу, содержащемуся в авторитетном, например библейском, тексте, но возникает в результате абстрагирования от этого образца. Сам же образец становится продуктивной моделью, способной порождать высказывания в соответствии с собой. Организующие множество текстов разного объема, обыкновенно от предложения до периода, продуктивные модели Н.А. Бондарко представляют собой речевой аналог иконографического канона и его фрагментов. «То, на чем базируется продуктивная модель, — логико-синтаксическая схема — предполагает наличие некоторого свободного пространства для варьирования своих элементов — варьирования, прежде всего, лексического, но также и грамматического» (Бондарко 2014: 317).

Подобных моделей, порождающих относительно однородные тексты, в пределах изучаемой нами традиции имеется несколько, не больше десятка. Остановимся на одной из них, ввиду ее важности для дальнейшего изложения.

В этой популярной, хорошо разработанной модели реализуется реверсивная конструкция, предполагающая наличие, соотнесение двух субъектов, человека и Бога, а также обмен действиями между обоими. Главная разновидность модели, построенная по взаимно-рефлексивной схеме, восходит к Песн. 2: 16: «Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему». Этот стих Песни царя Соломона вызвал к жизни многие десятки выстроенных в соответствии с ним изречений паремийного толка: «Ты — Мой, а Я — твой» (FS 404); «Вот Я накормил тебя Мной, накорми же Меня ныне духовно тобой» (FS 415); «Твоя душа вожделеет Меня, а Я вожделею ее» (с. 283 наст. изд.); «Хочу Мое сердце излить в ее сердце, а ее сердце в сердце Мое» (с. 204 наст. изд.); «<...> Я не могу обойтись без тебя, и ты не можешь обойтись без Меня. Твоя радость — во мне, а Моя радость — в тебе» (с. 280 наст. изд.)[1058].

Взаимно-рефлексивная схема соседствует в текстах со схемой контрпозиционной. Если первая сосредоточена на взаимодействии Бога и человека, то вторая имеет в виду их статичное позиционирование tête-à-tête, друг относительно друга. Контрпозиционную схему можно рассматривать в качестве родственной взаимнорефлексивной схеме, как перерождение стиха Песн. 2: 16: «<...> ты — супруга Мне, а Я — Возлюбленный твой. Ты — Моя радость, и Я — твоя радость. Ты — утешенье Мое, и Я — утешенье твое. Твоя обитель — во Мне, и Моя обитель — в тебе» (с. 287 наст. изд.); «Господи, будь Ты Мецци Зидвибрин, а я Богом, то я бы все-таки хотела, чтобы Тебе оставаться Богом, а мне Мецци Зидвибрин» (с. 34 наст. изд.).

Разновидностью реверсивной конструкции является и прямо пропорциональная схема (у Н.А. Бондарко модель № 5), задаваемая парными союзами «чем / тем», «насколько / настолько» (als / als, ie / ie, inquantum / intantum). Эта схема устанавливает соответствие между интенсивностью взаимных обнаружений Бога и человека в пределах их диалогических отношений: «Чем больше ты ненавидишь врагов своих, тем больше Я люблю тебя. <...> Насколько естественно для тебя выказывать слабость твоего естества, настолько Мне во всякое время желанно вливать в тебя мощь Моей сокровеннейшей сладости» (ЕО 432); «Чем Бог к ней благосклоннее, тем выше она воспаряет» (ССБ 28).

Выразительным примером того, как продуктивные текстообразующие модели распространялись по территории женской мистической традиции, является рецепция «Струящегося света Божества» Генрихом Нёрдлингенским и харизматиками из его окружения. Выполненный в 1343—1345 годах Базельскими друзьями Божьими перевод опуса бегинки из Магдебурга передавался в 1345 году по придунайским обителям (Мединген, Кайсхайм), пока летом 1346 года не достиг монастыря Энгельталь (Нюрнберг). По письмам Нёрдлингенца и «Откровениям» М. Эбнер очень заметно, как пустотелые логико-синтаксические схемы, некогда закрепленные в лексике «Струящегося света...», но затем освобожденные от такой лексики, способны оформлять собой, моделировать значительные объемы содержания. Не углубляясь в многочисленные подробности, укажем, что семь книг магдебургской бегинки представлены в текстах обоих харизматиков в виде «прерывистого ядерного текста-резюме». Цитируемые с разной степенью точности книги «задают <...> значительную часть <...> содержания и определенные языковые и стилистические ходы, которые, будучи осмыслены и обобщены, как бы по инерции переходят за пределы [этого текста-резюме] и начинают уже работать в оригинальном тексте, <...> существенно определяя и его “поэтическую” структуру» (Топоров 2007: 132—133). Это самый глубокий, дообразный уровень канона, на котором происходит циркуляция текстов в пространстве традиции.

Так выглядела та насыщенная смыслами и относительно замкнутая в себе культурная среда, которая называется женской мистической традицией южнонемецкого региона 1-й половины XIV века. Оговоримся, что мы пока описали лишь речевой (не поведенческий, не предметный, не психологический и не догматический) пласт этой традиции.

II. Жанры монашеской письменности

1. Три уровня жанровой системы

К основным жанрам интересующей нас традиции относятся сестринская книга, откровение, благодатное житие и частное послание (письмо). Эти жанры позиционировались как достоверное изображение аскетического и экстатического опыта. К ним примыкали, с одной стороны, жанры персональной ритуалистики, обслуживавшие этот самый опыт: молитва (просительная, хвалебная, благодарственная, покаянная), литания, секвенция и часослов страстей, а с другой — богословские жанры: комментарий на библейскую книгу, трактат (в том числе мозаичный), диалог, проповедь и паремия-шпрух, рационально толковавшие указанный опыт. Остановимся на основных жанрах этой системы[1059].

2. Жанры письменности доминиканок

Если старое движение бегинок получило отражение в латинских житиях с более развитым, нежели прежде, визионерским элементом, то новое движение доминиканок документирует себя в новом же жанре немецкоязычных сестринских книг (Nonnenbuch)[1060]. Сестринская книга составляется одной из монахинь, собирающей записи и устные воспоминания покойных либо престарелых свидетелей: воспоминания, простирающиеся на несколько десятилетий назад — вплоть до учреждения бегинажа и затем основания монастыря. Имея своим прообразом позднеантичные патерики и сборники апофтегм, каждая из сестринских книг представляет собой контаминацию, где соединяются редактура дневниковых заметок, запись местной устной традиции и ее имитация, создаваемая средствами фиктивной устности. Книга открывается сжатой историей основания конвента (Klosterchronik) и состоит из N-ro числа (от 8 до 53) сравнительно кратких, нестрого формализованных житий. Многолетняя история составления книги находит отражение в наличии нескольких разновременных пластов в ее окончательном строении, каждый из которых связан с отдельным автором (ср.: Вилли Констанцская, Э. Штагель). Сестринская книга представляет собой разновидность народной книги позднего Средневековья и типологически сходна с немецкими книгами о шутах, плутах, дураках рубежа XV—XVI веков (см.: Реутин 2009). Как замечено выше, всего сестринских книг имеется девять. По всей вероятности, их и было составлено изначально именно столько. Это, повторим, книги монастырей Унтерлинден (Кольмар), Адельхаузен (Фрайбург в Брайсгау), Кирхберг (Зюльц), Готтесцелль (Ульм), Отенбах (Цюрих), Тёсс (Винтертур), Катариненталь (Диссенхофен), Энгельталь (Нюрнберг), Вайлер (Штутгарт). Сохранились имена некоторых из их авторов (вернее, редакторов): Катарина фон Геберсвайлер (Унтерлинден), Анна фон Мюнцинген (Адельхаузен), Элизабет Кирхбергская (Кирхберг), Э. Штагель (Тёсс), Кр. Эбнер (Энгельталь). Сестринские книги составлялись в 1-й половине XIV века (старшая — книга монастыря Унтерлинден, до 1320; младшая — обители Вайлер, ок. 1350). Очевидна их ориентация друг на друга, взаимное влияние, так что они сложились в своего рода единый гипертекст. Некоторые из книг, в том числе вошедшее в настоящий том «Житие сестер обители Тёсс», подверглись редактированию в середине XV века упомянутым выше реформатором Ордена доминиканцев И. Майером. Основные исследования по сестринским книгам принадлежат И. Вильмсу, Г. Кунце, Э.-Р. Герингу, В. Бланку и З. Ринглеру (см.: Wilms 1923; Kunze 1953; Gehring 1957; Blank 1962; Ringler 1980).

Кроме сестринских книг, массовое движение доминиканок обнаружило себя также в откровениях и благодатных житиях. Они составлялись также на средневерхненемецком, реже латинском языках, преимущественно насельницами тех же обителей, где составлялись и сестринские книги. Отсюда имеющиеся в тех и в других взаимные ссылки.

Откровения (Offenbarungen, revelationes) — собрание записей видений, явлений, аудиций, пережитых той или иной монахиней-визионеркой. К этому жанру относятся откровения Гертруды Великой и Мехтхильды Хакеборнской, созданные под воздействием «Струящегося света Божества» Мехтхильды Магдебургской (Хельфта), откровения Кр. Эбнер (Энгельталь), составленные по образцу опусов трех хельфтских монахинь, откровения М. Эбнер (Мединген) и дневниковые записки Элсбет фон Ойе (Отенбах). К указанным произведениям близки «Жизнь и откровения» находившейся под францисканским окормлением венской бегинки Агнес Бланнбекин.

Если предметом жития (Vita), создававшегося в раннее и в высокое Средневековье, были жизнь и чудеса того или иного святого, то в позднейшем благодатном житии (Gnadenvita) их изображение уступает место описанию его внутренней жизни и экстатических переживаний. Впрочем, событийный ряд не сходит полностью на нет, но значительно сокращается, сводясь в основном к краткой биографической справке и описанию аскетических подвигов святого. Благодатное житие имеет больший объем в сравнении с житиями, входящими в состав сестринских книг; но и оно порой становится частью сестринской книги на поздней стадии формирования последней, как это случилось с житиями Элсбет фон Ойе и Адельхайд Фрайбургской, помещенными в недавно обнаруженной части II сестринской книги монастыря Отенбах. Наиболее известным из благодатных житий является житие капеллана монастыря Энгельталь Фр. Зундера и монахини той же обители А. Лангманн. Заглавие «Откровения» не всегда соответствует действительной принадлежности к жанру.

Содержательное различие между тремя жанрами сводится к следующему. Если сестринские книги имеют своим предметом отдельные добродетели харизматиков и полученные ими дары благодати, то откровения и благодатные жития сосредоточены на духовном становлении человека, истории его души: в первом случае — в общении с Богом, во втором — в общении с Богом и во взаимодействии с социумом, окружающим миром людей. Благодатное житие открыто к развитию в автобиографию, пример чему мы находим в сочинении «Vita» Г. Сузо. Надо полагать, что за тремя жанрами скрывается реальность единого мистического опыта, порой записанного в меру возможности по горячим следам, в записках дневникового характера. В какой жанр канализируются такие записи — дело редактора. В опыте реализовались три нам знакомых сценария: брачный, страстной и рождественский (богородичный), позаимствованные из литературы XII и XIII веков, но глубоко переосмысленные и выведенные из сферы литературы в пределы повседневного быта.

О повседневном быте Божьих друзей, об их конгрегации в целом мы узнаём из частной переписки. Посвященные бытовой эмпирике и духовному наставлению письма немецких харизматиков, как правило, лишены всякого общественно-политического звучания, разительно отличаясь от посланий, скажем, Екатерины Сиенской. От письма как такового следует отличать (1) послание как текст, основанный на подлинном письме, но предназначенный для сугубо литературного обращения, (2) послание как изначально литературное произведение (литературный прием). Всё это разнообразие форм представлено в творчестве Г. Сузо. В свое Малое эпистолярное собрание, которое вошло в авторский сборник «Exemplar», Сузо включил — в глубоко отредактированном виде и возведенными до уровня образца жанра — свои давние послания к разным лицам, собранные его духовной дочерью Э. Штагель и составившие Большое эпистолярное собрание, которое осталось за рамками «Exemplar»’a. Кроме того, Г. Сузо оформил в виде посланий к той же Штагель целый ряд повествовательных фрагментов и философских эссе в части II автобиографии «Vita»... Наибольшее же количество писем до нас дошло из окружения Генриха Нёрдлингенского и М. Эбнер. Эти письма имеют более личный, порой даже интимный, характер в сравнении с наставительными посланиями Г. Сузо и именно по этой причине считаются первой частной перепиской на немецком языке. За пределами традиции 1-й половины XIV века обращает на себя внимание латинская переписка 1260-х — 1280-х годов между несколькими харизматиками из круга Кристины Штоммельнской.

3. Отдельные жанры индивидуальной ритуалистики

Ввиду важности для дальнейшего изложения укажем некоторые жанры индивидуального благочестия. К этим жанрам относятся часослов страстей и литания. Часослов страстей (horologium passionis) — авторское чинопоследование приватных (келейных) молитв, разделенных по числу суточных служб: утреня, часы I, III, VI, IX, вечерня и повечерие, на 7—8 сводов текстов, каждый из которых посвящен тому или иному (предположительно, происходившему в то же время суток) событию дня крестной смерти Христа. Известны часословы визионерок Хельфты: Мехтхильды Магдебургской («Струящийся свет Божества», кн. VII, гл. 18), Гертруды Великой («Посланник божественной любви», кн. III, гл. 46) и Мехтхильды Хакеборнской («Книга особой благодати», ч. I, гл. 18; ч. III, гл. 29), а также часослов страстей Г. Сузо («Книжица Вечной Премудрости», ч. III). Как показывает житие Гуты Местин (№ 55), насельницы монастыря Катариненталь, названные часословы уходят своими корнями в спонтанные молитвенные практики, неформализованные или полуформализованные, распределенные по суточному кругу медитации Христовых страстей (см.: Kt 157—158). Что касается литании (Paternoster), то она завершает собой «Откровения» А. Лангманн и М. Эбнер (см. с. 195—204, 293— 297 наст. изд.). Литания — это молитва, состоящая из повторяющихся, кратких, одинаково оформленных прошений, обращенных к Христу, Деве Марии или одному из святых. Она записана, как правило, ритмической прозой, строится на основе анафоры (повторения слова или группы слов в начале каждого параллельного ряда) и изоколона (расположения членов нескольких предложений в одинаковом порядке).

Указанными жанрами исчерпывалась мистическая литература харизматиков южнонемецкого региона 1-й половины XIV века, именовавших себя «друзьями Божьими».

III. Генрих Нёрдлингенский и друзья Божьи

1. Роль Генриха Нёрдлингенского в создании конгрегации Божьих друзей

Важную роль в создании и объединении движения Божьих друзей (ср.: «Вы друзья Мои <...>». — Ин. 15: 14) сыграл священник в миру Генрих Нёрдлингенский. Не обладая ни мистической одаренностью, ни обширными богословскими познаниями, однако наработав чрезвычайно широкий круг знакомств, он собирал и распространял в ходе своей деятельности — странствующего проповедника, коллекционера реликвий, духовника, редактора, автора — общие места нового опыта благочестия и корректных, с точки зрения Церкви, способов его оформления в синтаксических схемах, образах, терминах и понятиях. Эта деятельность идеолога привела к самоидентификации круга Божьих друзей, обобщению его опыта и стилистической унификации его литературной продукции, но также к его замыканию на себя и частичному противопоставлению главенствующей Церкви. Такое противопоставление задано в посланиях Нёрдлингенца уже на терминологическом уровне как различие между «друзьями Божьими» (die früindt gotz), с одной стороны, и «лицами духовного сословия / звания» (die geistlichen personen) — с другой (HN 251, 225)[1061]. Огромной заслугой Генриха является то, что при его активном сотрудничестве, а возможно, и по его инициативе, в Базеле в кругу местных Божьих друзей был выполнен перевод «Струящегося света Божества». Первоначально записанные на средненижненемецком языке откровения магдебургской бегинки известны нам полностью благодаря именно этому переводу, составленному на западном (алеманском) диалекте верхненемецкого языка. Впрочем, знакомство с этим опусом состоялось слишком поздно, на излете письменности южнонемецких доминиканок (1345 год), чтобы стать ее закваской, — если только не предположить его раннего воздействия на женскую письменность посредством нижненемецкого оригинала или неполного Галленского перевода на латинский язык[1062] .

2. Строение конгрегации Божьих друзей

Эпистолярное наследие Генриха Нёрдлингенского включает в себя 58 писем. Из них 56 адресованы М. Эбнер (при том, что из ее ответных посланий к нему сохранилось только одно). Из этих-то писем мы во многих подробностях узнаём о выделенной из общей церковной среды и замкнутой на себя конгрегации Божьих друзей. Если помимо писем Нёрдлингенца привлечь прочие документы, характеризующие эту конгрегацию, то она будет, в качестве целого, выглядеть следующим образом. К друзьям Божьим относятся многие насельницы бегинажей и монастырей, практикующие аскезу и медитацию; бродячие, близкие к сектантам, едва различимые с ними бегарды и бегинки; спонсоры и защитники движения из среды власть имущих: сестры графини фон Грайсбах, королева Агнесса Венгерская (которой посвящена экхартовская «Книга Божественного утешения»), безымянные рыцари-феодалы, материально поддерживающие женские конвенты; наконец, идеологи движения, его благожелательные критики, ученые доминиканцы, цистерцианцы, бюргеры-харизматики: И. Экхарт, Г. Сузо, И. Таулер, Бертольд Моосбургский, Ульрих III Ниблунг, Р. Мерсвин, а также бродячие проповедники из среды белого духовенства, подобные Генриху Нёрдлингенскому. В недрах этой неформальной конгрегации расцветает феномен духовного брака. Он позиционируется как духовное ученичество, но имеет более тесный и устойчивый характер. Подбирались пары: Кристина Штоммельнская — Петру Датчанину, Э. Штагель — Г. Сузо, М. Эбнер — Нёрдлингенцу, бродячая бегинка сестра Катрай — И. Экхарту. (Если даже считать Катрай вымышленным персонажем, то это нимало не противоречит сказанному, ведь речь идет о культурной комбинаторике, когда парный принцип обнаруживает себя не только в быту, но и при построении письменных или устных повествований.) Еще раз: интересующая нас конгрегация противостояла общецерковной, теплохладной среде, хотя и была неразрывно связана с ней.

Как сказано выше, каждая из женских обителей орденской провинции Тевтонии насчитывала от нескольких десятков до сотни и более насельниц. Иногда, согласно свидетельствам, имеющимся в сочинениях Кр. Эбнер, они все одновременно могли находиться в экстатическом ликовании: рыдать, хохотать, распевать песни, падать на пол без чувств (см.: ChE^2 20; с. 114 наст. изд.). Как сообщается в письмах Генриха, между обителями циркулировали Божьи друзья: монахи, женщины, студенты, курсоры, перенося с собой рукописные книжки, изготовленные в скрипториях и мастерских изображения, деньги, лекарства, бытовые предметы, старую одежду[1063], провизию и реликвии, сушеные головы девственниц (см.: HN 248), а главное, сплетни: последние новости о видениях, чудесах, имевших место в соседней общине. Одна из монахинь обители Энгельталь заявляет:

Увы, если бы болезнь позволила мне рассказать вам о тех чудесах, каковые сотворил со мной Бог, которые я увидела и услышала, то об этом толковали бы целых тридцать обителей.

С. 135 наст. изд.

Так строился единый повествовательный гипертекст сестринских книг, откровений, благодатных житий, поддерживалось пространство массового действа-«игры». В это пространство втягивалось местное население за стенами обители: через родственников и друзей насельниц, паломников и находившихся в услужении терциариев. Ведь монастыри были в своем роде генераторами смыслов в отношении окружавших их территорий: долины реки Тёсс возле Винтертура (Тёсс), Средней Франконии (Энгельталь), придунайского района Риз (Мединген) и других.

Часть третья

ПОВСЕДНЕВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ДОМИНИКАНОК

I. Исторические свидетельства

1. Необходимые требования к свидетельствам

Прежде чем приступать к изучению повседневной жизни средневековых харизматиков, необходимо ответить на один немаловажный вопрос: не являются ли интересующие нас феномены — аскетические, молитвенные и экстатические практики, изображенные в текстах традиции, — всего-навсего литературной иллюзией и плодом авторского вымысла? Как, основываясь на свидетельствах о себе — зачастую не документальных, но художественных автосвидетельствах, — можем мы заключать о наличии стоящей за ними социальной реальности и повседневного образа жизни тысяч и тысяч монахинь, бегинок, мирянок? Не может ли статься, чтобы солидные, прохладные, превосходно владеющие собой религиозные деятели выдумывали тексты, не имеющие к ним как таковым ровно никакого отношения, но закрепляющие, например из педагогических соображений, в своих образах истины церковной доктрины, а мы бы решились судить о самих этих деятелях, опираясь на такие иллюзии и поделки? На этот вопрос следует ответить встречным вопросом: а каковы, вообще, могут быть доказательства наличия такой, соответствующей текстам и в целом совпадающей с ними, бытовой реальности? Ответ: (1) сторонние, не принадлежащие к традиции, свидетельства о явлениях этой реальности; подобные свидетельства должны быть (2) идентичны литературным свидетельствам, однако иметь в виду (3) казусы действительной жизни. И таких свидетельств, относящихся к началу XIII — середине XV века, в нашем распоряжении имеется множество. Приведем некоторые из них.

2. Жак де Витри

Письмо августинца Жака де Витри епископу Фулько Тулузскому. Написанное между 1213и 1216 годами, а затем вошедшее в предисловие к «Житию» Марии д’Уанье, послание повествует о «набожных женах» («mulieres religiosae») епископства Льеж, которых Жак знал лично и за которыми сам не раз наблюдал:

Ты видел также некоторых жен, восходивших к Богу в столь особенном и удивительном любовном порыве, что они от желания не могли подняться с постели многие годы. Кроме Него, у них не было иной причины болезни. От тоски по Нему растворялись их души в сладостном упокоении с Господом. Чем больше они укреплялись духом, тем больше расслаблялись телом. В сердце своем они восклицали, хотя из стыда и молчали устами: «Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви». Одна [из этих жен] стяжала столь великий дар слез, что всякий раз, когда Бог, посредством помышлений [о Нем], пребывал в ее сердце, из глаз ее от благоговения источался слезный поток, так что на щеках, по причине постоянного истечения слез, образовались следы. Но слезы не опустошали [ее] головы, а наполняли разум некой силой, услащали дух изысканным умащением, удивительным образом обновляли [ей] даже самое тело и веселили священным порывом сего истечения весь Божий град. Прочие жены исторгались из себя в том же опьянении духа и в святом молчании проводили без малого целые дни, покуда Царь возлежал на ложе Своем. И у них не было ни слова, ни чувства, обращенных к чему-либо внешнему. Их чувством овладевал Божий мир, и он погребал его так, что они не могли быть разбужены никаким криком. Они вообще не могли бы почувствовать никакого повреждения тела, если бы их даже жестоко избили <...> Видел я еще одну жену, она исторгалась из себя чаще, чем двадцать пять раз на дню. В моем присутствии она была в восхищении, как думаю, более семи раз. В какой позе она находилась, в той и оставалась недвижимой, пока не приходила в себя, однако, сколь бы сильно ни наклонялась, не падала, будучи поддерживаема сообщенным ей Духом. Рука ее всякий раз недвижимо повисала в воздухе в том положении, в каком была застигнута [восхищением]. А когда она приходила в себя, то исполнялась такой сильной радости, что — перед другими людьми, справлявшими праздник, — была вынуждена обнаруживать внутреннюю радость посредством телесного танца, подобно тому, как Давид скакал пред ковчегом Завета, согласно слову: «Сердце мое и плоть моя восторгаются к Богу живому».

AASS/6: 637Е-638А

Анализируя тексты, подобные приведенному, мы ранее утверждали, что имеем дело с литературными мотивами, объединенными в скрипты, амплуа литературного персонажа. Перед нами три мотива: болезнь по Христу, экстаз, экстатический танец. Вот как выглядит центральный из них, закрепленный в проповеди 73 Бернарда Клервоского, в комментарии на стих Песн. 2: 17:

«Возвратись, Возлюбленный мой, будь подобен серне, молодому оленю!» Неужели? Только он удаляется, а ты его уже призываешь обратно? Что вдруг нахлынуло на нее спустя столь короткое время? Забыла ли она что-нибудь? Несомненно, забыла всё, что не является Им, и даже себя самоё. И уж если не лишилась рассудка, то нынче, сдается, не властна над ним. Кажется, в чувствах она не ведает меры, которая ей, несомненно, присуща по жизни и нраву. Безмерная любовь сотворила сие. Ибо это любовь, которая, торжествуя в себе, преодолела чувство стыда, границы пристойного и здравое размышление. Любовь вызвала некое пренебрежение тем, что прилично и что подобает, и своего рода беспечность.

Cantic. 2: 480

Сейчас же, учитывая, что перед нами изображение неоспоримого, реального события, свидетелем которого стал автор сообщения, Жак де Витри, нам волей-неволей придется признать, что это событие конструируется, причем уже в самый момент своего протекания, точно так же, как текст, и, по существу, является поведенческим текстом. Литературный скрипт обнаруживает себя при ближайшем рассмотрении как сценарий повседневного поведения.

3. Давид Аугсбургский

В конце 40-х — начале 50-х годов XIII века был составлен воспитательно-педагогический трактат «Об упорядочении внешнего и внутреннего человека». Его автор — представитель второго поколения францисканцев в южной Германии, наставник новициев в Регенсбурге Давид Аугсбургский. В главах 66 (п. 5) и 68 (п. 1, 2) книги III трактата содержатся развернутые описания современных Давиду экстатических «практик» (experientiae), свидетелем которых ему довелось стать:

Думаю, нельзя пройти и мимо того, что [люди], обманутые лукавыми духами или своими ложными домыслами, полагают, что им является в видении либо Сам Христос, либо Его славная Матерь и что они не только обнимаются и лобызаются, но бывают ласкаемы Ими с помощью самых непристойных жестов и действий, дабы подобно тому, как дух их утешается духовно внутри, так плоть их посредством возбуждения чувств чувственно наслаждалась и плотски утешалась снаружи. Сие не только неправильно и является заблуждением, но также тяжкой хулой.

DA 359-360

Случаются также чувственные переживания (sensibiles experientiae) сладости и удовольствия, которые временами сообщаются боголюбивым людям, такие как дивные запахи благоухания и неизъяснимая приятность вкусов, переливы звуков и пение голосов, переживания (perceptibiles experientiae) неизреченной сладостности, воспринимаемой на вкус и касанием. Если сии ощущения не ложны и исходят от Бога, то мы можем предположить, что они сообщаются <...> лицам, стоящим в самом начале жизни духовной и до поры как следует не разумеющим духовных вещей, чтобы утешиться в Господе, по крайней мере, посредством того, что доступно для чувств.

DA 365

Но как в случае с видениями и откровениями, следует считаться с тем, что в чувственных ощущениях (sensibilibus experientibus) подобного рода некоторые бывают обмануты, полагая, что то исходит от Бога, что на самом деле является обманом фантазии, и что то есть нечто великое, что не имеет в себе чего-либо ценного. Некоторые надмеваются в себе из-за этого и похваляются своей особенной святостью и благодатностью.

DA 366

Интерес Давида привлекли «практики», сплошь и рядом встречающиеся в публикуемых нами текстах: созерцания Христа, Богородицы, святых; обонятельные, тактильные, вкусовые ощущения. Последние, переживания сладкого вкуса и сдобного запаха гостии, представлены, например, в «Откровениях» М. Эбнер (см. с. 213, 276 наст. изд.) и А. Бланнбекин (см. с. 305, 319 наст. изд.). Привлекли внимание Давида и слуховые ощущения: «переливы звуков и пение голосов», неоднократно описанные в автобиографии Г. Сузо (см.: ГС 33, 97). Как видим, приведенные примеры в полной мере совпадают друг с другом, однако одни из них взяты из документальных свидетельств и относятся к исторической действительности, другие же позаимствованы из художественных произведений. Совпадение является прямым следствием того, что литературные и поведенческие тексты строились по одним и тем же законам.

4. «Определение» Альберта Великого

Что касается упоминаемого Давидом опыта объятий, ласк, лобызаний, а также «самых непристойных жестов и действий», то о них идет речь в нескольких тезисах пантеистической ереси «Свободного духа», позаимствованных из брачной мистики 2-й половины XIII века. Получившая распространение в швабском местечке Риз (ок. Нёрдлингена) в 1270—1273 годах, ересь была задокументирована в ходе инквизиционного дознания, а ее учение систематизировано в 97 положениях «Определения» (Determinatio) Альберта Великого (I). «Определения» дошли до нас в нескольких редакциях рукописного сборника «Аноним из Пассау» конца XIII — начала XIV века (см.: Patschovsky 1968). Мюнхенская редакция 2-й четверти XIV века дополнительно содержит 29 положений (II), которые не вошли в «Определение» Альберта. Среди тезисов обоих списков (I и II) мы находим, к примеру, такие:

Говорят, что плотски познаются Христом (dicunt se camaliter cognosci a Christo). Другая редакция: <...> что обесчещивают себя телом Христовым (polluunt se corpore Christi; II, 28). Говорится, что одна [из них] кормит грудью (lactet) младенца Христа вместе с Матерью до усталости и изнеможения (I, 90).

Цит. по: Preger 1874—1893/1: 469;

то же: Grundmann 1935: 412

О том, как Младенца Христа кормить грудью, подробно рассказано у М. Эбнер (см. с. 254 наст. изд.). Что касается идеального любовника, то это была одна из главных ролей Иисуса в откровениях доминиканок и бегинок рассматриваемого нами региона и времени. Так, А. Бланнбекин

явился в видении некий прекрасный Муж, вполне зрелый Юноша, целиком обнаженный в необычайном свете. Однако она не испытала ни ужаса, ни неудовольствия, рассматривая расположение и наготу всех Его членов, но исполнилась великим удовольствием духа, как и при прочих явлениях.

Впоследствии соблазнительная нагота Юноши сменяется устрашающей наготой Снятого с креста — со скрещенными руками и кипящей кровью из широкой раны в правом боку (см.: АВ 172).

5. «Сестра Катрай»

В 1-й четверти XIV века в Эльзасе был создан трактат «Сестра Катрай». Уже в латинском переводе около 1350 года он приписывался И. Экхарту. Как полагает Фр.-И. Швайцер, автора трактата следует искать в одной из общин склонных к ереси бегардов, исповедовавших добровольную бедность. Согласно Швайцеру, трактат составлялся в Страсбурге либо его ближайших окрестностях в период преследования бегинок, пришедшийся на 1317—1319 годы (см.: Schweitzer 1981: 197). Кроме разного рода богословских построений, в трактате мы находим следующее свидетельство об имевших место в реальности, современных анонимному автору практиках:

Прочие люди молят Бога, чтобы Он им явился таким, когда был младенцем, обретался здесь в этом времени и когда висел на кресте. Кратко сказать, они просят Бога, чтобы Он им явился во всём Своем внешнем обличье, дабы узреть Его телесными очами, и вопрошают Его о том либо другом. Пусть-де Он даст им уразуметь, чему надлежит умереть, а чему пребывать в этом времени, или как хочет Бог поступить со Своими творениями, дабы сами они могли об этом рассказывать и получали от этого радость. <...> Иные, о них мы только что говорили, надеются узреть здесь Бога телесными очами. Это люди неверующие. Дьявол их укрепляет в неверии, чтобы они с ним остались навечно, и принимает на себя из элементов в воздухе форму, какую захочет, являясь людям, когда захочет и где пожелает: то как младенец с волнистыми волосами в облатке, то как двенадцатилетний отрок, а то как праведный муж тридцати лет. Коротко говоря, он является им как Отец и как Сын, является, как они того жаждут и страстно желают, беседует с ними, научает их различениям, насколько сам раз умеет. И да будет вам ведомо, он зачастую открывает им правду, дабы укрепить их в неверии.

SK 357-358

В этом отрывке, имеющем своим предметом, повторим еще раз, отнюдь не образы и мотивы монашеской письменности, но казусы стоящей за ней повседневной действительности, речь идет о явлениях Христа в образах Младенца, Отрока, Мужа в полноте лет и Распятого. Подобные казусы находят себе подтверждение в сестринских книгах, откровениях и благодатных житиях. Господь является в облике младенца, ребенка 3-х (см.: Un. 481), 4-х (см. с. 158 наст. изд.) и 8-ми (см.: Ad. 176; с. 167 наст. изд.) лет; 10- (см.: Ad. 172), 12- (см.: Gt. 138—139) летнего отрока; 16- (см.: LDP^2 59), 18- (см.: ChE^2 28) летнего юноши; мужа 30 лет (см.: Ad. 171; Un. 408), короля (см. с. 167 наст. изд.); бичуемого и распятого на кресте (см.: Un. 396; Kt. 106—107). Таков обычный набор ликов Христа, предполагающих стандартный набор ответных ролей: беременеть, прикладывать к лону; пеленать, питать молоком; кормить, укладывать спать, усмирять во время игры; эротически возбуждаться, поклоняться и сострадать. Примечательны сбои этой стандартизации, связанные с появлением синтетических образов. На теле Младенца могут проступить стигматы, «знаки любви», а Плещущийся в корытце способен заговорить как Ветхий Денми (см. с. 158, 29 наст. изд.).

6. Прочие свидетельства, «textus»

Приведенные свидетельства Жака де Витри и Давида Аугсбургского, из «Определений» Альберта Великого и трактата «Сестра Катрай» могут быть дополнены свидетельствами Лампрехта Регенсбургского («Дочь Сиона»; 1248—1250), Фомы Шантимпре («Общее благо о пчелах»; 1258—1263), И. Экхарта (конец XIII века), «Энгельбергского проповедника» Б. Фридёвера (1390-е годы), И. Нидера («Муравейник»; 1430-е годы), из протоколов допросов и канонизации Доротеи фон Монтау (1347—1394). Большая часть этих свидетельств представлена в примечаниях к публикуемым в настоящем издании текстах[1064].

Главный вывод, который логически следует из приведенных выше сопоставлений, заключается в том, что казусы действительной жизни могут выстраиваться в соответствии со смыслами традиции не только post factum, в период их освоения, мифологизации, но уже в самый момент протекания. Моторика (мимика, жестикуляция, перемещения в пространстве, построение мизансцен) также является производным от смыслов традиции. Будучи так или иначе сконструированным, казус сам по себе похож на литературное произведение и, в пределе, тождествен ему. Он есть в своем роде произведение до произведения.

Существительное «textus» («ткань, «плетенка», «строение»), образованное от супина латинского глагола «texo» («ткать», «плести», строить»), следует освободить от своих терминологических значений и понимать не только в узком смысле как плетение слов (вербальный: устный и письменный, текст), как плетение линий и цветовых пятен (визуальный текст), как плетение артефактов (предметный текст, костюм), но и как плетение действий, перемещений и жестов (поведенческий текст) и даже как плетение мыслей применительно к тому или иному дизайну сознания. Общим знаменателем у всех этих текстов разной знаковой природы является их вполне определенное, притом одинаковое, строение, которое сообщает традиции единство и однородность.

II. Перформативная практика

1. Промежуточное положение перформативной практики

Применительно к женской мистической традиции в Германии позднего Средневековья необходимо признать, что между экономическим функционированием монастырей (разные виды текстильного производства), их богослужебным распорядком (оффиций), разворачивавшейся в них художественно-прикладной деятельностью, направленной на создание произведений искусства (копирование рукописей, мелкая пластика, живопись), — между этими тремя компонентами монастырского уклада существовала обширная область социальной жизни, вовсе не сводимая к ним. После своего заката и схождения на нет она представлена нам своими реликтами: артефактами и литературными памятниками, по которым мы можем судить о ней и воссоздавать ее с большой степенью вероятности.

С одной стороны, эта область была продолжением коллективно отправляемого обряда, однако, используя и развивая его мифопоэтический ряд, она не включала в себя никаких групповых ритуалов и церковных таинств, покрывала собой частную и интимную сферы, предполагала личное творчество и производство смыслов. Границы между этой областью и обрядом были проницаемы вплоть до Тридентского собора 1545—1563 годов, на заключительной сессии которого было заявлено о необходимости реформирования и унификации Миссала и Бревиария, ведь плоды индивидуального творчества, в частности литургические тропы и часословы страстей, могли вводиться в рамках местных обыкновений в обряд.

С другой стороны, область социальной жизни, о которой следует речь, была своим строением тождественна произведению искусства, например житию, ничем не отличаясь от него, — разве что тем, что была не записанным, а прожитым житием, и житием не кого-то другого, а себя самого. Пользуясь миметическими средствами, подражая Иисусу и Богородице, харизматик, в отличие от художника и церковного автора, выстраивал не образ другого, Иисуса и Богородицы, но образ себя самого, хотя в соответствии с Иисусом и Богородицей. Он был занят практикой себя, имея в виду свой канонический образ и проживая свою «автоагиографию».

Наконец, интересующая нас область социального бытия не вписывалась в прагматические и потому насквозь понятные причинно-следственные связи производственно-экономической жизни. Но эта область была именно жизнью. Субстратом творчества, объектом приложения творческих усилий был не вербальный текст, а повседневный быт и способ жизни в нем... Вот эту-то обширную, хотя, по причине своего промежуточного положения, труднодоступную для определения и систематического описания область и следует называть пространством перформативной практики.

Культурный феномен, который мы имеем в виду, привлекает к себе внимание на протяжении многих десятилетий (см.: Лотман 1975). За этот период он приобрел ряд названий: «биографическая, автобиографическая практика» (см.: Белый 2015), «жизнетворчество» (см.: Сарычев 1992) и, наконец, «самосочинение, autofìctìon» (см.: Левина-Паркер 2010)[1065]. Предпочтенный нами термин «перформативная практика» позаимствован не из театроведения, но из лингвистики, хотя мы и не отказываемся от театральных коннотаций, ведь поведенческий текст, переживавшийся как «imitatio» и «spectaculum», содержал в себе многочисленные признаки театральности, да и сами харизматики на всей территории традиции называли такую практику «игрой». Воссоздавая средствами мимесиса реальность евангельских событий, они учреждали новую, игровую реальность, которая отслаивалась от реальности внеигрового, повседневного быта.

2. Перформативная практика и современный перформанс

Чтобы выявить наиболее важные черты перформативной практики позднего Средневековья, имеет смысл сопоставить ее с такой формой авангардного искусства, как перформанс. Уже на первый взгляд оба явления очень похожи, ведь там и здесь изобразительным средством является поведение автора. И изображает он этим средством не кого-то другого (тогда это была бы драма, именно литургическая и полулитургическая, в которую перформативная практика никогда не перерождается), но себя самого, вернее же свой, в соответствии с теми или иными принципами, идеализированный (типизированный) образ. Общим является также и то, что оба феномена, как старый, так новый, представляют собой импровизации — произведения, создаваемые в процессе их исполнения. В этом качестве они совмещают в себе спонтанность и жесткую организованность. Организованной является парадигма предзаданных и подлежащих разыгрыванию смыслов (скриптов), спонтанным — синтагматическое разворачивание смыслов, само их разыгрывание. Такое совмещение имеет место при подготовленной импровизации, но не при неподготовленном экспромте. На этих — впрочем, вероятно, самых существенных — моментах сходство двух феноменов заканчивается, и на его фоне проступают немаловажные различия.

Взять хотя бы отношение авангардного перформанса и старой перформативной практики к смежным видам искусства: изобразительному, литературному и театральному (пение, декламация, танец и прочее). Перформанс — произведение синтетическое (Gesamtkunstwerk), созданное волевым усилием из различных жанров и видов искусства. Старая перформативная практика — произведение синкретическое, использующее выразительные формы до их расчленения и разведения в разные области творчества. Ведь именно о синкретическом характере этой практики свидетельствует снятие всех оппозиций: оригинальности и подражательности, аутентичности и плагиата, индивидуального стиля и идиолекта, устности и письменности. Подобные альтернативы, как и противопоставление поведения и вербального текста, в рамках изучаемой нами традиции оказываются нерелевантными. Вместе с тем синкретическая сама по себе перформативная практика время от времени пользуется, как об этом свидетельствуют произведения Г. Сузо, смежными формами: настенной и станковой живописью (см.: ГС 53, 87), жанрами паремий (см.: ГС 87—89, 129—134), плачей Богородицы (см.: ГС 153, 203—204) и другими.

Кроме этого, следует различать меру вовлеченности в миметическую деятельность. В современном перформансе она невелика, ограничена во временном и в пространственном отношениях. В перформативной практике средних веков эта мера почти абсолютна. Миметическая деятельность длилась большую часть жизни харизматика, поглощая ее почти без остатка. Средневековая перформативная практика — не что иное, как жизнь в мифе, в постоянном воспроизведении его протосюжета, с учетом его базовых смыслов и ценностей. Если она (с ее самобичеваниями, разведением на себе червей и поеданием чужой мокроты) кажется странной, то такую странность следует приписать образу мира, в который она вписана. Сама же она очень рациональна, логически выводима из этого образа, тонко настроена на него. По существу, старая перформативная практика представляет собой идеальное воплощение культурной жизни, способ и форму жизни в культуре. Что же касается авангардного перформанса, то он не обоснован соответствующим мифом, за ним не стоит образа мира, сколько-нибудь отличного от образа мира повседневной жизни.

Современный перформанс имеет четыре образующих его элемента: время, место, тело акциониста, отношение акциониста и зрителя. Применительно к старой перформативной практике последний элемент должен быть пересмотрен, ведь зрителем харизматика, по его мнению, был сам Бог. «Я показала оное Богу» («Ich zeigte es gotte») — обычное замечание Элсбет фон Ойе (Aut. 19, 6—7). Образный ряд, оформлявший собой перформативную практику, никогда не обращался вовне к зрителям, но всегда вовнутрь, наносился на теле, исподней одежде, стенах келий, частных часовен, на бумагах из личного скарба. Затем, однако, следовал разворот к публике. Тайны Божьи, сообщенные наедине харизматику, раскрываются людям ради их же спасения. Харизматик — посредник между Богом и миром, а не единоличный держатель божественных тайн. Но сама по себе перформативная практика Средневековья, несмотря на свою массовость и, так сказать, «эпидемический» характер, была строго индивидуальным явлением, разворачиваясь лишь между Богом и харизматиком. В этом также ее отличие от авангардного перформанса, который может исполняться несколькими акционистами.

3. Игра

Как сказано выше, самими харизматиками перформативная практика называлась «действом», «игрой» (нем. spil, лат. ludus). Это обозначение мы находим во многих сестринских книгах, у Мехтхильды Магдебургской, М. Эбнер, А. Лангманн, Кр. Эбнер, Элсбет фон Ойе, у рейнских Мастеров: И. Экхарта, Г. Сузо и И. Таулера, у Генриха Нёрдлингенского, в житии отца Зунд ера, а также за пределами местной традиции, по крайней мере у Анджелы да Фолиньо и Екатерины Сиенской. Метафора игры изучалась в работах Г. Люэрс (см.: Lüers 1966: 249—251) и М. Эгердинга (см.: Egerding 1997/2: 538—544). Не претендуя на полноту, выделим некоторые моменты, стороны средневекового понятия игры, чтобы дополнить ими наше понятие перформативной практики.

Итак, игра предполагает прежде всего спонтанную деятельность, свободную от прагматического целеполагания и доступную для наслаждения, незаинтересованного эстетического любования ею: «А внутри она (гора, Бог. — М.Р.) сама в себе играла струящимся золотом в неизъяснимой любви (ССБ 56)»; «Бог словно играет и смеется в добром поступке» (EDW/3: 364).

Игра распространяется на целое мироздание, хотя и центрируется вокруг человека. Троичный процесс понят как «игра» ипостасей внутри Божества, «играющего», в свою очередь, внутри себя самого: «О, как отрадно душа Христова в нераздельной Святой Троице играет» (ССБ 162); «Тогда взыграл Святой Дух к Отцу в великой щедрости» (ССБ 80); «Он играет в Своем отцовском сердце, как солнце играет в себе самом» (ChE^2 35); «Сие у Меня от Моего игривого Божества, что Я делаю то, чего Мне только захочется» (ChE^2 27); «Я — с Ним, так что Он воспринимает <...> игривый отблеск Моего вечного образа» (ЕО 448).

Христос «играет» с харизматиком, вися на кресте: «Когда ко Мне приблизилась смерть и Меня охватил ужас, в Мое сердце вторглась великая игра о грядущем веселье» (ChE^2 31); «Сладостное Слово, раскинув руки на древе святейшего Креста, играло, обменяв смерть на жизнь и жизнь на смерть» (ЕС 14).

Мистическое единение между Христом и харизматиком происходит также в виде «игры»: «Так влечет Он ее (душу. — М.Р.) далее в потаенное место <...> и желает лишь с нею играть ту игру, какой ни тело не ведает, ни крестьяне за плугом, ни рыцари на турнире, ни Его любезная Матерь Мария» (ССБ 22); «<...> разве что захочет она, поистине всего упразднись и совлекшись, в божественных Моих объятиях лежать, и чтобы Мне с нею играть <...>, и ей вовеки во Святой Моей Троице душой и телом парить и досыта играть и как рыба в море утопать» (ССБ 160); «Часто играет так Бог в душе и с душой, и тотчас же отходит, как только душа захочет Его удержать» (БА 121); «Он разыгрывает с тобой любовную игру, и Ему мало этой игры» (с. 205 наст. изд.); «<...> Я не смогу продолжать с тобой Моей игры, как мог бы, если бы ты приорессой не стала» (с. 118 наст. изд.); «В тебе имею Мое любезное дело, оно для Меня — сладостная игра» (с. 244 наст. изд.).

Понятие игры включает в себя драматургические элементы. «Любовная игра» («minnespil») между Христом и душой (HS 20; FLG 286) является «театральной пьесой» («wartspil». — HS 469) и «струнной игрой» («seitenspil». — FLG 22). Применительно к последней уместно говорить о «полногласных звуках» («spildon»), «предзвучиях» («vordon») и «послезвучиях» («nachdon») (ME 131; с. 278 наст. изд.). «Игра» Бога не просто «разыгрывается», а «исполняется» («vorspilen») пред харизматиком (HS 182)[1066]. В таком контексте танцующий харизматик, скачущие насельники неба и пляшущий Бог (см.: ГС 25; ChE^2 22), ибо они исполняют «трипудий» и водят «хоровод» («tripudium vel chorea». — AB 6), выглядят вполне органично.

Конечно, ограничивая себя анализом художественного текста, с полным правом можно говорить о возникновении и интенсивном развитии метафоры игры в монашеской литературе позднесредневековой Германии. Тиражирование этой метафоры является, однако, лишь внешним проявлением бурного развития стоящего за ней нового опыта, перформативной практики, в ходе смысловой экспансии, переименования и переподчинения себе всех сфер окружающего этот опыт, но до поры не затронутого им быта. Перформативная практика стремится занять, и в конце концов занимает, то самое место, какое в ранней Церкви отводилось ритуалу. Несмотря на то что харизматики придерживались всех ритуальных процедур (М. Эбнер, например, была фанатичкой Евхаристии), эти процедуры претерпели в их сознании и практике сколь незаметное, столь мощное перерождение, став не коллективным, но индивидуальным и, в полном смысле слова, монструозным явлением. Общая молитва становится поводом для индивидуальной медитации. Месса кульминирует в коллективной либо частной истерике.

Если случится, что какая-то сестра находится в хоре, поет и почувствует, что Бог призывает ее взойти к Нему (sich in ze kerende), но доброе дело [пения] препятствует сему восхождению (des inkeres), то ей надлежит пение оставить, последовать за Богом и предоставить петь прочим, сколько им хочется.

Tau. 342

Евхаристия превращается в блаженное, полуобморочное поглощение перепуганного и визжащего Младенца, в поедание рук, ног, головы, отрезанных щек, носа Спасителя, плавающих в его крови, а затем и вовсе в «духовное причащение».

Подводя итог этой части теоретических построений, мы констатируем введение игрового принципа в повседневный быт, когда индивидуальная игра принимает облик прочной культурной формы, создает в своих пределах порядок, привносит организацию в хаотическую реальность и переживается ее участниками непосредственно-онтологически, как подлинная, а вовсе не условная, и непосредственная данность мира. Реальность, впрочем, может быть и не хаотична, но организована на иных, ритуальных, производственных, началах. И тогда она тоже подлежит реорганизации на началах игры. Введение игрового принципа в быт, ритуал и производственную деятельность обычно называют лудификацией. В ходе лудификации разворачивается перформативная практика. Эта последняя оперирует унаследованными, а не индивидуально созданными смыслами. Принадлежность к традиции — последнее отличие перформативной практики средних веков от авангардного перформанса, полностью зависящего от авторского произвола.

4. Мистический опыт

Помимо сказанного необходимо помнить, что средневековая перформативная практика зачастую имела не только внешнюю, но и внутреннюю составляющую, а то и сводилась исключительно к ней. Такая практика осуществлялась не только во внешней аскезе, стилизованной, скажем, под страсти Христа, но и во внутренних мистических созерцаниях, объяснявших и санкционировавших внешние действия. Имеющиеся здесь построения основаны на том допущении, что сознание есть функция языка, а содержательное наполнение, свойства конкретного сознания есть производное от конкретной речевой практики. Конструируя язык, конструируют сознание. Осуществляя ту или иную речевую практику, выстраивают определенные умозрительные конфигурации, образы, смыслы и ценности, которым становятся причастны в экстазе. Внешней, деятельной частью имитационной игры образуют ее внутреннюю, созерцательную, часть; а внутренней, созерцательной, частью, имеющей повелительный, императивный характер, побуждают себя к внешней, деятельной, части. При всей причудливости, мистическое переживание, как процесс и как содержание, является (через посредство практикуемой речи и благодаря именно ей) объектом неосознанного планирования — при том, что активность харизматика выглядит в его глазах как пассивность, ведь созерцание понимается им как дар и милость Бога, харизма.

Орденские конституции обязывали доминиканцев читать Св. Писание всегда и при любых обстоятельствах. У тогдашних аскетов это называлось «пережевывать жвачку» (ruminare). В результате их собственная бытовая речь становилась производной от латинского перевода Библии и обнаруживала себя в создаваемых ими сильно формализованных литературных текстах, изученных в 50-х годах XX века Ж. Леклерком. При такой постановке дела язык Св. Писания либо бернардовских «Проповедей», препарированных тремя сборниками XIII века, становился метаязыком, иначе говоря, языком описания и совокупностью интерпретационных ходов. Ведь вопрос интерпретации есть не что иное, как вопрос принятия того или другого предустанавливаемого метаязыка, способного к самоактуализации по мере привлечения любых подлежащих описанию фактов и всякий раз интегрирующегося в легкопредсказуемые конфигурации выводов. Построение своего метаязыка — важнейшая задача локальной культурной традиции и перформативной практики. Для поэтики мистической письменности характерны, как показано выше, стереотипные языковые структуры различных уровней и продуктивные текстообразующие модели. Этой поэтике свойственна устойчивость первичных звеньев при вариативности их сочетаний. Из такого-то языка в широком смысле, словно из конструктора «Lego», строились созерцания немецких экстатиков позднего Средневековья. Созерцания могли быть неожиданными, оставаясь при этом вполне ожидаемыми. Они могли поражать своей новизной, будучи вполне тривиальными. И не важно, были ли такие созерцания галлюцинациями, грезами, снами, — во всех случаях внутренняя, созерцательная, часть перформативной практики выстраивалась в пределах ее внешней, деятельной, части.

Основным эстетическим принципом мистических созерцаний является свободная конвертация абстрактных проблем, противоречий и ценностей в предметы с повышенной символической нагрузкой. «Сухость Божья», отсутствие благодатных переживаний предстает в образе живой колючей изгороди между Богом и харизматиком. Господь собирает из своих заслуг и заслуг своей Матери ожерелье и возлагает его на грудь умирающей (см.: LDP^2 60, 529). Апостол Иоанн ходит по хору и, поднося кубок к губам каждой монахини, собирает в него благоговение и усердие поющей псалмы, чтобы затем передать его Господу (см.: LSG 22). Такая черта сближает созерцание со сном. По мере повествования предмет нередко утрачивает свое символическое наполнение, сводится к простой вещи, которая используется согласно своему практическому назначению. Но символизм скрыто остается в предмете и время от времени дает знать о себе, а затем опять затухает, сходит на нет.

Мистико-экстатические переживания, получившие изображение в изучаемых тестах, были весьма разнородны. Их главные формы — видение, явление и аудиция.

Видение (лат. visio, нем. Vision) — это мистический опыт, при котором харизматик покидает пределы дольнего мира, переносится в потустороннее пространство и визуально воспринимает его, причем ему открывается некоторое ранее скрытое от него содержание голосом сверхъестественного персонажа либо с помощью непосредственного, «влитого» знания.

Явление (лат. apparitio, нем. Erscheinung) — мистический опыт, при котором харизматик остается в бытовом пространстве и воспринимает его, однако при этом харизматика посещают пришельцы горнего мира, которых он видит и с которыми общается.

Аудиция (лат. auditio, нем. Audition) — это мистический опыт, состоящий в акустическом и не сопровождаемом визуальным рядом восприятии голоса сверхъестественного персонажа, которым озвучиваются высказывания самого разного рода. Аудиция близка к явлению в том смысле, что не предполагает перехода из одного пространства в другое.

Все выделяемые П. Динцельбахером виды контактов с потусторонним: однократные и многократные, длительные и краткие, неожиданные и ожидаемые, снабженные и не снабженные последующим толкованием, ведущие и не ведущие к мистическому единению; содержащие в себе угрозу наказания, поощрение, обетование, передачу повеления, разрешение застарелой проблемы и персональное утешение (см.: Dinzelbacher 1981) — все эти виды контактов встречаются в женских визионерских текстах южной Германии 1-й половины XIV века. Независимо от своей разновидности они являются функцией практикуемого языка и конструируются, в содержательном отношении, указанным выше способом. Однако это лишь одна сторона медали. Вторая заключается в том, что, будучи выстроено субъективными усилиями харизматика, и притом вполне предсказуемым образом, полученное содержание воспринимается им в объективированном виде, как не зависимое от него и дарованное ему извне.

От собственно видения, явления и аудиции следует отличать условия их протекания. Основным из таких условий является экстаз (греч. εκστασις, лат. stare extra): восторженное состояние, высшая степень воодушевления, доходящая до исступления. Имея своим образцом восхищение ап. Павла (см.: 2 Кор. 12: 2), экстаз представлен в изучаемых нами текстах формами индивидуального и, редко, группового («Тогда, как кажется, в восхищении оказался весь конвент». — ChE^2 20), подготовленного и неподготовленного, подвижного и неподвижного экстаза, а также экстаза с сохранением либо без сохранения телесных ощущений (ср. письмо Жака де Витри). Неизвестен нашим текстам остался лишь токсический экстаз, практикуемый религиозными сектами Нового и Новейшего времени. Подвижной экстаз время от времени сопровождался глоссолалией, в ходе которой, как видно из «Откровений» М. Эбнер, могло многократно повторяться (выкрикиваться) имя Иисуса Христа. Впрочем, экстаз — в том числе сознательно вызванный самобичеванием, чтением страстей, созерцанием распятия — был лишь одной из форм порогового, пограничного состояния. Другие его формы: страдание (спровоцированное аскетическими упражнениями), тяжелая, затяжная болезнь и предсмертная агония — также чреваты видениями, явлениями и голосами-аудициями.

Из непороговых состояний достойны внимания в интересующем нас отношении сон (М. Эбнер), а также то, что в восточной аскезе называется «тонким сном»: краткая дремота «в стуле своем» во время исполнения многочасовых молитвенных правил (Г. Сузо). В эти мгновения телесной пассивности активно и причудливо сочетаются смыслы, полученные при чтении молитв: образы, клише и мотивы. Так, монахине обители Унтерлинден Хайльраде де Хорбург явился — после того, как она провела рождественскую ночь в коленопреклоненных молитвах и затем на рассвете присела отдохнуть на скамью, — Господь Иисус со словами: «Проси Меня, о чем пожелаешь» (Un. 459).

И все-таки, как можно убедиться при чтении публикуемых переводов, большая часть созерцаний приходится на периоды дневного сознания харизматика. Но это дневное сознание особого рода, а именно в пределах традиции и перформативной практики, со многими признаками порогового состояния. В контексте общей гиперсемантизации предметной реальности харизматик переживает себя как живую метафору: монахиня — невеста, матерь Христова. Ее постоянное состояние — быть вне себя, stare extra se в своей роли, причем происходит утрата тождества себе и поиск новой идентичности в медитации, видении, созерцании и аудиции: как сораспятой Христу, матери и невесты Христовой.

В воскресенье пред Рождеством, когда конвент сидел за вечернею трапезой, начало смеркаться, и нужно было зажигать огни. Тогда сия сестра (А. Лангманн. — М.Р.) подумала про себя: «Ах, Господи, так обычно делают на свадьбу: когда темнеет, возжигают свечи. А кто же нынче невеста?» <...> Тут перед ней зажгли свечку, и ее осенило: «Благо мне! Невеста-то — я». И вот к ней подошел наш Господь и наделил ее таким благом, что она едва сумела подняться из-за стола, и ее пришлось отводить в келью. Она же разразилась громким смехом и принялась беседовать с Господом нашим.

С. 153 наст. изд.

Как видим, дневное сознание при переживании себя как метафоры: пророка, судии, ратника Христова — многочисленные примеры из раннего Нового времени см.: Wentzlaff-Eggebert 1969 — является, по существу, вялотекущим экстазом. Его отличают постоянство, высокая степень индивидуальной мобилизации, а также (укажем, отклоняясь от непосредственной темы исследования) исключительная, нередко осознаваемая как чудо, эффективность действий в исторической ситуации.

III. Генрих Сузо: построение автоагиографии

1. Ранние этапы жизни Служителя

Теоретиком, идеологом и практиком имитационной мистики был ученик, в молодые годы сподвижник, И. Экхарта визионер Г. Сузо (1295—1366). Проживая в «Островном монастыре» Констанца, а затем в доминиканской обители Ульма, он был куратором, проповедником и духовником ряда женских конвентов и бегинажей в Швейцарии и южной Германии. Если верить автобиографии Г. Сузо, то он увел в монастырь многих представительниц знатных родов, причем без согласия их родственников, за что его намеревались убить, и даже заключались клятвенные союзы с этой целью — тем более что его мистическое направление смешивалось в общественном мнении с пантеистической сектой «Братьев и сестер свободного духа».

Сам Г. Сузо миновал в своем становлении по меньшей мере три кризиса. О них повествуется в сочинениях его авторского сборника «Exemplar». Отданный в 13 лет в монастырь, он вел на протяжении пяти лет теплохладную жизнь: «спокойное и привольное житие <...> в свое удовольствие», достаток вина, воды, сон «на соломенном тюфяке» (ГС 50), при воздержании от явных грехов. В терминологической системе, принятой в сочинениях Сузо, этому состоянию соответствует термин «gemach»: покой, удобство, уют. Однако, испытывая подспудную неудовлетворенность, Служитель (так именует себя Г. Сузо в автобиографии) переходит к аскезе. Примечательно, что субъективный, имманентный процесс, переход к новой форме благочестия толкуется самим Служителем в объективных понятиях — как «сокровенный, исполненный света Божий призыв» (ГС 14), как просвещение свыше. К аскетическим упражнениям Сузо относятся хранение уст, ношение власяницы, вериг, ночных одеяний — юбки с иголками, ручных перевязей и перчаток с шипами, — креста на спине, бичевание тела, использование жесткого ложа, стула для сна, многолетний отказ от мытья, усиленный пост, сокращение пития, молитвенные бдения на каменных плитах и изнурение холодом тела. Целью этих «внешних упражнений» было укрощение, подчинение, а в пределе, умерщвление плоти.

В своей аскезе констанцский визионер, конечно, не был одинок. Литература доминиканок 1-й половины XIV века изобилует описаниями аскетических подвигов. Взять хотя бы монахиню из обители Отенбах Адельхайд Фрайбургскую. Примечательной чертой приводимого далее рассказа является то, что тело Адельхайд выступает как отдельный от нее самой субъект лености, нерадивости и лукавства, которого необходимо учить. Когда тело захотело ячменного хлеба, Адельхайд накормила его смесью старой овсяной муки и мышиного помета, и тело расплакалось (см.: AF 531). Другой раз, когда тело хотело «быстренько» помолиться, она его затащила в прорубь, а потом заставила отстоять утреню и мессу, так что тело не могло само двигаться, и посторонним пришлось провожать его в келью. С этих пор тело стало послушным, и, где воля хотела одно, тело было готово к большему вдвое (см.: AF 533).

Что касается Служителя, то его «внешним упражнениям» до поры не хватало внутреннего нерва, интриги. Их прагматика, смирение и умерщвление плоти, такой интригой быть не могла, но интригой стали «страсти Христовы»:

Стоял как-то раз один брат проповедник после заутрени перед распятием и воздыхал из глубины перед Богом, что не умеет он созерцать Его мученичества и страстей и что ему из-за этого горько, ибо того ему в тот час весьма не хватало, —

ГС 151

такими словами начинается «Книга Вечной Премудрости» Г. Сузо. Ответ Премудрости звучит так:

«<...> хочешь ли Меня лицезреть в нетварном Моем Божестве, тогда тебе подобает здесь со Мной познакомиться и Меня возлюбить в Моем страждущем человечестве, ибо таков самый скорый путь к вечному блаженству».

ГС 157

Страсти Христовы Г. Сузо, он же Служитель, вживил в аскетические упражнения, заимствованные им у египетских анахоретов, так что эти упражнения стали состраданием и «подражанием Христу», чем у анахоретов они не были. Упражнения вылились в своеобразное «театральное действо» (wartspil):

И вот, соорудил он себе из дерева крест, бывший длиной с вытянутую руку мужчины и имевший обычную ширину. В него он вбил XXX железных гвоздей, особенно памятуя обо всех ранах Господних и о пяти Его знаках любви. Сей крест он приладил на свою обнаженную спину меж плеч, к самой плоти, и восемь лет постоянно носил его денно и нощно во славу распятого Господа.

ГС 40

Он вытащил свою плетку с колючими шпильками и начал бить сам себя по телу, рукам и ногам, так что кровь потекла струйками вниз, словно при кровопускании. <...> Он стоял окровавленный и осматривал себя: вид его был плачевным, в некотором роде он походил на Христа, нашего Господа, когда Того подвергали ужасному бичеванию.

ГС 42

Кратко остановимся на аскезе Г. Сузо, переродившейся в имитационную практику.

2. Имитационная аскеза

В подробностях такая практика изображена в главе 13 автобиографии Г. Сузо. По мере ее протекания разворачивается специфический пространственно-временной континуум. Образы пространства и времени неразрывно связаны друг с другом. Пространство? — То, которое создается за определенное время. Время? — То, которое требуется для создания определенного пространства. Служитель проводил долгое время в медитативных инсценировках крестного пути Иисуса. В игре он задействовал весь комплекс храмовых зданий. Каждую ночь после утрени погружался, сидя, в зале капитула в «христоподобное сопереживание» Господних страданий. Затем подымался, ходил из угла в угол, дабы от него отпала всякая вялость, чтобы «пребывать бодро и трезво в ощущении [Христовых] страстей», следуя в уме за Спасителем от Тайной вечери до суда пред Пилатом. Сам же крестный путь он проделывал так. Подойдя к порогу капитула, преклонял колена и лобызал первые следы ступней, оставленные Господом. Воспевал псалом о Христовых страстях, выходил в крестовый ход через двери и двигался по четырем его галереям, идя за Иисусом к месту его крестной казни. В середине четвертого отрезка он преклонял колена перед вратами, когда через них должны были пройти Христос с крестом и Дева Мария. Миновав галереи, шествовал к дверям храма и поднимался по ступеням к решетке. Вставал под распятием, затем простирался, «мысленно созерцая совлечение Его одеяний и свирепое пригвождение Господа, <...> брался за плетку и пригвождал себя, в вожделении сердца, вместе с Господом ко кресту» (ГС 36—37). Чтобы не возникло сомнений, что подобные игры имели место в реальности, вспомним рассказ И. Нидера (кн. I, гл. 11) об имевших место в Германии XV века (в том числе в Нюрнберге) инсценировках крестного пути Иисуса (см.: Formic. 133—134)[1067].

Эта медитативная инсценировка начиналась сразу после заутрени. Именно тогда Служитель вычитывал первый свод текстов «Ста созерцаний» — составленного им часослова страстей (см. выше). При методичном вычитывании часослова происходила синхронизация бытового времени и времени архетипического события. В этом времени, синхронизированном с днем крестного пути и распятия Христа, инсценировалась игра, что приводило к созданию иллюзорного пространства, по подобию пространства того же самого крестного пути и распятия. Иллюзорное пространство создавалось в процессе означивания, то есть приписывания деталям интерьера и быта архетипических смыслов: порог зала капитула — первые следы ступней Иисуса, галереи крестового хода — его крестный путь, середина четвертой галереи — городские ворота, ступени к решетке — склон Голгофы. Приступая к инсценировке с храмовым крестом, Служитель использовал наличную семиотику богослужения. В результате складывалась своего рода священная топография, существовавшая, правда, только в течение инсценировки[1068].

Пространство и время порождаются и связываются друг с другом при помощи действия. Содержание этого действия, инвариант многих и многих его разновидностей заключается в следующем. Испытывая инсценированное страдание, его надлежит соотнести с архетипическим событием, со страстями Христа. Такое соотнесение может описываться, переживаться по-разному: «войти» со своими страданиями, «ввергнуть», «возвести», «замкнуть» свое страдание, «положить и погрузить» всё свое устремление в страсти Христовы, «запечатлеть себя и затвориться» в Христовых страстях. Страдая подобно Христу, следует соответствующим образом означить свое страдание, чтобы оно не было «без метода» («апе wise») и «неупорядоченным» («unoerdenlich»), как у Каина или Иуды (ГС 370), но было «правильным» («wol liden») и «христоподобным» («cristfoermig»), было бы «состраданием» («mitliden») Христу (ГС 36, 95). Это подается как осознание красоты и пользы страдания. На самом же деле речь идет не о пассивном обретении наличного, уже имеющегося смысла, но об активном наделении смыслом, без чего страдание его не имеет. Будучи означено, осмыслено, страдание упраздняется:

И вот, пока он сидел, лишенный отрады, случилось так, что духовным образом ему были сказаны такие слова: «Что сидишь? Встань и войди (vergang dich in) в Мои страсти и тогда преодолеешь страдание свое!» Брат быстро поднялся, ибо понял, что слова сии прозвучали с небес, принял на себя (nam her) страсти Господни, а в этих страстях утратил страдания свои <...>.

ГС 193-194[1069]

Испытавший и преодолевший страдание через соотнесение себя со Христом поднимается на новый уровень, что соотносится с воскресением Христовым: «Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновлении жизни, ибо если мы уподобляемся Христу в смерти Его, то должны быть подобны и Его воскресению. <...> Кто не желает упраздниться вместе с Христом, как он с Ним хочет восстать? Кто не хочет умереть, как и воскреснуть ему?» (ГС 380; ср.: Рим. 6: 4); «<...> коль скоро я с Ним вместе страдала, я и восстану с Ним в радости» (с. 238 наст. изд.).

Итак, поведение харизматика — его аскетические упражнения и образы экстатических созерцаний — выстроено вполне рационально. Кажущаяся же «странность» этого поведения логично вытекает из специфики той парадигмы смыслов, на которую оно сориентировано и настроено. Оно «странно» в той же мере и тем же образом, как «странно» то, во что харизматик верит.

Общий чертеж церкви и помещений клаузуры женского доминиканского монастыря Отенбах (г. Цюрих) (действовал в 1234—1518 гг.; здание разобрано в 1903 г.)

1 — главный алтарь; освящен в 1317 г.

2 — алтари церковного помещения для мирян;

освящены, соответственно, в 1317 и 1332 гг.

3. Реверсивная конструкция (B), Кристина из Синт-Трёйден

Активность Служителя не остается без ответа. По мере ее нарастания нарастает активность персонажей горнего мира. Наиболее четко эта, вторая, активность проявляется в реверсивной конструкции, предполагающей наличие, соотнесение пары субъектов, человека и Бога, и обмен действиями между обоими. В ушах Служителя неумолчно звучит голос Божий: «Чем с большей любовью ты обнимешь Меня и чем более невещественно Меня поцелуешь, тем с большим упоением и приязнью ты будешь объят в Моей вечной ясности» (ГС 23); «<...> чем горше <...> страдание твое и чем бесстрастней ты остаешься внутри, тем больше ты похож на Меня и тем угодней Отцу Моему в небесах <...>» (ГС 207).

Точно так же неумолчно звучит голос Служителя в ушах его учениц: «Чем с большим вожделением станешь обсасывать перст божественного наставления — тем чище будешь наставлена и тем сердечней напоена питием Вечной Премудрости» (ГС 352); «<...> чем скорбней здесь ради Бога, тем радостней там вместе с Богом. Чем тут, в страдании, дальше от утешения, тем там, в вечной радости, дальше от всякой печали» (ГС 363).

Частота использования реверсивной конструкции соразмерна ее важности как в построении образа мироздания, в котором сочетаются горний и дольний миры, так и в построении соответствующего этому образу повседневного поведения: «Чем больше хвораешь, тем Мне ты угодней. | Чем больше тебя презирают, тем ты Мне становишься ближе. | Чем ты бедней, тем больше схожа со Мной» (с. 42 наст. изд.); «Если бы они Мне отдались, то и Я бы им охотно отдался» (с. 263 наст. изд.); «Если ты жаждешь Меня, то и Я жажду тебя» (с. 268 наст. изд.); «Даруй Мне всю твою волю, и Я смогу приготовить обитель в тебе» (с. 280 наст. изд.).

Каждое из этих высказываний двухчастно. Первая часть посвящена действию харизматика, вторая — ответному действию Господа, Премудрости Божьей, Бога Отца. Суть «чем / тем» и «если / то» — изречений, построенных на отношении прямой пропорции, сводится к взаимному обнаружению того и другого, харизматика и Христа. Чем настойчивей актуализировать смысл, тем актуальней он станет. В основе находится контрпозиционная схема: постольку Жених — поскольку невеста, поскольку Отец — постольку Божьи сыны и поскольку Чадо — постольку матерь его М. Эбнер. Так устанавливается и постоянно возобновляется связь между поведением харизматика и парадигмой, небосводом окружающих его смыслов. Повторим, ввиду важности, еще один раз: поведение Служителя, двойника Г. Сузо, при всей его мнимой, порой озадачивающей девиантности плотно вписано в смысловую систему окружающей его культурной традиции, из которой оно обретает свою логику, становится рациональным, насквозь понятным, чуть ли не единственно возможным.

Особенно очевидной такая организация поведения кажется на фоне жития одной из ранних бегинок епископства Льеж Кристины из Синт-Трёйден, составленного Фомой Шантимпре. В силу того, что описываемые в житии события имели место спустя всего несколько лет после зарождения женского движения, само это движение не успело развернуться в качестве самостоятельной системы смыслов и испытывало некоторую нехватку в сценариях, в соответствии с которыми его участницы могли бы выстраивать свои поведенческие практики. Эта-то нехватка весьма ощутима в поведении «удивительной» Кристины (1150—1224), около десяти лет проживавшей при некой затворнице в местечке Лоен, но большую часть жизни проведшей в городе Синт-Трёйден при женской бенедиктинской обители Св. Екатерины, без принятия каких-либо обетов, где и была впоследствии похоронена.

В детстве, после кончины родителей, сёстры велели Кристине пасти скот. Однажды ее обнаружили без признаков жизни и посчитали умершей. Когда над ней читали мессу, она поднялась из гроба и быстро, наподобие птицы, взлетела по опорным балкам церкви к крыше. С помощью гостии священник заставил ее спуститься вниз. С тех пор Кристина избегала общества людей. Ее постоянно тянет на возвышенности, отвесные кручи, высокие башни и деревья в лесах, где она хочет остаться вместе с птицами, наедине с Богом, как поясняет Фома, не желая вернуться назад. Ее тело такое легкое и нежное, что на самых высотах она чувствует себя свободно. Подобно воробьям, она сидит на тончайших ветвях. При всей субтильности она нуждается в пище и мучается от голода. Вняв молитве, Господь наполняет ее иссохшие девичьи груди сладостным молоком, и она питается им. Кристина обнаружила желание уничтожить себя. Она утверждала, что то, похожее на смерть, состояние было действительной смертью. Ее-де привели к Божию трону, ей было предложено выбрать, остаться ли с Богом или вернуться в тело и с помощью самоистязаний освобождать души грешников из чистилища. Самоистязания же были такими: она сует руки в огонь, бросается в печи, кипящую воду, дни напролет проводит в ледяной воде, поднимается на вращающихся колесах мельниц, висит и качается, как на качелях, на виселице, среди трупов воров и грабителей, сует руки в колоды, прикручивает запястья к пыточным колесам, проводит время в могилах и отверстых гробах. В экстазе Кристина кружится подобно волчку, нельзя разобрать ни одного члена ее тела. Когда силы истощаются, из нее доносится что-то вроде пения, слова которого почти неразборчивы, пения из области между грудью и глоткой. В страхе Кристины перед людьми и в радостных поисках смерти видели нечто демоническое. Как одержимую ее нередко заковывали в цепи, но помощью Божьей она освобождалась из них. Как-то раз Кристина бросилась в воды купели, с тех пор у нее прекратилось стремление к отвесным высотам. Она начала переносить общество людей и касание земли. У нее открылся дар прозорливости. Она оплакивает жертвы резни 1213 года, когда войско Брабантского герцога потерпело поражение от армии епископа Льежского, предрекает захват Иерусалима Саладином, в самый же день падения Иерусалима в 1187 году оповещает об этом.

AASS/2: 650А—660F

Перед нами скорее история болезни, анамнез, нежели житие. Полностью отсутствует всякий предпосланный и подлежащий исполнению сценарий, который позволил бы мотивировать поведение Кристины, сообщив ему цельность, структурность и предсказуемость, вместо его имеющейся случайности и хаотичности. Почти полностью отсутствует и соотнесение между частными поступками и общими смыслами, интегрирующие жизнь человека в универсум культуры, делающие из этой жизни житие в полном смысле слова. Как раз отсутствие смыслового каркаса не позволяет назвать поведенческую практику брабантской бегинки перформативной практикой, жизнетворчеством.

4. Выход в мир, странствия

Итак, исходное теплохладное состояние, традиционная аскеза, направленная на обуздание плоти, аскеза как имитационная инсценировка, наконец, последний, четвертый этап жизни Г. Сузо, Служителя — выход в мир, патронаж женских доминиканских обителей, служение старца, духовника, проповедника. Этому этапу предшествовал кризис. Как водится, имманентный духовный процесс истолкован как вмешательство и воздействие потусторонних сил. Бог говорит Служителю:

«<...> ты избивал сам себя своими собственными руками и заканчивал, если хотел, испытывая жалость к себе самому. Отныне Я хочу забрать тебя у тебя самого и желаю отдать тебя, безо всякой защиты, в руки посторонних людей. <...> до сих пор ты был сосунком и излюбленным баловнем, парил в сладости Божией, словно рыба в пучинах морских. Теперь-то Я у тебя сие отниму и дам тебе бедствовать и увядать <...>».

ГС 51

Навыки, которые приобрел, инсценируя страдание в келье, Служитель должен теперь проявить в подлинных страданиях в миру. Отныне «imitatio Christi» осуществляется не в запланированных аскетических упражнениях, но в гуще спонтанной, повседневной жизни.

Страданиям, выпавшим на долю Служителя, посвящены главы 21—30 основного произведения Г. Сузо. В отличие от инсценированных истязаний, описанных в главах 14—18, речь идет теперь о страданиях подлинных, когда Служителю дается «бедствовать и увядать» и он «покинут обоими: Богом и целым миром» (ГС 51).

Сами страдания делятся на внутренние и на внешние. Внутренние — уныние и отчаяние, обыкновенно сопровождавшие аскетические подвиги (гл. 21), а также заботы, связанные с окормлением многочисленной паствы (гл. 22). Что касается внешних страданий, приключений (aventuren), то они начинаются с обвинений Служителя в краже (он-де выкрал дары из часовни), в симуляции чуда (он якобы выпачкал, ради наживы, собственной кровью распятие) и в ереси, предъявленных ему на доминиканском капитуле в Нидерландах в связи с его ранними книгами. Эта череда испытаний завершается тяжелой болезнью Служителя, надолго приковавшей его к постели в незнакомом конвенте (гл. 23). Далее следуют бегство сестры Служителя с любовником из монастыря, ее долгие поиски и возвращение (гл. 24), павшее на Служителя подозрение в отравлении колодцев (гл. 25), его встреча с разбойником, чудом не стоившая ему жизни (гл. 26), двукратное спасение из воды (гл. 27), поиски Служителя местной знатью с целью его убийства (гл. 28), хула на него собратьев-монахов (гл. 29) и, наконец, его продолжительная болезнь, близость к кончине и даже временная смерть (гл. 30).

Некогда подвизаясь в аскетических упражнениях, Служитель довел идею следования и уподобления Христу ad absurdum. Подчинив себе тело, он в полной мере оставался собой, следовал своей воле, руководствовался собственными представлениями о «бесстрастии»[1070]. Он сам выстраивал ситуации, сам строил свое поведение в них, сохраняя при этом риторическую позу страдальца, уподобляясь в своем представлении египетским анахоретам. Теперь, оболганный, преданный, брошенный всеми, одинокий, мокрый, озябший, несчастный, он был лишен своей внутренней позы перед Богом, людьми и выведен из всякой стандартной роли себя (мученика, девственника), которую ему предлагала традиция и в которую он сам закладывал расхожие представления и обращенные к нему ожидания общества. В самом деле, о какой риторической позе могла идти речь, коль скоро он «сползает от страха на землю» (ГС 68), если его, как «ядовитую жабу», собираются «голым насадить на копье и приподнять <...> задницей кверху» (ГС 66)? В таком невольном, продиктованном внешними обстоятельствами «совершенном отречении от себя самого» Служитель предстает перед Богом вне своей наработанной роли себя, «в такой обнаженности, в какой и Бог предстоит перед ним» (ГС 49).

Отказ от позы, отречение от себя переживается как опыт бессилия. Во всяком испытании, выпавшем на долю Служителя, он не действует, а претерпевает, оказывается задействован помимо собственной воли. Это вполне соответствует рыцарскому идеалу, как он понят Служителем: не нападать, но быть стойким в напастях. Впрочем, Провидением Божьим, как опять-таки полагает Служитель, всё складывается в его пользу, причем неизменно старанием сторонних лиц, орудиями этого самого Провидения: сельским священником (гл. 25), женой разбойника (гл. 26). Больше того, некогда торжествовавшие в начале новеллы зачастую гибнут к ее концу (гл. 23) — ради вящей убедительности того, что Служитель невиновен, а Бог поругаем не бывает. Каждая из таких новелл представляет собой пуантированную форму, предполагающую резкий событийный поворот, переход из бедственного в противоположное ему положение. Однако этот переход происходит лишь после (и, если следовать логике повествования, вследствие) того, что Служитель уже не рассчитывает на себя самого, полностью умирает «для себя самого» (ГС 72), отказывается от риторической позы и своеволия. Как и при аскетическом делании, он переживает и осмысляет свое страдание в образах Христовых страстей:

И он вспомнил в сердце своем о том смертельном страхе, который испытал Христос на Масленичной горе. В сем созерцании он переполз из постели в кресло, стоявшее пред постелью, и оставался сидеть в нем, ибо не мог из-за нарыва лежать.

ГС 59

Мысль о распятом Христе остается внедренной в мистический опыт Служителя также на новом этапе его жизни, но если раньше он организовывал вокруг этой памяти свои аскетические упражнения и инсценировки, то теперь он переосмысляет на ее основе жизненные ситуации, в которых оказался поневоле задействован.

Обратим внимание, что перформативная практика Г. Сузо в обеих ее разновидностях: в смысле инсценированной игры и в смысле жизнетворчества — допускает описание в категориях литературного текста. В самом деле, разве такая практика не «действие законченное и целое», разве она не «имеет начало, середину и конец»? Серединой каждого казуса этой практики является резкое событийное изменение, перипетия, «перемена делаемого в свою противоположность». Далее: «Цель [трагедии — изобразить] какое-то действие, а не качество», «характеры затрагиваются [лишь] через посредство действий» (Аристотель 1975—1984/4: 652— 657). Всё это имеем мы в автобиографии Г. Сузо, где автор представлен в своем игровом образе, в своей перформативной роли, в роли типизированного (идеализированного) себя, и поименован через свою функцию как «Служитель» (diener). Служитель — не что иное, как схема Г. Сузо[1071]. Такая схема выстраивается на основе действия, причем действия не индивидуального, а вполне безличного, предпосланного Г. Сузо и навязанного ему, чтобы он, «верный подражатель Иисуса Христа» («verus Iesu Christi imitator»), его исполнял. Действие это — подражание (imitatio) действию мифа, Христовым страстям (см.: HSS 502). Сам же Служитель, подражатель, исполнитель роли Христа, есть прямая проекция мифа. Персональные черты Служителя — другими словами, то, что у него как «изделия» («werk», термин Элсбет фон Ойе) осталось от живого Г. Сузо, — имеют отрицательные коннотации. Они сводятся к лени, греховной праздности, неготовности быть образцовым служителем и надлежаще функционировать, а потому подлежат изъятию и преодолению. Действию Служителя, если оно не является действием перформативным, вообще говоря, негде получить цельность и структурность — ведь оно их не получает из экономического (и шире, практического) целеполагания, например, в качестве действия производственного. Перформативное же действие обретает структурность и цельность (начало, середину, конец), заимствуя их у архетипического сюжета, воспроизведением которого является. И чем более точно и полно перформативное действие этот сюжет воспроизводит, тем больше оно приближается к литературному тексту, вплоть до совершенной неразличимости с ним, не будучи, однако, литературным текстом.

5. Строение автобиографии «Vita»

Возвращаясь к главам 21—30 о приключениях и страданиях Служителя, содержащимся в части I автобиографии «Vita», следует заметить, что в части II они имеют своим аналогом главы 37—45. В последних снова повествуется о приключениях и страданиях Служителя, но уже в новом регистре: в вымышленной переписке со специально для того введенным третьим лицом, Элизабет Штагель.

Соотношение глав 21—30 и 37—45 весьма показательно. Во второй серии глав Служитель расплетает любовную интригу в одном из смешанных монастырей (гл. 37), спасает жизнь младенцу, рожденному его духовной дочерью вне брака, притом что последняя клеветнически приписывает отцовство ему (гл. 38), помогает страждущим людям (гл. 39), рассуждает о разновидностях и пользе страданий (гл. 40). В эту же серию глав входят две истории о грешных, запутавшихся в любовных отношениях монахинях, одна из которых становится горбатой по молитве Служителя, о коне, посланном усталому Служителю Богом, о чуде умножения вина во время проповеди в отдаленном скиту (гл. 41). В той же серии: воспоминания о товарище молодости (гл. 42), явление распятого Христа в образе Серафима, поиски Служителя незаконнорожденным ребенком каноника с целью убить его (гл. 43), беседа с устроителем турниров о рыцарской доблести (гл. 44). В последней главе серии действие возвращается к монограмме «IHS»: Э. Штагель вышивает ее на платках и рассылает платки духовным чадам Служителя (гл. 45).

Как видим, главы 36—45 совпадают по тематике с главами 21—29, ведь те и другие имеют общий предмет: внешние искушения и странствия Служителя. На фоне такого совпадения особо отчетливо проступает содержательное различие между обеими сериями. В части I описан опыт бессилия. Служитель не столько действует, сколько оказывается задействован вопреки своей воле, помимо нее. Он вовлечен в события, терпит, сам того не желая, напасти, но своими поступками не порождает сюжетного действия, хотя при этом и остается героем повествования. Он — подлежащее при пассиве. Если в итоге ситуация складывается в пользу Служителя и он попадает из безнадежного положения в выигрышное, то причиной тому — deus ex machina, не он сам, но Бог, по промыслу которого, в целях воспитания Служителя всё устраивается во благо последнему. В части II выясняется, что, «когда человек предстоит [перед Богом] в такой обнаженности (entwordenheit — букв.: разоблаченности. —М.Р.), в какой и Бог предстоит перед ним» (ГС 49), то в его бессилии начинает осуществляться всесилие Бога. «Уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2: 20; ср.: ГС 142, 145, 504). В таком обновленном качестве, бессильным самим по себе, однако всесильным во Христе, Служитель действует в главах 36—45. Некогда с сердцем, ушедшим в пятки, с трясущимися поджилками, прячущийся под лопухом, словом, лишенный всякой риторической позы, от которой ему не удавалось избавиться в аскетических упражнениях, он теперь действует с не свойственной ему прежде властью и дерзновенностью: обличает, наставляет, принуждает, помогает и защищает[1072]. Бог, бывший deus ex machina, превращается в deus ex intimo. Служитель — подлежащее при активе. Он становится агентом, хотя и не собственного действия, но действия Божьего, посредством него выходит из сложившихся, критических для себя ситуаций, в качестве героя повествования создает литературный сюжет. Дальше мы увидим, что такое соотношение двух навыков: бессилия и всесилия — а на нем построены и аутентичные свидетельства Элсбет фон Ойе — напрямую связаны с самим существом мистического опыта.

Такова траектория жизненного пути Служителя: теплохладное состояние, аскетическая практика, имитационная аскеза, приключения и страдания, наконец, их заключительное переосмысление и обновленная презентация в рассказе, адресованном Э. Штагель.

IV. Театральность перформативной практики

Свое наиболее чистое выражение перформативная практика получила в имитационной аскезе как Г. Сузо (гл. 13—18), так и прочих харизматиков обоих полов. Выше мы охарактеризовали эту практику как таковую, в самых общих чертах, сравнив ее с современным перформансом и, так сказать, отстроив ее от него. Теперь же, в порядке продолжения и уточнения этой характеристики, следовало бы остановиться на театральных элементах, содержащихся в перформативной практике. Вопрос встает в первую очередь о сути той роли, которая исполняется в процессе имитационной (миметической) аскезы.

1. Подражание Христу как роль себя

Уподобляясь Иисусу и Деве Марии, харизматик играет не их, но выстраивает образ себя по подобию им. Подобие — это несущностное тождество сущностно нетождественного. Несущностное тождество складывается из всей совокупности процедур, которым харизматик подвергает себя в качестве «режиссера» (бичевать, привязывать на спину крест, морить голодом, жаждой) и которые он же испытывает на себе в качестве «актера» (быть бичуемым, носить на спине крест, изнывать от голода и жажды). Именно это некогда претерпевал и Христос, которым харизматик, впрочем, по существу отнюдь не является. Цель харизматика заключается в том, чтобы на фоне сущностного нетождества себя и Христа неизменно утверждать свое несущностное тождество с ним, во всём подражая ему и походя на него. Таково содержание терминов «подражание Христу» и «подражатель Христов», заявленных Г. Сузо в главе 15 книги I «Часослова Премудрости».

Совершенно по-другому выглядело бы действие, если бы постулировалось сущностное тождество харизматика и Христа. Оно, во всяком случае, перестало бы быть миметическим, наполнилось бы совсем другим содержанием. Здесь не имеет смысла строить гипотез, поскольку позднее Средневековье предоставляет богатый материал для наблюдений. «Определения» Альберта Великого, постановления Вьенского собора (1311—1312 годы) «Ad nostrum» (с перечнем «ошибок» бегардов и бегинок), «Cum de quibusdam mulieribus» (см.: Decreta 1998—2002/2: 383— 384, 374), грамота епископа Иоанна I Страсбургского[1073], а также анонимный трактат «Сестра Катрай» свидетельствуют о наличии в доктринах пантеистических сект развитого концепта совершенного человека, основанного на богочеловеческом тождестве и включающего в себя целый ряд морально-этических экспликаций, раскрытий этого самого тождества (см.: Реутин 2010):

Тебе надобно есть, если ты голодна, и пить, когда почувствуешь жажду. Носи мягкие рубашки и высыпайся на мягко выстланном ложе. Всё, чего бы твое сердце ни пожелало из пищи и развлечений, позволяй себе и живи не для кого другого, как лишь для себя. Если увидишь, что всё сотворенное Богом гибнет прямо у тебя на глазах, не предотвращай этого даже с помощью одной «Ave Maria». Повели любому творению служить тебе согласно воле твоей, Богу во славу. Ты должна иметь благородные одеяния, пребывать в одном месте и возводить (vff tragen) все вещи к Богу. Если захочешь насладиться всеми творениями, то делай это по полному праву, ибо каким насладишься, то возведешь к его истоку (treistu vff jn ir vrsprung). Тебе ведь известно: чем бы ни наслаждаться, то обретается в Боге, Богу во славу.

SK 345

Логика такой этической доктрины очень проста. Коль скоро праведник идентичен Богу и является Богом, у него нет необходимости уподобляться ему, утверждать на фоне сущностного нетождества свое несущественное тождество с ним. А раз так, он может делать что пожелает, даже предаваться свальному греху — как это неоднократно случалось в вырытом под землей «Парадизе» кёльнских бегардов, чему в 1325 году был положен конец местным архиепископом Генрихом фон Бирне бург[1074], — его изначально постулированная святость освятит его действия, которые по определению святы, даже если противоречат евангельским заповедям.

2. Актерская техника

В поисках метода «imitatio» Г. Сузо, как и всякий другой харизматик, обращался к современной ему актерской технике. Многие главы его автобиографии свидетельствуют, что народная культура была ему близко знакома. Все школы зарождавшегося в его время масленичного театра: нюрнбергская, любекская, базельская, штерцингская и альпийская (юго-востока Германии) — владели лишь техникой отстраненного изображения, предполагавшей демонстративное разведение актера и его роли, к которой актер энергично, а иногда даже в открытую, выражал свое отношение (см.: Реутин 1996: 143—210). Именно эта техника была впоследствии культивирована Б. Брехтом. Мы далеки от того, чтобы отождествлять позднесредневековый «театр представления» и имитационную аскезу харизматиков — хотя бы по той причине, что последняя, будучи практикой себя, смещала внимание на самого исполнителя, полагала его своей целью, — но кажется, что путь к этой аскезе, при желании реконструировать ее, от современного ей масленичного театра ближе, чем от чего-либо другого.

Указанная близость обнаруживает себя, помимо прочего, в технике означивания. Деталям интерьера, где разыгрывался фастнахтшпиль (стол, стул, шкаф, окно, дверь в соседнюю комнату), приписывалось с помощью ремарок и жестов театрального герольда, а также в ходе игры то или иное значение: трона, кельи, аптеки, трактира. В последнем случае, коль скоро действие разыгрывалось в трактире же (Нюрнберг), использовалась семиотика наличного пространства — именно так, как играющим Г. Сузо использовалась семиотика предметов культа. Будучи заданы герольдом, значения поддерживались в течение игры репликами и действиями актеров.

Как сказано выше, харизматик совмещает в себе «режиссера» и «актера». В качестве «режиссера» он подбирает мифологические образцы, создает новые, варьирует старые формы аскетических упражнений, рассчитывает способы и меру воздействия на свое тело. В качестве «актера» он переживает такое воздействие, наслаждаясь своим «христоподобием» (cristfoermigkeit). Эта смена состояний «актера» и «режиссера» очень заметна в автобиографии Г. Сузо:

Сие он проделывал до тех пор, пока у него кисти рук и сами руки не начинали от напряжения дрожать, и тогда он придумал еще кое-что.

Он велел сделать себе две перчатки из кожи <...>.

ГС 40

Коль скоро указанное совмещение имеет место, активность и пассивность становятся обратными сторонами друг друга: что харизматик придумал и инсценировал, будучи «режиссером», то он испытал на себе, будучи «актером». Свою активную деятельность по воспроизводству и созданию смыслов он пережил как пассивное приобщение к этим смыслам. Г. Сузо называл такое активно-пассивное состояние «деятельной восприимчивостью» («uebige enpfìntlichkeit») (ГС 114).

Самое важное и интригующее здесь — смена статуса смыслов с субъективного, когда создаются, на объективное, когда переживаются. В самом деле, не будет же харизматик истязать и умерщвлять себя лишь ради своих же фантазий! Нет, смыслы должны быть самодовлеющими, объективно-весомыми. И действительно, страдание, которое харизматик приготовил себе (а лучше — испытал в силу стечения обстоятельств), есть для него физическое, зримое свидетельство присутствия Божьего. Есть страдание — значит, Бог где-то рядом и занят тобой: «Страдай Меня из любви ко Мне, ибо Я не сумею обойтись без сего в тебе» (с. 282 наст. изд.). Не только харизматику необходимо страдать, но и Богу нужно, чтобы харизматик страдал:

Его милосердием мне было сказано <...>, что по причине подлинной любви к моим страданиям Он не может без меня обойтись <...>.

С. 257 наст. изд.

Поскольку страдание есть не что иное, как претерпевание Бога, И. Экхарт, толкуя евангельский стих «Блаженны, кто страдает за правду», противопоставляет для щееся «страдание ради Бога» («lîden durch got») «страданию в прошлом» («gelitenhân») и «страданью только в намерении» («noch-lîden-suln»), так как в двух последних видах страдания Бог уже и еще не присутствует (см.: МЭ 2010: 55). Активнопассивная структура страдания проливает свет на «отрешенность» (abegescheidenheit) И. Экхарта, «бесстрастие» (gelassenheit) Г. Сузо и «опустошенность» (lidekeit) И. Таулера. Эти родственные, близкие концепции предполагают активную, волевую деятельность ради создания условий пассивного и безвольного претерпевания Бога.

Как и всякий актер, харизматик демонстрирует свое действие-страдание зрителям: Богу, время от времени Деве Марии и остальным насельникам неба. «Я показала оное Богу», «Я показала страдание Богу и пожелала, чтобы Он ему внял», — повествует о себе Элсбет фон Ойе (Aut. 22, 10; 48, 7; 68, 4—5). Она вопрошает у Бога: «Видишь ли сие?» (Aut. 42, 3—4), и Господь отвечает харизматику, показывая ему в пределах той же игры свои страдания и их следы на теле: «На протяжении постного времени Господь наш показывал (erzaiget) ей по отдельности все те муки, которые Ему довелось вынести с тех пор, когда Его взяли под стражу, и до тех пор, когда Его сняли с креста» (с. 72 наст. изд.); «Тот показал ей Свои руки да ноги, Свой бок и сказал: “Поверь, это Я”» (с. 158 наст. изд.).

3. Координатное пространство традиции, гиперсемантизация

Некоторые черты перформативной практики, жизнетворчества уясняются из контекста традиции в целом. Традиция располагает, в частности, своего рода координатным пространством, насыщенным с разной степенью интенсивности ее ценностями и значениями:

<...> он (Служитель. — М.Р.) мысленно начертил три окружности, внутрь которых себя заключил ради духовной защиты. Первой окружностью была его келья, капелла и храм. Оставаясь в пределах этой окружности, он полагал, что находится в достаточной безопасности. Другая окружность охватывала весь монастырь за исключением ворот. А третья, и наиболее пространная, окружность включала входные врата, вот тут-то и нужна была изрядная осторожность. Когда же он покидал три эти окружности, то ощущал себя диким зверьком, вне норы и окруженным охотниками.

ГС 86

В середине такого пространства, «в обители проповедников в Констанце, около хора по правую руку, где восходят на кафедру (Lethner), под лестницей» (Murer 1751: 329), находилась «капелла» («capell») Г. Сузо. Это «убежище» («ein heinlich stat») было сплошь декорировано, по просьбе Служителя, фресками: начертанием изречений древних отцов и изображениями Вечной Премудрости. Пергамент с ее образом он перевозил с собой и натягивал, где бы ни ночевал, на окна келий (см.: ГС 87). Так, с помощью собственноручного иллюстрирования рукописей, декорирования тела (монограмма «IHS»), интерьера, а также посредством процедуры означивания строилось координатное пространство жизнетворчества Служителя — Г. Сузо. Уже физическое перемещение по такому пространству (направо, налево, вверх, вниз) само по себе становится значимым. Сидеть и подняться («Что сидишь? Встань!»), упасть и лежать (из-за истощения сил от любви), возвести (очи горе), встать одесную или ошуюю суть нечто другое, нежели их бытовые аналоги. Эти действия ритуализованы, этикетны, чрезвычайно весомы.

Естественно, что в пространстве актуализированных мифологических смыслов любое из действий может претерпеть гиперсемантизацию, получить второе, мифологическое значение. Можно ли с помощью плетки прибить что-нибудь к чему-либо? Можно: «Тогда он брался за плетку и пригвождал себя, в вожделении сердца, вместе с Господом ко кресту <...>» (ГС 37). Перед этим Служитель прошел четырьмя галереями крестового хода и поднялся в церкви к решетке — тем самым миновав вместе с Христом путь его скорби и поднявшись вместе с ним на Голгофу (см.: ГС 36—37). Плотную вписанность бытового действия и повседневной предметности в парадигму мифа демонстрирует также трапеза Служителя, когда он посвящал каждый кусок и глоток памяти того или иного насельника неба (см.: ГС 27—28). Но, проживая перформативную практику, можно не только вписываться в миф, но и стать в игре, подобно Иисусу Христу, замковым камнем, на котором держится весь свод этого мифа. Даже простое передвижение по комнате, коль скоро в ней развернуто координатное пространство и она напоминает собой симультанную сцену, может стать центральным событием в истории мироздания. Совлекши с себя две перекрещенные, утыканные гвоздями палки, цюрихская страдалица Элсбет фон Ойе не только прервала свою связь с Божеством:

Я совлекла с себя крест по какой-то причине, но мне было сказано: «Ты отняла у себя канал истечения (din hinfliezinden kenel), по которому сосешь и тянешь Мой мозг из Меня в глубочайшее основание своей души», —

Aut. 56, 13-16

но и сделала невозможным дальнейшее разворачивание Лиц в Божестве, ведь

«Твой крест есть новорождённая вена, через посредство которой бурлящая любовью кровь Моего распятого Сына втекает в глубокое основание Моего отцовского сердца и звучит в нем».

ЕО 410

По этой причине скрещенные палки пришлось срочно нацепить на спину обратно.

4. Эгоцентризм опыта

Выше говорилось о том, что, несмотря на массовый, эпидемический характер, перформативная практика была строго индивидуальной и неизменно разворачивалась между Богом и харизматиком либо замещавшей его душой: самой любимой, единственной.

Убежденность в том, что, «приняв на Себя плоть, Он сошел ради меня», завещал монахиням еще клервоский аббат (Cantic. 1: 278). Мысль эта проходит красной нитью через все женские мистические сочинения 1-й половины XIV века: «<...> любимейшая Моя и блаженнейшая <...>» (с. 69 наст. изд.); «Ты мне одна из самых любимых среди детей человеческих на земле» (ChE^1 208); «Ты Мне милей, чем какой-нибудь другой человек на земле, исключая лишь одного. А с нынешнего дня и весь год ты у Меня, вообще, самый любимый человек на земле. <...> Мое божественное сердце склоняется больше к тебе, чем к кому-либо другому» (с. 162 наст. изд.); «Я <...> ныне окормляю тебя благостной силой как самую любимую Мной» (с. 161 наст. изд.); «<...> я одна из Его самых любимых <...> Он сотворит во мне <...> величайшие дела, какие с кем-либо творил» (с. 257 наст. изд.).

Но мысль об избранности и единственности каждого харизматика являлась достоянием не только литературной продукции. Она была внедрена в повседневный опыт монахинь. Свидетельством этому приведенная выше цитата из проповеди 76/1 (Pf.) И. Экхарта (см. с. 361 наст. изд.).

Итак, опыт монахинь предельно эгоцентричен. Каждая из них реорганизует христианский миф вокруг своего «я». Каждая — ровня его персонажам и готова единолично решать мифологические задачи, ничего не оставляя десяткам и сотням других харизматиков: носить Иисуса во чреве (А. Бланнбекин), питать его, «Чадо» свое, молоком (М. Эбнер), изготавливать из своего тела всё, что необходимо для ухода за ним (Адельхайд из Фрауенберга), обеспечивать посредством двух палок с гвоздями циркуляцию Лиц в Божестве (Элсбет фон Ойе). Без харизматика не быть ни Богу, ни миру: кто, если не я! Но и харизматик — притом, что его сотни и сотни — должен быть такой только один:

И дивилось всё небесное воинство, ибо не было на земле такого человека, с кем Бог сотворил бы столь великие чудеса. <...> Тогда мученики возопили: «Господи, мы много боролись и проливали кровь нашу ради Тебя, но среди нас нет такого, с кем бы Ты сотворил столь великие чудеса на земле, как с сим человеком» (Фр. Зундером. — М.Р.).

FS 444

Пытаясь разобраться в этом опыте, Николай Кузанский указывал, что Бог подобен иконе (icona): всякому, взирающему на икону с разных сторон, с юга ли, востока ли, запада, кажется, что она глядит на него и только на него одного (см.: Николай Кузанский 1979—1980/2: 35—36).

Эгоцентризм, рассматриваемый не как моральная категория, но как принцип построения мифопоэтической конструкции, в той или иной мере свойствен всем разновидностям игры, включенным в автобиографию Г. Сузо. Этих разновидностей, как было сказано выше, в общей сложности, три: имитационная аскеза (гл. 14—18), жизнетворчество в период скитаний (гл. 21—30) и самосочинение на стадии последующей обработки и литературной записи материала (гл. 36—45). Очевидно, что Г. Сузо стремился перенести смысловую структуру, разработанную им в келейных инсценировках Христовых страстей, на дальнейшие события своей жизни. Но такие события, в отличие от инсценировок, не поддавались планированию и режиссуре. Поэтому перенос ограничился толкованиями, которые предполагали не только сопоставление той или иной сложившейся ситуации с архетипом, страстями Христа, но и телеологическое восприятие самой ситуации. Жизнь целых регионов и тысяч людей подчинена, если ее рассматривать в такой перспективе, одной-единственной цели: воспитанию Служителя Богом (гл. 23, 25, 38), озабоченным исключительно его совершенствованием и посмертным спасением. Не это ли эгоцентризм, хотя бы и священный?

5. Перформативное высказывание, наведенное состояние

Женская мистическая традиция 1-й половины XIV века представляла собой также пространство перформативных высказываний. Если каждое из подобных высказываний равноценно поступку, то наиболее часто оно раздается именно в пределах традиции, где роли распределены, а смыслы общи для всех ее участников. Именно здесь, в замкнутой и устойчивой внутри себя системе значений, слово «с дерзновением» — угроза, проклятие, благословение, прощение, утешение, повеление, разрешение (личных проблем) — не только звучит, но и имеет все шансы воплотиться на деле. Ведь, закрепляя значения, критически важные для членов традиции, такое слово не только оповещает, но и навязывает поведенческий алгоритм. Играя значениями, можно манипулировать поведением — впрочем, только внутри смысловой системы традиции, но не за ее границами, где такое слово утрачивает всю свою силу. Примеров слов «со властью» в изучаемой нами традиции немало. Они принадлежат ее авторитетам, в том числе мастеру Экхарту, который освобождает Служителя — Г. Сузо от мучивших его долгие годы угрызений совести (см.: ГС 55), разрешает сомнения Элсбет фон Бегенхофен (см.: Ot. 263—264) и Анны фон Рамшваг (см.: Kt. 131—132). Наиболее же выразительный пример перформативного высказывания имеется в «Откровениях» М. Эбнер:

Item чуть позже, в то самое время скончалась одна светская дама и была кощунственно погребена в нашем храме, хотя епископ сие запретил. Когда на следующий день я пришла в церковь, собралась помолиться и уже начала, то не сумела вымолвить ни единого слова и была вынуждена удалиться из хора. Сколько бы я ни пыталась, едва начинала молиться, не могла произнести хотя бы словечка и не могла принять в хоре нашего Господа, но едва выходила из хора, то могла и молиться, и читать молитвы, какие мне только хотелось. Так было со мной три недели. Тут в нашу обитель явился с визитацией некто из начальствующих над нами. Те сестры, что знали о сказанном, просили его, чтобы он дал мне заповедь и наказ (daz er mir gebüt mit ainem gebot) отправиться в хор, прочитать там молитву и принять нашего Господа. И он дал мне сие указание (daz gebot). Господу моему Иисусу Христу, несомненно, известно, что в тот самый миг, когда он мне сие повелел, я ощутила освобождение от великого бремени, и притом с легким парением сугубой радости. Я поспешно отправилась в хор и сумела, как прежде, читать те молитвы, какие хотела.

С. 289 наст. изд.

К феномену перформативного высказывания близок феномен наведенного состояния, основанный также на общности традиционных смыслов и ценностей и представляющий собой результат зачастую сознательного насаждения со стороны духовников и активного распространения в пределах традиции тех или иных алгоритмов поведения. Примером наведения служит изготовление, а затем рассылка Э. Штагель платков с монограммой «MS» среди учеников, духовных детей Г. Сузо (см.: ГС 121—122; с. 16 наст. изд.). Само же наведенное состояние выглядело следующим образом:

И из-за великого благоговения святой конвент лишился своих чувств. Жены рухнули на пол, наподобие мертвецов, и лежали так, покуда не возвратились в себя.

С. 114 наст. изд.

Из сестер «лишь одна никогда не была в восхищении», пишет Кр. Эбнер и впоследствии прибавляет: ее «звали Димут Нюрнбергской» (с. 110, 128 наст. изд.). Рассматриваемая нами мистическая традиция выглядит компактной на фоне однородной с ней образности Бернарда и простонародной духовности именно благодаря процедуре наведения. Эта последняя планомерно осуществлялась в пределах трех «наций» доминиканской провинции Тевтония, в ходе окормления бегинок и доминиканок, в течение первых 50 лет XIV века и привела к распространению соответствующих массовых монашеских практик.

6. Предварительный итог: жизнь как текст

Как видим, мистико-аскетическому опыту, коль скоро он представляет собой перформативную практику себя, и литературному произведению свойственны общие признаки. В этом нет ничего странного, поскольку и тот, и другое строится по одним и тем же законам. Опыт предполагает цельность и завершенность действия (начало, середину, конец), которая наблюдается в имитационной аскезе Г. Сузо. Цельность действия, хотя и другого рода, присутствует в пяти актах любовной истории А. Лангманн и Иисуса: лицезрение (visus), беседа (colloquium), прикосновение / объятия (tactus / amplexus), поцелуй (osculum), наконец, брачное ложе (lectus), где и происходит окончательное единение (см.: Beutin 1997—1999/2: 204). Опыту также присущ литературный и отнюдь не свойственный внеигровому быту центризм главного персонажа. Харизматик — не один из миллионов верующих во Христа, но единственный, соразмерный, релевантный задачам мифа и готовый участвовать в мифе на первых ролях: сидеть между апостолами в Вифании подле Христа (см. с. 120 наст. изд.), способствовать, подобно Элсбет фон Ойе, при помощи палки с гвоздями циркуляции Лиц в Божестве. Харизматик, как сказано, является «актером» и «режиссером». Он живет как действующее лицо в создаваемом им же самим драматургическом произведении, в то время как его режиссерская деятельность, в отличие от актерской, не маркирована вовсе. Подобно литературному, созданное им поведенческое произведение непроницаемо для посторонних лиц, вокруг которых завязываются свои произведения, — точно так же герой одного романа не может вступить в пределы романа другого, населенного своим героем и второстепенными персонажами.

V. Мистико-аскетический опыт и литературное произведение

Изображенный выше поведенческий фон позволяет разглядеть себя «по ту сторону» изучаемых нами литературных произведений: сестринских книг, откровений, благодатных житий и посланий. Этот субстрат, разумеется, не тождествен литературному произведению, но и не противопоставлен ему. О том, как оба соотносятся друг с другом, следует далее речь.

1. Интерпретация мистического опыта

При создании текста прежде всего выясняется, что вербальное, линейное изложение невербального и нелинейного опыта без существенных потерь в содержании невозможно. Отсюда — красной нитью проходящий через всю мистическую литературу мотив неизреченности видений. Он звучит у Маргариты Порете, когда та называет своего Друга-Возлюбленного «непостижимым», «ни с чем не сравнимым» (MSA 104—105);[1075] у Элсбет фон Ойе, когда она утверждает, что Господу пристали лишь отрицательные определения: «сверхразумный», «сверхъестественный» и «неизреченный» (ЕО 428)[1076]. Это, определенно, не клишированные (либо — не только клишированные) обороты, поскольку неописуемость подлежащего описанию опыта постоянно и заинтересованно обсуждается писцами визионерок, например Арнальдом и, предположительно, Ерменрихом, секретарями Анджелы да Фолиньо и А. Бланнбекин. Рабочий, детальный разбор проблемы, во всяком случае, отличается от использования клише. Впрочем, ни Маргарита, ни Элсбет не имеют в виду апофазу в общепринятом смысле слова. Когда французская бегинка заявляет:

Всё, что душа слышала о Боге и что можно изречь о Боге, есть, в собственном смысле, вовсе ничто в сравнении с тем, что Он есть Сам по Себе и что еще никогда не было изречено и никогда не будет изречено,

MSA 98

то она имеет в виду некоторый опыт, стоящий за отрицательной теологией, не противоречащий ей, но вбирающий ее в себя и, возможно, лежащий в ее основании.

Что же имеет в виду Маргарита и подобные ей? Нечто простое и знакомое всем: разнообразная (обонятельная, вкусовая, зрительная, слуховая, осязательная) информация[1077] в полной мере не конвертируется в речевое высказывание. Несовпадение каналов получения и передачи информации неоднократно упоминается харизматиками. Так, А. Бланнбекин «явилось» («apparuit») некое зеркало; в нем она «узрела» («vidit») чудеса Божии, «из которых поведала (enarravit) едва ли каплю увиденного, ибо, как сказала, сие неизреченно (inenarrabilia)» (АВ 230). Здесь потеря имеет место при переходе от «узрела» к «поведала». А если при мистическом опыте включалось несколько каналов восприятия или то было «влитое созерцание» (eingegossene Beschauung) К. Ранера (см.: Rahner 1958: 79), без-образное, культивируемое 2-й волной неоплатонизма? Всё это не может быть полноценно транслировано с помощью вербального, тем более предикативного, высказывания — ровно так же, как сон, да и вообще любой соматический опыт: оргазм, опыт боли. Что касается схоластической апофазы, то в ней несводимосгь информационных каналов друг к другу была понята как несовпадение содержаний, божественного и человеческого, хотя дело вовсе не в этом. Созерцаемый в сонном видении Бог неизречен точно так же, как неизречен привидевшийся во сне стул или шкаф. Бог может не быть сверхъестественным, а быть созерцаемым, обоняемым, осязаемым и именно поэтому в полной мере неизреченным. Вербализация опыта, пусть и сопровождаемая неизбежными потерями, — это первая из задач, решаемых в пределах традиции на пути претворения мистического опыта в литературное произведение.

2. Разведение по жанрам

Вторая задача заключается в разведении свидетельств мистического опыта по жанрам литературы — в сестринскую книгу, откровение и благодатное житие, — предполагающем готовность учитывать жанровые признаки и дозировки разнородного материала: созерцаемых образов, биографических сведений и культурноисторического контекста (интердикт, голод, войны, «Черная смерть»). Окончательное разведение свидетельств по жанрам осуществлялось редактором, хотя всякий раз имело своей предпосылкой свойства текста, с которым он работал. В синкретическом единстве дневниковых записок общее повествование (нарратив) то и дело распускалось в драматургические сцены (диалог), не могло избежать изоляции той или иной роли (лирика) и снабжалось толкованием (дискурсивное богословие). Подобный конгломерат протожанров представляет собой «Струящийся свет Божества». Сочинения бегинок и доминиканок 1-й половины XIV века обнаруживают жанровую определенность в позднем, редакторском смысле.

3. Квалификация опыта

Третья задача состоит в редакторской (реже авторской) квалификации описываемого опыта. Дабы подчеркнуть его добротность, надлежит соотнести его с признаваемыми ортодоксией модельными образцами, позаимствованными, например, из Св. Писания или Св. Предания. Наиболее наглядно это соотнесение осуществляется в записках М. Эбнер их редактором, Генрихом Нёрдлингенским, на латыни — авторитетном языке Западной церкви — всякий раз ad hoc, применительно к тому или иному выплеску благодати, и напоминает собой одобряющий жест. Большинство таких жестов (перформативов) приходится на вторую половину корпуса «Откровений».

<...> во мне обнаружился новый способ ведения речи — при затворенных устах, посредством сокровенных словес, каковые никто, за исключением меня, не разумел и не замечал. Такие словеса порождали у меня сладкий, бесформенный голос в устах. Nota: «Ego vox clamantis in deserto etc.», iterum: «Fac me audire vocem tuam, vox tua dulcis etc.»

C. 278 наст. изд.

Очевидно, что процедура соотнесения, используемая Нёрдлингенцем, в точности повторяет методику квалификации ереси в местности Риз и технику квалификации аскезы Элсбет фон Ойе, проводимой ею в автографе самостоятельно (см. далее).

Повторим, перформатив есть речевой акт, равносильный поступку. Сам факт интеллектуального и нравственного заблуждения не маркирован и как бы не существует в средневековой культуре. Но, будучи так или иначе квалифицирован инквизитором и соотнесен с одной из ересей прошлого: Пелагия, Нестора, манихеев, Евтихия, Иовиниана, ессеев, «некоего Александра», Давида Динанского, Сократа, как это имело место в местности Риз, — факт становится ересью и влечет вполне определенные юридические последствия. Таким образом, предложенная инквизитором латинская транскрипция заблуждения в сопровождении констатации: «de heresi Pelagii», «error est Manichei» и «blasphemia est et heresis Pelagiana»[1078], представляет собой перформативное высказывание. Оно маркирует ошибку в культуре и вызывает к существованию ересь. Не иначе самоистязания харизматика. Сами по себе они вызывают подозрение и ничем не отличаются от истязаний, которым подвергают себя бродячие бегинки и радикальные бегарды. Однако едва эти самоистязания на вербальном уровне соотносятся (тою же Элсбет фон Ойе) со страданиями Христа и признанных Церковью мучеников (Себастьяна, Георгия, Екатерины Александрийской)[1079], растиражированными «Золотой легендой» Якоба Ворагинского, они тотчас становятся аскетическими упражнениями. Эти упражнения возникают как таковые лишь в момент их наименования. Что же касается Нёрдлингенца, то осуществленное им соотнесение с образцом проясняет смысловую структуру каждого конкретного, описанного мендингенской монахиней случая, преобразует случайность в полный смысла казус и лишь в таком проработанном виде запускает в литературный оборот традиции. Опыт М. Эбнер состоялся и является подлинным лишь благодаря «клейму» Генриха из Нёрдлингена — точно так же, как изображение на доске становится иконой только после нанесения на него надписи.

4. Типизация (идеализация)

Кроме того, что мистико-аскетический опыт подлежал вербализации, соотнесению с тем или иным жанром и квалификации на предмет его правоверности, он подвергался, как обычно бывает в ходе создания литературного произведения, типизации (идеализации); и всё это с неизменной установкой на достоверность. Как известно, типическое — это не среднестатистическое, но превосходное в своем роде. Типизация — такое воспроизведение действительности, в процессе которого ее существенные, с точки зрения автора, свойства получают усиленное, преувеличенное выражение. И это гипертрофированное выражение осуществляется в индивидуальных чертах, образах, а не в отвлеченных понятиях. Такое определение типического полностью соответствует культуре позднего Средневековья и на уровне массовых практик, и, как увидим, на уровне философской рефлексии.

Обратимся к средневековой пародии, создаваемой в ходе карнавальных торжеств. Пародию следует мыслить не отрицательным, а положительным образом. Пародия есть не столько отрицание осмеиваемой вещи, сколько ее утверждение, сопутствуемое разрушением как побочным эффектом. Разрушается же не самая вещь, но способ ее бытия, повседневного существования, когда ее, этой вещи, положительные моменты явлены вяло, умеренно и маловыразительно. И вот такие моменты возводятся в ранг закона и конструктивного принципа. Появляются огромные куклы и кулинарные изделия (халы, колбасы, сыры), костюмы (то есть тела) с гипертрофированными гениталиями, складываются амплуа шутов: обильно испражняющихся насмешников и похотливцев, интеллектуалов, силачей и гигантов. Будучи осмеянием повседневного быта, площадная пародия обращается его парадоксальным обоснованием и утверждением (см.: Реутин 1996: 34—36). Пародия магична. Закладываемый в нее прирост смысла (выглядящий как гипертрофия деталей) является той энергетикой, посредством которой усилиями ритуального коллектива окружающий космос переводится из зимнего в летнее состояние.

Типизация, присутствующая всюду в средневековой культуре, проявляет себя и в женской мистической письменности 1-й половины XIV века. Часовые купания в проруби, засовывание рук в огонь, лужи слез на полу, стены, забрызганные кровью в ходе групповых самобичеваний, — это всё типизация. Но типизация, как неоднократно указывалось выше, имела место уже до создания литературного текста. Построение образа себя, проживание автоагиографии, происходившее в ходе перформативной практики, сводилось в конечном счете к спонтанной и последовательной типизации. Где заканчивалась поведенческая (в рамках практики себя) типизация и начиналась типизация литературная (в рамках создания текста), сказать едва ли возможно. Ясно одно: вектор типизации, осуществляемой на разных уровнях традиции и разными ее субъектами (intentio agentis, narrantis, auctoris, recipientis), полностью совпадает и увеличивается по мере посмертной мифологизации и преодоления сопротивления реальности, допуская возможность чудес и сверхъестественных свойств. Проявляла себя типизация и в явно сконструированных ситуациях при «фальсифицированных и выдуманных явлениях» (см.: Dinzelbacher 1981: 57—64). Их правдоподобие заключается в том, что и они обнаруживают именно те смысловые схемы, которые закладываются в поведенческую и литературную типизацию. Стало быть, оппозиция истинного и ложного в пределах традиции отчасти снимается.

5. Риторическое оформление

Наконец, пятый шаг по претворению мистического опыта в литературное произведение заключался в оформлении материала с помощью риторических средств, имевшихся в фонде традиции: клише и продуктивных текстообразующих моделей. То, что подобный фонд существовал, доказывается наличием одинаково организованных текстовых фрагментов, притом что ни сами тексты, ни их авторы не находились в эмпирических (документируемых) связях друг с другом (см. примеч. 117 и 127 к «Откровениям» М. Эбнер).

6. Текст и опыт

Итак, имея в виду сложную траекторию преобразования мистического опыта в литературное произведение — преобразования, включающего в себя вербализацию опыта, его отнесение к определенному жанру, квалификацию (с имеющейся здесь перформативной составляющей), типизацию и риторическое оформление — имея всё это в виду, можно сказать, что литературное произведение является транскрипцией мистического опыта. При этом оба они, как многократно указывалось выше, не были чужды друг другу, но находились, имея общие законы построения, в тесном родстве и близкой связи. При создании литературного произведения речь шла только о том, чтобы выявить эти законы с дополнительной силой. Это-то и происходило при написании заметок дневникового характера и последующей работе с ними редактора. По наблюдениям З. Ринглера, редакторская правка состояла в укорачивании материала, его упорядочивании по тому или иному (тематическому, диахроническому) принципу и правке частных формулировок от случая к случаю (см.: Ringler 1980: 357). В процессе записи и редактирования происходило осмысление мистического опыта.

Поведение и текст отмечают с разных сторон границы традиции, в толще которой происходит постепенное овладение опытом, заключающееся в ряде описанных выше процедур. История этого овладения есть история написания текста. Так традиция совмещает в себе и примиряет собой поведение и текст. Непонятно, к чему оспаривать наличие опыта в таком, сильно укрощенном его варианте. Разве это наличие оспаривается, когда речь идет о других произведениях мировой литературы? Да есть ли здесь, вообще говоря, какая-либо проблема? Кажется, что нет, по крайней мере, в намеченной выше перспективе.

VI. «Откровения» Элсбет фон Ойе: новаторство в традиции

1. Рукопись Rh 159

Уникальность «Откровений» цюрихской доминиканки Элсбет фон Ойе заключается в том, что они дошли до нас в автографе, собственноручной записи их составителя[1080]. Как раз это обстоятельство выводит исследования женской мистической традиции 1-й половины XIV века на существенно новый уровень, а именно в трех отношениях. «Откровения» являются не искаженным последующей правкой и заслуживающим доверия авторским свидетельством о мистических и аскетических практиках позднего Средневековья. «Откровения» могут быть приняты за точку отсчета при выявлении и оценке позднейших напластований в других памятниках монашеской письменности. Неся в себе многочисленные следы исправлений автора (поддающихся реконструкции), текст «Откровений» доступен изучению не только как результат, но и в ходе его написания.

О жизни Элсбет фон Ойе известно немного. В предисловии к ее посмертному житию читаем: «<...> она пришла в монастырь Отенбах шести лет от роду и служила [там] до пятидесяти одного года Богу» (ЕО 406). Привлечение других житий из отенбахской сестринской книги, а также прочих документов позволило уточнить годы жизни Элсбет: 1289—1339 (см.: Schneider-Lastin 2009: 450). Недавно имя «Elisabeth von Eige» (принятое применительно к Элсбет и используемое хронистом И. Майером) было обнаружено в списке насельниц женского доминиканского монастыря Св. Михаила на Острове в Берне за 1295 год. В связи с этим высказывается предположение, что Элизабет была родом не из Цюриха, а из Берна — где, кстати сказать, в XIV—XV веках проживал и в XVI веке вымер род патрициев de Oeia, — что она была принята в местную обитель доминиканок, однако по причине пожара и последовавшего за ним роспуска конвента в том же 1295 году увезена окормлявшими обитель отенбахскими сестрами в цюрихский монастырь. Здесь она начала предаваться своим «играм» (см.: Aut 85, 5) в условиях строжайшей клаузуры, в полном отрыве от внешнего мира, и предавалась им более сорока лет.

В 1320-е годы Элсбет фон Ойе составила, как полагают, несколько «книжек» («buechlinen»): записей дневникового характера, вносившихся каждый раз на пергамент сразу после экстаза, из которых до нас дошла лишь рукопись Z (Кодекс Rh 159 Центральной библиотеки Цюриха): по внешнему виду небольшой том in octavo, на каждой из 160 страниц которого размещается от 15 до 20—22 строк. Автограф был введен в научный обиход германистом А. Мушгом (см.: Muschg 1935: 196) и исследован палеографом К. Хайнелем (см.: Haenel 1958). В настоящее время он готовится к изданию В. Шнайдер-Ластином. Реконструируются фрагменты текста, стертые Элсбет и покрытые ею верхним текстовым слоем вследствие нападок на нее в ее окружении. По имеющимся наблюдениям, в этих отрывках содержатся своего рода экстремальные (либо крайне небрежные) формулировки, предполагающие понимание божественных «излияний» и «истечений» как натуральной (природной), а не смысловой (формальной) эманации[1081].

После смерти отенбахской монахини на основе написанных ею «книжек» было составлено ее житие — «Книжица жизни и откровений сестры Элсбет фон Ойе» (ок. 1342). Неизвестный доминиканец, видимо лично знавший цюрихскую визионерку, разделил книгу на три части: (1) главы 1—20 (описание аскетических упражнений, вызванных ими страданий и передача кратких аудиций), (2) главы 21—31 (общие вероучительные наставления со сменой 1-го на 3-е лицо ед. ч.), (3) главы 32—36 (откровения святых и насельников неба). Вероятно, самим редактором корпусу были предпосланы введение и оглавление, а в часть I вставлена апологетическая глава 3. Анонимный редактор работал с выправленным Элсбет автографом. Он свел ее разрозненные записки в единое, квазибиографическое повествование, свободно перемещая и сводя вместе текстовые блоки.

И дабы всё полностью соответствовало истине Писания, но было доступней для разумения, одну часть пришлось выпустить, [другую] с великим тщанием упорядочить и некоторые ее слова изменить, но с тем же значением.

ЕО 405-406

Редактор изменил частную речевую практику цюрихской визионерки, «некоторые слова» ее идиолекта в пользу отработанных формулировок и расхожих клише. В идиолекте, самом в изрядной мере затронутом общей клишированностью и стандартизацией, всегда остается возможность индивидуального понимания клише и, следовательно, их переопределения, что, собственно, и ведет к развитию традиции. Вопрос о развитии может ставиться только при наличии рукописей, подобных кодексу Rh 159. И автограф Элсбет фон Ойе позволяет нам поставить этот вопрос.

Составленная после кончины Элсбет фон Ойе анонимная «Книжица» ее жизни и откровений была обнаружена германистом В. Шнайдер-Ластином в 1994 году в Университетской библиотеке Вроцлава (см.: Schneider-Lastin 1995). Некогда она входила в рукописное издание, подготовленное (собранное и отредактированное) около 1450 года неоднократно упоминаемым выше хронистом доминиканского Ордена И. Майером. Издание включало в себя сестринские книги обителей Тёсс, Катариненталь и Отенбах, а также материалы монастыря Св. Михаила в Берне. Единственный сохранившийся список собрания Майера был составлен около 1460 года в нюрнбергской обители Св. Екатерины и там же разделен на два тома. Граница пролегла в середине сестринской книги монастыря Отенбах, отделив предисловие посмертной «Книжицы» Элсбет фон Ойе от ее основного корпуса. Предисловие оказалось в давно известной нюрнбергской рукописи N (Cod. Cent. V, 10а, fol. 140rb—141va), сам же корпус — в недавно обнаруженной вроцлавской рукописи 35 (Ms. IV F 194а, fol. 1ra—33vb). Во вроцлавскую рукопись также вошли благодатные жития Адельхайд Фрайбургской и Маргарет Штюлингер, следующие за «Книжицей» Элсбет. Таким образом, исходная цельность сестринской книги монастыря Отенбах была наконец восстановлена. Из последнего десятилетия XIV века до нас также дошла «Апология» Элсбет фон Ойе, где она названа «святой девой», представлена мученицей и небесной заступницей. Ряд позднейших документов, создававшихся вплоть до середины XVII и даже 1-й четверти XVIII века, возник на волне местного почитания отенбахской страдалицы.

2. «Распятая возлюбленная распятого Сына»[1082]

Образный мир «Откровений» Элсбет фон Ойе вызывает в памяти картину С. Дали «Осенний каннибализм». Взаимное поглощение монахиней-харизматиком Бога и Богом ее; циркуляция между обоими потоков крови и мозга[1083]. В этом жирном, кроваво-мозговом месиве (напоминающем будни городских скотобоен) мелькают подобные ограненным алмазам осколки концептуально-образного мира И. Экхарта: «глубочайшее основание Отца Моего» (Aut 15, 7—8), «потаенная сокровищница <...> троичности Божьей» (Aut. 105, 12—13), «сокровенная пустыня <...> божественного естества» (Aut 152, 6—7), «сияние образа в его отражении» (Aut 154, 1). Страдалица «весьма благоволила» к рейнскому Мастеру, хотя, как утверждает автор ее посмертного жития, никогда не встречала его (см.: ЕО 448).

В аскетических упражнениях Элсбет фон Ойе использовала в первую очередь плетку и крест. Вообще, ее подвиги внешне напоминали аскезу молодого Г. Сузо.

Когда я была совсем молодой, то сделала себе плетку с иголками и стегала себя ею — да так, что иглы нередко столь глубоко вонзались мне в плоть, что я их едва извлекала обратно.

Aut. 77, 13-18

Ношение креста на спине (двух перекрещенных, утыканных шипами и иглами палок) она переживает как распятие: «Как-то раз я мучительно распяла себя на кресте (hat mich <...> gekruzegt)» (Aut. 12, 1—3). Крест подвязывался специальным поясом, тоже снабженным пучками из двух-трех изогнутых гвоздей, глубоко пронзавших бока при дыхании. Когда Элсбет вырывала гвозди из плоти, у нее с боков сыпались черви (см.: Aut. 75, 8—18). Эти последние, кстати говоря, доставляли страдалице много больше хлопот, нежели крест. «Однажды я сидела в великой скорби из-за беспокойства, доставляемого мне крестом; черви несказанно угрызали меня» (Aut. 86, 9—14). Страдания усугублялись долго не стиранной одеждой. Элсбет мутило от ее запаха, ведь, как она замечает сама, «запах был из-за длительного ношения столь отвратительным, что мне казалось, сердце мое опустится в теле» (Aut. 38, 4—7). В рамках аскезы, наложенной на себя, Элсбет до восьми раз поедала мокроту посторонних людей (см.: Aut. 75, 1—4). Не в силах больше терпеть, она протестовала, обращаясь к Богу: «Ну и где же отеческое милосердие?» — и слышала в ответ: «А где подобие Сыну?» (Aut. 104, 3—16).

Вот как выглядел рядовой день из жизни Элсбет фон Ойе (пересказываем повествование, составленное от первого лица):

Мой крест постоянно вдавливается мне в плоть, как печать в воск, но на это я не обращаю почти никакого внимания из-за беспокойства, причиняемого мне одеждой и поясом, которым затягивается крест. Иногда я носила свое одеяние так долго, что оно, вследствие гнилости, не могло на мне больше висеть. При этом черви нападали на меня денно и нощно, словно куча муравьев, иного сравнения нельзя подобрать. Однако изнутри себя я принуждалась к тому, чтобы сидеть от часа IX до вечерни и не сметь поднять рук ради защиты от них. Не желая дать себе отдыха, я возвращала червей, сыпавшихся в бесконечном количестве мне в ладони, обратно на тело. Кроме того, я часто обвязывала запястья толстой веревкой, и они отекали так сильно, что «о том не поведать никакими словами». Испытывая кровавую боль и пронзительный страх, я хотела разорвать свои члены до мяса. И вот, когда я так однажды сидела от часа IX вплоть до вечерни, мне было сказано так <...>.

Aut. 61, 6 — 65, 1

Конечно, аскеза Элсбет фон Ойе имела имитационный характер. Это очевидно в отношении плетки и креста, но не менее очевидно относительно мокроты и насекомых. Она поедает чужую мокроту, ведь Иисус был оплеван избивавшими его иудеями («Тогда плевали Ему в лице и заушали Его <...>». — Мф. 26: 67), питает собою червей, ибо Христос — это червь, по слову Давида («Аз же есмь червь, а не человек <...>». — Пс. 21: 7). Он укоряет ее: «Ради тебя Я сделался подобным червю! <...> А ты? Ты не желаешь стать Моей пищей?» (ЕО 414). Имитирует Элсбет и страдания мучеников (compassio martyrorum), уподобляя наносимые ею самой себе увечья ранам от стрел, жерновов и меча (см.: Wünsche 2008: 82—84).

В ушах Элсбет неумолчно раздается глас Божий: «Как ты запечатлела твой крест в твоем сердце, так Я запечатлелся в глубочайшем основании твоей души» (Aut. 102, 2—5); «Чем глубже твой крест вдавливается в тебя, тем глубже ты вдавливаешься в Меня» (Aut 103, 11—13).

Эта реверсивная конструкция, представленная в автографе Элсбет во всём многообразии ее схем, нам хорошо знакома по сочинениям прочих харизматиков обоих полов. Ее цель — вписать действия Элсбет в смысловую парадигму мифа, в котором она обитает (= «играет»). Эти действия страдалица всякий раз «показывает» Богу[1084]. Перед нами выразительный образец перформативной практики, сопоставимой с имитационной аскезой Г. Сузо. Однако если ее изображение в главах 13—18 автобиографии «Vita» можно заподозрить в литературности, то ее описание в рукописи Rh 159 вплотную примыкает к действительности. Элсбет, несомненно, жила именно так, как об этом рассказывала. Она, впрочем, остановилась на той практике себя, которую Г. Сузо расценивал как подготовительную ступень к своему служению в мире.

Итак, записки Элсбет фон Ойе имеют разрозненный характер. Но в их беспорядочности угадываются устойчивые структурные звенья, получившие название «событийных единств» (Geschehenseinheit) (см.: Ochsenbein 1986: 436; Hasebrink 2008: 260). Каждое из единств состоит из двух частей: изображения того или иного аскетического подвига самой отенбахской монахиней и его полученного в очередной аудиции истолкования Богом, с заменой 1-го лица на 2-е: «я» на «ты», и их производных.

Нередко я так мучительно распинала себя с помощью креста моего, да еще разными способами, о которых написано здесь, что не умею найти другого сравнения, кроме живучей змеи: сия обвилась у меня вокруг тела и высасывает из меня сокровеннейший мозг. Это я порой показывала Богу, ибо по моей слабости мне это было невыносимо. Тогда было сказано так: «Тебе не нужна для несения креста твоего естественная сила, но только живительная мощь Моего божественного естества. Как Отец Мой во всякое время заключает в Меня Свою божественную природу и сущность, так крест твой заключает в тебя благородство Моего божественного естества. Как крест Моего Сына высосал из Моего отцовского сердца вечную жизнь для человеческого рода, так сосет твой крест из Меня мощь Моего мозга».

Aut. 17, 5 — 18, 14

Приведенное событийное единство состоит, подобно всем прочим, из повествования и комментария, описания действия и его легитимации. Если записки харизматика пишутся, чтобы осилить, освоить свой мистический опыт, то как раз это мы имеем в данном отрывке, именно: самоидентификацию посредством смыслов традиции и перформативное утверждение себя, притом не от своего имени, но от имени Бога. Это же соотношение («моей (Элсбет. — М.Р.) слабости» и «живительной мощи Моего божественного естества») наблюдалось между частями I и II автобиографии Г. Сузо. Там Служитель тоже мог сказать вслед за ап. Павлом: «Всё могу в укрепляющем меня Иисусе Христе» (Фил. 4: 13). Это двухчастное строение, как вскоре увидим, уходит своими корнями в строение сознания харизматика.

3. Протометафора

Кроме того, что рукопись Rh 159 предоставляет уникальную возможность ознакомиться с подлинным, не искаженным позднейшей правкой опытом позднесредневекового харизматика, она позволяет нам разглядеть механизм внутреннего обновления традиции.

С легкой руки Ю.М. Лотмана (см.: Лотман 1992: 35—43; Реутин 1994: 198—202), новаторство и развитие обыкновенно связывается с метафорой. Метафора — это троп: слово или выражение, употребляемое в переносном значении, в основе которого находится сравнение неназываемого предмета с другим предметом, проводимое благодаря наличию у обоих какого-либо общего признака. Взаимное наложение двух нетождественных семиотических полей (в нашем случае религиозного культа и бракосочетания) порождает, согласно Лотману, метафоры, непредсказуемые ассоциации между элементами обоих полей (Христос — жених, невеста — душа, общение между обоими — coitus). Однако, как это ни странно, именно приведенные метафоры знаменуют собой в приложении к рассматриваемой нами традиции самотождество, полную неподвижность, своего рода незыблемость. Дело в том, что существование этой традиции в 1-й половине XIV века приходится, выражаясь словами Ю.М. Лотмана, на период «постепенного развития», следующего за «взрывом» — эпохой создания метафор в творчестве Бернарда Клервоского, где они были тесно связаны с новаторством и являлись способом его осуществления. Благодаря рукописи Rh 159 мы вновь можем приблизиться к истокам метафорики, пусть и не историческим, как в «Проповедях» клервоского аббата, но к индивидуальным, в масштабах идиолекта, частной речевой практики Элсбет фон Ойе — благо что, в силу счастливых обстоятельств, практика эта осталась не искаженной рукою редактора, не скрытой от нас пластом расхожих метафор: словом, такой, какой она была некогда в случае с Бернардом, когда тот в 1135 году беседовал в келье о Песни Песней царя Соломона со своим больным другом из Сент-Тьерри.

В автографе цюрихской монахини мы постоянно сталкиваемся с когнитивным диссонансом, который часто встречается в писаниях прочих монахинь, в том числе цюрихской же доминиканки Адельхайд из Фрайбурга и венской бегинки А. Бланнбекин: «Бог позволил ей узреть искорку (funcklein), которая истекла из того сокровенного, коим Бог является Сам в Себе» (AF 556); «Когда священник преломил гостию над чашей, она узрела в телесном видении, что из части той гостии в уста читавшего обедню священника брызнули отдельные искры (scintillae) огня» (АВ 134).

Заметим, что ни в первом, ни во втором случае образу искорки (образодатель) никакого постороннего значения (образополучатель) ни в ближнем, ни в дальнем контексте не приписывается. Стало быть, он не может считаться метафорой. Но исчерпывается ли он своей пластикой и своим непосредственным значением? Нет, поскольку смысловой диссонанс — искорка, «истекшая» («was geflossen») из Бога, искры, «брызнувшие» («prosilierunt») из гостии в уста, — дает знать о том, что образ не должен толковаться линейно. В противном случае он не будет нами понят. Однако и значения, к которому подталкивает диссонанс, образу не приписывается: не в смысле не называется (этого нет и в метафоре), но даже, в силу отсутствия, никак не присваивается. Очевидно одно: перед нами некий, ближе не определяемый, сгусток смысла, помеченный и зафиксированный как «искра». Он обретается между обычным образом и метафорой: уже не первый, но еще не вторая.

Очень хотелось бы, но лучше О.М. Фрейденберг не скажешь:

В Греции понятия рождались как форма образа, и их отвлеченность заключала в себе еще не снятую конкретность <...> Получая становление непосредственно из чувственного (даже больше того, из зрительного) образа, античное понятие представляло собой тот же конкретный образ, но в новой сущности — в отвлеченной. В этом моменте возникновения νοητόν из ορατόν, в моменте их противоречивого симбиоза, то есть в познании отвлеченного через чувственное, объективно зарождался и художественный образ, верней было бы сказать, что античные понятия возникали в категориях художественных образов.

Фрейденберг 1998: 234

Таков основной и, следует полагать, исконный, наиболее архаический пласт мистической метафорики (предметафорики), неописуемой с помощью обывательских терминов «образодатель», «образополучатель», по отношению к которой все прочие присутствующие в литературе монахинь виды метафор представляют собой ее поздние мутации и продукты распада.

Именно такая, отвергнутая редактором метафорика преобладает в автографе Элсбет фон Ойе: «Ты выдавила из Меня сочный Мой мозг подобием Моему Сыну» (Aut. 12, 5—7); «Моя кровь цветет в тебе, а твоя кровь цветет во Мне» (Aut. 21, 2—3); «Я богат мозгом, Я в полной мере насыщу сухость твоего мозга. Твой крест сосет не твой мозг, он сосет Мой мозг» (Aut. 72, 2—6); «Как Я от века сосал из сердца Отца Моего Мою божественную сущность и Мое естество, так и твой крест вытягивает из Меня сладостный мозг Моего естества» (Aut. 88, 8—12); «Кровеносные вены креста твоего Я вскрою покрытыми кровью гвоздями креста Моего распятого Сына» (Aut. 98, 4—10); «С игривой радостью сердца жажду Я во всякое время истечения крови твоей в глубочайшее основание Моего божественного естества» (Aut. III, 13—15); «Твой кровоточащий крест сделал Меня источающим мозг» (Aut. 124, 8—9); «Я изливаю в тебя мозг, а ты изливаешь в Меня кровь» (Aut. 131, 2-4).

Мистическое единение души и Бога изображено как обмен «мозгом» (marg) и «кровью» (blut). Диссонанс, имеющий место между этими существительными и контекстом («кровь цветет», «мозг Моего естества»), указывает на то, что они должны браться не в прямом, но в метафорическом значении. Впрочем, такое значение (образополучатель) не указано, да и не может быть указано, ибо не сформировано. Его еще нет в идиолекте Элсбет фон Ойе. Что для восточно- и западноевропейских неоплатоников было «энергией», «аналогией», «формой», то для отенбахской монахини есть не что иное, как «мозг» и «кровь» с несколько сдвинутой семантикой, интуитивно угадываемой из традиции и контекста.

Попытаемся проникнуть в недра протометафоры, чтобы увидеть, какие процессы имеют в ней место. Для этого мы воспользуемся лингвистическими понятиями «семема» (собственно значение слова) и «сема» (элемент этого значения). Имея в виду, что методики выделения сем не имеется и что они угадываются интуитивно (см.: Верещагин 1971: 76), а также памятуя о том, что наша интуиция не совпадает с интуицией харизматиков XIV века, мы тем не менее укажем семы слов «костный мозг» (marg) и «кровь» (bluet): вещество, жидкость, лакомство, ценное питание, жизнетворное и прочее. Возможно, «мозг» и «кровь» противопоставляются как сокровенное и жизненная сила. Здесь важно не это, но важна методика. Итак, протометафора — это предметное либо конкретно-вещественное существительное с одной семой, гипертрофированной и выделенной из числа других сем с помощью контекста, за счет создаваемого этим контекстом когнитивного диссонанса. Ибо то, что «костный мозг» и «кровь» берутся не в смысле жидкости и вещества, но в смысле (условно говоря) сокровенного и жизненной силы, заказывается не соответствующим «мозгу» и «крови» богословским контекстом. Содержательное переопределение слова, его гиперсемантизация требуют в качестве необходимого условия эстетического отстранения от него и «игры» с ним. При этом значение, вернее, та или иная сема предметного и конкретно-вещественного существительного, поставленного перед задачей обозначать общие понятия, претерпевает абстрагирование по линии: питательный мозг => питательность мозга.

В посмертном житии 1342 года, и тем более в апологии конца XIV века, «Откровения» Элсбет фон Ойе оказались в глубоко чуждой для них знаковой ситуации. Они были выведены из области частной речевой практики (идиолекта) в сферу коллективной клишированности, из области становления в сферу результатов и окончательных решений, где о развитии уже речи не шло. Протометафорам Элсбет стала навязываться оппозиция образодателя и образополучателя (мозг — благодать), которая в них лишь намечалась и создавала внутреннее, внутри самого образа, напряжение между прямой и сдвинутой семантикой. Редакторами были предложены удачные, почерпнутые из схоластики аналогии (солнечного света, знания, передаваемого, но не отчуждаемого от передающего), призванные объяснить присутствие Бога в сотворенном им мире (см.: ЕО 428; АЕО 460)[1085]. Были введены цитаты из Августина, Григория Великого, Фомы Аквината (см.: ЕО 417), доказывающие правоверность Элсбет фон Ойе... И все-таки от немецкой мистики до нас дошло немало протометафор: глубины, молчания, нищеты, тиши, радости, света, любви, страдания, гнева, пучины, пути, рождения и подобное. Одни создавались «в простоте», как в случае Элсбет, другие «в опрощении», как в случае Экхарта, проповедовавшего своим подопечным на их языке и любившего парадокс, игру диссонансами. Во втором варианте они становились своего рода образными концепциями (или концептуальными образами), вплотную примыкающими к зрелой метафоре.

Часть четвертая

ПСИХОЛОГИЯ ДОМИНИКАНОК И ДОКТРИНА МАСТЕРОВ

I. Психомифология

Если пристальней присмотреться к событийному ряду «Откровений» Элсбет фон Ойе, то большая его часть приходится не на внешнее поведение, собственно жизнетворчество, но на внутренний опыт. Именно в переживаниях Элсбет персонажи христианского мифа, а ныне насельники неба, приступают к своей «игре» и «играют» вместе с Элсбет. Такая интериоризация очень заметна на примере литании, приложенной к откровениям А. Лангманн. Каждая из ее молитв открывается напоминанием о том или другом евангельском эпизоде: претворении воды в вино, въезде в Иерусалим на осле — и завершается просьбой, в которой евангельский эпизод переводится в его «психологический» аналог: опоить вином Божества, войти в сердце и душу (см. с. 202, 203 наст. изд.).

1. Интроекция

Одним из наиболее важных, если не самым важным, среди мотивов изучаемых нами произведений является мотив интроекции: объект созерцания, Христос, проникает в субъект созерцания, монахиню-харизматика (или наоборот), что приводит к корректировке, чаще же к полному стиранию субъектно-объектных отношений. Мотив интроекции задан большим количеством образов и вариантов. При его разработке учитываются прежде всего новозаветные стихи Ин. 14: 23 («Мы придем к нему и обитель у него сотворим») и Гал. 2: 20 («Уже не я живу, но живет во мне Христос»).

Самым частым образом, относящимся к интроекции, является благодатное светолучение. Христос источается в душу в облике света (см.: Ad. 185). Одна из сестер обители Катариненталь узрела в себе свет, а в нем опознала свою душу в обнимку с Младенцем (см.: Kt. 131). Другая сестра монастыря Адельхаузен была залита и переполнена благодатью, выплескивавшейся у нее чрез уста и бывшей прекрасным Младенцем (см.: Ad. 171—172).

Интроекция может также пониматься как результат, подлинное содержание таинства Евхаристии. В течение нескольких дней после причастия харизматик видит свою душу подобной кристаллу, внутри которого мерцает Иисус-огонек (см.: Ad. 174). Кристалл пронизан ярким, белоснежным светом; это дает о себе знать «божественность Христа», заключенная в кристалле в виде золотой сердцевины (см.: LDP^2 200). После таинства образ кристалла изредка принимает не только душа, но и тело харизматика в целом; в теле созерцаются душа и Господь: сии «милуются друг с другом с неизреченной нежностью» и обретаются «в единстве всяческой игривой радости» (Gt. 135—136). После того, как Фр. Зундер причастился, «Иисусик» молит свою «милую Маменьку» постелить ему и его «милой супружнице», душе капеллана, «чудную постельку», где бы они «порезвились» («vnser kurczwil habind»); в «постельке» веселье и смех, объятия и поцелуи (см.: FS 415—416).

Однако возможна и противоположная пространственная конфигурация: не только Христос в душе, но и душа во Христе. Он входит в нее и облекается ею, впускает в себя и облекает собой (см.: FLG 92). Он является одеждой души, обряжает душу в свои одеяния, как это принято у друзей на земле (см.: LDP^2 197), в себя самого (см.: LSG 330), в свое Божество, делая из нее бога (см.: FS 423). В результате не только Бог втекает в душу монахини, но и душа втекает в сущность Бога обратно (см.: ЕО 435). Господь втягивает душу в себя (см.: LDP^2 336). В нем, «блаженнейшей Жизни», упокоение и кончина души (см.: ES 208). Будучи прибежищем души, он дарует ей утешение; она должна только вложить руки в сердце ему (см.: LDP^2 412) или укрыться в одной из его ран (см.: LSG 172). Мехтхильда Хакеборнская созерцает в экстазе себя гуляющей в сердце Христа, как по прекрасному винограднику (см.: LSG 79), и входящей через отворенную дверь его сердца в округлый дом, где перед нею предстает Иисус (см.: LSG 195). Домом оказывается уже ее сердце; восседая в нем, Господь озаряет его, как солнце освящает кристалл (см.: LSG 377).

Четкая конфигурация — сердце как внутренний мир харизматика, где совосседают Христос и душа — была задана уже в «Свято-Георгенских проповедях» (см.: SGP 186—187, 230), с опорой на метафорику Библии, прежде всего Псалтири. То, что эта конфигурация была хорошо знакома доминиканкам 1-й половины XIV века, доказал Дж. Хамбургер, опубликовав их живописные миниатюры из Прусского культурного наследия Государственной библиотеки в Берлине (№ 417), Национальной и университетской библиотеки Страсбурга (Ms. 2929, f. 8V) и других (см.: Hamburger 1997: 141, 148). Ср. у А. Лангманн: «Она посмотрела в сердце свое и узрела душу свою, восседающую напротив нашего Господа» (с. 156 наст. изд.). Впрочем, следует иметь в виду, что четкость этой конфигурации обманчива, так как визуально-пространственные метафоры (свет, сердце, кристалл, брачное ложе, одежда, раны, дом, виноградник) используются в качестве заведомо недостаточных. Здесь даже «внутри» — это «снаружи», а движение «наружу» есть движение «внутрь»[1086]. Метафоры применяются и тотчас разоблачаются, отбрасываются лишь как частично пригодные. И именно в качестве недостаточных они взаимозаменяемы. Но суть изображаемых ими процессов от того не меняется. А суть такова: чрезвычайно интенсивные, диффузные взаимоотношения между харизматиком и Христом — отношения, вовсе не известные евангельскому мифу, при том, что сами евангельские персонажи (Христос, дьявол, апостолы, Богородица) прекрасно известны, хотя и утрачивают свои четкие силуэты действующих лиц.

2. Двухчастная конфигурация

Внутренний мир харизматика разделен на две части. Между обеими: той, что от нее, «черствой», и той, что от Бога, «любящей», блаженная Анджела узрела как бы «дорогу» (AdF 300)[1087]. Однако вторая часть не только от Бога, но и сам Бог. Главный персонаж христианского нарратива, Христос, некогда ходивший дорогами Галилеи в окружении учеников и народа, теперь становится «частью» («pars»), а именно «лучшей частью» («pars optima»), внутреннего мира монахини-харизматика (ES 130)[1088]. Гертруда Великая говорит, обращаясь в молитве к Господу:

Мне вовсе не достаточно Твоего благословения, если я не удержу Тебя Самого и не буду иметь моей лучшей частью, как всю мою надежду и упование.

ES 158

Что же это за части? Всё те же, знакомые нам: душа и Христос, восседающие в сердце у харизматика.

Приведенная выше цитата указывает на соотношение двух частей внутреннего мира монахини: ее собственной души и Христа. Первая из них пуста и представляет собой совершенное «ничто», сама по себе нища, убога (см.: ES 118, 218);[1089] в ней многое несовершенно, бедно, безобразно и находится в небрежении (см.: LSG 221). Вторая полна всяческих благ, избыточествует и преизобилует ими, ни в чем не испытывая недостатка (см.: ES 134, 174)[1090]. Части противопоставлены друг другу. Всё, чего лишена (defecta) и в чем испытывает недостаток (deficere) первая, имеется в избытке (plenus) в другой. Каждая из недостач соотнесена с соответствующим избытком. Гертруда — к Христу:

Ты — моя честь, Ты — моя радость, Ты — мое веселье, Ты — мое утешение, когда я печальна. Ты — мой совет, если я сомневаюсь. Ты — моя защита, если со мной поступают бесчестно, мое терпение, если я бедствую, мое богатство, когда я бедна, моя трапеза, когда я пощусь, мой сон, когда бодрствую, мое лекарство, когда я больна.

ES 88

3. Восполнение

При таком положении дел вполне логично возникает мысль о «восполнении» (suppletio), стремление «восполнить» (supplere) недостачи, имеющиеся в первой части, за счет части второй. Христос говорит той же Гертруде:

Ныне выдохни из себя все ошибки и недостатки, каковые желаешь, чтобы они погибли в тебе, и втяни в себя из Моего духа всё, чем хочешь владеть из числа Моих добродетелей и совершенств. И знай несомненно, что добьешься избавления от всего, что выдыхаешь, и действия всего, что втягиваешь из Моего духа в себя.

LDP^2 371-372

Мотив восполнения — один из частых и наиболее разработанных в рассматриваемых нами текстах. Он был введен некогда Бернардом, уверенным, что в «Слове» имеется лекарство для ран, поддержка в бедствиях, возмещение недостач и полнота успеха (см.: Cantic. 2: 652). Теперь же монахиня-харизматик накладывает длани на длани Христа, очи на очи, уши на уши, уста на уста, сердце на сердце и получает то, что он ими заработал при жизни взамен своих скверных действий этими членами (см.: LSG 8—9). Неудивительно, что в представлениях харизматика вторая часть есть опора, «твердыня» для первой (см.: LSG 148), ведь всё, чего первой не хватает в себе, имеет она во второй (см.: LDP^2 222). «Моя душа, — пишет Гертруда, — ждет не дождется торгового дня, чтобы мои недобрые дела <...> Ты мне обменял на Твои добрые» (ES 228)[1091]. Латинским терминам «supplere» («восполнять»)[1092] и «emendo» («поправлять», «искупать», «замещать»)[1093] соответствуют немецкоязычные термины «volbringen» и «sten für» (см. с. 171, 203 наст. изд.). Телесно переживая такое восполнение, Гертруда из Энгельталя на протяжении всей своей жизни делает движения ртом, словно что-то сосет. Это, объясняют авторы ее жития, Бог ощутимо кормил своей сладостностью (см.: GE 446). В указанном «восполнении», когда Бог становится «моей высочайшей надежностью» («min hoehste Sicherheit». — FLG 38), — самая сердцевина и сущность мистического опыта доминиканок 1-й половины XIV века.

В рамках восполнения уясняются функции Христа: замещать собою любовника и ребенка, отсутствующих у монахини, на которых мы теперь подробно остановиться не можем. Заметим только, что в текстах традиции Христос предстает в цветении утонченного эротизма, в образах 16- (см.: LDP^2 59) и 18- (см.: ChE^2 28; FLG 604; с. 165, 188 наст. изд.) летнего юноши, а также молодого мужчины в возрасте 30 лет (см.: Ad. 171; Kt. 131; с. 139, 192 наст. изд.). При этом Гертруда характеризует 16-летнего: «<...> в том виде, как Им хотела бы тогда насладиться моя молодость телесными очами», а магдебургская бегинка замечает по поводу 18-летнего: «<...> так образ Его девам всего милей, и Он всего прекрасней».

В текстах встречаются изображения coitus’a. Брачное соитие в Небесном Иерусалиме составляет кульминацию «Откровений» А. Лангманн (см. с. 187 наст. изд.). Появляются и сцены разного рода извращений и педофилии, где задействован Младенец-Христос (см. с. 434 наст. изд.). А. Бланнбекин сосет «крайнюю плоть» Иисуса (см. с. 307 наст. изд.). Гертруда целует и ласкает всю ночь напролет положенное рядом с нею в постели распятие, пока не чувствует, как ее обнимает снятая с креста десница Распятого (см.: LDP^2 212; ср.: Песн. 2: 6). Что же касается Младенца (Ребенка)-Христа, то это, как видно из предлагаемых переводов, один из наиболее распространенных образов изучаемой нами традиции. Он созерцался обычно в период рождественских празднеств. Явившись со своей Матерью монахине Ирмгард из обители Готтесцелль, он заставляет ее тосковать по себе долгие годы (см.: Gt. 145—146), обнаруживая тем самым свою компенсаторную функцию.

4. Реверсивная конструкция (C)

Итак, Христос — «часть» монахини-харизматика. Существенной особенностью этой части является то, что она либо полностью утрачивает, либо в большой мере восстанавливает свои очертания мифологического персонажа и, соответственно, находится с душой либо в диффузных отношениях, либо в отношениях взаимной дополнительности (любовник, ребенок), неизменно оставаясь при этом одной из двух составляющих внутреннего мира харизматика. Обе части этого мира: Христос и душа — представляют собой своего рода сообщающиеся сосуды, между которыми происходит обмен активностями.

Отношения между рассматриваемыми частями являются прямо пропорциональными. Прямая пропорциональность — такая зависимость двух величин, при которой увеличение или уменьшение одной из них ведет к увеличению или уменьшению другой. Эта зависимость была установлена самым определенным образом уже в основополагающем тексте традиции, «Проповедях» клервоского аббата:

Душа не сомневается в том, что любима (amari), поскольку любит (amat). <...> Как ты себя готовишь для Бога, так Он тебе явится.

Cantic. 2: 426

Очевидно, что взаимоотношения между отдельными и самостоятельно действующими персонажами, харизматиком и Христом, какими мы их наблюдали у того же у Г. Сузо, интериоризированы аббатом Клерво и заменены на закономерности внутренней, интеллектуальной динамики. И такая динамика нашла выражение в знакомой нам реверсивной конструкции: «Я Твоя, а Ты мой», «Ты во мне, я же в Тебе», «Иисусе, будь со мной всегда так, чтобы сердце мое оставалось с Тобой» (ES 66, 206, 250). Прямая пропорция задается образом зеркала (speculum), популярного у монахинь (см.: ES 130), и состоит во взаимном познании и созерцании обеих частей друг другом: «Душа, созерцающая Бога, созерцает Его не иначе, как если бы единственная созерцалась Богом» (Cantic. 2: 428); «Возжигаешь в Себе [душу мою], чтобы, как я была познана, я себя познала в Тебе» (ES 182). Такие взаимнорефлексивные ходы предполагают пару обменивающихся действиями субъектов: кто возводит свой взор к Богу, тот созерцается Богом Отцом (см.: LDP^2 153), кто взирает на Распятого, на того взирает и Распятый, узревая в нем свое отражение (см.: LDP^2 205). И. Экхарт предельно заостряет мысль о взаимной рефлексии обеих частей (некогда самостоятельных персонажей) и видит в рефлексии не два встречных, но единое действие, взятое с разных сторон и с разных позиций:

Глаз, которым я вижу Бога, — это тот самый глаз, которым Бог видит меня. Мой глаз и глаз Божий суть один глаз, и одно зрение, и одно познание, и одна любовь.

EDW/1: 201

5. Стратегии мистического единения

Главным событием, происходящим в области психомифологии, является мистическое «единение» души с Богом Христом. Речь идет именно о процессе, «единении» (нем. ainbarung, einunge. — FLG 320; с. 64, 192 наст. изд.; лат. unio. — ES 114; LDP^2 108; LSG 170; с. 324 наст. изд.), а не о достигнутом результате, «единстве» (нем. einikeit — ЕО 406). Это весьма показательно, так как единство мыслится в становлении и достигается в постоянно возобновляемом усилии, в длящемся единении. В текстах изучаемой традиции описания мистического единения повторяются многократно. В соответствии с разыгрываемыми сценариями эти описания делятся на три большие группы: сораспятие (см. с. 278 наст. изд.), coitus или его эвфемистические замещения (см. с. 434 наст. изд.), беременность Младенцем (см. с. 272, 332—333 наст. изд.). В содержательном же плане мистическое единение обыкновенно толкуется четырьмя способами: (1) как совпадение и равноправное сотрудничество воль харизматика и Христа, (2) беседа того и другого, (3) инспирация первого вторым и (4) как полное поглощение индивидуальности, души харизматика и ее растворение в Боге.

Уходя корнями в мистику Бернарда Клервоского (а через него — в более дальний контекст), первое толкование, сотрудничество[1094], выглядит следующим образом:

Когда ясное солнце Божества просветило его (Павла. — М.Р.) душу, из светлой розы его духа излился поток любовного Божественного созерцания.

EDW/1: 407

Певцом такого единения была, несмотря на свою склонность к пантеизму, Элсбет фон Ойе: «Где кто-нибудь един друг с другом в великой любви, там должно быть всегда и действие по любви» (ЕО 426); «В Моем действии Я запечатлеваюсь глубже в тебе, чем в твоем действии ты сможешь запечатлеться во Мне» (ЕО 427).

Беседа. Воззрев себе в сердце, харизматик обнаруживает в нем свою душу, восседающую напротив Господа, обменивающуюся репликами (см. с. 333 наст. изд.) и оживленно беседующую с ним («ad invicem colloquentes». — LSG 195). Имеются изображения того, как это собеседование протекает:

Подобно тому, как беседуют два человека и отвечают друг другу, так Бог весьма часто говорил в ее (Мехтхильды фон Вальдек. — М.Р.) душе, а ее душа с Богом.

Кг. 119

Такая беседа описывается с помощью взаимно-рефлексивной конструкции: «Ты — Мне, а Я — тебе, и мы друг с другом любовно беседуем» (Кг. 118). Но аналогия с беседой между людьми не может простираться слишком далеко, ведь «беседа» (gesprech), посредством которой Бог «присутствует» в душе, протекает «без телесных слов» (Ot. 241).

Что касается инспирации, то она состоит в том, что, оставаясь действующим лицом, харизматик обменивает свои свойства и действия на свойства и действия Бога, так что определяется Божьими свойствами и действует Божьими действиями, вернее же, Бог действует в нем и посредством него («in anima sine intermissione operaris». — LSG 230), в нем собой услаждается (см.: ЕО 429), даже если харизматик полагает, что делает то или другое сам. Как образец совершенной инспирации выбрана беременность Богородицы (см.: LSG 91)[1095]. Харизматик чувствует чувствами Бога:

С этими словами Бог втянул ее (Мехтхильды Хакеборнской. — М.Р.) душу полностью в Себя Самого и объединился с нею — да так, что ей показалось, словно она видит очами Божьими, внемлет Его ушами и говорит Его устами. Она была также уверена, что обладает никаким иным сердцем, как только сердцем Божьим[1096].

LSG 179

Харизматик подобен кузнечным мехам, имеющим воздух не в себе, но берущим его из окружающего пространства (см.: LSG 205—206). Слабый сам по себе, он силен силою Божьей: «<...> когда же [Я] вливаю в тебя Мое Божество, ты становишься сильной» (с. 164 наст. изд.). Отсутствие и наличие инспирации является главным отличием частей I и II автобиографии Г. Сузо. Да и в «Откровениях» Элсбет фон Ойе инспирация, как помним, тоже представлена.

Наконец, поглощение:

Когда душа этого (единения. — М.Р.) достигает, она лишается своего имени, Бог ее поглощает, и она в ничто обращается, — как солнце поглощает зарю, так что она исчезает.

МЭ 2010: 80

Редкая по сравнению с другими моделями, она поясняется посредством метафор плавления золота в горниле и растворения вина в воде, как это имеет место в «Струящемся свете...» Мехтхильды[1097]. На расплавленное золото, растворенное вино душа похожа и до своего создания, когда она, согласно проповеди 52 И. Экхарта (см.: МЭ 2010: 178), еще покоилась в Боге, неразличимая с ним (см.: AF 550).

Следует заметить, что за четырьмя перечисленными моделями с большой степенью вероятности находится единый мистический опыт, взятый и описанный с разных сторон. Сутью такого опыта, как заверяет Г. Сузо, является упомянутая выше «деятельная восприимчивость» («uebige enpfìntlichkeit»), активные усилия по достижению полной пассивности (см.: ГС 114, 495) и готовности беспрепятственно ознаменоваться отпечатками Божьими. При этом обе активности, как человека, так и Бога, прямо пропорциональны, сам же процесс запечатления понимается как беседа «без слов». Подобная беседа представляет собой инспирацию. Инспирированная монахиня, обнаруживающая собой Бога — своим словом и делом — среди людей, есть «соработница» («mitwürckerin») Божья (ЕО 417). Здесь в терминах внешнего ряда изображен всё тот же внутренний процесс восполнения недостаточной «части» за счет «части» избыточной[1098].

6. Деформация мифа

Кроме изображенных процессов, связанных с мистическим единением, в рамках психомифологии происходят и другие изменения христианского мифа. Отмечается тенденция к отмене ангельской иерархии и установлению непосредственного общения Бога и человека без всяких промежуточных звеньев:

«Господи, небеса для меня слишком ничтожны утешение ангелов почитаю я за ничто Господи, если Ты хотя бы немного любишь и ценишь меня, тогда приди Сам и не присылай ко мне никакого посланника».

С. 163 наст. изд.

Происходит взаимное противопоставление двух ипостасей Св. Троицы, Отца и Сына, при изъятии третьей, Св. Духа. Отец либо вовсе остается за пределами психомифологии и харизматик общается лишь с Сыном, представляющим Бога и Троицу, либо олицетворяет собой суровую и даже предельно враждебную стихию, от которой способен защитить только Сын. В «Книжице жизни и откровений» Элсбет фон Ойе Отец медлит с праведной местью падшему человечеству из-за того, что без остатка предан неизъяснимому удовольствию от созерцания кровавых мук своего распятого Сына. У Отца полностью ампутирована любовь к человеческому роду и передана Сыну.

Наконец, имеет место маргинализация святых. В той же «Книжице» Элсбет они (в том числе св. Иоанн Евангелист) интересны харизматику лишь как помощники в его мистическом единении и как образцы удачного опыта единения в прошлом.

7. Заключительная интеграция

Опять-таки новым является то, что в пределах психомифологии Христос, лучшая, изобильная и, казалось бы, самодостаточная «часть» внутреннего мира харизматика, не устает подчеркивать свою полную зависимость от другой «части» — души, убогой и скудной самой по себе:

Она (душа капеллана Зундера. — М.Р.) сказала: «Господи, я не госпожа, а бедная служанка Божья». Тогда Господь наш сказал душе: «Вы — также госпожа (frou). Вы властны надо Мной (gewaltig), принуждаете Меня (zwingent mich) и привязываете Меня (bindent mich) к себе, так что Я вынужден делать (muß tun) то, что вы пожелаете (woelind)».

FS 422

Особо силен этот лейтмотив у М. Эбнер: Господь «изнывает по мне», «не может без меня обойтись», «не хочет без меня обходиться» (с. 239, 257, 258 наст. изд.).

«<...> Я не могу обойтись без тебя, и ты не можешь обойтись без Меня. Твоя радость — во Мне, а Моя радость — в тебе».

С. 280 наст. изд.

Будучи зависим от души, Господь заинтересован не меньше нее в том, чтобы обрести с ней единство, ведь не только она изнемогает от любви к нему, но и он изнемогает (minnesiech) от любви к ней (см.: FLG 26). При таком новом взгляде «от Бога» мистическое единение предстает в совершенно новом свете.

II. Проективный механизм

1. Объективация

А теперь — самое главное. В выработанном им представлении о Боге харизматик повстречал сам себя, какой-то «неведомый ему самому осколок своей же души», но, обнаружив его и даже вступив во взаимоотношения с ним, не понял его существа (см.: Beutin 1997—1999/1: 74). Это довольно сильное утверждение, и оно нуждается в доказательствах.

Одно из многочисленных собеседований между двумя персонажами психомифологии: Господом и душой, содержится в главе 23 части I «Книги особой благодати» Мехтхильды Хакеборнской:

Она услышала голос, обращавшийся к ней: «Слушай же, о душа Моя, разразись в восклицаниях, ибо Дух Святый наполняет всю землю, не останешься свободной и ты». Она стала размышлять о сказанном ей: может быть, сии слова не слова Бога, может быть, это всего лишь самоутешение твоей души? Но Господь отвечал: «Нет, всё это Мои словеса, ведь и душа твоя тоже Моя, а Моя душа — твоя».

LSG 82

Созерцаемый монахиней внутри себя образ Христа обладает совершенно особым статусом. То, что он переживается субъективно, совсем не означает, что субъективным является само его содержание. Нет, его содержание объективно, хотя реальность такого содержания не поддается описанию посредством предикатов бытия, предметного существования: веса, цвета, протяженности, времени и подобного. На языке латинского богословия такая реальность называлась «субсистенцией»... Еще раз: объективная реальность образа Христа не сводится к субъективности воспринимающего его харизматика. Она не является продукцией этой субъективности, хотя имеется лишь в субъективном и сообщается только благодаря субъективным усилиям. Такова объективно-субъективная природа «внутреннего голоса» («vox interior»), как он называется у А. Бланнбекин (АВ 113), озвучивающего вечные, трансцендентные истины неповторимыми интонациями харизматика.

Это нетрудно понять, если основываться на современном авторском опыте. Можно создавать или не создавать литературный образ, но если образ создан, то, обладая собственным предметным содержанием, он мыслится как некое само-по-себе, навязывает себя как именно такой образ. С одной стороны, образ персонажа вполне ирреален, с другой же — он содержательно самостоятелен и недоступен мыслительному произволу с того самого момента, как задан. Образ обладает «объектным, интенциональным бытием» латинской схоластики[1099]. Примерно в таком смысле, хотя и с многократно большим онтологическим углублением, следует понимать содержание приведенного выше изречения Христа. В плане переживания это содержание вполне субъективно, будучи не чем иным, как «самоутешением души» Мехтхильды. В плане значения оно вполне объективно, будучи раздающимися в Мехтхильде «словесами» Бога. Итак, есть объективное и есть субъективное, а есть — объективное в субъективном: такое объективное, которое не описывается предикатами бытия, потому что в противном случае (имея, например, вес, протяженность) оно не могло бы присутствовать в субъективном. Именно таков образ Божий, голос Бога, раздающийся в ушах харизматика: «Доброе, каковое задумывается, есть голос Божий, а не детище сердца» (Cantic. 1: 508)[1100].

2. Имяславие (А)

Наиболее ярко эта объективно-субъективная конфигурация проявляет себя, когда речь заходит об имени Бога. Тема имени Божьего: почитание, практика использования, теоретические размышления — одна из важнейших и наиболее развитых в пределах женской мистики 1-й половины XIV века. Особенно интересен вопрос, как имя (нем. name, лат. nomen) «Иисус Христос» (Jhesus Cristus) соотносилось в представлениях монахини-харизматика с носителем этого имени.

Уже Бернард, комментируя Песн. 2: 16: «Возлюбленный мой принадлежит мне, а я Ему», заметил, что между душой и Словом имеется некая «благодатная близость» (Cantic. 2: 426), и, проясняя такую «близость», указал на перформативный характер веры: «Верующие знают, что Христос вселяется в их сердца через веру» (Cantic. 2: 530; ср.: Еф. 3: 17). Перформатив является речевым актом. Как раз таким актом, направленным на учреждение «лучшей части» души, психомифологического образа Бога (Христа), является «помышление» о Боге: «<...> Бог, посредством помышлений [о Нем], пребывал в ее сердце» («<...> Deus erat in corde per cogitationem») (с. 383 наст. изд.). Иначе говоря, Бог вселяется в сердце благодаря помышлению о нем и посредством этого самого помышления. Если о Боге не помышлять, то он и не вселится в сердце. Все точки над «i» в этом вопросе расставляет А. Лангманн:

«Желаю начертать имя Мое в твоем сердце, чтобы ему никогда из него не стереться <...> Хочу глубоко погрузиться в сердце твое и хочу совершенно заполнить его Собою Самим <...>».

С. 160 наст. изд.

Тождество субъективного и объективного, называния и называемого, имени Бога и самого Бога — основная интуиция, раскрывающаяся в «Откровениях» М. Эбнер, этом «имяславческом» трактате par excellence. На многих страницах своих дневниковых записок Эбнер свидетельствует о «присутствии» Божьем («gegenwertikait gotes») в ее душе. Такое присутствие в большинстве случаев отождествляется с присутствием в душе имени «<...> Иисус Христос» («Иисусе Христе») и обусловливается произнесением этого имени; оно «запечатлевается» и «втискивается» («ine gedrukket») в нее этим именем: «<...> Имя “Иисус Христос” было мощно запечатлено в моем сердце новой благодатью и с наисладчайшим восприятием Его присутствия, которое открывалось в этом имени и которое я затем долго чувствовала <...>» (с. 277 наст изд.); «<...> сладостное имя “Иисус Христос” имеет особое место в сердце моем. И Он его Сам приуготовляет во мне Своей благодатью, когда милосердно запечатлевается в сокровенном моего сердца <...>» (с. 276 наст изд.).

Хочется спросить, не соответствует ли «место» (stat) Э. Штагель «части» (pars) Анджелы из Фолиньо и «лучшей части» (pars optima) Гертруды Великой? Разумеется, Христос христианского мифа отнюдь не тождествен своему имени — в отличие от Христа психомифологии (интериоризированного мифа), одной из двух составляющих внутреннего мира монахини-харизматика: «места» и «лучшей части» ее «сердца». Этот Христос как раз тождествен своему имени, которым вселяется в «сердце». Объективное в таком имени — его содержание. Оно богаче собственно значения, так как пропитано энергетическим началом, «благодатью» (genade). Субъективное в таком имени — манипуляции с ним: продумывание, артикуляция и озвучивание-возглашение. Будучи «голосом Божьим», имя Божье — «не детище сердца».

3. Проекция

Указанное выше тождество: субъективного и объективного, переживания и переживаемого, называния и называемого, имени Бога и самого Бога, возникает в ходе действия проективного механизма и является главной чертой проективного образа. В мистическом переживании происходила встреча монахини-харизматика (вернее, ее представительницы, души) с проецированным из нее и отчужденным от нее содержанием, причем эта принадлежность должна была в порядке обязательного условия оставаться скрытой от самой монахини-харизматика. Выделенному содержанию усваивалось особое «место» во внутреннем мире, «сердце», монахини, и оно становилось одной из его, этого мира, «частей». Сам же внутренний мир получал обновленное строение, составляясь из «сверх-Я» и дефектного, привативного «Я», связанных между собой наподобие двух сообщающихся сосудов. Больше того: исходно субъективное, «сверх-Я» претерпевало гипостазирование, возводилось в ранг самостоятельной сущности и агента своих действий и ассоциировалось с главным персонажем христианского мифа Иисусом Христом. Да, в качестве мифологического персонажа Христос был предзадан, но он конструировался монахиней заново и переопределялся ею в ходе «игры», инсценировки одного из нескольких расхожих сценариев.

Первоначально свобода подобного переопределения была чрезвычайно велика, вплоть до возможности coitus’a с Христом. Именно в свободе индивидуального переопределения образов церковного мифа был заложен потенциал развития традиции. Впоследствии, к середине XV века, эта свобода подверглась институциональному ограничению в рамках инквизиционной методики «различения духов». «Различение», которым занималась ранняя, до Я. Шпренгера и Г. Инститориса, немецкая инквизиция, близко напоминает собой православное учение о прелести Игнатия Брянчанинова. После «Муравейника» И. Нидера стало невозможно (по крайней мере, легально) толковать евангельский образ Христа, святых, Богородицы самостоятельно — нет, но только так, как позволяла доминирующая Церковь. Однако эти предписания и запреты никак не коснулись самого проективного механизма. В пределах проективной техники Бог по-своему рационален и насквозь понятен. Он — не что иное, как совокупность компенсаций, претерпевшая гипостазирование. Смирение, одновременное полагание привативного «Я» и «сверх-Я», является рабочей установкой на то, чтобы этот двухкамерный механизм мог функционировать. Зародившись в силу имманентной, внутренней логики (перформативной практики, известной организации религиозного сознания), духовная практика харизматиков стала обосновывать себя посредством логики трансцендентной (созданных в связи с нею религиозных доктрин). Такое ложное, маскирующее обоснование post factum стало непременным условием успешного действия проективного механизма. Ведомый Бог должен позиционироваться как Бог неведомый, как «Deus absconditus», как объект апофатического описания.

Важно, что, согласно представлениям харизматика, его внутренний мир не является однородно-субъективным. Будучи интеллектуальной продукцией внутреннего мира, смыслы заданы, присутствуют в нем в виде объективных значений и, больше того, в качестве независимого от него действующего лица. Поэтому сновидения, воспоминания, зрительные, слуховые, вкусовые, тактильные, обонятельные и комбинированные галлюцинации в состоянии экстатического транса понимаются не как внутренний диалог с собой, но как разговор с лицом, онтологическая весомость которого многократно превосходит реальность окружающего харизматика предметного мира. К такому пониманию подталкивают сами характерные черты галлюцинации: четкость, интенсивность, определенность, убедительность, создающие ощущение сугубой реальности происходящего. Одиночество диалогично и чревато беседами с Философией, Премудростью Божией, Господом Иисусом.

4. Структура фетиша

Сказанное сохраняет свое значение также далеко за пределами изучаемой нами традиции. Проективный механизм составляет, в частности, суть основного действия карнавальных торжеств, именно: ритуального заклания жертвенного животного (либо маски), его расчленения и потребления. В результате этого действия коллектив мистрантов переходит из состояния ритуального истощания (кеносиса) в состояние ритуальной полноты (плеромы). Описание жертвоприношения посредством формулы «спирального развития мифа» К. Леви-Стросса и П. Маранды (см.: Реутин 1996: 41—43), казалось бы, исчерпывающе объясняющее его технологию, недостаточно в том смысле, что не принимает в расчет субъективного фактора и по умолчанию исходит из наличия однородной смысловой среды, в которой это жертвоприношение «работает». Но будет ли оно работать, если в нем станут участвовать лица, не принадлежащие к этой однородной среде, прежде всего в отношении самих этих лиц? И в чем конкретно такая принадлежность может выражаться?

На эти вопросы отвечает семиозис языческого ритуала. Он состоит в том, что, убивая, расчленяя и потребляя жертвенное животное (маску), коллектив причащается ровно тому, что в него закладывает, тем смыслам, которые предварительно полагает в этом животном (или маске). В Саксонии и Силезии таким животным был козел. «Мифологические представления о козле подчеркивают <...> его исключительную сексуальность (в сниженном виде — похотливость) и плодовитость» (Топоров 1991—1992/1: 663). Таковы коллективные, в конечном счете, субъективные смыслы. Они закреплены площадной традицией в животном, которое потребляют мистранты, тем самым усваивая их, — однако уже в качестве не субъективных, а объективированных, объективных, сообщаемых мистрантам в ранге дара, харизмы. Работа проективного механизма, не маркированная, скрытая в контексте праздника; предельная смыслотворческая активность участников, сознаваемая ими самими как их предельная же пассивность; «деятельная восприимчивость» («uebige enpfìntlichkeit»), если воспользоваться словарем Г. Сузо; расчлененная и насквозь мертвая плоть, переливающаяся энергиями жизни; субъективный мир мистрантов, включающий в себя объективные смыслы-энергии, — не это ли мы наблюдаем в пределах аскетико-экстатических «игр» фанатичек причастия, южногерманских монахинь? Такова семиотическая природа той силы, которая называлась на средневерхненемецком языке «lust» (ср. др.-рус. «съпоръ» и его однокоренные «переть», «споры», «σπέρμα» (семя), «σπείρω» (сею)) и благодаря которой коллектив переходил в состояние ритуальной полноты, «пира на весь мир».

Итак, Христос, vis-à-vis монахини-харизматика, присутствует в ее повседневной жизни в нескольких качествах. Он — распятый более тысячи лет назад, воссевший во вневременной славе герой евангельского повествования. Он — гостия, потребляемая ею в таинстве Евхаристии. Он — конструкт поверхностно знакомых ей богословских доктрин. Он — одна из двух составляющих ее внутреннего мира. Он был, есть и будет — повсюду, внутри и вовне: на стене в виде иконы и в сердце, ведь субсистенция, ментальный объект временных и пространственных оппозиций не знает.

5. Дьявол

Проективный механизм дал знать о себе и при переопределении (интериоризации) образа дьявола. Наиболее очевидно действие этого механизма в тех случаях, когда появление дьявола не внезапно, но обусловлено сюжетом, кризисным положением дел: попыткой оставить обитель, сильным искушением, болезнью, кончиной. При этом дьявол «извне» озвучивает соображения, злые намерения, принадлежащие самому харизматику и обсуждаемые им в качестве антитезиса в диалоге с собой. Случаи таких споров Бога и дьявола в сердце неоднократно описаны в произведениях Г. Сузо (см.: ГС 14, 247). Однако образ дьявола остался в традиции южнонемецких доминиканок 1-й половины XIV века не прописан и не раскрыт, в отличие от традиции брабантских бегинок конца XII—XIII века. Кажется, все вопросы, связанные с этиологией этого образа, как, впрочем, и образа Бога, снимает тот факт, что и дьявол, и Бог перестали являться Кристине Штоммельнской сразу после климакса, кровотечения, пережитого ею в 46 лет, и более ни разу ей не явились на протяжении 24 лет, вплоть до самой кончины. Но этот факт никак не умаляет содержательного богатства обоих образов, ведь одно дело — их функционирование в качестве проективных при самотерапии, в налаживании внутреннего баланса сознания, и совсем другое — их способность быть индивидуальным способом архивации унаследованных, коллективно создаваемых (начиная с Бернарда) содержаний. Вопрос о проективном образе дьявола может быть полноценно поставлен и решен на материале латинских житий ранних бегинок епископства Льеж.

III. Богословское обоснование опыта

1. Метапсихология

Итак, религиозные образы в некотором смысле — поскольку подверглись интериоризации и переопределению — представляют собой проецированную на внешний мир психологию. Именно это позволило В. Бойтину считать метафизику «метапсихологией» и последнюю называть «инновационными способами терапии» («innovative Gesundheitswege») в переломный XIV век, когда обрядоверие начало сходить на нет (см.: Beutin 1997—1999/3: 30, 58)[1101][1102]. Это полностью соответствует нашему предположению о подмене ритуала древней и раннесредневековой Церкви перформативными практиками позднего Средневековья.

Какое же место в такой конфигурации отведено профессиональному богословию? Ответим на это словами Г. Грундманна:

Теологическая система и спекулятивные учения германских мистиков являются как раз не основой, исходным пунктом и источниковой базой, но рациональным осмыслением, попыткой теоретического упорядочения и богословского освоения тех религиозных практик, которые сначала произросли в опытной мистике религиозного движения женщин.

Grundmann 1935: 430—431/2

Таким образом, описанные выше поведенческие и психологические феномены имеют как бы двойное обоснование: подлинное, через внутреннюю логику опыта, и ложное, с помощью понятийной логики богословской доктрины, напоминающее собой народную этимологию. Вторая логика представляет отдельный и не сводимый к перформативной практике интерес, ибо обнаруживает средневековую культуру в ее предельном самораскрытии, в напряженных попытках выразить невыразимое — не важно, есть оно или его нет[1103], — в момент продуктивной самокритики, предельной мобилизации ее логических и языковых возможностей. Однако богословская доктрина не только обосновывает опыт, но, в обратном движении, влияет на него и видоизменяет его, примером чему являются созерцания простых, пронизанных светом геометрических форм, воспитанных 2-й волной неоплатонизма.

2. Транскрипция опыта

Дискурсивная проработка опыта, осуществляемая при построении богословской доктрины, в итоге дает его транскрипцию, своего рода понятийный слепок с него. То, как эта транскрипция соотносится с опытом, хорошо видно на примере отрицательного и серединного богословия.

Как явствует из текстов традиции, невозможность адекватно сформулировать содержание мистических созерцаний (явлений, откровений, аудиций) напрямую следует из несовпадения нелинейного (сна) и невербального (например, тактильного) опыта и попыток его линейного и вербального изложения в составляемых после экстаза записках. Органический, плавно развивающийся опыт вообще недоступен для его дискретных, волей-неволей точечных описаний (что, впрочем, отчасти преодолевается введением диалектики). Эта-то недоступность вызвала к жизни отрицательное богословие, известное на латинском Западе в трех его разновидностях: платоновской («Парменид»), дионисиевской и маймонидовской (см.: Реутин 20116: 85—101). Апофаза схоластов (via negativa) поняла названную когнитивную проблему как различие содержаний, сверхъестественного и естественного, но в этом имелась уже определенная подмена.

Переживанию явственности и одновременной невыразимости Божьей более соответствует серединный метод, на Западе названный «путем превосходства» (лат. via eminentiae), на Востоке «гиперохическим богословием» (греч. ή ύπεροχική θεολογία). Объединяя собой апофазу и катафазу, он является внятной транскрипцией «опытного познания Бога».

Считается, что серединный метод был создан Фомой Аквинским (STh I, q. 13, р. 3; SCG I, с. 30, р. 276—278) в ходе переосмысления апофазы Псевдо-Дионисия. Анализируя отрицательные суждения о Боге греческого Отца Церкви, Аквинат разложил их на две составляющие, на «предмет обозначения» (res significata), которым является одно из совершенств, и «способ обозначения» (modus significandi). Приписывая Богу те или иные, созерцаемые вокруг нас совершенства (благостыню, мудрость, мощь, постоянство), нам надлежит отказаться от способа нашего понимания этих совершенств и принять их «способом более возвышенным» (secundum eminentiorem modum). Таким образом, в качестве нерелевантного Фомой критикуется вовсе не свойство, лежащее в основе положительного содержания имени, но только мера его проявления в повседневной жизни и, соответственно, способ его понимания и обозначения. Отрицанию же отводится сугубо второстепенная роль коррективы утверждений. Так как в рамках серединного богословия положительный и отрицательный методы подлежат объединению, а свойства Бога утверждаются посредством отрицаний в их гипертрофированном, превосходном виде, оно получило название «пути превосходства» (см.: Реутин 2011а: 78-79; Lossky 1960: 84-96).

Итак, согласно Дионисию, такие имена могут приписываться Богу как в положительном, так и в отрицательном смысле. В положительном — на основании содержания имени, а в отрицательном — в силу способа обозначения.

SCG I, с. 30, р. 276

Достаточно очевидно, что серединное богословие, интерес к которому обнаружил также Экхарт в пункте 78 своего латинского «Толкования на Исход», в точности воспроизводит методику типизации, в пределах ли литературы или перформативной практики, направленной на создание прекрасных в своем роде образов, причем не только Бога, но и самого харизматика. Как таковой «путь превосходства» в точности соответствует карнавальному пародированию вещи, направленному на преувеличение ее положительных свойств. Отрицанию же, как и комической деформации вещи, отводится сугубо второстепенная роль коррективы утверждений.

Сказанное позволяет утверждать, что апофаза и серединное богословие непосредственно связаны с повседневным мистико-аскетическим опытом и являются более или менее искажающими этот опыт транскрипциями. Во всяком случае, они позиционируют его имманентную логику в качестве логики трансцендентной. Но ровно это мы наблюдали и выше, при рассмотрении действия проективного механизма.

3. Внутренняя атрибутивная аналогия

В латинских трудах И. Экхарта мы также найдем теоретическое обоснование перформативной практики. Основываясь на онтологии Аквината, он пришел в «Трехчастном труде» к простой и, если вдуматься, парадоксальной мысли: подобие двух и больше явлений не предполагает в обязательном порядке их принадлежности к единому роду; принадлежность к разным родам никоим образом не предполагает их неподобия. Можно в одно и то же время различаться по существу, относясь к разным родам и уровням бытия, и отождествляться не по существу, получая принципы своего строения извне и осуществляя эти принципы на материале, иноприродном по отношению к исходному образцу. Совокупность таких принципов — существующих объективно, безразличных к тому или иному субстрату, готовых реализоваться на всяком субстрате и организовать его в соответствии с собой — называется формой. И именно форма, а вовсе не родственные и причинно-следственные отношения, представляет собой суть подобия и внутренней атрибутивной аналогии. При известном заострении и некоторой доводке это логическое построение может адекватно и, с точки зрения Церкви, правильно выразить аскетико-мистический опыт как доминиканок, так и облагодатствованных мирянок, в том числе бегинок[1104].

Еще раз о том же, используя метафорику Экхарта. Прообраз и образ, человек и его статуя связаны единством формы. По существу они не тождественны, ведь человек живой, статуя же высечена из дерева или из камня, но не по существу они тождественны, у них одинаковый силуэт, рост, цвет и прочее. Так же соотнесены Христос и харизматик. Между ними имеется несущностное тождество сущностно нетождественного. Именно такое тождество позволяет И. Экхарту говорить о «сынах [Божьих] аналогическим образом (analogice)» (МЭ 2001: 301-302).

Это, так сказать, метафизика аналогии, однако имеется и ее практика, и такая практика есть не что иное, как имитационная аскеза харизматика, «игра» во Христа. Равняясь на Спасителя в аскетических упражнениях, харизматик не становится Спасителем, но становится таким, как Спаситель. Оставаясь по существу собой, он обретает не сущностное, но формальное сходство с Христом — в смысле устроения своего быта по подобию с жизнью Христовой — и, как итог, себя самого по подобию со Христом. Он — христос в «игре», воссоздавая (как режиссер) и переживая (как актер) ровно то самое, что довелось пережить и Христу, хотя и не Христос вне «игры». Впрочем, эта «христоподобная» (cristfoermig) организация (см.: HS 34, 17; 134, 5—6) как совокупность формальных принципов понимается в пределах двойного обоснования через опыт и через доктрину не только как результат сознательной практики себя, но и как некоторая сообщенная харизматику метафизическая реальность: «<...> сердце Отцово любовно и без-образно изрекло в его сердце Вечную Мудрость» (ГС 137), Христа... Харизматик становится Христом «по благодати» («genedeklich») (ГС 145). Это есть результат его произвольных усилий, но им самим толкуется как дар, независимый от усилий, развиваемых им.

4. Субсистенция

Учение рейнских мастеров об аналогии имеет своим средоточием теорию субсистенции. Наряду с немецкими теологами и мистиками следующих столетий: Николаем Кузанским, Якобом Бёме, Ангелом Силезским, они выстраивали свое богословское учение вокруг формулы «totus intus, totus foris» («[Бог] целиком внутри и целиком снаружи [тварного мира]»). В главе 3 автобиографии Г. Сузо о божественной Премудрости написано: «Она всему соприсутствовала и была все-таки скрыта» (ГС 20). В рамках простонародных ересей высокого и позднего Средневековья эта центральная для любой богословской системы формула не получила надлежащего осмысления, понимаясь то в дуалистическом «totus foris» (катары), то в пантеистическом «totus intus» (бегарды, секта «Свободного духа») ключе. При этом Бог уподоблялся материальному объекту, который только и может находиться либо внутри, либо вне того или иного объема, и никак иначе.

Но Бог, как считают И. Экхарт и Г. Сузо, является интеллигибельным, умозримым объектом, иначе говоря, субсистенцией, то есть реальностью, никак не поддерживающей бытия акциденций (окачествованности, отнесенности к пространству, времени) и по этой причине неописуемой с помощью предикатов существования. Бог не принадлежит предметному миру, и законы этого мира на него не распространяются. Бог может быть одновременно и вне, и внутри, подобно прообразу и образу, в котором представлен этот прообраз. Будучи сущностно нетождественными, Бог и сотворенный им мир могут быть несущностно тождественными — как человек и изображение этого человека на пергаменте либо доске. Они не совпадают друг с другом, иначе образ не был бы образом, но и не чужды друг другу, иначе прообраз не был бы прообразом, а отличны (differens) друг от друга.

Воспроизведем ход рассуждений И. Экхарта во 2-й диспутации. Гипотетически допустив, что образ человека есть нечто сущее, И. Экхарт задается вопросом об отношении этого существующего образа к существующему же человеку. Здесь, как и в приложении к любым сотворенным вещам, допустимы две альтернативы: либо человек и его образ тождественны, либо чужды друг другу. Но первое невозможно, ведь тогда человек должен быть представлен в глазу наблюдателя собою самим, ему самому нужно присутствовать в этом глазу. Однако и второе едва ли возможно, ведь тогда образ, став принципом познания чего-то другого, не был бы «принципом познания человека». Чтобы выполнять свою функцию, образ должен быть не тождествен и не чужд человеку, что невозможно для вещи, которая существует. Следовательно, образ не может быть сущим, и, в качестве несуществующего, он должен быть столь же тождествен, сколь и чужд человеку. Но быть своему объекту одновременно тождественным и чуждым означает быть с ним различным (см.: ELW/5: 52).

Да, занятый доказательством несуществования знака (а если точнее, значения знака), И. Экхарт до поры не вводит термина «различие». Но он введет его позже, в пункте 367 «Толкования на Евангелие от Иоанна»: «Знак — то же самое (что и вещь. — М.Р.) по природе, различный (differens) по способу существования» (ELW/3: 312), и пояснит в латинской проповеди 50:

Нельзя было бы утверждать, что я вижу человека либо [какой-то] цвет, если бы образ (species) цвета или даже сам цвет, но в ином бытии (sub alio esse), или, скорей, то же бытие, но иным способом (sub alio modo), не присутствовало в глазу.

ELW/4: 430

В латинской же проповеди 49/2 мистик привлечет для развития своей мысли неоплатоновскую формулу: «свое иное» («se alterum, in se altero». — ELW/4: 425). После кончины рейнского Мастера триаду: «разделение» (underschidunge) — «различение» (underscheidenheit) — «тождество» (glihheit), введет в «Книжице Истины» и богословских главах 46—53 автобиографии «Vita» Г. Сузо (см.: ГС 435) в ходе борьбы с современной ему, примыкающей вплотную к его мистическому направлению пантеистической ересью «Свободного духа». Повторим: способность различаться с собой, находиться в себе и вне себя, быть представленным не только собой, но и в ином бытии, в форме «своего инобытия» есть коренное отличие нетварных и тварных предметов, или, как бы мы сегодня сказали, интеллигибельных и феноменальных объектов.

Возникает вопрос: какое отношение теория субсистенции имеет к духовной практике монахинь 1-й половины XIV века? Что именно в их мистико-аскетическом опыте осмысляется и транскрибируется посредством этой теории? Ответ мы находим в посмертной апологии Элсбет фон Ойе, где присутствие Божие в мире уподобляется звучащему слову (red). Как слово, оставаясь в устах у того, кто его произносит, проникает в уши тому, кто внемлет ему, так Бог, пребывая в себе, одновременно обретается в сотворенном им мире (см.: АЕО 460). Такое высказывание допускает и прямое, не метафорическое толкование: цюрихская монахиня постоянно имела аудиции, слышала раздающиеся в ней голоса Бога и каждой из его ипостасей, а также небесных насельников, которые понимала не психологически, как свою психическую продукцию, но онтологически, как откровение свыше. Субсистенция — это метафизика тех содержаний, которые харизматик получал в явлении, видении, в аудиции и во сне. Снимая оппозицию «внутри» и «снаружи», нерелевантную для «виртуальных» («in virtute». — ELW/5: 45—46) объектов, субсистенция с присущим ей, и только, ей «различением» могла объяснить, как Бог может находиться за пределами тварного мира и одновременно в сердце у каждого харизматика. В порядке допущения можно предположить, что 2-я волна неоплатонизма конца XII — конца XIII века была во многом вызвана перформативными практиками в монастырской среде, ведь, кроме эманации, схоластика не имела иного понятийного инструментария, чтобы внятно объяснить мотив интроекции. Мотив же этот, становясь всё более популярным, настойчиво требовал себе объяснения. Если бы не возникло церковно-ортодоксального объяснения, то появилось бы еретическое.

5. Имяславие (В)

Ярким примером субсистенции является имя, вернее, значение имени «Иисус Христос». Нам уже доводилось писать об имяславческих построениях Экхарта (см.: Реутин 2011а: 148—176; Реутин 20116: 71—85). Культурным контекстом теоретических размышлений рейнского мистика о природе слова и имени Божьего были молитвенные практики, имевшие место в курируемых им женских монастырях. Эти практики разворачивались в спонтанном, часто девиантном виде «снизу» (Мехтхильда Хакеборнская, А. Лангманн, М. Эбнер) и насаждались в регулярной, упорядоченной форме орденскими конституциями (см.: Châtillon 1986), дополняя друг друга. Первые имели отчасти языческие корни, и это чувствуется в экхартовской интуиции: подобно травам и камням, «слова имеют великую силу: словами можно творить чудеса. Все слова имеют силу от первого Слова» (МЭ 2010: 148).

Стремясь построить метафизику слова, И. Экхарт интерпретирует в «Книге иносказательных толкований на Бытие» взаимоотношения между Богом и миром как их всеобъемлющий и ведущийся испокон века разговор, обмен их исходными (locutio) и ответными (collocutio) репликами (см.: ELW/1: 614—621; 630—632). На божественное: «Он сказал и повелел» (ср.: Пс. 32: 9) — творения откликаются: «Свят, свят, свят, Господь Бог Вседержитель» (Откр. 4: 8), ведь

само явление и само откровение есть говорение, есть слово, есть изречение. Явление есть слово и говорение, им же друг с другом беседуют и собеседуют высшее и низшее.

ELW/1: 616

Эти построения Экхарта прямиком восходят к выкладкам Псевдо-Дионисия о божественной обусловленности тварного мира, реализуемой в череде «волений» и «исполнений» (см.: Лосский 2009: 116). Ведь действие — если его понимать не как обусловленное внешними причинами физическое движение, но как выявление вовне и обнаружение того, что скрыто внутри, — такое действие Бога уже само по себе близко к речи. Именно такое насыщенное содержанием действие рейнский мистик назвал «речью» (sermo), «голосом» (vox), «словом» (verbum), «именем» (nomen), «высказыванием» (dictio) и «изречением» (locutio), иллюстрируя его эхом и отражением. И именно о нем он сказал: «Естество вполне изливается в образ и все-таки полностью остается в себе» (МЭ 2010: 141). Как видим, И. Экхарт заменил creatio на emanatio, a emanatio — понимаемую южнонемецкими харизматиками как несотворенную (и это-то на католическом Западе!) благодать, как огненно-световую, характеризуемую водными атрибутами и предикатами стихию — на говорение Бога. Такое внедрение принципов эманации в представления о языке можно называть «лингво-эманационизмом».

Эти же тенденции мы обнаружим в экхартовской интерпретации еврейской мистики имени Божьего. С теонимией евреев И. Экхарт познакомился в главах 61—63 книги I «Путеводителя растерянных» Моше бен Маймона и воспроизвел ее на собственный лад в пунктах 143—160 своего «Толкования на Исход»[1105]. Согласно Маймониду, ссылавшемуся на учителей, тетраграмма «jod-he-waw-he» существовала вечно: «До сотворения мира были лишь Бог и Его имя из четырех букв» (LDP^1 108). Обсуждение Мастером данной фразы показывает, что он ее не понимает, вернее, не принимает. Как имя может существовать до сотворения мира? Ведь, если имя понять как божественное «исхождение» (греч. πρόοδος, лат. processus, нем. ûzganc), а исхождение случается только в область иного, то без иного и до сотворения мира имени попросту не может быть. Чтобы было имя, необходимо, чтобы существовал тварный мир: «Что должно быть воспринято, то должно быть во что-то воспринято» (МЭ 2010: 75). Если для Маймонида тетраграмма была дарована Богом, а прочие библейские теонимы были созданы людьми в соответствии с откровениями Божьими о себе в сотворенном мире (и в этом их глубочайшее, непреодолимое различие), то для И. Экхарта, опрокинувшего еврейскую мистику имени в стихию неоплатоновской эманации, тетраграмма стала первым, чистейшим «похождением» Бога, за которым следуют прочие «исхождения», всё менее чистые и более замутненные. Потому-то имена из 2, 12, 42 букв, «Адонай», «Шаддай», положительные теонимы обоих Заветов и творений Отцов выстраиваются у И. Экхарта в иерархию, напоминающую собой ангельскую иерархию Псевдо-Дионисия. Каждое из них представляет собой то или иное проявление верховной причины («effectus significat super causa sua». — ELW/2: 136) (см.: Реутин 2011а: 301).

Вслед за Аквинатом (см.: Об истине. Вопр. IV, ст. 1) И. Экхарт выделял три уровня слова[1106]. И лишь на своем глубочайшем, «сердечном» уровне оно сообщительно, находясь в говорящем по существу (weselich), а в слушающем — формально (förmelich), и напоминает излучение света, присутствующего в солнце своим существом, а в воздухе — своей формой (см.: PfE/2: 21). Этот-то уровень значения, понятого онтологически — как субсистенция, как объективная, хотя и не описуемая предикатами бытия реальность, — а вовсе не как психическая продукция, является основным в имяславческих построениях Экхарта. Имея в виду разного рода изуверские практики (Г. Сузо вырезал у себя на груди монограмму «IHS»; см.: ГС 21), призывы харизматиков к Иисусу запечатлеть в их сердцах свое имя, «чтобы оно из него никогда не было стерто» (с. 157 наст. изд.), И. Экхарт произнес в проповеди 13а:

В нас <...> должно быть начертано имя Бога; — мы должны нести в себе образ Божий, и его свет нам должен светить.

МЭ 2010: 133

Как видим, имя — не что иное, как образ Божий. Но что же, по Экхарту, характерно для образа? А то, что «Бог присутствует в образе гораздо более благородным способом, чем образ в Боге»[1107] (Там же: 141). Ср. у о. Иоанна Кронштадтского, о. Павла Флоренского: «Имя Божье есть Сам Бог, но Бог не есть Его имя». Имя Божье находится в Боге по существу, а в слышащем его пребывает формально, как свет — в солнце и в воздухе.

И последнее. В попытке выразить более или менее смутную интуицию тождества Бога и его имени И. Экхарт прибегает не только к эманационным построениям. Другая понятийная транскрипция того же самого опыта подопечных монахинь, вкратце, сводится к следующему. Заключая в себе нечто от своего деятеля: интенсивность, материал и инструментарий, — действие, в том числе речевое, организуется в своем существе вовсе не им, но информацией об итоговом результате. «На что ты в деле взираешь как на конечную цель, то и является делом», — говорит И. Экхарт в проповеди 11, толкуя Аристотеля[1108]. Будучи, казалось бы, лишь последовательностью звуков, артикулируемых человеком, слово обращено к Богу как к своей цели, а потому определено и окачествовано им и, следовательно, не исчерпывается звуковой оболочкой, но содержит в себе нечто от Бога. «Слова молитвы имеют своим предметом Бога и потому обретают от Него свою видовую определенность <...> Они по необходимости несут запечатленным в себе нечто божественное», которое «выражают и сообщают» (ELW/4: 404)[1109], и это равно распространяется на устное и письменное слово.

6. Духовные совершенства

Другим примером субсистенции являются «духовные совершенства» (perfectiones spirituales). Духовные совершенства экхартовской мистагогии, представляющие собой адресованные людям эманации Божьи, описывались французскими, а затем немецкими неотомистами по четырем параметрам: (1) совершенства существуют до своих тварных субъектов-носителей; (2) существуют и после них, когда те исчезают, они остаются; (3) совершенства не получают бытие от субъектов, но, наоборот, сообщают им свое бытие; и, наконец, (4) сами субъекты (не в качестве тварных людей, но в качестве людей мудрых, несотворенных, праведных и вечных) существуют «постольку, поскольку» (inquantum, intantum; als... als) — в ту и только в ту меру, в какую способны приобщаться духовным совершенствам: несотворенным, вечным и неделимым (см.: Ebeling 1941: 160—161). В основных чертах и общедоступном виде учение о духовных совершенствах изложено И. Экхартом в главе 1 «Книги Божественного утешения» (см.: МЭ 2010: 40-43).

Однако систематическую разработку оно получило в пунктах 14—22 экхартовского «Толкования на Евангелие от Иоанна» на примере пары праведника и Праведности. Доминиканский теолог выделяет четыре позиции: Божество, Праведность нерожденную, рожденную Праведность и праведника. Два средних члена, нерожденная и рожденная Праведность, — это (наряду с Благостыней, Истиной, Святостью, Мудростью) одно из духовных совершенств, взятое с двух разных сторон: применительно к Богу и применительно к человеку, и являющееся, если прибегнуть к терминологии экхартовской теории образа, Богом «в Своем ином» (in se altero) и «иным способом» (sub alio modo) божественного бытия. По поводу четвертого члена, праведника, нужно заметить, что Экхарт называет его «темным» праведником «самим по себе» (in se ipso) и противопоставляет его обитающему в нем же Праведнику «как таковому» (ut sic). Этот последний, Праведник «как таковой», есть не что иное, как рожденная Праведность, Божество. Три первых члена всей четверицы (Божество, Праведность нерожденная, рожденная Праведность, или, иначе, Праведник «как таковой») — однородные, соименные сущности (univoca), связанные озадачивающим отношением «порождения» (generatio). Но о пантеизме здесь говорить не приходится, ведь последний член названной триады, рожденная Праведность (= Праведник «как таковой»), связан с темным праведником «самим по себе» лишь аналогическим образом (analogia). Они — разнородные сущности, связанные друг с другом несущностным тождеством (см.: ELW/3: 13—19). Будучи по своему существу отличным от сотворенного праведника «самого по себе», нетварный Праведник «как таковой» оповещает его о себе (informare), тем самым преобразуя его (reformare) и уподобляя себе (conformare). Говоря иначе, он видоизменяет его в соответствии со своими принципами организации, но оставляет вполне инородным себе. Это учение представляет собой транскрипцию того самого разговора, который ведут Христос (Праведник «как таковой») и душа (праведник «сам по себе»), со-восседая в сердце у харизматика. Весь смысл христианской жизни, согласно Экхарту, заключается в том, чтобы пробиться от себя «самого по себе», темного, тварного, преходящего, к иноприродному себе, себе же «как таковому», светлому, нетварному, вечному, к своей «synteresis», искорке, рожденной Праведности (iustitia genita), к Божеству.

Что было вверху, то стало внутри. Ты должен быть собран в единое, от себя самого в себя самого, дабы Он был в тебе, — а не так, чтобы нам брать от того, что над нами. Нам надобно это черпать в себе и брать от себя в нас самих.

МЭ 2010: 175

7. Unio mystica

Разработанное И. Экхартом в «Трехчастном труде» учение о праведнике и Праведности, в основе которого лежит теория различения, не замедлило сказаться на мистагогии его учеников. Высказанное выше предположение, что за разрозненными и, по-видимому, взаимоисключающими описаниями мистического единения (сотрудничество воль, диалог, инспирация, поглощение) в литературе монахинь стоит общий, один и тот же опыт, изображенный разве что с разных сторон и в разных моментах своего протекания, — это предположение в полной мере оправдывается на материале произведений Г. Сузо и И. Таулера. Схема такова: деятельное сотрудничество со стороны человека преследует упразднение его «самости»[1110] (индивидуальных свойств, стимулов к действию), что приводит к его наделению новыми качествами и мотивациями со стороны Бога, которые, став его новым «хабитусом» (внутренней формой), затем обнаруживаются в его поведении.

Такая динамика была запечатлена младшими рейнскими мастерами, наиболее же выразительно И. Таулером: «Если тебя привлекает Христос, предоставь Ему себя без форм и без образов и позволь Ему действовать, будь же [сам] Его инструментом» (Tau. 71); «Если в тебе должен воистину действовать Бог, ты должен пребывать в сплошной опустошенности от всего. Все силы твои должны отложиться от всей своей деятельности и своих обыкновений, оставаться в полном отречении от себя самих, должны обессилеть и находиться в своем чистом, обнаженном ничто <...> Если Богу надлежит воистину говорить, все силы обязаны замолчать; здесь должно быть не действие, но должно быть бездействие» (Tau. 314).

Взятые в действительном залоге формы глаголов «предоставь» (lo), «будь» (bis), «должен» (mustu) указывают на активность действия харизматика, хотя его «действие» (tun) является на самом деле «бездействием» (entun). И это-то «действие» — «бездействие» есть «опустошенность» (lidekeit)... Охваченный неизреченным Ничто (niht), которое, ввиду очевидности своих проявлений, несомненно, есть Нечто (iht) (см.: ГС 145), «дух» человека уничтожается и исчезает. Однако

уничтожение духа, его исчезновение в препростом Божестве <...> нельзя понимать в смысле такого преображения его сотворенной природы, что то, чем является он, является Богом и <...> что дух становится Богом, а собственная его сущность обращается в ничто.

ГС 128

Как же тогда понимать это самое «уничтожение» (vemihtkeit)? — А так, что «в <...> охваченности дух приходит как бы в забвение и к утрате себя самого» (ГС 142);[1111] «<...> смерть [духа] заключается в том, что в своем погружении [в Бога] он не различает собственной сущности. Но по возвращении из созерцания он различает себя с троицей Лиц, и каждой вещи различающим образом предоставляет быть тем, что она есть» (ГС 146).

Это второе «уничтожение» себя, в смысле субъективного ощущения в экстазе — первое заключалось в приуготовительном отказе от «самости», — восходит через «Книжицу Истины» раннего Г. Сузо (см.: ГС 261) к экхартовскому трактату «О человеке высокого рода», где речь идет о двух фазах мистического единения: (1) «удалении» (осознании себя и своей активности) и (2) «возвращении» (утрате этого осознания):

Первое, в чем блаженство сокрыто, — это то, что душа в чистоте взирает на Бога. Здесь берет она всю свою суть и свою жизнь и творит всё, что она есть, из основания Бога и не ведает о знании, о любви и ни о чем вообще. Она обретает покой только и единственно в сущности Божьей; она не сознаёт, что здесь сущность и Бог. Но если бы она знала и понимала, что она Бога видит, созерцает и любит, то это, в соответствии с естественным порядком вещей, было бы удалением, а [затем] возвращением в исходное.

МЭ 2010: 71

Пережив мистическое единение, харизматик обменивает свои свойства и действия на свойства и действия Бога и начинает определяться «духовными совершенствами»: «<...> дух <...> становится обездушенным, в смысле утраты свойств, которыми некогда обладал» (ГС 142);[1112] «Дух же утрачивает свое своеволие, прекращается как самостоятельный деятель» (ГС 144);[1113] «Он обретает некие свойства Божества, хотя не становится Богом по естеству» (ГС 146);[1114] «<...> дух, сверх своих природных возможностей, возводится, посредством силы лучащейся светом божественной сущности, в наготу оного Ничто» (ГС 146)[1115].

В проповедях И. Экхарта мистическое единение изображено с привлечением иллюминативных образов. Не принадлежа харизматику, искорка — «synteresis» (= Христос в сердце, Праведник «как таковой») освещает ему душу, в которой пребывает, будучи ей инородной, а через душу и самое тело: «От переизбытка свет, находящийся в основании души, изливается в тело, и оно полностью просветляется» (PfE/2: 12; ср.: LDP^2 101). Метафора солнечного света сплошь и рядом используется рейнскими мастерами для изображения аналогического воздействия Бога на иноприродный, сотворенный им мир. И мир этот, в случае мистического единения, включает в себя не только душу харизматика, но также весь его душевный и телесный состав (см.: Реутин 20116: 114)[1116].

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ:

«ГОМУНКУЛ»

Бог, Евхаристия, Церковь — «что было вверху, то стало внутри» (с. 459 наст. изд.). Рождение Христа в душе тождественно предвечному рождению Сына в Отце (интимный опыт соответствует его описанию в понятиях доктрины и образах мифа). Индивидуальное «духовное причащение» замещает собой Евхаристию (общение с Богом возможно помимо обряда, с помощью его эманаций). Беседа с глазу на глаз Христа и души, со-восседающих в сердце, отменяет церковную и ангельскую иерархии (антииерархический опыт требует для своего описания новой двухполюсной конфигурации: Праведник «как таковой» — праведник «сам по себе»).

Эта обращенная в будущее концепция человека была получена в лабораториях интеллектуалов позднего Средневековья. Выведенный ими человек не нуждается во внешнем Боге, Евхаристии и церковном обряде.

Там, где я получал бы от Бога, я оказался бы под Ним или хуже Его, словно какой-нибудь слуга или раб, а Сам Он в даянии был бы как господин; и так не должно быть между нами в вечной жизни.

МЭ 2001: 289-290

Подобным образом человек может причаститься со столь глубокою верой, что благодатью он станет богаче, чем всякий другой человек на земле. Это он может совершать по тысячу раз на дню и даже чаще, будь он там, где живет, болен или здоров.

МЭ 2010: 30

Кто праведен, тот подлинно имеет Бога с собою. Кто же подлинно имеет Бога, тот имеет Его во всех местах, на улице и среди прочих людей с тем же успехом, как в церкви или пустыни иль в келье.

Там же: 11

Дело не в том, что такой человек вышел из всех институций и порвал с культурной традицией. Он несет всё в свернутом виде в себе, в качестве, как это он сам понимает, обращенных к нему голосов и образов Бога. Такой человек не нуждается в легитимации извне, авторитетном санкционировании своих поступков, поскольку сам легитимирует себя и санкционирует свои действия обращенными к нему образами и голосами Бога. Действие такого, полного не своими силами человека чрезвычайно результативно, если только тот или иной вид деятельности включен в его перформативную практику. (Примером чему являются отряды не знающих удержу харизматиков Тридцатилетней войны.) Ведь исторические события, сколь бы грандиозны они ни были, соизмеримы ему, являясь пространством его, и только его, жизнетворчества, в котором и он, как мы видели, — грандиозный, всемирный: один из тех нескольких праведников, на которых держится мир. Он выигрывает битвы, возводит на престол королей так же, как поедает чужую мокроту и разводит червей на себе. У этого «человека высокого рода» сам Бог на посылках, ибо он «имеет над Ним полную власть», «дурачит» и «понуждает» его (Там же: 155, 152)[1117]. И сколько бы Экхарт ни пытался истолковать зависимость Бога от такого человека в смысле взаимной обусловленности гипотез платоновского «Парменида» — «Бог есть ничто, и Бог есть нечто» (Там же: 183), — его парадокс из знаменитой проповеди 52: «Не будь меня, не было бы и Бога. Что Бог является Богом, тому причиною я», говорит совсем о другом: «<...> мне открывается Господом, что в истинной любви Он изнывает по мне <...>» (с. 239 наст. изд.).

ФОТОВКЛЕЙКА

Ил. 1

Элизабет Штагель за написанием своего труда.

Миниатюра из сестринской книги обители Тёсс

Худ. не установлен

Втор. пол. XV в.

Городская библиотека Нюрнберга. Cod. Cent. V, 10a 2.3ra.

Ил. 2

Листы рукописи сочинения Г. Сузо «Книжица вечной Премудрости»

Переписчик не установлен

Монастырь Отенбах. Сер. XIV в.

Центральная библиотека Цюриха. Ms. С 172, fol. 1r.

Ил. 3

Автограф «Откровений» Элсбет фон Ойе (с. 48—49 с подшитым листком).

1320—1330-е годы

Городская библиотека Цюриха. Cod. Rh 159.

Ил. 4

Генеалогическое древо доминиканского Ордена.

Главный алтарь доминиканской церкви (г. Франкфурт-на-Майне)

Худ. X. Гольбейн-старший

1501 г.

Внизу, в кресле — св. Доминик,

над ним (крайний справа) — Фома Аквинский.

Ил. 5

Миниатюра из «Horologe de Sapience», французского переложения трактата Г. Сузо «Часослов Премудрости» (ч. II, гл. 1)

Худ. не установлен

XV в.

Вверху: богословская школа, в центре которой восседает дама Премудрость. Окружающие ее изучают теологию, руководствуясь различными соображениями: ради карьеры и мирской славы (слева от дамы), ради получения знаний и ученого препровождения времени (справа от дамы), из любви к Господу и ради исправления собственной жизни (перед дамой).

Внизу: семь свободных искусств в образе дам склонены к земле, поскольку не ищут ничего, кроме земной жизни и земных радостей.

Ил. 6

Генрих Сузо и Элизабет Штагель укрываются под плащом Премудрости.

Миниатюра из «Часослова Премудрости» Г. Сузо

Худ. не установлен

Ок. 1490 г.

Ил. 7

Миниатюра к секвенции «De sanctis apostolis» («О святых апостолах») с изображением Страшного Суда.

Градуал женского доминиканского монастыря Катариненталь (около г. Диссенхофен)

Худ. не установлен

XV в.

Швейцарский краеведческий музей (Цюрих). Fol. 153v.

Вверху: Христос на троне показывает пять своих ран. В середине: ангелы возвещают о Судном дне.

Внизу: избранные (слева) и проклятые (справа).

Ил. 8

Монастырь Тёсс (распущенный)

Худ. X. Мурер

Пер. пол. XVII в.

Библиотека кантона Тургау (Фрауенфельд, Швейцария).

Ил. 9

Здание бывшего монастыря Тёсс, что в городе Винтертур

Гравер Д. Херлибергер

Ок. 1740 г.

Публ. по изд.: Spiess-Schaad H. David Herrliberger: Zürcher Kupferstecher und Verleger. Zürich, 1983.

Ил. 10

Монастырь Отенбах в 1520 году.

Миниатюра из «Реформационной хроники» Генриха Буллингера,

копия 1607 г.

Худ. не установлен

Ил. 11

Бывший монастырь Отенбах (фрагмент городского пейзажа)

Худ. Й. Мурер

1576 г.

Ил. 12

Маргрет Виллин.

Миниатюра из сестринской книги обители Тёсс

Худ. не установлен

Втор. пол. XV в.

Ил. 13

Элсбет из Келликона.

Миниатюра из сестринской книги обители Тёсс

Худ. не установлен

Втор. пол. XV в.

Ил. 14

Маргрет Цюрихская.

Миниатюра из сестринской книги обители Тёсс

Худ. не установлен

Втор. пол. XV в.

Ил. 15

Миниатюра из Отенбахской сестринской книги.

Худ. не установлен

Втор. пол. XV в.

Городская библиотека Нюрнберга. Cod. Cent. V, 10а, fol. 118vb.

Ил. 16

Коленопреклоненная доминиканка с книгой в руках.

Миниатюра из жития Маргарет Штюлингер, входящего в Отенбахскую сестринскую книгу

Худ. не установлен

Рукопись изготовлена в женском доминиканском монастыре Св. Екатерины (г. Нюрнберг).

Ок. 1460 г.

Университетская библиотека Вроцлава. Cod. IV F 194а, fol. 64va.

Ил. 17

Лист рукописи с немецкими сочинениями Г. Сузо (автобиографией «Vita», «Книжицей Истины», «Книжицей писем»)

Переписчик И. Гепс (Johannes Geps)

Дар монастырю Отенбах.

Нач.XV в.

Fol. 233v.

Ил. 18

Богослужебная книга доминиканок (ordinarium von dem goetlichen ampte)

Переписчик не установлен

Втор. пол. XIV в.

Переписана в монастыре Отенбах. Рукопись BSB München. Cgm 168, fol. 1r.

Ил. 19

Элсбет фон Ойе с крестом и плеткой.

Миниатюра из ее жития, входящего в Отенбахскую сестринскую книгу

Худ. не установлен

Ок. 1460 г.

Университетская библиотека Вроцлава. Cod. IV F 194а, fol. Гь.

Ил. 20

Святая Биргитта записывает за конторкой видения, которых она незадолго до того удостоилась.

Инкунабула

Печатник Б. Готан (Bartholomäus Ghotan)

1485 г.

Ил. 21

Окормление монахинь женской обители.

Иллюстрация к «Книге возмещения» Иоанна Майера

Худ. не установлен

Рукопись изготовлена в женском доминиканском монастыре Св. Екатерины (г. Нюрнберг).

1550/1560 г.

Библиотека им. Лилли (Блумингтон, штат Индиана). MS Ricketts 198, fol. 134v.

Доминиканец читает с церковной кафедры стих: «Слыши, дщерь, и смотри, и приклони ухо твое...» (Пс. 44: 11).

Ил. 22

Единение души с Христом в сердце у Распятого

Худ. не установлен

Аббатство бенедиктинок Св. Вальбурги (г. Айхштетт).

Кон. XV в.

Эта миниатюра изображает unio mystica в сверхъестественно большой ране сердца Христова. Христос обнимает душу в образе монахини и в знак связи с нею передает ей печать. Лестница добродетелей указывает путь к единению с небесным Женихом. Ступени подписаны: «Смирение», «Кротость», «Бедность», «Послушание», «Вера», «Любовь». Реплики беседы души с Христом позаимствованы из Песни Песней Соломона: «О сердце, тяни меня к Себе, в Себя и за Собой» (ср.: Песн. 1: 3), «Вся ты прекрасна, подруга Моя» (ср.: Песн. 1: 3). Желание души упокоиться в ране Христовой («Вот где мое прибежище, в нем я желаю упокоиться вечно») может осуществиться только после кончины.

Ил. 23

Екатерина Сиенская

с плеткой под Распятием

Худ. не установлен

XV в.

Национальная библиотека Франции (Париж). MS All. 34, fol. 4V.

Эта миниатюра иллюстрирует главу жития святой, где описывается аскеза ее молодости.

Ил. 24

«Духовная плетка».

Из рукописи женского доминиканского монастыря Св. Екатерины в Нюрнберге

Худ. не установлен

XV в.

Надпись над плеткой напоминает членам Ордена, что, уйдя в монастырь, они избежали искушений мира, однако не дьявола. Дабы одолеть свое тело, монахини должны воспитывать его изображенной плеткой. Ручка плетки именуется «Божественной любовью» и «Братской любовью» (имеется в виду любовь к Богу и к ближнему). Шесть ремней с крючьями на концах называются «Смирением», «Терпением», «Послушанием», «Бедностью», «Умеренностью» и «Целомудрием».

Ил. 25

В спальне светской дамы.

Из часослова герцога Бургундского Филиппа III Доброго

Худ. не установлен

Сер. XV в.

Бегинки укутывают и зашивают в саван тело умершего, рядом скорбит и молится дама.

Ил. 26

Бегинка и бегард.

Резьба по дереву в жилых и приемных покоях Катарины фон Циммерн, наместницы аббатства Фраумюнстер в Цюрихе

Мастер не установлен

1507 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

В настоящее издание входят полные переводы четырех основных памятников женской мистической письменности на средневерхненемецком языке 1-й половины XIV века. Основная часть содержит «Житие сестер обители Тёсс» Элизабет Штагель (Винтертур), духовной дочери Г. Сузо. Часть I «Дополнений» включает «Книжицу о непосильном бремени благодати» Кристины Эбнер (Нюрнберг), «Откровения» Адельхайд Лангманн (Нюрнберг) и «Откровения» Маргарет Эбнер (Мединген-на-Дунае). Составление этих произведений было завершено в 1340-е годы. В Части II «Дополнений» содержатся переводы опусов средневековых бегинок: послания VII Кристины Штоммельнской Петру Датчанину (окрестности Кёльна, 1269), а также сорока избранных глав «Жизни и откровений» Агнес Бланнбекин (Вена, до 1315). Все произведения переводятся на русский язык впервые.

Подборка предлагаемых читателю произведений имеет своей целью продемонстрировать региональное, жанровое и институциональное разнообразие женской мистической литературы указанного периода. Сочинения Э. Штагель и Кр. Эбнер представляют жанр сестринских книг в двух присущих ему разновидностях — западной и восточной. Сочинения А. Лангманн и Μ. Эбнер представляют, соответственно, жанры благодатного жития и откровения в максимальной и минимальной удаленности итоговой редакции от лежащих в ее основе диктовок и дневниковых записей. (Случай совпадения итоговой редакции и записок, уникальный автограф Rh 159 цюрихской визионерки Элсбет фон Ойе рассмотрен в сопроводительной статье, на с. 424—433 наст. изд.) Наконец, сочинения Кристины Штоммельнской и А. Бланнбекин представляют жанры частного послания (письма) и благодатного жития в той версии, которая разрабатывалась за пределами второго (женского) Ордена доминиканцев. Лишь при сопоставлении можно ощутить своеобразие каждого из двух направлений мистической литературы — доминиканок и бегинок — средних веков.

Несколько замечаний о принципах перевода. В противоположность современной тенденции — видеть в средневековых мистических текстах своего рода откровение нашему времени, мы относимся к переводимым нами опусам как к своеобразным артефактам, объектам незаинтересованного эстетического наслаждения. Сознательно поддерживаемая дистанция (между переводчиком и переводимым им текстом), присущая этому подходу, находит свое выражение в игре с устаревшими ресурсами русского языка и, прежде всего, с церковнославянскими словоформами и лексикой. Кроме того, мы стремились к персонализации речевых портретов каждого из переводимых авторов, руководствуясь, в том числе, подсказками на сей счет, рассыпанными в их текстах (ср., например, стилизацию неискушенности и простоты стиля у Кр. Эбнер). Перевод осуществлялся при пристальном внимании к латано- и немецкоязычной богословской терминологии, которая в каждом случае обсуждается в примечаниях, с отсылкой к странице и строке оригинала.

При переводе содержащихся в настоящем издании произведений нами использовался в первую очередь словарь средневерхненемецкого языка М. Лексера (см.: Lexer 1872—1878). В работе мы также прибегали к диалектологическим словарям Й.-А. Шмеллера (см.: Schmeller 1872—1877), Фр. Штауба (см.: Staub 1881— 2012) и X. Фишера (см.: Fischer 1904—1936). Составляя примечания, мы воспользовались комментариями, содержащимися в оригиналах, каждый раз проверяя и дополняя их, основываясь на краеведческих справочниках XVII—XVIII веков X. Мурера (см.: Murer 1751) и Х.-Й. Лоя (см.: Leu 1747—1765).

Пользуемся случаем, чтобы выразить искреннюю благодарность кандидату исторических наук А.Г. Дунаеву, кандидату искусствоведения А.В. Пильгуну, кандидату филологических наук П.Д. Сахарову, кандидату филологических наук, доценту В.А. Черваневой, доктору филологических наук, профессору Н.А. Бондарко, доктору филологических наук, профессору, члену-корреспонденту РАН А.Л. Топоркову, а также доктору философии В. Шнайдер-Ластину (Dr. W. Schneider-Lastin) за поддержку и профессиональную помощь при подготовке настоящего издания.

Научные исследования по теме «Женская мистика средневековой Германии» проводились при содействии и финансовой поддержке Библиотеки герцога Августа (Herzog August Bibliothek) города Вольфенбюттель (Нижняя Саксония, Германия), гранты № В1049, 2002 год, и В1459, 2009 год.

Издание подготовлено в 2017—2018 годах ведущим научным сотрудником Лаборатории историко-литературных исследований М.Ю. Реутиным в рамках научно-исследовательского проекта Школы актуальных гуманитарных исследований (ШАГИ) РАНХиГС. В оформлении тома использованы графические работы московского художника Саши Света (Холоденко) (1966—2010).

Элизабет Штагель

ЖИТИЕ СЕСТЕР ОБИТЕЛИ ТЕСС

Elsbeth Stagel

DAS LEBEN DER SCHWESTERN ZU TÖSS

«Житие сестер обители Тёсс» Элизабет Штагель принадлежит к жанру сестринских книг (отсюда ее второе заглавие — «Сестринская книга монастыря Тёсс»). Появившись в последние годы XIII века и просуществовав до 1350-х годов, этот жанр уникален тем, что является едва ли не единственным, созданным в пределах немецкоязычной литературы, а не завезенным из Франции и затем из Италии (ср. рыцарский роман, шванк, фастнахтшпиль, фацетию и др.)[1118]. В этом смысле он подобен жанру «плясок смерти», созданному в Вюрцбурге около 1350 года. Как сказано в сопроводительной статье, сестринских книг насчитывается всего девять. В таком количестве они были именно созданы, а не дошли до нас. Книги составлялись в женских доминиканских монастырях, расположенных на территории южной Германии, Швейцарии и восточной Франции. Многолетняя, простирающаяся до ста лет, история составления каждой из книг находит отражение в наличии нескольких разновременных пластов в ее окончательном строении. Изредка составленная на латыни (Унтерлинден, Адельхаузен[1119]), в большинстве же случаев на различных диалектах (швабском, алеманнском) средневерхненемецкого языка сестринская книга представляет собой одну из разновидностей народной книги позднего Средневековья. В плане строения и поэтики все ее девять образчиков в высокой степени изоморфны: погружены в общее предание, составляются с учетом друг друга и представляют собой единый гипертекст.

Указание на то, что авторство сестринских книг, в том числе «Жития сестер обители Тёсс», имеет коллективный характер, ставит под удар индивидуальное авторство Э. Штагель; наблюдения над текстом «Жития...» эти подозрения лишь укрепляют. Его атрибуция Штагель оправдана в том смысле, в каком народные книги вообще приписываются редакторам текстов («рапсодам»), а не создателям их отдельных фрагментов и проторедакций («аэдам»). Став locus communis в истории немецкой литературы, авторство Э. Штагель отражено в заголовке наст. изд.

Э. Штагель была духовной дочерью и сподвижницей констанцского мистика Г. Сузо, являвшегося, в свою очередь, учеником И. Экхарта. Она родилась около 1300 года в Цюрихе, в видной бюргерской семье, проживавшей у Скотьего рынка. Получив хорошее образование, Элизабет в юном возрасте ушла в монастырь Тёсс, расположенный недалеко от Винтертура, где оставалась, постоянно больная и часто прикованная к постели, вплоть до своей кончины в 1360 году. Войдя в общение с Г. Сузо в 1336/1337 году, Штагель приняла деятельное участие в создании его литературных опусов, впоследствии сведенных им в авторский сборник «Exemplar» (1362—1363). Содействие, оказанное ею Г. Сузо, было столь велико, что последний в связи с ее болезнью писал:

<...> отныне у меня нет более никого, кто бы, с подобным же рвением и с такою же божественной верностью, мне помогал завершать мои книжечки, как это делала ты до тех пор, пока была здорова.

ГС 90

История сотрудничества Э. Штагель и Г. Сузо воссоздается во всех подробностях по нескольким главам собранных в «Exemplar»’е произведений, а также отдельным, рассыпанным в этих произведениях замечаниям. (Главное из них, автобиография «Жизнь Сузо», содержит в себе элементы стилизации под куртуазный роман, объем которой в настоящее время уточняется. Однако использование образа Э. Штагель ради построения характерной для куртуазного романа рамочной композиции само по себе не исключает ее реального участия в создании «Exemplar»’а.)

Как автор «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель упоминается в гл. 33 «Жизни Сузо»:

В обители <...> она, хотя и была слаба телом, составила одну добрую книгу. Помимо прочего, в ней записано о святых сестрах-покойницах: как блаженно жили они и сколь великие чудеса творил с ними Бог.

ГС 81

Подтверждение авторства духовной дочери Г. Сузо мы как будто находим и в самом «Житии...», в главе, посвященной сестре Элсбет из Келликона: «<...> Элсбет Штагель, которая написала всё это о ней <...>» (с. 99 наст. изд.). Но этому свидетельству о себе не соответствует свидетельство о сестре Вилли Констанцской из того же собрания:

Сия блаженная особа <...> охотно и с удовольствием о Нем говорила, а равно слушала, как о Нем говорят. И то, что ей удавалось услышать, она сохраняла, пока наконец не составила для нас из того прекрасную книгу.

С. 53—54 наст. изд.

Подобные, казалось бы взаимоисключающие, свидетельства согласуются друг с другом, если учесть многослойный характер текста «Жития сестер обители Тёсс». Многослойное строение сестринских книг рассмотрено в работах медиевистов Кл. Грубмюллера (см.: Grubmüller 1969) и З. Ринглера (см.: Ringler 1980). Согласно Грубмюллеру, «Житие...» Э. Штагель включает в себя, по крайней мере, шесть слоев:

• дневниковые записи покойных монахинь;

• устные воспоминания престарелых насельниц монастыря;

• проторедакция сестры Вилли Констанцской;

• вторая редакция Э. Штагель, дополнившей проторедакцию как отдельными вставками в имеющиеся главы, так и новой главой о сестре Элсбет из Келлинкона;

• дополнительное обширное, в двух версиях, житие Елизаветы Венгерской (1292—1338), дочери короля Андраша III и Фененны Куявской, добавленное к редакции Э. Штагель спустя длительное время (в наст. изд. не вошло);

• третья, заключительная, редакция середины XV века орденского реформатора И. Майера.

В середине длительного процесса создания окончательной версии, растянувшегося более чем на двести лет, находится редакция Э. Штагель. Составленная после 1340 года, эта редакция включает в себя тридцать три главы, сгруппированные вокруг житий Софии из Клингенау и Мехтхильды фон Штанс. Главы воссоздают жизнь насельниц обители Тёсс, проживавших в ней с 1250-х до начала 1350-х годов.

Историю становления «Жития...» можно воссоздать в общих чертах на основе многочисленных свидетельств (в том числе наиболее достоверных, брошенных вскользь, à propos), содержащихся в его тексте[1120]. Запись всякий раз происходила после интервьюирования той или иной монахини. Чтобы вызвать ее на воспоминания, требовалось соответствующее речевое поведение («<...> и я осторожными словами подвела ее к тому, чтобы она стала рассказывать». — С. 93 наст. изд.). Воспоминания могли быть индивидуальными и коллективными, личными либо о третьих лицах. Составительница книги основывалась также на письменных автосвидетельствах. Характерное для них повествование от первого лица оставило след в конечной редакции (см. с. 83, 93, 147 наст. изд.). Записанное «с голоса» затем заинтересованно обсуждалось с автором сообщения. Так работали и Вилли Констанцская, и Э. Штагель. Книга адресовалась будущим поколениям монахинь (не только обители Тёсс) и составлялась, прежде всего, из педагогических соображений. Основной формой ее бытования являлось прилюдное чтение вслух (возможно, во время коллаций), которое становилось основой для дальнейших импровизаций (воспоминаний) собравшихся. Письменное слово «тонуло» в устном общении. Такова серединная фаза перехода от устной культуры к культуре письменной[1121].

Будучи художественным произведением (и притом одним из выдающихся в литературе позднесредневековой Германии), «Житие сестер обители Тёсс» таковым отнюдь не задумывалось. Оно создавалось как документальное свидетельство и именно на такое восприятие было рассчитано (отсюда второе название жанра сестринских книг — «Klosterchronik», букв.: «монастырская хроника»). Другими словами, «Житие...» не строилось его создателями на миметических принципах (художественного удвоения действительности), не позиционировалось как эстетический объект, не предполагало эстетически отстраненного отношения к себе как к литературной иллюзии, как к какому-нибудь «Бедному Генриху», «Парцифалю» или «Тристану». О каком эстетическом отстранении могла идти речь, если читательницам «Жития...» предлагалось подвергать себя истязаниям по примеру блаженной памяти «сестриц»-изуверок?! Однако их жизнь протекала в прихрамовой среде, характеризовавшейся исключительно активным мифотворчеством. Поэтому «документальный» пласт книги (конечно, сам тронутый воздействием мифа) постепенно, на протяжении десятков лет, растворялся в мифе, замещался его элементами, видоизменяясь в соответствии с его смыслами и перестраиваясь по принципам мимесиса. («Житие...» содержит в себе целую раскладку подобных видоизменений, от максимальных в главе об Оффмии фон Мюнхвиль до минимальных в главе об Элсбет из Келлинкона.) Став de facto художественным произведением, книга воспринималась и функционировала в монастырской среде в качестве достоверной хроники, как и остальные восемь книг жанра.

Публикуемое в настоящем издании «Житие сестер обители Тёсс» известно в поздней редакции И. Майера (1454). Майеровская редакция представляет собой заключительный, шестой, этап работы над текстом сестринской книги из Винтертура и отстоит от времени его написания доминиканками Вилли Констанцской и Э. Штагель больше чем на сто лет. И. Майер написал общее предисловие к книге, житие Э. Штагель (на основе автобиографии Сузо, разработав сюжет «Штагель — Экхарт»), заключительное житие матери Г. Сузо и составил перечень сестер, о которых идет речь в основном корпусе книги. Тот же Майер если не создал сам, то, во всяком случае, неизменно поддерживал версию об авторстве Э. Штагель. Наконец, И. Майер осуществил стилистическую правку книги и вошедшего в ее состав жития Елизаветы Венгерской.

Что касается обители, где проживала Э. Штагель, то о ней известно следующее:

ТЁСС

кантон Цюрих

диоцез Констанц

Монастырь во имя Святой Марии

нация: Швабия

границы сбора подаяния: Цюрих

Монастырь был основан в 1233 году Евфимией фон Хертен; 19 декабря этого же года епископ Констанцский определил сестрам Устав св. Августина и правила монастыря Св. Марка в Страсбурге. 21 января 1240 года епископ принял освященную им церковь и монастырь [в целом] под свое покровительство и даровал ему привилегии. В сентябре 1245 года папа Иннокентий IV инкорпорировал монастырь в Орден доминиканцев, 8 декабря 1287 года он был инкорпорирован повторно папским легатом Иоанном Боккамацци. В XIII и XIV веках здесь процветала мистика. В 1487 и 1488 годах генерал Ордена назначил приора Констанца викарием нескольких женских обителей, среди них и монастыря Тёсс. Монастырь не принял Шёненштайнбахской реформы[1122]. В 1525 году он был упразднен городским Советом Цюриха.

Wilms 1928: 38

Перевод «Жития сестер обители Тёсс» Элизабет Штагель выполнен по изд.: ТВ., в соответствии с рукописью G: St. Gallen, Stiftsbibliothek, cod. 603, 163a—368a (aus St. Katharina in St. Gallen, 1493).

ДОПОЛНЕНИЯ

Часть I

Письменность доминиканок Южной Германии

Кристина Эбнер

МОНАХИНИ ИЗ ЭНГЕЛЬТАЛЯ КНИЖИЦА О НЕПОСИЛЬНОМ БРЕМЕНИ БЛАГОДАТИ

Christine Ebner

DER NONNE VON ENGELTHAL BÜCHLEIN VON DER GENADEN ÜBERLAST

Автором «Энгельтальской сестринской книги» (Engelthaler Schwestembuch) является насельница нюрнбергского монастыря Энгельталь визионерка Кристина Эбнер. Кристина происходила из рода имперских министериалов, принадлежавшего к городскому патрициату. Родилась в Страстную пятницу 1277 года, десятым ребенком в семье; 12-ти лет была отдана родителями, Зейфридом Эбнером и Элизабет Кудорф, в местную обитель доминиканцев. С 1291 года, после напряженных аскетических и молитвенных упражнений (вызвавших трения с окружающими и жесткую критику со стороны монастырского начальства), у нее начинаются видения. С 1297 года ширится молва о ее мистической одаренности. В 1349 году собравшиеся вокруг монастыря толпы самобичующихся требуют от нее наставлений. В 1350 году император Карл IV в окружении знати и епископов просит у нее, преклонив колена, благословения и воды. В 1351 году, после смерти М. Эбнер, у нее три недели гостит Генрих Нёрдлингенский, состоявший с ней в переписке с 1338 года. Приоресса обители Энгельталь, одна из самых известных женщин Германии XIV века, Кр. Эбнер скончалась в праздник св. Иоанна Евангелиста, 27 декабря 1356 года. Вскоре после ее погребения (в церкви Св. Себальда в обители Энгельталь) устанавливается ее местное почитание, которое в XVI веке сходит на нет в связи с Реформацией.

«Энгельтальская книга», или, иначе, «Книжица о непосильном бремени благодати», была написана Кр. Эбнер в 40-е годы XIV века (1346 terminus ante quem). Пространная история основания конвента, около пятидесяти жизнеописаний монахинь, детей, терциариев: от коротких рассказов до полноценных житий, — «Книжица» описывает аскетические упражнения, дары благодати, видения, экстатические переживания насельников нюрнбергского монастыря, чья жизнь простиралась до 30-х годов XIV века. Принадлежа к сестринским книгам, сочинение Кр. Эбнер являет пример речевой стилизации в соответствии с требованиями избранного жанра, сознательной симуляции искушенным автором простоты и наивности.

Помимо «Книжицы о непосильном бремени благодати», Кр. Эбнер была автором своих «Жизни и откровений» («Leben und Offenbarungen»). Приступить к записям о пережитом экстатическом опыте Кристину побудил ее духовник Конрад Фюссенский (проживавший в Энгельтале до 1324 года). Эти записи, начатые в 1317 году, Кристина продолжала вплоть до конца жизни, хотя, возможно, и с разной степенью интенсивности. В результате ее авторской деятельности возникло несколько списков, различавшихся между собой обстоятельствами составления, качеством записей, своими интенциями. Всё это разнообразие представлено в Штутгартском, позднем (XVIII век), однако основанном на ранних рукописях, кодексе (S: Stuttgart, LB, cod. theol. et phil. 2° 282), согласно которому имелись три главные редакции «Жизни и откровений». Если первая (S 40г—70v) построена по хронологическому принципу и учитывает культурно-исторический фон (чума, гонения на евреев, правление Карла IV), а вторая (S 75v—155^1) содержит описание рождения, кончины Кристины и систематизирует материал по нескольким темам: избранничество, искушения, покаяние, сладостность, сухость, дары благодати, познание Бога, то третья редакция (S 156 —158v) представляет в небольших главах историю жизни Кристины, от рождения до 15 лет, и является первой попыткой написания жития нюрнбергской святой. Все три повествования, собранные вместе из разных рукописей, имеют в своей основе собственноручные записи Кристины, в ряде случаев сделанные ею непосредственно после экстазов, а также ее диктовки редактору, «одному из братьев» («einem pruder») конвента. Важно, что весь материал, в смысле оформления и набора мотивов, как и стоящий за ним мистический опыт Кристины, формировался брачными скриптами, находясь в прямой зависимости «от проповедей, от былей да песен» («von predigen, von merlin oder von lieden». — 98^1). Угадывается влияние сочинений «Дочь Сиона» Лампрехта Регенсбургского, «О любящей душе», «Струящегося света Божества» Мехтхильды Магдебургской и откровений монахинь Хельфты. Этот материал различно выстраивался, редактировался как при жизни, так и после кончины Кр. Эбнер, причем с течением времени умножались житийные мотивы. Опубликованный в XIX веке П. Лехнером (см.: ChE^1) и Г.-В.-К. Лохнером (см.: ChE^2), он до сих пор дожидается своего научного издания и изучения.

Как и в случае с обителью Тёсс, мы далее приводим краткую справку о нюрнбергском монастыре Энгельталь, в котором разворачивались события, описанные в сестринской книге Кр. Эбнер:

ЭНГЕЛЬТАЛЬ

регион Средняя Франкония

административный округ Херсбрук

диоцез Айхштетт

Своим покровителем монастырь имел св. Иоанна

нация: Бавария

границы сбора подаяния: Нюрнберг

Монастырь был основан около 1240 года лютнисткой Адельхайд, возглавившей группу из нескольких бегинок Нюрнберга. В 1243 году сестры переселились на выделенный им Ульрихом фон Кёнигштайн двор в Швайнахе и назвали монастырь Энгельталем. Тогда же они приняли Устав св. Августина и конституции доминиканского Ордена. 10 октября 1248 года они получили подтверждающую буллу от папы Иннокентия IV. В XIII и XIV веках здесь процветала немецкая мистика. В 1397 и 1399 годах генерал Раймонд Капуанский издал касающиеся монастыря предписания. В 1480 году монастырь не упоминается И. Майером в числе реформированных. В 1513 году генерал Томмазо де Вио Каэтан потребовал от приора Ульма проверить жалобы, поданные монастырем против викария И. Фабри. Предпринятая в том же году попытка реформирования монастыря провалилась. В 1565 и 1566 годах монастырь был распущен. Из принадлежащего ему имущества Нюрнберг получил средства для организации и обустройства университета Альтдорф.

Wilms 1928: 70-71

Перевод «Книжицы о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер выполнен по изд.: En., в соответствии с рукописью: Nürnberg, Germ. Nat. Mus., cod. 1338 (14Jh.).

Адельхайд Лангманн

ОТКРОВЕНИЯ

Adelheid Langmann

OFFENBARUNGEN

Вместе с Кр. Эбнер, Фр. Зундером, капелланами Генрихом и Конрадом Фридрихом (написавшими «Житие» Гертруды из Энтенберга), а также духовником Конрадом Фюссенским, благословлявшим на составление записок о пережитом опыте, к литературному кружку монастыря Энгельталь относилась доминиканка Адельхайд Лангманн.

Она родилась в 1306 году, принадлежала к одному из видных бюргерских родов Нюрнберга. В 13 лет была обручена, но после кончины жениха и преодоления различных внутренних и внешних препятствий (о них повествуется в начальных главах ее сочинения) ушла в местный доминиканский монастырь Энгельталь, где со временем стала харизматиком, особо облагодатствованной сестрой. Кроме составления собственноручных записей и диктовок, начатых по благословению некоего заезжавшего проповедника и продолжавшихся долгие годы, Адельхайд поддерживала переписку с Ульрихом III Ниблунгом, в 1340—1360 годы аббатом цистерцианского монастыря Кайсхайм (около Нёрдлингена), апологетом и авторитетным сторонником экстатиков и аскетов, влившихся в неформальное движение реформаторского толка «Божьих друзей» («gottesfriund», «friunt gotes». — ME 29, 33). Скончалась Адельхайд в родной обители 22 ноября 1375 года.

События, описанные в «Откровениях» Лангманн, приходятся в основном на 1330—1344 годы, хотя весь период, охваченный в произведении, несколько шире и простирается за пределы этого временного промежутка. Материал, записанный и надиктованный Адельхайд, был переработан редактором, отчасти еще при ее жизни: прокомментирован, композиционно перекроен, дополнен историческими данными, устными сообщениями лиц, окружавших монахиню, и в конце концов отнесен к жанру благодатного жития (ибо название «Откровения» может и не совпадать с действительной жанровой принадлежностью). Имея в основе хронологически упорядоченные дневниковые записи, «Откровения» энгельтальской визионерки не сводятся к ним, но в своем окончательном виде обнаруживают новую композицию. Они строятся по восходящей, по ступеням всё большего приближения к Богу, пока не достигают своей кульминации в «брачном соитии» (concubium spirituale): Надежда (Spes) и Любовь (Karitas) возводят ее к установленному в центре Горнего Иерусалима супружескому ложу, где ею и овладевает небесный Жених. Далее указываются внешние проявления в повседневной жизни достигнутого Адельхайд мистического единения. В цельных фрагментах «Откровений» обнаруживается устойчивое строение. Событие получает сначала непосредственное изображение, а затем «духовное» (geistlich, spiritualiter) толкование в форме диалога с трансцендентным персонажем, причем «слышание» (auditio) стоит выше «видения» (visio). Главная, повествовательная часть «Откровений» завершается пространной молитвой Адельхайд, в которой раскрывается воспитательный аспект жизни Христа вплоть до начала его страстей. К молитве, в свою очередь, прилагаются несколько фрагментов из переписки Адельхайд с аббатом-цистерцианцем Ульрихом III Ниблунгом.

Три сохранившиеся рукописи: B (Berlin, mgq 866, 86v—215V), M (München, cgm 99, 36г—173^1) и W (Wien, Schottenkloster, cod. 308 (234), 120г— 168г) — позволяют распознать траекторию развития текста: от записи видений, через построение нанизывающей композиции жития (с временной фиксацией событий), к легенд аризации всего материала. В него проникают сказочные мотивы. Главное действующее лицо идеализируется и объективируется (переход личного местоимения 1 л. ед. ч. «ich» в 3 л. ед. ч. «sie»). Возникает, хотя и в зачаточном виде, фигура постороннего рассказчика. Происходит разворот текста на читателя посредством обращений к нему. К тексту примешиваются воспитательные интенции. Стиль повествования становится предметом рефлексии, специального культивирования. Будучи, по всей вероятности, наиболее поздним произведением Энгельтальского кружка, «Откровения» А. Лангманн обнаруживают влияние более ранних текстов Кр. Эбнер и Фр. Зундера. Помимо «Дочери Сиона», на «Откровения» повлияли сочинения Мехтхильды Магдебургской, опусы саксонских визионерок, Гертруды Великой и Мехтхильды Хакеборнской.

Перевод «Откровений» Адельхайд Лангманн выполнен по изд.: AL, в соответствии с рукописью B, с привлечением рукописи M.

Маргарет Эбнер

ОТКРОВЕНИЯ

Margaretha Ebner

OFFENBARUNGEN

Маргарет Эбнер родилась около 1291 года в городе Донаувёрт, принадлежала к местному патрицианскому роду. В юном возрасте она была отдана в женский доминиканский монастырь Мария Мединген, расположенный около соседнего города Диллинген (на Дунае). Тут 6 февраля 1312 года ее поразило тяжелое, обусловленное психическими причинами заболевание, которое приковало ее к постели на долгие годы и возобновлялось, с некоторыми перерывами, в течение всей ее жизни. В болезни она уходит в молитву и созерцания, пребывает в постоянном общении с несчастными душами, являющимися к ней из чистилища и просящими ее о заступничестве, в связи с чем у нее возникает смутная догадка об особой, обращенной именно к ней благосклонности Бога. Маргарет почти полностью порывает не только со своим прошлым, родственниками и друзьями, но и со своим монашеским окружением. Ее единственная, безымянная подруга («сестрица») из числа насельниц обители, она же сиделка, умирает в расцвете лет, из-за чего Маргарет оказывается в полной изоляции и погружается в глубокую скорбь.

Тогда-то в ее жизни происходит радикальный поворот. 29 октября 1332 года (в день св. Нарцисса) монастырь Мединген посещает Генрих Нёрдлингенский. Между двумя харизматиками сразу устанавливается глубокая духовная связь, вскоре перерастающая в многолетнюю дружбу. В частных беседах, за исповедью Генрих последовательно интерпретирует опыт Маргарет (болезнь, боль, одиночество) как опыт мистический, как предложенный Богом способ очищения и явное свидетельство ее избранничества им. Иными словами, он открывает М. Эбнер положительную перспективу и набрасывает план ее жизни. Для самого же Генриха Маргарет стала олицетворением его малой родины, которую он оставил по не зависящим от него обстоятельствам, по которой он тосковал, образ которой неизменно был с ним.

Будучи убежденным сторонником Папы (тогда как М. Эбнер была горячей сторонницей Людвига Баварского), Генрих вынужден в 1338 году оставить родные места. Больше чем на десять лет он удаляется в Базель, не подпавший под действие папского интердикта. Его встречи с Маргарет становятся редки. Зато между ними устанавливается интенсивный обмен письмами (см.: Federer 2011), самая ранняя частная переписка на немецком языке. Кроме того, через Генриха о Маргарет узнают И. Таулер, сам писавший ей и посещавший ее, а также базельские «Божьи друзья». Через Генриха же Маргарет знакомится с Ульрихом III Ниблунгом, аббатом цистерцианской обители Кайсхайм (корреспондентом баварской визионерки Лангманн), и начинает с ним переписываться. М. Эбнер скончалась 20 июня 1351 года и была погребена в зале монастырского капитула, вскоре преобразованного в капеллу.

Свои видения и благодатные переживания М. Эбнер стала собственноручно записывать, а иногда надиктовывать сестре, впоследствии приорессе, Элсбет Шепах (Elsbeth Schepach), по благословению Генриха Нёрдлингенского с Адвента 1344 года. Составленные на швабском диалекте и адресованные непосредственно Генриху, записи имеют дневниковый характер и образуют в совокупности внутреннюю автобиографию М. Эбнер, снабженную четкой календарной фиксацией, благодаря чему мы хорошо осведомлены о второй половине ее жизни. Мистический опыт медингенской монахини организован вокруг двух главных тем: младенчества Христа и его крестных страстей. Достигая предельных степеней интенсивности, этот опыт отмечен внутренней стигматизацией, которой сподобились до М. Эбнер некоторые германские харизматики: крайне болезненными ощущениями в членах тела, в боку, не переходящими, впрочем, в открытые раны, как у Франциска Ассизского. В записях М. Эбнер оставили след и «имяславческие» мотивы: описание ее молитвенно-медитативной практики, состоящей в многократном повторении имени Иисусова и в размышлениях о его существе (что имеет параллели в сочинениях и опыте бегинок и доминиканок южнонемецкого региона). Кроме прочего, особенность дневниковых записок М. Эбнер заключается в их исключительной, очевидной, не поддающейся стилизации искренности; они являются непосредственным и не обремененным воспитательными интенциями свидетельством о ее опыте. Как и Генрих, Маргарет находилась под сильным впечатлением от «Струящегося света Божества» Мехтхильды Магдебургской, алеманнский список которого передавался в 1345 году по дунайским обителям. Свидетельство этого впечатления — некоторые поэтические особенности ее дневниковых заметок (ритмизация прозы, внутренние рифмы и прочее).

Известно, что часть записей М. Эбнер была отправлена Генриху Нёрдлингенскому уже в 1345 году. На основе этой и прочих частей в 1353 году был составлен — вероятно, самим же Генрихом — корпус ее «Откровений» («Offenbarungen»). Судя по сохранившейся непринужденности повествования, редакторская обработка не сильно отклоняется от первоначального оригинала и сводится преимущественно к вставке авторитетных цитат на латыни, подтверждающих доброкачественность опыта М. Эбнер.

Что касается монастыря, в котором подвизалась М. Эбнер, то о нем сохранились следующие сведения:

МЕДИНГЕН

Бавария, регион Швабия

административный округ Нёрдлинген

диоцез Аугсбург

Монастырь во имя вознесения Марии

нация: Швабия

границы сбора подаяния: Аугсбург (Ульм)

Первый устав и год основания неизвестны, однако в 1239 году обитель уже существовала. Ее основателем считается Гартманн IV Диллингенский.

13 марта 1246 года монастырь был инкорпорирован в доминиканский Орден. Из-за его переполнения, ибо он насчитывал более 70 монахинь, в 1260 году, при содействии господина Вальтера Файмингенского, была основана обитель Обермедлинген. В XIV веке тут процветала немецкая мистика. В 1330 году монастырю была выдана защитная грамота Людвига Баварского, чью сторону он занимал. В XV веке монастырь находился под защитой города Ульм. В 1468 году он был реформирован пятью сестрами обители Шёненштайнбах. С 1542 года монастырь был жестоко притесняем протестантами. Поскольку его насельницы твердо держались своей веры, он был упразднен в 1546 году. С 1616 года монастырь, вероятно, вновь заселился доминиканками из обители Св. Екатерины в Аугсбурге. Впрочем, визитатор Ордена лишь мог сообщить в Рим, что в нем проживало не более 12 монашенок, и притом в крайней нужде. В 1709 году монастырь перешел в Верхненемецкую орденскую провинцию, а в 1802 году был распущен. Здание монастыря в 1842 году унаследовали францисканки. Они посвящают себя воспитанию девочек-подростков и уходу за гробницей блаженной Маргарет Эбнер, знаменитой монахини Медингена.

Wilms 1928: 32-33

Перевод «Откровений» и Paternoster Маргарет Эбнер выполнен по изданию ME, в соответствии с рукописью M: Kloster Maria Medingen, Perg. Hs. von 1353, Bl. 1—95, 98b— 101b.

Часть II

Письменность бегинок Брабанта и Австрии

Кристина Штоммельнская

ПОСЛАНИЕ ПЕТРУ ДАКИЙСКОМУ

-VII-

Christina von Stommeln

EPISTOLA VII PETRO DE DACIA

Кристина Штоммельнская родилась в 1242 году в деревне Штоммельн, расположенной недалеко (в северо-западном направлении) от Кёльна. Происходила из многодетной семьи свободного, состоятельного крестьянина. Отец: Генрих Брузо, имя матери неизвестно. Сёстры: Хилла, Гертруда; братья: Генрих, Зигвин. В десять лет пережила мистическое обручение со Христом, причем тот ей сказал: «Пребудешь с бегинками». В 1255 году бежала из дома родителей к кёльнским бегинкам, у которых оставалась до 1259 года. Будучи из-за бурных экстатических состояний отослана из бегинажа назад, возвратилась в Штоммельн, где проживала вплоть до своей смерти. По собственным признаниям и посторонним свидетельствам, была постоянно искушаема нечистой силой, однако утешаема явлениями Христа, переживаниями сораспятия с ним и стигматизацией. Скончалась на родине б ноября 1312 года.

Петр Дакийский (Датчанин) родился около 1235 года на острове Готланд и здесь же скончался в 1289 году, в городе Висбю. После вступления в Орден доминиканцев (незадолго до того образованная скандинавская провинция которого была названа Дакией) проходил в 1266—1269 годах обучение в Кёльне, а в 1269— 1270 годах — в Париже, где в то время преподавал Фома Аквинский. С 1271 года был лектором в городах Сконнинге и Вестерос (Швеция); затем стал духовным руководителем доминиканской обители Св. Николая в Висбю, где и скончался в должности приора. Вместе с августинцем Жаком де Витри и доминиканцем Фомой Шантимпре стал создателем благодатного жития, новой разновидности агиографического жанра, с характерным для нее интересом к внутренней жизни, а не только чудесам святого и его мистическому опыту.

Впервые Петр встретил Кристину в декабре 1267 года. В период своего ученичества в Кёльне он посещал ее тринадцать раз. После его переезда в Париж началась их многолетняя переписка, причем письма Петра переводил для Кристины, как и писал ее ответы ему, штоммельнский приходской священник (плебан). В 1270 году Петр посещает Кристину дважды; затем навещает ее только в 1279 году. Последняя их встреча состоялась в 1287 году, когда Петр возвращался с генерального капитула доминиканцев в Бордо. Наряду с Э. Штагель и Г. Сузо, М. Эбнер и Генрихом из Нёрдлингена, возможно, сестрой Катрай и И. Экхартом, Петр Датчанин и Кристина Штоммельнская являются одной из знаменитых пар немецкой мистики Средневековья.

За краткими биографическими данными угадывается общий силуэт жизни Кристины, подробные и красочные свидетельства о которой содержатся в ее жизнеописании. С детства она многократно лицезрела Христа; начиная с кёльнского времени имела видения демонов. Родители обращались с ней скверно: иногда она едва получала от них кусок хлеба. Местные бегинки считали Кристину святошей и шутили над ее аскезой. Когда в церкви Кристина без чувств рухнула на пол, их реакция — брезгливое отторжение — была не похожа на ту, что в подобных случаях демонстрировали южнонемецкие доминиканки из откровений и сестринских книг. Ее считали больной. В родной деревне она, по возвращении из Кёльна, жила не в родной семье, а у плебана, и относилась к его домочадцам. Поначалу мать плебана гордилась присутствием в своем доме святой, затем начались ссоры. Свидетелем одной из них поневоле стал Петр во время восьмого визита к Кристине. Он был вынужден увезти ее в Кёльн, куда за ней приехал отец; сама же Кристина на долгое время слегла. Причину ссоры мы узнаем из письма за 1278 год: святая расточала добро и деньги плебана (содержащего, к слову сказать, у себя дома группу бегинок) так щедро, что ничего не оставалось ни матери, ни сестре.

С 1268 года Кристина вновь поселяется в доме родителей и занимается обыч ной женской работой: шитьем и прядением. Меж тем дела в родительском доме плохи. Отец, поручитель при займе одного из друзей у еврея, скрывается после невыплаты долга. Мать, навещая его, тяжело ранит руку и лечит ее у кёльнских врачей, долго и дорого. В 1278 году умирает отец, и хозяйство приходит в упадок. Вместе со своим братом Зигвином Кристина пытается наладить дела, но отказывается от намерений после того, как во время эпидемии 1281 года одна за другой околевают пять их лошадей. За год до кончины отца умирает плебан, и ее, полуграмотную, с 1279 года, по просьбе Петра, окормляет магистр Иоанн, который со временем рукополагается во дьякона и священника. В 1280-е годы Кристину несколько раз приглашают в Швецию, но она остается на родине. Особенно тяжелым для нее оказывается 1288 год — из-за затяжного и сильного кровотечения (климакса), избавившись от которого она утрачивает сверхъестественные созерцания. Без них она проживет еще 24 года.

Все материалы, связанные с Кристиной Штоммельнской, собраны в так называемом «Юлихском кодексе» (Codex Juliacensis), в рукописи № 559 Епископского епархиального архива в Ахене (Handschrift Nr. 559 des Bischöflichen Diözesanarchivs Aachen). Рукопись 3 состоит из трех частей:

• «Книга первая о добродетелях невесты Христовой Кристины, составленная братом Петром из Ордена проповедников»; включает в себя стихотворный панегирик Кристине (43 леонинских гекзаметра) и его дословное философско-богословское толкование (J^1; см.: Asztalos 1982);

• «Книга вторая о житии благословенной девы Христовой Кристины»; объединяет в себе две части: 15 сообщений Петра о его посещениях Кристины и 63 послания разным лицам; сюда же входит повествование о детстве Кристины, записанное в 1270 году по просьбе Петра школьным учителем и впоследствии штоммельнским капелланом Иоанном (J^2; см.: Paulson 1985);

• «Книга третья о сугубых страданиях благословенной девы Христовой Кристины, каковую составил магистр Иоанн, капеллан девы»; содержит в себе записи откровений Кристины за 1279—1287 годы, сделанные упомянутым Иоанном и, по-видимому, знакомые Петру лишь фрагментарно в эпистолярном виде (J^3; см.: AS Junii IV: 344-409).

Указанные части были сведены воедино уже после смерти Кристины, около 1340 года.

Перевод послания VII Кристины Штоммельнской к Петру Дакийскому выполнен по изд.: Paulson 1985: 82—88, в соответствии с рукописью: Hs. № 559 des Bischöflichen Diözesanarchivs Aachen.

Агнес Бланнбекин

ЖИЗНЬ И ОТКРОВЕНИЯ

Избранные главы

Agnes Blannbekin

VITA ET REVELATIONES

Единственная среди визионерок, чьи произведения публикуются в настоящем томе, Агнес Бланнбекин избежала непосредственного влияния Ордена проповедников. Согласно дополнительной приписке к ранней, ныне утерянной, Нересхаймской рукописи (Neresheimer Hs.) XIV века, она происходила из крестьянской среды. Как наиболее вероятное место ее рождения называется нижнеавстрийская деревня Пламбах (отсюда Бланнбекин) диоцеза Санкт-Пёльтен. Год рождения неизвестен. О жизни Агнес мы узнаём из ее «Откровений», преимущественно из главы 39. Семи лет от роду она уже предается строгому посту, испытывает особое благоговение к таинству Евхаристии. Чтобы иметь возможность чаще причащаться, Агнес становится бегинкой (терциаркой францисканского Ордена) и в 1290-х годах поселяется в Вене. Согласно упомянутой приписке, А. Бланнбекин скончалась 10 мая 1315 года.

Религиозная жизнь позднесредневековой Вены отличалась большим разнообразием. Наряду с институциональными, имелись неорганизованные формы женского благочестия. Кроме принадлежавших разным орденам женских монастырей: Св. Николая (1200), Св. Магдалины (1230), Небесных Врат (1230), Св. Иакова (1236), Св. Лаврентия (1301/1302), Св. Клары (1303/1304), Св. Теобальда (1354) и Св. Иеронима (1384), имелись «дома душ» («domus animarum»), «плакальщиц по правилам св. Франциска», «госпитали», «лазареты», община Св. Иеронима кающихся из числа падших женщин и, наконец, неформальные кружки бегинок и благочестивых жен. Оставаясь одна, А. Бланнбекин ни в одно из этих объединений не входила. Она свободно посещала различные церкви (см. с. 327 наст. изд.), чего не могли позволить себе члены бегинажей, ее же «друзья» («amici», «sodales») упоминаются лишь время от времени (см. с. 335 наст. изд.). Неизвестно даже, была ли она в собственном смысле бегинкой или этот статус был ей присвоен писцом, ради сугубой убедительности. Проанализировав «Откровения» А. Бланнбекин, А. Штокальска приходит к выводу, что она, не имея достаточно средств, чтобы поступить в монастырь, поселилась в частном доме, рядом с конвентом миноритов, получив комнату и «молельню» («oratorium»). Ее образование, как следует из главы 127, было выше среднего уровня. Единственная известная нам представительница женского благочестия средневековой Вены, она пользовалась известностью лишь в узком кругу своих современников (см.: Stoklaska 1988).

Нересхаймская рукопись оканчивается словами: «Тот, кто сие написал, имел имя Ерменрих» (с. 335 наст. изд.). Является ли Ерменрих писцом или составителем «Откровений» А. Бланнбекин, идентичным с упомянутым в предисловии и заключении братом миноритом — предположительно из венского францисканского конвента Св. Креста, — которому она диктовала свои видения и исповедовалась, остается невыясненным. Так или иначе, некий босоногий брат из Вены, он же духовник Агнес, записал на кухонной латыни надиктованные ею на народном языке откровения, аудиции и чудеса, из которых, по-видимому, сразу после ее смерти составил «Жизнь и откровения достопочтенной Агнес Бланнбекин» («Vita et revelationes venerabilis Agnetis Blannbekin»). Из того факта, что в изложении не заметно какой-либо систематизации (исключения составляют лишь главы 8—23, посвященные ангелам и святым), делается вывод о достоверности книги, отсутствии значительной дистанции между устной диктовкой и записью, мистическим опытом и его окончательным закреплением в литературной форме. Воля редактора ощутима разве что в не слишком пространных рассуждениях богословского толка, введении в текст цитат-резюме из сочинений Августина, Иеронима, Григория Великого, Бернарда Клервоского. Как и у многих визионерок ее времени, знание латыни у Агнес ограничивалось церковной службой, хотя, как следует из главы 127, она умела читать по-немецки.

Книга состоит из 235 глав, за которыми неизменно ощущается ритм годового литургического календаря, ведь мистический опыт А. Бланнбекин обусловлен главным образом церковными праздниками. Это является дополнительным аргументом в пользу достоверности записей. Литургический год ритмизирует опыт, не запись. В отличие от опусов монахинь Хельфты, где тематизированные календарем видения умышленно собраны в отдельные части, календарные видения А. Бланнбекин следуют вперемежку с ее созерцаниями, аудициями и чудесами, не связанными с конкретными датами.

Хотя в произведении А. Бланнбекин зачастую упоминаются «восхищение» («raptus») и «экстаз» («extasis»), как правило, случавшиеся в ходе общественных служб, но порой также и во время приватных молитв, речь при этом никогда не идет о мистическом единении с Богом, разве что с одним исключением, главой 179, озаглавленной: «Как она была полностью восхищена в Бога». Речь каждый раз следует о сверхъестественном знании (не только горнего, но и дольнего мира), даруемом ей в аудициях и видениях, благодатных переживаниях, например ощущении сладости (при целовании алтаря — главы 40, 175; сосании крайней плоти Христа — глава 37), и дарах благодати, прежде всего слезном даре, «проливном дожде слез» («imber lacrimarum»), орошавшем ее все дни напролет (глава 76). Эти и прочие характерные черты опуса венской визионерки относят его, скорее, к жанру благодатных житий, нежели к жанру откровений. Общее свойство сочинений женской мистики средних веков — чувственное переживание сверхчувственного и, соответственно, его изображение в наглядно-чувственных образах — проявлено в «Жизни и откровениях» А. Бланнбекин в наибольшей мере.

С упомянутой выше Нересхаймской рукописи был сделан, перед ее исчезновением, список картезианцем из Гаминга (Нижняя Австрия) Л. Видеманном. Этот список был положен в основу издания Бернарда Пеца. Сразу после выхода в свет в 1731 году экземпляры издания начали изыматься из оборота и уничтожаться иезуитами, из-за содержащейся в книге главы 37 «О крайней плоти Господа». Издание Б. Пеца принадлежит к числу раритетных.

Перевод избранных глав «Жизни и откровений» А. Бланнбекин выполнен по изд.: АВ.

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА ЭЛИЗАБЕТ ШТАБЕЛЬ

Ок. 1300-1360

1233

Основание монастыря Тёсс во имя Святой Марии под Винтертуром Евфимией фон Хертен.

1245

Инкорпорирование папой Иннокентием IV монастыря Тёсс в доминиканский Орден.

Втор. пол. XIII в.

Творчество монахини Вилли Констанцской и составление ею первой редакции сестринской книги обители Тёсс.

Ок. 1300

Э. Штагель рождается в патрицианской семье Цюриха и, получив дома хорошее образование, уходит в юном возрасте в монастырь Тёсс. Год принятия монашеских обетов неизвестен.

1336/1337

Знакомится с учеником И. Экхарта, констанцским доминиканцем Г. Сузо.

1336/1337-1360

Общение, переписка с Г. Сузо, помощь ему в составлении предварительных редакций его сочинений, на основе которых им впоследствии был создан авторский сборник «Exemplar».

После 1340

Составление окончательной редакции «Житий сестер обители Тёсс».

1360

Умирает в монастыре Тёсс.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Ил. 1

Элизабет Штагель за написанием своего труда. Миниатюра из сестринской книги обители Тёсс. Худ. не установлен. Втор. пол. XV в. Городская библиотека Нюрнберга. Cod. Cent. V, 10a 2.3ra.

Ил. 2

Листы рукописи сочинения Г. Сузо «Книжица вечной Премудрости». Переписчик не установлен. Монастырь Отенбах. Сер. XIV в. Центральная библиотека Цюриха. Ms. С 172, fol. 1r.

Ил. 3

Автограф «Откровений» Элсбет фон Ойе (с. 48—49 с подшитым листком). 1320— 1330-е годы. Городская библиотека Цюриха. Cod. Rh 159.

Ил. 4

Генеалогическое древо доминиканского Ордена. Главный алтарь доминиканской церкви (г. Франкфурт-на-Майне). Худ. X. Гольбейн-старший (Hans Holbein der Altere; 1465-1524). 1501 г.

Ил. 5

Миниатюра из «Horologe de Sapience», французского переложения трактата Г. Сузо «Часослов Премудрости» (ч. II, гл. 1). Худ. не установлен. XV в.

Ил. 6

Генрих Сузо и Элизабет Штагель укрываются под плащом Премудрости. Миниатюра из «Часослова Премудрости» Г. Сузо. Худ. не установлен. Ок. 1490 г.

Ил. 7

Миниатюра к секвенции «De sanctis apostolis» («О святых апостолах») с изображением Страшного Суда. Градуал женского доминиканского монастыря Катариненталь (около г. Диссенхофен). Худ. не установлен. XV в. Швейцарский краеведческий музей (Цюрих). Fol. 153v.

Ил. 8

Монастырь Тёсс (распущенный). Худ. X. Мурер (Heinrich Murer; 1588—1638). Пер. пол. XVII в. Библиотека кантона Тургау (Фрауенфельд, Швейцария).

Ил. 9

Здание бывшего монастыря Тёсс, что в городе Винтертур. Гравер Д. Херлибергер (David Herrliberger). Ок. 1740 г. Публ. по изд.: Spiess-Schaad И. David Herrliberger: Zürcher Kupferstecher und Verleger. Zürich, 1983.

Ил. 10

Монастырь Отенбах в 1520 году. Миниатюра из «Реформационной хроники» Генриха Буллингера (Heinrich Bullinger), копия 1607 г. Худ. не установлен.

Ил. 11

Бывший монастырь Отенбах (фрагмент городского пейзажа). Худ. И. Мурер (Jos Murer). 1576 г.

Ил. 12—14

Миниатюры из сестринской книги обители Тёсс. Худ. не установлен. Втор. пол. XV в.

Ил. 12. Маргрет Виллин.

Ил. 13. Элсбет из Келликона.

Ил. 14. Маргрет Цюрихская.

Ил. 15

Миниатюра из Отенбахской сестринской книги. Худ. не установлен. Втор. пол. XV в. Городская библиотека Нюрнберга. Cod. Cent. V, 10а, fol. 118vb.

Ил. 16

Коленопреклоненная доминиканка с книгой в руках. Миниатюра из рукописи жития Маргарет Штюлингер, входящего в Отенбахскую сестринскую книгу. Худ. не установлен. Рукопись изготовлена в женском доминиканском монастыре Св. Екатерины (г. Нюрнберг). Ок. 1460 г. Университетская библиотека Вроцлава. Cod. IV F 194а, fol. 64va.

Ил. 17

Листы из рукописи с немецкими сочинениями Г. Сузо (автобиографией «Vita», «Книжицей Истины», «Книжицей писем»). Переписчик И. Гепс (Johannes Geps). Дар монастырю Отенбах. Нач. XV в. Fol. 233v.

Ил. 18

Богослужебная книга доминиканок (ordinarium von dem goetlichen ampte). Переписчик не установлен. Втор. пол. XIV в. Переписана в монастыре Отенбах. Рукопись BSB München. Cgm 168, fol. Г.

Ил. 19

Элсбет фон Ойе с крестом и плеткой. Миниатюра из ее жития, входящего в Отенбахскую сестринскую книгу. Худ. не установлен. Ок. 1460 г. Университетская библиотека Вроцлава. Cod. IV F 194а, fol. Гь.

Ил. 20

Святая Биргитта (1302—1373) записывает за конторкой видения, которых она незадолго до того удостоилась. Инкунабула. Печатник Б. Готан (Bartholomäus Ghotan). Любек, 1485 г.

Ил. 21

Окормление монахинь женской обители. Иллюстрация к «Книге возмещения» Иоанна Майера. Худ. не установлен. Рукопись изготовлена в женском доминиканском монастыре Св. Екатерины (г. Нюрнберг). 1550/1560 г. Библиотека им. Лилли (Блумингтон, штат Индиана). MS Ricketts 198, fol. 134v.

Ил. 22

Единение души с Христом в сердце у Распятого. Худ. не установлен. Аббатство бенедиктинок Св. Вальбурги (г. Айхштетт). Кон. XV в.

Ил. 23

Екатерина Сиенская с плеткой под Распятием. Миниатюра. Худ. не установлен.

XV в. Национальная библиотека Франции (Париж). MS All. 34, fol. 4V.

Ил. 24

«Духовная плетка». Из рукописи женского доминиканского монастыря Св. Екатерины в Нюрнберге. Худ. не установлен. XV в.

Ил. 25

В спальне светской дамы. Из часослова герцога Бургундского Филиппа III Доброго. Худ. не установлен. Сер. XV в.

Ил. 26

Бегинка и бегард. Резьба по дереву в жилых и приемных покоях Катарины фон Циммерн, наместницы аббатства Фраумюнстер в Цюрихе. Мастер не установлен. 1507 г.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Источники на русском языке

Аристотель 1975—1984

Аристотель. Собрание сочинений: В 4 т. Μ., 1975—1984.

БА

Откровения блаженной Анджелы / Пер. Л.П. Карсавина и А.П. Печковского. Киев, 1996.

ГС

Сузо Г. Exemplar / Изд. подг. М.Ю. Реутин. Μ., 2014.

ЕС

Екатерина Сиенская. Письма/Изд. подг. А.В. Топорова. Μ., 2013.

Жития святых 2003—2004

Жития святых по изложению святителя Димитрия Ростовского. Барнаул, 2003— 2004. Январь.

МЭ 1912

Мейстер Экхарт. Проповеди и рассуждения / Пер. и вступит, ст. М.В. Сабашниковой. Μ., 1912.

МЭ 2001

Майстер Экхарт. Об отрешенности / Изд. подг. М.Ю. Реутин. Μ., 2001.

МЭ 2010

Майстер Экхарт. Трактаты и проповеди / Изд. подг. М.Ю. Реутин. Μ., 2010.

Николай Кузанский 1979—1980

Николай Кузанский. Сочинения: В 2 т. М., 1979—1980.

ССБ

Мехтильда Магдебургская. Струящийся свет Божества / Изд. подг. Н.А. Ганина. М, 2014.

ЮН

Юлиана Нориджская. Откровения Божественной любви / Изд. подг. Ю. Дресвина.

М, 2010.

Liber 2016

Книга двадцати четырех философов / Изд. подг. М.Ю. Реутин // Вопросы философии. М, 2016. Вып. 10. С. 175-198.

Литература на русском языке

Аверинцев 1977

Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М, 1977.

Белый 2015

Белый А. Автобиографизм и биографические практики. СПб., 2015.

Бёрк 2008

Бёрк П. «Перформативный поворот» в современной историографии // Одиссей.

Человек в истории. М., 2008. С. 337—354.

Бондарко 2014

Бондарко Н.А. Немецкая духовная проза XIII—XV веков: язык, традиция, текст.

СПб, 2014.

Верещагин 1971

Верещагин Е.М. Из истории возникновения первого литературного языка славян.

Переводческая техника Кирилла и Мефодия. М, 1971.

Ганина 2014

Ганина Н.А. «Струящийся свет Божества» Мехтильды Магдебургской в духовном и региональном контексте эпохи // Мехтильда Магдебургская. Струящийся свет Божества / Изд. подг. Н.А. Ганина. М., 2014. С. 273—301.

Гаспаров 1996

Гаспаров Б.М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. М., 1996.

Дресвина 2010

Дресвина Ю. «Откровения Божественной любви» Юлианы Нориджской // Юлиана Нориджская. Откровения Божественной любви /Изд. подг. Ю. Дресвина. М., 2010. С. 19—61.

Иоффе 2005

Иоффе Д. Жизнетворчество русского модернизма sub specie semiotìcae. Исторические заметки к вопросу типологической реконструкции системы жизнь <=> текст // Критика и семиотика. Новосибирск, 2005. Вып. 8. С. 126—179.

Исихазм 2004

Исихазм. Аннотированная библиография / Под общей и научной редакцией С.С. Хоружего. М., 2004.

Левина-Паркер 2010

Левина-Паркер М. Введение в самосочинение: autofiction // Новое литературное обозрение (НЛО). М., 2010. № 103. С. 12-40.

Левкиевская 2006

Левкиевская Е.Е. Прагматика мифологического текста // Славянский и балканский фольклор. Семантика и прагматика текста. М., 2006.

Левкиевская 2007

Левкиевская Е.Е. Восточнославянский мифологический текст: семантика, диалектология, прагматика. Автореферат диссертации на соискание степени доктора филологических наук. М., 2007.

Лосский 2009

Лосский В.Н. Понятие «аналогий» у Псевдо-Дионисия Ареопагита / Пер. с фр. яз. М.Ю. Реутина//Богословские труды. М., 2009. Вып. 42. С. 110—136.

Лотман 1975

Лотман Ю.М. Декабрист в повседневной жизни (Бытовое поведение как историкопсихологическая категория) // Литературное наследие декабристов. Л., 1975. С. 25-74.

Лотман 1992

Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М., 1992.

Лучицкая 2003

Лучицкая С.И. Земной рай // Словарь средневековой культуры / Под общ. ред.

А.Я. Гуревича. М., 2003. С. 175—178.

Реутин 1994

Реутин М.Ю. Культура и взрыв (рецензия) // Arbor mundi. М., 1994. Вып. 3. С. 193— 203.

Реутин 1996

Реутин М.Ю. Народная культура Германии: позднее Средневековье и Возрождение. М., 1996.

Реутин 2009

Реутин М.Ю. Народная книга позднего Средневековья и Возрождения (на материале немецких народных книг XIII—XVI вв.) // Слово устное и слово книжное. М., 2009. С. 225-241.

Реутин 2010

Реутин М.Ю. Образ человека в творчестве Иоанна Экхарта. Теория экстаза // Россия XXI. М., 2010. Вып. 3. С. 146—167.

Реутин 2011а

Реутин М.Ю. Мистическое богословие Майстера Экхарта: Традиция платоновского «Парменида» в эпоху позднего Средневековья. М., 2011.

Реутин 2011б

Реутин М.Ю. «Христианский неоплатонизм» XIV века. Опыт сравнительного изучения богословских доктрин Иоанна Экхарта и Григория Паламы. М., 2011.

Реутин 2017а

Реутин М.Ю. Хильдегарда Бингенская. Краткий очерк жизни и творчества // Одиссей. Человек в истории. М., 2017. С. 232—241.

Реутин 2017б

Реутин М.Ю. Дейксис. К вопросу о соотношении литературы и живописи // Развитие языков и литератур в контактных ситуациях. М., 2017. С. 142—150.

Сарычев 1992

Сарычев В.А. Эстетика русского модернизма. Проблема «жизнетворчества». Воронеж, 1992.

Суприянович 2017

Суприянович А.Г. В слезах и во славе: гендер, власть и идентичность в средневековой Западной Европе. М.; СПб., 2017.

Топоров 1991—1992/1

Топоров В.Н. Козел //Мифы народов мира: В 2 т. М., 1991—1992. С. 663—664.

Топоров 2007

Топоров В.Н. Мейстер Экхарт — художник и «ареопагитическое» наследство // Символ. Париж; М., 2007. Вып. 51. С. 119—160.

Фрейденберг 1998

Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М., 1998.

Хоружий 2007

Хоружий С. С. Исихазм сегодня: Православный подвиг как общехристианское достояние // Символ. Париж; М., 2007. Вып. 52. С. 474—502.

Хорьков 2003

Хорьков М.Л. Майстер Экхарт. Введение в философию великого рейнского мистика. М., 2003.

Хорьков 2008

Хорьков М.Л. Созерцание страстей Христовых и Philosophia spiritualis в сочинениях Генриха Сузо // Сузо Г. Книга Вечной Премудрости / Изд. подг. М.Л. Хорьков. М., 2008. С. 7-129.

Христофорова 2004

Христофорова О.Б. Рецензия на книгу: Christine D. Worobec. Possessed: Women, Witches and Demons in Imperial Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2001 //Ab Imperio. Исследования по новой имперской истории и национализму в постсоветском пространстве. Казань, 2004. № 1. С. 594—602.

Христофорова 2016

Христофорова О.Б. Одержимость в русской деревне. Μ., 2016.

Источники на иностранных языках

AASS/2

Vita S. Christinae Mirabilis Virginis Trudonopolitanae auctore Thoma Cantipratano O.P. // Acta sanctorum, quotquot toto orbe coluntur, vel a catholicis scriptoribus celebrantur, quae ex Latinis et Graecis, aliarumque gentium antiquis monumentis coll., digessit, notis illustravit J. Bollandus. Vol. П. Antwerpen, 1643—1870 //1727. Julii V. P. 650A— 660F.

AASS/6

Maria Oigniacensis, in Belgio per Jacobum de Vitriaco tunc Canon Regul., postea Acconen. Episcopum, ac denique Card. Tusculanum // Acta sanctorum, quotquot toto orbe coluntur, vel a catholicis scriptoribus celebrantur, quae ex Latinis et Graecis, aliarumque gentium antiquis monumentis coll., digessit, notis illustravit J. Bollandus. Vol. VI. Antwerpen, 1643-1870 //1707. Junii IV. P. 636B-666C.

AB

Ven. Agnetis Blannbekin, quae sub Rudolpho Habspurgico et Alberto I. Austriacis Impp. Wiennae floruit, Vita et Revelationes auctore Anonymo Ord. F. F. min. и Celebri Conv. S. Crucis Wiennensis, ejusdem Virg. Confess. / Ed. R.P. B. Pez, Benedictinus et Bibliothecarius Mellicensis. Viennae, 1731.

Ad.

Die Chronik der Anna von Munzingen. Nach der ältesten Abschrift mit Einleitung und Beilagen / Hrsg. J. König // Freiburger Diöcesan-Archiv. Freiburg (im Br.), 1880. Bd. 13. S. 129-236.

AdF

Il libro della beata Angela da Foligno / Ed. L. Thier O.F.M., A. Calufetti O.F.M. Grottaferrata (Romae), 1985.

АЕО

Apologie zu Leben und Offenbarungen der Elsbeth von Oye / Hrsg. W. Schneider-Lastin//Kulturtopographie des deutschsprachigen Südwestens /Hrsg. B. Fleith, R. Wetzel. Brl.; N. Y., 2009. S. 458-462.

AF

Schneider-Lastin W. Von der Begine zur Chorschwester: Die Vita der Adelheit von Freiburg aus dem «Otenbacher Schwestembuch». Textkritische Edition mit Kommentar // Deutsche Mystik im abendländischen Zusammenhang. Kolloquium Kloster Fischingen 1998/Hrsg. W. Haug, W. Schneider-Lastin. Tübingen, 2000. S. 515—561.

AL

Die Offenbarungen der Adelheid Langmann, Klosterfrau zu Engelthal / Hrsg. Ph. Strauch. Strassburg; L., 1878.

AS Junii IV

Acta B. Christinae Stumbelensis Virginis devotae O.P. // AS Junii IV. Antwerpen, 1707.

Asztalos 1982

Petrus de Dacia. De gratia naturam ditante sive de virtutibus Christinae Stumbelensis /Ed. M. Asztalos. Stockholm, 1982.

Aut.

Elsbeth von Oye. Offenbarungen / Codex Rh 159 der Zentralbibliothek Zürich (Autograph).

Bestiaire 1900

Le bestiaire de Philippe de Thaün/Publ. E. Walberg. P., 1900.

BLS

Bonaventura. Commentaria in quatuor Libros Sententiarum Magistri Petri Lombardi. Prooemium in librum primum Sententiarum, quaestio IV, conclusio //Doctoris Seraphici S. Bonaventurae opera omnia iussu et auctoritate R.mi P. Bernardini a Portu Romatino: In 10 t. Edita studio et cura PP. Collegii a S. Bonaventura. Ad Claras Aquas (Quaracchi), 1882-1902. T. I.

BUdA

Thomœ, Cantipratani S. Theol. Doctoris, Ordinis Prædicatorum, et Episcopi Suffragane! Cameracensis, Bonum Universale De Apibus. Duaci, 1627.

Cantic.

Bernhard von Clairvaux. Sermones super Cantica Canticorum // Sämtliche Werke: In 10 Bd. Innsbruck, 1990—1999. Bd. 5—6.

ChE^1

Das mystische Leben der heiligen Margareth von Cortona. Mit einem Anhange: Bericht aus dem mystischen Leben der gottseligen Ordensjungfrauen Christina und Margareth Ebner aus Nürnberg / Hrsg. P. Lechner. Regensburg, 1862.

ChE^2

Leben und Gesichte der Christina Ebnerin, Klosterfrau zu Engelthal / Hrsg. G.W.K. Lochner. Nürnberg, 1872.

DA

Fr. David ab Augusta O.F.M. De exterioris et interioris hominis compositione secundum triplicem statum incipientium, proficientium et perfectorum libri tres. Castigati et denuo editi a PP. Collegii S. Bonaventurae. Ad Claras Aquas (Quaracchi), 1899.

Daniel 1855—1862

Thesaurus hymnologicus sive hymnorum canticorum sequentiarum collectio amplissima: In 5 t. /Ed. H.A. Daniel. Lipsiae, 1855—1862.

Decreta 1998—2002

Conciliorum Oecumenicorum Decreta: In 3 vol. / Hrsg. G. Alberigo u.a. Padebom; München; Wien; Zürich, 1998—2002.

ECC

Guillelmi a Sancto Theodorico. Expositio super Cantica Canticorum / Cura et st. P. Verdeyen SJ. // Opera omnia: In 2 vol. Brepols, 1989. Vol. 2.

EDW

Meister Eckhart. Die deutschen Werke: In 5 Bd. Stuttgart, 1936—2003.

ELW

Meister Eckhart. Die lateinischen Werke: In 5 Bd. Stuttgart, 1936—2007.

En.

Der Nonne von Engelthal Büchlein von der genaden überlast / Hrsg. K. Schröder. Tübingen, 1871.

EO

Leben und Offenbarungen der Elsbeth von Oye / Hrsg. W. Schneider-Lastin // Kulturtopographie des deutschsprachigen Südwestens / Hrsg. B. Heith, R. Wetzel. Brl.; N. Y., 2009. S. 395-448.

EP

Der Engelberger Prediger // Altdeutsche Predigten und Gebete aus Handschriften / Gesammelt und zur Herausgabe Vorbereitet von W. Wackemagel; mit Abhandlungen und einem Anhang. Basel, 1876. S. 182—208.

ES

Gertrud von Helfta. Exercitia spiritualia / Hrsg. S. Ringler. Hamburg, 2001.

FLG

Mechthild von Magdeburg. Das fliessende Licht der Gottheit / Hrsg. G. Vollmann-Profe. Frankfurt (am M.), 2003.

Formic.

Johannis Nideri theologi olim clarissimi de Visionibus ac revelationibus. Opus rarissimum historiis Germaniae refertissimum, anno 1517. Argentinae editum /Recensente Hermanno von der Hardt. Helmestadii, 1692. (Rpt.: Formicarius Joannis Nyder theologi profundissimi. Pulcherrimus Dialogus ad vitam christianam exemplo conditionum Formice incitativus: historiisque Germanie refertissimus / Hrsg. J. Wimpfeling. Argentine, 1517.)

FS

Das Gnaden-Leben des Friedrich Sunder, Klosterkaplan zu Engelthal // Ringler S. Viten- und Offenbarungsliteratur in Frauenklöstem des Mittelalters. Quellen und Studien. Zürich; München, 1980. S. 391—444.

GE

Die Vita der Schwester Gerdrut von Engelthal // Ringler S. Viten- und Offenbarungsliteratur in Frauenklöstem des Mittelalters. Quellen und Studien. Zürich; München, 1980. S. 445-447.

Gerson 1960-1973

Gerson J. Œuvres complètes: In 10 vol. / Ed. P. Glorieux. P., 1960—1973.

GHB

Geistlicher Herzen Bavngart. Ein mittelhochdeutsches Buch religiöser Unterweisung aus dem Augsburger Franziskanerkreis des 13. Jahrhunderts /Hrsg. H. Unger. München, 1969.

Gt.

Aufzeichnungen über das mystische Leben der Nonnen von Kirchberg bei Sulz Predigerordens während des XIV. und XV. Jahrhunderts von F.W.E. Roth (Gotteszeller Schwestembuch) // Alemannia. Zeitschrift für Sprache, Kunst und Altertum besonders des alemannisch-schwäbischen Gebiets. Bonn, 1893. Bd. XXI. S. 123, 18—148.

HN

Heinrich von Nördlingen. Briefe // Margaretha Ebner und Heinrich von Nördlingen. Ein Beitrag zur Geschichte der deutschen Mystik // Hrsg. Ph. Strauch. Freiburg (im Br.); Tübingen, 1882. S. 167—284.

HS

Seuse H. Deutsche Schriften / Hrsg. K. Bihlmeyer. Stuttgart, 1907.

HSS

Seuse H. Horologium Sapientiae / Hrsg. P. Künzle OP. Freiburg (Schweiz), 1977.

Kr.

Aufzeichnungen über das mystische Leben der Nonnen von Kirchberg bei Sulz Predigerordens während des XIV. und XV. Jahrhunderts von F.W.E. Roth // Alemannia. Zeitschrift für Sprache, Kunst und Altertum besonders des alemannisch-schwäbischen Gebiets. Bonn, 1893. Bd. XXI. S. 103-123, 17.

Kt

Das «St. Katharinentaler Schwestembuch»/Untersuch., Ed. und Komment, von R. Meyer. Tübingen, 1995.

LD

Sororis Mechtildis Lux divinitatis // Revelationes Gertrudianæ ас Mechtildianae: In 2 t. / Opus ad codicum fidem nunc primum integre editum solesmensium O.S.B. monachorum cura et opera. Pictavii; Parisiis, 1875—1877. T. 2. P. 423—707.

LDP^1

Rabbi Mosis Majemonidis. Liber Doctor perplexorum: Ad dubia & obscuriora Scripturae loca rectius intelligenda / Ed. I. Buxtorf. Basileae, 1629.

LDP^2

Sanctœ Gertrudis Magnœ virginis ordinis sancti Benedicti Legatus divinae pietatis //Revelationes Gertrudianae ac Mechtildianae: In 2 t. / Opus ad codicum fidem nunc primum integre editum solesmensium O.S.B. monachorum cura et opera. Pictavii; Parisiis, 1875— 1977. T. 1. P. 1-613.

Legenda aurea 2007

Jacobus de Voragine. Legenda aurea: In 2 vol. / A cura di G.P. Maggioni. Firenze; Milano, 2007.

LR

Lamprecht von Regensburg. Sanct Francisken Leben und Tochter Syon // Hrsg. K. Weinhold. Padebom, 1880.

LSG

Sanctœ Mechtildis. Liber specialis gratiae //Revelationes Gertrudianae ас Mechtildianae: In 2 t. / Opus ad codicum fidem nunc primum integre editum solesmensium O.S.B. monachorum cura et opera. Pictavii; Parisiis, 1975—1877. T. 2. P. 1—421.

ME

Ebner M. Offenbarungen //Margaretha Ebner und Heinrich von Nördlingen. Ein Beitrag zur Geschichte der deutschen Mystik // Hrsg. Ph. Strauch. Freiburg (im Br.); Tübingen, 1882.. S. 1-166.

Mone 1853-1855

Lateinische Hymnen des Mittelalters: In 3 Bd. / Hrsg. FJ. Mone. Freiburg (im Br.), 1853-1855.

MSA

Marguerite Porete. Le Mirouer des simples ames / Ed. R. Guamieri, P. Verdeyen SJ. Turnholti, 1986.

Öt

Die Stiftung des Klosters Oetenbach und das Leben der seligen Schwestern daselbst. Aus der Nürnberger Handschrift / Hrsg. H. Zeller-Werdmüller, J. Bächtold // Zürcher Taschenbuch. Neue Folge (NF). Zürich, 1889. Bd. 12. S. 213—276.

Paulson 1985

Petrus de Dacia. Vita Christinae Stumbelensis /Ed.J. Paulson. Frankfurt (am M.); Bern; N. Y., 1985. (Nachdruck der Ausgabe 1896.)

PfE

Deutsche Mystiker des Vierzehntenjahrhunderts: In 2 Bd. / Hrsg. Fr. Pfeiffer. Lpz., 1845— 1857. Bd. 2.

PG

Patrologiae cursus completus. Series Graeca / Ed. J.P. Migne. P., 1857—1866. Vol. 1—161.

PL

Patrologiae cursus completus. Series Latina/Ed. J.P. Migne. P., 1844—1864. Vol. 1—221.

Rieder

Der sogenannte St. Georgener Prediger aus der Freiburger und der Karlsruher Handschrift / Hrsg. K. Rieder. Brl., 1908.

Senner 1995

Senner W. Johannes von Stemgassen OP und sein Sentenzenkommentar: In 2 Bd. Berlin, 1995. Bd. 2.

SGP

Die St. Georgener Predigten / Hrsg. R.D. Schiewer, K.O. Sedel. Brl., 2010.

SK

Schwester Katrei // Schweitzer F. J. Der Freiheitsbegriff der deutschen Mystik. Seine Beziehung zur Ketzerei der «Brüder und Schwestern vom Freien Geist», mit besonderer Rücksicht auf den pseudoeckartischen Traktat «Schwester Katrei» (Edition). Frankfurt (am M.); Bem, 1981. S. 321-375.

Spamer 1912

Texte aus der deutschen Mystik des 14. und 15. Jahrhunderts /Hrsg. A. Spamer. Jena, 1912.

Tau.

Die Predigten Taulers. Aus der Engelberger und der Freiburger Handschrift sowie aus Schmidts Abschriften der ehemaligen Strassburger Handschriften / Hrsg. F. Vetter. Frankfurt (am M.), 1968.

Tß.

Das Leben der Schwestern zu Töß, beschrieben von Elsbet Stagel samt der Vorrede von Johannes Meier und dem Leben der Prinzessin Elisabet von Ungarn / Hrsg. F. Vetter. Bri, 1906.

Un.

Les «vitae sororum» d’Unterlinden. Edition critique du manuscrit 508 de la Bibliothèque de Colmar / Ed. J. Ancelet-Hustache // Archives d’Histoire Doctrinal et Littéraire du Moyen Age. P, 1931. Vol. 5. P. 317-509.

Wl.

Mystisches Leben in dem Dominikanerinnenkloster Weiler bei Eßlingen im 13. und 14. Ja-hrhundert / Hrsg. K. Bihlmeyer // Württembergische Vierteljahrshefte für Landesgwschichte. Stuttgart, 1916. Neue Folge (NF). Bd. 25. S. 61—93.

Литература на иностранных языках

Abendländische Mystik 1986

Abendländische Mystik im Mittelalter. Symposion Kloster Engelberg 1984 / Hrsg. K. Ruh. Stuttgart, 1986.

Bachring 1853

Bachring B. Johannes Tauler und die Gottesfreunde. Hamburg, 1853.

Bauer 1970

Bauer G. Claustrum animae: Untersuchungen zur Geschichte der Metapher vom Herzen als Kloster. München, 1970.

Benz 1969

Benz E. Die Vision. Erfahrungsformen und Bilderwelt. Stuttgart, 1969.

Beutin 1997-1999

Beutin W. Anima. Untersuchungen zur Frauenmystik des Mittelalters: In 3 Bd. Frankfurt (am M.); Brl.; Bern; N. Y.; P.; Wien, 1997-1999.

Bevan 1887

Bevan Fr. Three Friends of God. Records from the Lives of John Tauler, Nicholas of Basle, Henry Suso. L., 1887.

Blank 1962

Blank W. Die Nonnenviten des 14. Jahrhunderts. Eine Studie zur hagiographischen Literatur des Mittelalters unter besonderer Berücksichtigung der Visionen und ihrer Lichtphänomene. Freiburg (im Br.), 1962.

Breviarium 1945

Breviarium Romanorum ex decreto sacrosancti concilii Tridentini. Roma, 1945.

Bumke 1994

Витке J. Höfische Kultur. Literatur und Gesellschaft im hohen Mittelalter. München, 1994.

Bynum 1982

Bynum C. W. Jesus as Mother. Studies in the Spirituality oft he High Middle Ages. Berkeley; Los Angeles, L., 1982.

Carozzi 1994

Carozzi Cl. Le voyage de l’âme dans l’au-delà d’après la littérature latine (Ve—XIIIe siècle). P., 1994.

Châtillon 1986

Châtillon J. Prière au Moyen Age // Dictionnaire de Spiritualité Ascétique et mystique.

Doctrine et histoire: In 17 t. P., 1932-1995. T. XII.2. Col. 2271-2288.

Denifle 1886

P.H. Denifle O.P. Über die Anfange der Predigtweise der deutschen Mystiker // Archiv für Litteratur- und Kirchengeschichte des Mittelalters. Brl., 1886. Bd. 2. S. 641—652.

Deutsche Mystik 2000

Deutsche Mystik im abendländischen Zusammenhang. Kolloquium Kloster Fischingen 1998/Hrsg. W. Haug, W. Schneider-Lastin. Tübingen, 2000.

Dinzelbacher 1981

Dinzelbacher Р. Vision und Visionsliteratur im Mittelalter. Stuttgart, 1981.

Dinzelbacher 1991

Dinzelbacher P. «Revelationes». Turnhout (Belgium), 1991.

Dinzelbacher 1993

Dinzelbacher P. Heilige oder Hexen? // Dinzelbacher P. Mittellterliche Frauenmystik.

Padebom; München; Wien; Zürich, 1993. S. 285—303.

Dinzelbacher 1995

Dinzelbacher P. Heilige oder Hexen? Schicksale auffälliger Frauen in Mittelalter und Frühneuzeit. München, 1995.

Dinzelbacher 2012

Dinzelbacher P. Deutsche und niederländische Mystik des Mittelalters. Ein Studienbuch. Brl.; Boston, 2012.

Du Cange 1840—1846

Du Cange. Glossarium mediae et infimae latinitatis: In 6 t. P., 1840—1846.

Ebeling 1941

Ebeling H. Meister Eckharts Mystik. Studien zu den Geisteskämpfen um die Wende des 13. Jahrhunderts. Stuttgart, 1941.

Eckert 1978-2007/1

Eckert W.P. Berthold von Moosburg// Die deutsche Literatur des Mittelalters. Verfasserlexikon (VL): In 13 Bd. Brl.; N. Y, 1978-2007. Bd. 1. S. 816-817.

Egerding 1997

Egerding M. Die Metaphorik der spätmittelalterlichen Mystik: In 2 Bd. Padebom; München; Wien; Zürich, 1997.

Federer 2011

Federer U. Mystische Erfahrung im literarischen Dialog: die Briefe Heinrichs von Nördlingen an Margaretha Ebner. Brl., 2011.

Fischer 1904-1936

Schwäbisches Wörterbuch: In 6 Bd. / Hrsg. H. Fischer. Tübingen, 1904—1936.

Hasch 2007

Flasch K. Dietrich von Freiberg. Philosophie, Theologie, Naturforschung um 1300. Frankfurt (am M.), 2007.

Frauenbewegung 1988

Religiöse Frauenbewegung und mystische Frömmigkeit im Mittelalter / Hrsg. P. Dinzelbacher, D.R. Bauer. Köln; Wien, 1988.

Frauenmystik 1985

Frauenmystik im Mittelalter / Hrsg. P. Dinzelbacher, D.R. Bauer. Ostfildern, 1985.

Frühwald 1962

Frühwald W. Der St. Georgener Prediger. Studien zur Wandlung des geistlichen Gehaltes. Brl., 1962.

Gehring 1957

Gehring H. McN. R. The Language of Mysticism in South German Dominican Convent Chronicles of the XIVth Century. Michigan, 1957.

Göhler 1989

Göhler P. Das Nibelungenlied. Erzählweise, Figuren, Weltanschauung, literaturgeschichtliches Umfeld. Brl., 1989.

Grubmüller 1969

Grubmüller K. Die Viten der Schwestern von Töss und Elsbeth Stagel (Überlieferung und literarische Einheit) // Zeitschrift für deutsches Altertum und deutsche Literatur. Wiesbaden, 1969. Bd. 98. S. 171-204.

Grundmann 1935

Grundmann H. Religiöse Bewegungen im Mittelalter. Untersuchungen über die geschichtlichen Zusammenhänge zwischen der Ketzerei, den Bettelorden und der religiösen Frauenbewegung im 12. und 13. und über die geschichtlichen Grundlagen der deutschen Mystik. Brl., 1935.

Grundmann 1964

Grundmann H. Die geschichtlichen Grundlagen der deutschen Mystik // Altdeutsche und Altniederländische Mystik. Darmstadt, 1964. S. 72—99.

Haenel 1958

Haenel K. Textgeschichtliche Untersuchungen zum sogenannten «Puchlein des Lebens un der Offenbarung Swester Elsbethen von Oye». [Diss. masch.] Göttingen, 1958.

Hamburger 1997

Hamburger JF. Nuns as Artists. The Visual Culture of a Medieval Convent. Berkeley;

Los Angeles; L., 1997.

Hasebrink 1992

Hasebrink B. Formen inzitativer Rede bei Meister Eckhart Untersuchungen zur literarischen Konzeption der deutschen Predigt. Tübingen, 1992.

Hasebrink 2008

Hasebrink B. Elsbethen von Oye: Offenbarungen (um 1340) //Literarische Performativität.

Lekturen vormodemer Texte. Zürich, 2008. S. 259—279.

Holenstein-Hasler 1968

Holenstein-Hasler A.M. Studien zur Vita Heinrich Seuses. Freiburg (in Ue.), 1968.

Jundt1879

JundtA. Les Amis de Dieu au quatorzième siècle. P., 1879.

Köbele 1993

Köbele S. Bilder der unbegriffenen Wahrheit. Zur Struktur mystischer Rede im Spannungsfeld von Latein und Volkssprache. Tübingen; Basel, 1993.

Koch 1964

Koch J. Zur Analogielehre Meisters Eckhart // Altdeutsche und Altniederländische Mystik. Darmstadt, 1964. S. 275—308.

Köpf 1985

Köpf U. Bernhard von Clairvaux in der Frauenmystik // Frauenmystik im Mittelalter / Hrsg. P. Dinzelbacher, D.R. Bauer. Ostfildern, 1985. S. 48—77.

Köpf 1994

Köpf U. Einleitung // Bernhard von Clairvaux. Sermones super Cantica Canticorum // Sämtliche Werke: In 10 Bd. Innsbruck, 1994. Bd. 5. S. 27—47.

Kulturtopographie 2009

Kulturtopographie des deutschsprachigen Südwestens / Hrsg. B. Fleith, R. Wetzel. Brl.; N. Y., 2009.

Kunze 1953

Kunze G. Studien zu den Nonnenviten des deutschen Mittelalters. Ein Beitrag zur religiösen Literatur im Mittelalter. [Diss. masch.] Hamburg, 1953.

Langer 1987

Langer O. Mystische Erfahrung und spirituelle Theologie. Zu Meister Eckharts Auseinandersetzung mit der Frauenfrömmigkeit seiner Zeit. München; Zürich, 1987.

Largier 1995

Largier N. Meister Eckhart. Perspektiven der Forschung, 1980—1993 // Zeitschrift für deutsche Philologie. Berlin, 1995. Bd. 114. S. 29—98.

Leff 1967

Leff G. Heresy in the Later Middle Ages: In 2 vol. Manchester; N. Y., 1967.

Les Actes 1975

Les actes pontificaux originaux des Archives nationales de Paris: In 3 t. / Ed. B. Barbiche. Citta del Vaticano, 1975-1882. T. 1.

Leu 1747-1765

Leu H.J. Allgemeines Helvetisches, Eydgenoßisches oder Schweizerisches Lexikon: In 20 Bd. Zürich, 1747-1765.

Lexer 1872-1878

Lexer M. Mittelhochdeutsches Handwörterbuch: In 3 Bd. Leipzig, 1872—1878.

Lexikon des Mittelalters 1980—1999

Lexikon des Mittelalters: In 10 Bd. München; Zürich; Stuttgart; Weimar, 1980—1999.

Lossky 1960

Lossky V.N. Théologie négative et connaissance de Dieu chez Maître Eckhart. P., 1960.

Lüers 1966

Lüers Gr. Die Sprache der deutschen Mystik des Mittelalters im Werke der Mechthild von Magdeburg. Darmstadt, 1966.

Martene, Durand 1724—1733

Mortene E., Durand U. Veterum scriptorum et monumentorum historicorum, dogmaticorum, moralium, amplissima collection: In 9 t. Parisiisant, 1724—1733. T. 6.

Mediae latinitatis Lexicon minus 2002

Mediae latinitatis Lexicon minus: In 2 Bd. / Hrsg. J.WJ. Burgers. Leiden; Darmstadt, 2002.

Meier 1978-2007

Meier Chr. Hildegard von Bingen //Die deutsche Literatur des Mittelalters. Verfasserlexikon (VL): In 13 Bd. Brl.; N. Y., 1978-2007. Bd. 3. S. 1257-1280.

Meyer 1963

Meyer ELB. Die Elevation im deutschen Mittelalter und bei Luther // Zur Theologie und Spiritualität des Christlichen Gottesdienstes. Ausgewählte Aufsätze. Münster; Hamburg; L., 2000. S. 13-66.

Mettke 1993

Mettke H. Mittelhochdeutsche Grammatik. Tübingen, 1993.

Missale Romanum 1958

Missale Romanum. Ex decreto Ss. Concilii Tridentini restitutum Summorum Pontificum cura recognitum. Ratisbona, 1958.

Munzert 2007

Munzert H. Unio mystica versus Teufelsbuhlschaft. Überlegungen zur Vergleichbarkeit von mystischer Erfahrung und Hexenvorstellung am Beispiel von Gertrud von Helfta und Else Rodamer // Gottes Nähe unmittelbar erfahren. Mystik im Mittelalter und bei Martin Luther. Tübingen, 2007. S. 289—341.

Murer 1751

Murer Н. Helvetia Sancta. H. SchweitzerLand seu paradisus sanctorum Helvetiae florum.

St-Gallen, 1751. (Rpt.: Murer H. Helvetia Sancta. Luzem, 1648.)

Muschg 1935

Muschg W. Die Mystik in der Schweiz 1200—1500. Frauenfeld; Lpz., 1935.

Ochsenbein 1986

Ochsenbein P. Die Offenbarungen Elsbeths von Oye als Dokument leidensfixierter Mystik // Abendländische Mystik im Mittelalter. Symposion Kloster Engelberg 1984. Stuttgart, 1986. S. 423-442.

Patschovsky 1968

Patschovsky A. Der Passauer Anonymus. Ein Sammelwerk über Ketzer, Juden, Antichrist aus der Mitte des 13. Jahrhunderts. Stuttgart, 1968.

Peters 1988

Peters U. Religiöse Erfahrung als literarisches Faktum. Zur Vorgeschichte und Genese frauenmystischer Texte des 13. und 14. Jahrhunderts. Tübingen, 1988.

Preger 1874-1893

Preger W. Geschichte der deutschen Mystik im Mittelalter: In 3 Bd. Lpz., 1874—1893.

Quetif, Echard 1719—1721

R.P.F. J. Quetif S.T.P., R.P.F. J. Echard. Scriptores ordinis Praedicatorum recensiti, notisque historicis et criticis illustrati: In 2 vol. Lutetiae; Parisiorum, 1719—1721. Vol. 1.

Rahner 1958

Rahner K. Visionen und Prophezeiungen. Freiburg (im Br.), 1958.

Regesta 1875

Regesta Pontificum Romanorum: In 2 t. / Ed. Aug. Potthast. Berolini, 1874—1875. Vol. 2.

Ringler 1980

Ringler S. Viten- und Offenbarungsliteratur in Frauenklöstem des Mittelalters. Quellen und Studien. Zürich; München, 1980.

Ringler 1990

Ringler S. Gnadenviten aus süddeutschen Frauenklöstem des 14. Jahrhunderts — Viten- schreibung als mystische Lehre // «Minnichlichiu gotes erkennusse». Studien zur frühen abendländischen Mystiktradition Heidelberger Mystiksymposium vom 16. Januar 1989 / Hrsg. D. Schmidtke. Stuttgart; Bad Cannstatt, 1990. S. 89—104.

Ruh 1981

Ruh K. Deutsche Predigtbücher des Mittelalters // Beiträge zur Geschichte der Predigt. Vorträge und Abhandlungen. Hamburg, 1981. S. 11—30.

Ruh 1989

Ruh K. Meister Eckhart. Theologe. Prediger. Mystiker. München, 1989.

Ruh 1990-1999

Ruh K. Geschichte der abendländischen Mystik: In 4 Bd. München, 1990—1999.

Ruhrberg 1995

Ruhrberg Chr. Der literarische Körper der Heiligen. Leben und Viten der Christina von Stommeln (1242—1312). Tübingen; Basel, 1995.

Ruhrberg 1997

Ruhrberg Chr. Verkörperte Theologie. Zum «Leben» der Christina von Stommeln//Lustgarten und Dämonenpein. Konzepte von Weiblichkeit in Mittelalter und früher Neuzeit. Dortmund, 1997. S. 240-262.

Scheeben 1964

Scheeben Chr. Über die Predigtweise der deutschen Mystiker //Altdeutsche und Altniederländische Mystik. Darmstadt, 1964. S. 100—112.

Schiffhauer 2005

Schiffhauer A. “Nos filii dei sumus analogice”. Die Analogielehre Meister Eckharts in der Verteidigungss-chrift // Meister Eckhart in Erfurt / Hrsg. A. Speer, L. Wegener. Brl.; N. Y., 2005. S. 356-389.

Schmeller 1872-1877

Schmeller J.A. Bayerisches Wörterbuch: In 2 Bd. München, 1872—1877.

Schmidt 1854

Schmidt C. Die Gottesfreunde im vierzehntenjahrhundert. Jena, 1854.

Schneider-Lastin 1995

Schneider-Lastin W. Die Fortsetzung des Otenbacher Schwestembuchs und andere vermisste Texte in Breslau // Zeitschrift für deutsches Altertum und deutsche Literatur. Stuttgart, 1995. Bd. 124. S. 201-210.

Schneider-Lastin 2009

Schneider-Lastin W. Anhang: Zeugnisse zu Biographie und Nachwirkung Elsbets // Kulturtopographie des deutschsprachigen Südwestens / Hrsg. B. Fleith, R. Wetzel. Brl.; N. Y., 2009. S. 449-458.

Schweitzer 1981

Schweitzer E-J. Der Freiheitsbegriff der deutschen Mystik. Seine Beziehung zur Ketzerei der «Brüder und Schwestern vom Freien Geist», mit besonderer Rücksicht auf den pseudoeckartischen Traktat «Schwester Katrei» (Edition). Frankfurt (am M.); Bem, 1981.

Semiotik 1997

Semiotik. Ein Handbuch zu den zeichentheoretischen Grundlagen von Natur und Kultur/Hrsg. R. Posner, Kl. Robering, Th.A. Sebeok. Brl.; N. Y., 1997.

Staub 1881-2012

Schweizerisches Idiotikon. Wörterbuch der schweizerischen Sprache: In 16 Bd. / Hrsg. Fr. Staub, L. Tobler u. a. Frauenfeld, 1881—2012.

Stoklaska 1988

Stoklaska A. Weibliche Religiosität im mittelalterlichen Wien unter besonderer Berücksichtigung der Agnes Blannbekin // Religiöse Frauenbewegung und mystische Frömmigkeit im Mittelalter / Hrsg. P. Dinzelbacher, D.R. Bauer. Köln; Wien, 1988. S. 165—184.

Sudbrack 1989

Sudbrack J. Mystik //Wörterbuch der Mystik / Hrsg. P. Dinzelbacher. Stuttgart, 1989. S. 367-370.

Tanz, Werner 1993

Tanz S., Werner E. Spätmittelalterliche Laienmentalitäten im Spiegel von Visionen, Offenbarungen und Prophezeiungen. Frankfurt (am M.); Brl.; Bern; N. Y.; P.; Wien, 1993.

Wattenbach 1896

Wattenbach W. Das Schriftwesen im Mittelalter. Lpz., 1896.

Wentzlaff-Eggebert 1969

Wentzlaff-Eggebert F. W. Deutsche Mystik zwischen Mittelalter und Neuzeit Brl, 1969.

Wilms 1923

P.H. Wilms O.P. Das Beten der Mystikerinnen dargestellt nach den Chroniken der Dominikanerinnenklöster zu Adelhausen, Dießenhofen, Engeltal, Kirchberg, Otenbach, Töß, Unterlinden und Weiler. Freiburg (im Br.), 1923.

Wilms 1928

P.H. Wilms O.P. Das älteste Verzeichnis der deutschen Dominikanerinnenklöster. Lpz., 1928.

Worobec 2001

Worobec Ch.D. Possessed: Women, Witches and Demons in Imperial Russia. DeKalb, 2001.

Wünsche 2008

Wünsche Gr. Präseenz der Unerträglichen. Kulturelle Semantik des Schmerzens in den «Offenbarungen» Elsbeths von Oye. [Diss. masch.] Freiburg (im Br.), 2008.

Zumthor 1972

Zumthor P. Essai de poétique médiévale. P., 1972.

Примечания

1

Майер Иоанн (Meyer Johannes) — реформатор и хронист доминиканского Ордена (1422—1485 годы), поздний редактор ряда сестринских книг и житий XIV века, в том числе книги обители Тёсс.

2

Mundam servavi ~ от всякого непристойного вожделения. — Ср.: Тов. 3: 14. «В третьей главе» в оригинале: «in der dritten underscheid» — букв.: «в третьем отрывке» (Tß. 1, 4—5).

3

Et nunquam ~ в греховной беспечности. — Ср.: Тов. 3: 11—15.

4

Это же сделала... Элизабет Штагель... в обители Тёсс Ордена проповедников Немецкой провинции. — Имеется в виду доминиканская провинция Тевтония, образованная в 1221 г., первоначально охватывавшая территорию севернее Альп и простиравшаяся от Франции до Венгрии и Польши. По причине обширности эта провинция неоднократно (1228, 1259 гг.) подвергалась делению. В 1303 г. решением генерального капитула в Безансоне из нее была выделена провинция Саксония (первый провинциал — И. Экхарт). Территория Тевтонии делилась на четыре «нации»: Алсатия, Свевия, Бавария и Брабантия. Основанный вблизи города Винтертур женский монастырь Тёсс (Töss) относился к первой из этих «наций» — Алсатии.

5

...повествует... — В оригинале: «zu einem teil seit» — букв.: «повествует отчасти» (ТВ. 2, 14).

6

Конец пролога (лат.).

7

Sapiens mulier edificat domum suam ~ мудрая жена воздвигает и возводит дом свой. — Ср.: Притч. 14: 1.

8

...здание своего монастыря. — Имеется в виду устроение души Э. Штагель, которое рассматривается как результат ее «жизни и наставления». При этом использована распространенная в XIII—XIV вв. аллегория «душа — монастырь»: Господь — приор, разум — субприор, бедность — казначей, страх — привратник, смирение — ризничий, любовь — устав, истина — наставник Св. Писания, небеса — школа, клеть сердца — келья, благодать — сакристан (ризничий), соблюдение времени — колокол, благоговение — хор, хвала Богу — певчий, покой — кухня, божественная отрада — повар, память о добрых делах — погреб, ангелы — прислужники, исповедь — баня, память о смерти — кладбище, умеренность — трапезная, целомудрие — спальня, мирное сердце — ложе, познание Бога — свет, милосердие — лазарет, открытие помыслов — гостиничный, беседа с Богом, о Боге — зал капитула, праведность — капитул, память о вечном — сад, соблюдение добродетелей — крестовый ход. См. гл. 85 «О монастыре души» («Von der sele closter») «Швейцарских проповедей»: Rieder 339. Далее указывается, что с помощью своей книги Э. Штагель помогала воздвигать подобные монастыри души по всей Германии (см.: Bauer 1970).

9

Сия блаженная сестра Элизабет ~ из доброго рыцарского рода. — Штагель Элизабет, монахиня женской доминиканской обители Тёсс около Винтертура (1300— 1360), принадлежала к известному в Цюрихе роду патрициев, угасшему в XV в. Известно, что отец Элизабет, Рудольф Штагель, член городского совета, получил в 1323 г. от герцога Леопольда Австрийского в ленное владение мясную лавку. В энгельбергской (ранее принадлежавшей монастырю Тёсс) рукописи «Книжицы Вечной Премудрости» Г. Сузо имеется, по-видимому, собственноручная запись Э. Штагель: «Помяните пред Богом с[естру] Элизабет Штагель (Elyzabeten staglin) из обители Тёсс, отца ее Рудольфа, мать Маргариту и троих братьев, Фридриха, Оттона и Рудольфа» (Engelberg, Stiftsbibliothek, cod. 141, 113v).

10

Друзья Божьи (Gottes frewnden. — Tß. 4, 7) — основанное на новозаветных текстах (см.: Лк. 14: 10; Ин. 15: 14—15; Иак. 2: 23) самоназвание участников религиозного движения XIV в., отличавшегося напряженной духовной жизнью (созерцаниями, аскетическими упражнениями) и имевшего тенденцию к замыканию на себя (герметизации), противопоставлению себя общей церковной среде. Получив распространение на верхнем Рейне, в Швабии, немецкоязычных областях Швейцарии и Кёльнском диоцезе, движение имело своими признанными руководителями И. Экхарта, Г. Сузо, И. Таулера. В кругу друзей Божьих составлялись анонимные, нередко компилятивные («мозаичные»), трактаты, переписывались проповеди, распространялось произведение Мехтхильды Магдебургской «Струящийся свет Божества». Движение не имело своей организации. Оно охватывало бегинок, мирян, приходское духовенство (Генрих Нёрдлингенский) и отдельных членов нескольких Орденов (в 1-й пол. XIV в. доминиканцев и цистерцианцев), нередко оборонялось от подозрений в ереси и с трудом отделяло себя от сопредельных, еретических течений пантеистического толка, с которыми находилось в диффузных отношениях (см.: Bachring 1853; Schmidt 1854; Jundt 1879; Bevan 1887; Lexikon des Mittelalters 1980—1999/4: 1586—1587).

11

Брат Эркард. — Имеется в виду Экхарт Иоанн (Eckhart Johannes; ок. 1260— 1328) — немецкий мистик, теолог, проповедник, названный учениками «Мастером»; член доминиканского Ордена, автор незавершенной латинской суммы «Трехчастный труд», нескольких немецких трактатов и более ста сорока проповедей. В 1326—1328 гг. он подвергся инквизиционному преследованию: в булле Иоанна XXII «In agro dominico» (лат. — «На ниве Господней»), опубликованной в 1329 г., были осуждены двадцать восемь богословских тезисов Экхарта в качестве еретических либо «внушающих подозрение в ереси».

12

По имени звали его братом Генрихом, а по имени, общему [для всего егорода], мы зовем его Зойзе. — Речь идет о Генрихе Сузо (лат. Suso, нем. Seuse; 1295/1297—1366), немецком мистике и богослове, последователе И. Экхарта, учившемся у него в Высшей орденской школе (Studium generale) в Кёльне в 1323—1326/1327 гг. и составившем его посмертную апологию «Книжица Истины» (1329). Сузо проживал в Констанце и Ульме, был членом доминиканского Ордена и куратором подконтрольных доминиканцам женских конвентов Швейцарии и юга Германии. Ему принадлежат сочинение «Часослов Премудрости», произведения, включенные в авторский сборник «Exemplar» (1362—1363), в том числе первая автобиография на немецком языке, а также ряд посланий и проповедей, не вошедшие в это собрание. С Э. Штагель он познакомился в 1336/1337 г.; ее литературное сотрудничество с Г. Сузо воссоздается на основе его автобиографии «Vita».

13

Вот в чем заключалось особое Его устремление: чтобы ему называться и быть Служителем вечной Премудрости. — Ср.: «У него было желание — стать и называться служителем Вечной Премудрости» (ГС 13). Далее дается пересказ нескольких эпизодов из пролога к автобиографии «Vita» и ее гл. 36.

14

«Книга Зойзе». — Имеется в виду автобиография «Vita» (см. выше, примеч. 4).

15

Секстерн — три сложенных листа (что вместе дает шесть), скрепленных друг с другом.

16

Рёбёбляйн (röböblein; другие наименования: rubeba, rubeb, rubeblîn, от араб. rebab) — маленькая двухструнная скрипка (см.: Lexer 1872—1878/2: 518), родственная маленькой кифаре или арфе (rotten, rote), идентифицируемой в старой немецкой культуре с псалтирью (см.: Ibid.: 509).

17

...духовную хороводную песнь. — Используемый для духовного песнопения термин «reien» (ТВ. 5, 17) означает одну из низших разновидностей немецкой фольклорной драматургии, хороводную игру, представлявшую собой последовательность исполняемых под музыку речитативов; ср. с русским частушечным пением (см.: Реутин 1996: 143—210). Здесь этот термин использован для обозначения хорового пения.

18

В самом начале ~ немалая скрытая опасность для простого, новоначального человека. — Отсюда начинается краткий пересказ отдельных эпизодов из части II автобиографии Г. Сузо (гл. 33 — эпилог), исключая богословские гл. 46—53.

19

...дабы ее грехи простились ей Богом... как то случилось с любезной святой Марией Магдалиной. — В средние века образ мироносицы Марии Магдалины нередко отождествлялся с образами кающейся блудницы и Марии из Вифании, сестры Лазаря, возливавшими миро на главу, на ноги Иисуса и отиравшими их своими власами (см.: Мф. 26: 6—13; Мк. 14: 3—9; Лк. 7: 37—48; Ин. 12: 1—8). Ср.: «<...> прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много <...>» (Лк. 7: 47).

20

...выписала на большую восковую доску... — О роли восковых досок в средневековой культуре см. очерк В. Ваттенбаха: Wattenbach 1896: 51—89. Использование досок зафиксировано, в частности, в биографии Иоанна Рюйсбрука (1293—1381): находясь в лесной пустыни, он записывал сообщенное ему Св. Духом на восковую дощечку, которую затем приносил с собой в монастырь («in tabula cerea scripto commendans, secum solebat ad monasterium rediens apportare»), и в гл. 23 «Жития Флорентия» (1350—1400), принадлежащего перу Фомы Кемпийского: слушатели Флорентия записывали в Девентере его проповеди на восковые доски и рассылали своим друзьям, находящимся в отдалении.

21

...“Confide filia, fides tua te solvam fecit. Твоя добрая вера спасла тебя!” — Ср.: Мф. 9: 22; Мк. 5: 34; Лк. 8: 48.

22

...она начала себя саму усмирять... — В оригинале: «vieng sy ап ir selbs abzebreche» — «она начала саму себя обламывать» (ТВ. 7, 31).

23

...“Всякий да взвалит свой крест на себя”. — Ср.: Мф. 10: 38; Мк 8: 34; Лк. 9: 23; 14: 27.

24

...мое обычное радостное утреннее приветствие... — Имеющиеся варианты (средневерхненемецкий и латинский) утреннего славословия были включены Г. Сузо в «Дополнения к “Книжице писем”» (см.: ГС 300—301).

25

«...Я плаваю в Божестве, словно орел в воздухе!» — Ср.: «Воистину, я плаваю в Божестве, подобно орлу в воздухе!» (цит. по: ГС 140).

26

Дерзай, дщерь (лат.).

27

«Confide filia». — Мф. 9: 22. Этими словами открывается гл. 33 — первая глава части II автобиографии Г. Сузо (см.: ГС 82).

28

Отче наш (лат.).

29

«Pater noster». — Речь идет о молитве Господней (см.: Мф. б: 9—13) или о приватной молитве, создаваемой монахиней и редактируемой ею (сокращаемой, дополняемой ad hoc) на протяжении всей жизни; ср., напр., Paternoster Маргарет Эбнер на с. 293—297 наст. изд.

30

...в добродетельный образ наивысшей обнаженной истины. — В оригинале: «in tugentlicher weiss der aller nechsten plossen warheit» (Tß. 10, 35—36).

31

...в образе вполне отрешенном... — В оригинале: «in einer abgescheidener gesicht» (ТВ. 11, 9—10).

32

...взошла в чистое Божество. — В оригинале: «in die plosse gotheit vergangen were» — букв.: «претворилась в чистое (вариант: обнаженное) Божество» (Tß. 11, 12).

33

Каковой соблаговолил бы явить нам оный Иисус Христос, вечная Премудрость, Сын Девы, Он же вместе с Отцом и Духом Святым живет и царствует во веки веков, аминь (лат.).

34

Завершено житие сестры Элизабет Штагель, сочиненное и составленное некоторым цюрихским братом из базельского конвента Ордена проповедников в год Господень 1454 (лат.).

35

Estote perfecti ~ Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный. — Мф. 5: 48.

36

...за M лет до того. — Следует понимать: «за 1000 лет до того».

37

...нашему всечестному отцу святому Доминику ~ в соответствии с житием священных апостолов. — Орден проповедников (доминиканцев) был основан испанским священником и каноником Домиником де Гусман (1170—1221). В 1214 г. вокруг Доминика образовалась первая община в Тулузе. В 1215 г. папа Иннокентий III дал разрешение на основание Ордена. Устав был утвержден папой Гонорием III в 1216 г.

38

...святого Петра и воссиявшее солнце святого Фому... — Речь, по-видимому, идет о Петре Веронском и Фоме Аквинском. Мученик Петр Веронский (1206—1252) — доминиканец и инквизитор Ломбардии; был убит катарами под Барлассино по дороге из Комо в Милан и в 1253 г. канонизирован папой Иннокентием IV. Фома Аквинский (1225—1274) — католический богослов, систематизатор схоластики, автор «Суммы богословия» и «Суммы против язычников»; в 1323 г. канонизирован папой Иоанном XXII.

39

...как особо написано о CXIIII из них, пострадавших сразу после создания Ордена. — По всей вероятности, имеются в виду св. Садок, принявший монашеское облачение от Доминика, и сорок восемь мучеников Сандомирских, убитых при взятии польского города Сандомир в 1259/1260 г. татарскими отрядами и русскими дружинами Галицко-Волынского княжества под предводительством татарского темника Бурундая.

40

...в каждом конвенте ~ обители... — В немецком языке различаются понятия «конвент» (cofent) и «монастырь / обитель» (klôster). Монастырь — церковь и, как правило, обнесенные стенами жилые помещения; конвент — община монахов (братия) либо монахинь (сестричество), населяющая монастырь. Двузначность русского слова «монастырь» позволяет в ряде случаев заменять им существительное «конвент» и выстраивать синонимический ряд: монастырь (обитель), конвент, община (собрание) сестер, сестричество, (все) сестры.

41

...с Рождества Христова ~ на вторник Пасхальной седмицы. — День евангелиста Марка — 25 апреля; однако, так как Пасха выпала в 1233 г. на 3 апреля, этот день не мог приходиться на Пасхальную седмицу.

42

...слово, записанное в «Правилах» святым Августином ~ «Оставьте земное попечение и возведите ваше сердце и разум к небесным предметам». — Augustinus. Regula ad Servos Dei. Punct. 2 // PL 32: 1379.

43

Святое их делание ~ иные и можжевельником. — В настоящем отрывке собраны обозначения основных видов молитвенно-аскетической практики, многократно встречающиеся как в сочинении Э. Штагель, так и в других произведениях традиции. Перечислим эти термины: «uebung» («делание», «упражнение», «епитимья», «самобичевание»), «wachen» («бдение»), «gebett» («молитва»), «trechen» («слезы») с устойчивым предикатом «über flussent» («изливаться в изобилии»), а также часто повторяющееся обстоятельство «emssklich» («старательно», «усердно», «рьяно»), характеризующее способ применения аскетических упражнений (см.: Tß. 14, 17-22).

44

Имена блаженных из обители Тёсс, что под Цюрихом, можно сыскать здесь... — В общем прологе И. Майер пишет, что помимо прочих фрагментов (собственно пролога, предисловия с житием Э. Штагель, заключения с житием матери Г. Сузо) он составил «регистр» («register») к «Житию сестер обители Тёсс». Предположительно этот (либо восходящий к нему) регистр содержится на поздней вклейке в санкт-галленскую рукопись, положенную в основу издания Ф. Феттера. Отражая разновременные нормы, регистр и текст книги предлагают имена собственные, как правило, в разных вариантах (Элизабет / Элсбет), в полных и сокращенных (Люция / Юци), латинских и немецких (Мехтильда / Мехтхильда) формах; это различие сохранено и в нашем переводе. Топонимы, входящие в состав имен, указываются в соответствии с их старым звучанием (Ведисвиль / совр. Веденсвиль). Имена представительниц знати даются через предлог «von» (Гутта фон Шёненберг); имена же представительниц бюргерских родов даются со склоняемыми названиями населенных пунктов (Цюрихская, из Винтертура). При этом для выяснения каждой отдельной родословной использовался «Швейцарский лексикон» (см.: Leu 1747—1765). Мы отдаем себе отчет, что перевод регистра не может быть безупречным и предполагает ряд компромиссов с русской литературной традицией. Так, имя «Gertrud» передается как «Гертруда» (по аналогии с «Мехтхильда»), а имя «Adelheid» — как «Адельхайд» (по аналогии с «Элизабет»). Наличие или отсутствие окончания «-а» зависит от выбора того или иного прецедента.

45

То же, что здесь написали, услышали мы от наших старших предшественниц, и это было отчасти записано ими. — Важнейшее и в дальнейшем повторяющееся свидетельство о наличии письменно фиксированных воспоминаний и записок дневникового характера, лежащих в основе редакции Э. Штагель. Вероятно, на основе именно этого материала Э. Штагель составила дополнения к ранней версии сестринской книги, принадлежащей Вилли Констанцской. Вообще же, «интервьюируя» насельниц обители Тёсс, Э. Штагель была не так оригинальна, как это могло бы показаться на первый взгляд, но воспроизводила обычные навыки поведения монастырской жизни; ср.: «Ты должна обновиться и должна обойти весь монастырь, побывав в нем всюду и подойдя ко всякой сестре; должна у каждой сестры научиться какой-нибудь особенной добродетели и должна заприметить, сколь старательно упражняет она добродетели своими трудами» (SGP 184).

46

...что было бы не худо послушать. — Первое из свидетельств об устном (в форме коллективного чтения) бытовании сестринской книги в монастырской среде.

47

Ита (Идда) фон Веццикон, впоследствии ставшая, вопреки воле, приорессой монастыря Тёсс, принадлежала к баронскому роду фон Веццикон, вассалов графов фон Кибург (замок в округе Винтертура) и Рапперсвиль (замок в окрестностях Цюриха).

48

Хор — центральная часть, как правило, монастырского храма, предназначенная исключительно для монахов и расположенная между алтарем и леттнером, перегородкой в центре главного нефа, отделяющей хор от остального пространства, куда допускались миряне (см.: ГС 484). В монастырском хоре размещались ряды стасидиев (см. о них примеч. 1 к гл. [XI] «О блаженной сестре Анне из Клингенау»); находясь на возвышении вдоль правой и левой стен, они ступенями спускались к центру хора, образуя своего рода продольный амфитеатр.

49

Радуйся, Мария (лат.).

50

«Ave Maria» — католическая молитва к Богородице; полный текст ее следующий: «Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с тобою; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь».

51

...делала кому-то кровопускание... — В оригинале: «so sy zu auder geliess» (Tß. 18, 7). Кровопускание — одно из нескольких (наряду с клизмой, рвотным и слабительным) универсальных средств медицины в средние века, получившее особое распространение в монастырях; использовалось (с применением ланцета и мерной миски для стекающей крови) не только для лечения, но также для профилактики болезней и борьбы с половым влечением.

52

...прялка редко у нее выходила из рук. — Наряду с ткачеством, прядение из шерсти являлось одним из основных видов производственной деятельности в женских доминиканских монастырях 1-й пол. XIV в.

53

Зульц — замок (ныне руина) в дальних окрестностях Цюриха, расположенный на территории общины и прихода Дюнхард, принадлежавшего (до 1798 г.) графству Кибург.

54

...в некоторых... — В оригинале: «ander» — букв.: «в других» (ТВ. 20, 3), то есть в добродетелях, отличных от практикуемых в монастыре.

55

...босоногому. — В оригинале: «ain barfuss» (ТВ. 20, 9) — простонародное название францисканцев. В следующем далее отрывке отражено общее противостояние двух нищенствующих (доминиканского и францисканского) орденов в эпоху позднего Средневековья, обострявшееся в борьбе за право курировать ту или иную самопроизвольно возникшую женскую общину.

56

Келарша (kelerin, от нем. keller — «подвал». — ТВ. 21, 4) — монахиня, заведовавшая монастырским столом, кладовой со съестными припасами, а также их отпуском на монастырскую кухню.

57

Удостой (лат.).

58

«Dignare» — стих антифона «Радуйся, Царица Небесная» («Ave Regina Caelorum»), исполняемого после повечерия (комплетория), начиная со Сретения (2 февраля) и вплоть до среды Страстной седмицы; в полном виде являет собой строку «Удостой меня славить тебя, священная Дева» («Dignare me laudare te Virgo sacrata»), за которой следует Респонсорий: «Даруй мне мужество против врагов твоих» («Da mihi virtutem contra hostes tuos»).

59

Прости нас (лат.).

60

...покуда те не исполнили коллекту «Concede nos». — Имеется в виду общая молитва (лат. oratio collecta), читаемая сразу после указанного выше респонсория (см. пред, примеч.).

61

Дары благодати. — В оригинале: «gnaden» — букв.: «благодати» (ТВ. 21, 21). Поскольку в русском языке существительное «благодать» не имеет множественного числа, мы используем в переводе именно этот оборот.

62

...к XI тысячам дев. — Имеются в виду св. Урсула, дочь британского короля, и сопровождавшие ее в паломничестве 11 тыс. дев, погибшие, согласно преданию, от рук гуннов под Кёльном в 383 г.

63

Провинциал — руководитель доминиканской провинции Тевтония (см. примеч. 3 к «Предисловию брата Иоанна Майера»).

64

Эта монахиня, как и ее сестра (см. с. 30 наст. изд.), принадлежала к известному цюрихскому роду, который дал несколько членов городского совета и находился в дружественных отношениях с родом Штагель. Две другие сестры из этого рода были приняты в 1314 году в находившийся недалеко от Цюриха монастырь Отенбах, причем свидетелем этому был Р. Штагель, отец Элизабет.

65

...это случилось и с блаженным Иовом ~ он был тяжко мучим нечистыми духами. — Ср.: Иов. 1: 12.

66

...она часто подвергала себя самому суровому бичеванию. — В оригинале: «sy nam <...> dik vil streng disciplinen» (Tß. 23, 5—6).

67

...по причине войны... — В оригинале: «von ains urluges wegen» (Tß. 23, 25). Речь идет о битве сторонников Адольфа Нассауского и Альбрехта Габсбурга на Тёсском поле около Винтертура в 1292 г.

68

Святая Маргарита. — Вероятно, имеется в виду мученица III в. Марина Антиохийская, почитаемая в Европе, начиная с «Золотой легенды» Иакова Ворагинского (1260), под именем Маргарита.

69

Элли фон Вурменхуссен — представительница рода Вурменхуссен (Womhausen, Wurmhausen), состоявшего с 1239 г. в экономических отношениях с монастырем Тёсс, неоднократно получавшего от этого рода земельные наделы в качестве дара либо в ленное владение.

70

Элли из Эльгау — сокращенное имя Элсбет (Элизабет) из Эльгау (см. регистр на с. 21 наст. изд.).

71

...в восхищении... — В оригинале: «an ir andacht» — букв.: «в своем благоговении» (Tß. 25, 8).

72

Сестра из мирянок (legen Schwester. — Tß. 25, 12). — насельница женского доминиканского монастыря, не принявшая монашеских обетов; ср. лат. conversa (см.: Mediae latinitatis Lexicon Minus 2002/1: 356). В отличие от монахинь, светские сестры активно участвовали в хозяйственных работах (уборке помещений, заботе об урожае, приготовлении пищи); проживали отдельно в «домах конверзов»; не допускались в хор, носили одежду, позволявшую отличать их от монахинь, принесших обеты. С конверзами не следует смешивать новициев, или послушников (лиц, готовящихся к принятию обетов; см. примеч. 4 к гл. [XXII] «О блаженной сестре Адельхайд фон Фрауенберг»), а также мирян, проживавших при обители, но не собиравшихся приносить какие-либо обеты. В сестринских книгах конверзы, происходившие из небогатых семей, получали, как правило, имена по месту их рождения и жительства: Элли из Эльгау, Белли из Шалькен и т. п. В число монахинь они не могли вступить из-за невозможности сделать имущественный вклад, сопутствующий принятию обетов (об этом подробнее см. в житии Адельхайд Фрайбургской из монастыря Отенбах).

73

Юци Шультасин — сокращенное имя Люции Шультессин (см. регистр на с. 21 наст. изд.).

74

Но послушайте ~ «Я омрачена внутри себя ~ не говорила о том ни одному человеку». — Данный отрывок следует понимать как рассказ о монастырской сплетне, источник которой, несмотря на старания, не удалось установить. Из этого делается вывод, что содержание видений Э. Шеффлин было открыто Богом одной из сестер, но затем стало известно Ю. Шультасин, а от нее — Элли из Эльгау. Расследовала эту сплетню родная сестра Э. Шеффлин, последовательно расспрашивавшая монахинь.

75

Идентифицировать эту монахиню не удалось. Фамилия «Виллин» была одной из распространенных в средневековой Швейцарии.

76

Разговорное окно (redvenster. — Tß. 26, 9) — окно в монастырском здании для общения со стоящими извне, в частности, с оставшимися в миру родственниками монахинь. Также использовалось название «разговорная решетка» (нем. Sprachgitter).

77

...едва ли спала хотя бы одну-единую стражу. — Стража представляла собой отрезок времени, равный приблизительно трем часам. Известны четыре стражи ночи (см.: Мк. 13: 35): вечер (от заката солнца), полночь (до полуночи), петлоглашение (до нашего третьего часа) и утро, или рассвет (до восхода солнца). Среди прочих аскетических упражнений в течение суток ночная аскеза выделялась особенной изощренностью (см.: ГС 39—40, 43—44). Ср. также:

Как-то случилось, что перед самым Великим постом она (Мехтхильда Хакеборнская. — М.Р.) услышала задорные песни народа. Тогда, воспылав ревностью по Богу и исполнившись чувством сострадания, она, чтобы хоть как-нибудь возместить сей ущерб Богу, положила в свою постель осколки стекол и прочие острые предметы и, улегшись на них, принялась кататься по ним, пока ее кожа не была изрезана и покрыта вся ранами, так что из них начало кровоточить, и она из-за боли не могла ни сидеть, ни лежать.

LSG 365

78

Служба первого часа — одна из служб суточного богослужебного цикла, отправлявшаяся в 6 ч. утра. Суточный цикл начинался с вечерни (лат. vespera) и утрени (лат. matutinum) предыдущего дня (17—20 ч.), включал в себя часы (лат. horae) I, III (9 ч.), VI (12 ч.), IX (15 ч.), заканчивался повечерием (лат. completorium), читавшимся перед отходом ко сну. Между часами I и III или III и VI служилась месса (лат. missa) (см.: Breviarium 1945).

79

Один раз она услыхала ~уже по причине ее неизбывной печали. — Причина печали, одолевшей Μ. Виллин, заключалась в том, что распятие было перенесено из хора (kor), доступного только для монахинь, в часть храма (kilche), куда могли попасть и миряне.

80

Три волхва. — В оригинале: «die dry kung» — букв.: «три короля» (Tß. 27, 23— 24).

81

Клеффнер — сорт вина из окрестностей итальянского города Кьявенна (нем. Kleven, Cläven).

82

Лицо с такой фамилией неизвестно. Женский вариант фамилии «Sidwibrin» образован от исходной формы «Sidweber» — букв.: «ткач шелка». Мецци — сокращенный вариант от полного имени Маргрет.

83

Славься, Царица, [Матерь милосердия] (лат.).

84

«Salve regina» — один из основных богородичных (марианских) антифонов, созданный предположительно в Аквитании, в 1-й пол. XII в.

85

Антифон. — В богослужении Католической церкви этим термином обозначается рефрен, исполняемый до и после пения псалма или евангельских стихов.

86

Адвент — Рождественский пост; название производно от лат. advenire («приходить», «прибывать») и указывает на скорое рождение (приход) Иисуса Христа.

87

Вот (лат.).

88

...слово «Ecce»... — Ср.: «И сказал им Пилат: се, Человек!» (Ин. 19: 5).

89

...на коленях... — В оригинале: «uff der schos» — букв.: «на лоне» (ТВ. 28, 33).

90

А иногда она говорила ~ и... струились слезы потоками. — Речь идет об избавлении душ из чистилища по молитве (см. соответствующие эпизоды из «Откровений...» А. Лангманн и М. Эбнер на с. 151 и 211 наст. изд.).

91

Не умолкнут ради Сиона (лат.).

92

«Propter Syon non tacebunt». — Ср.: Ис. 62: 1.

93

Пер. Е.В. Родионовой.

94

Эта монахиня происходила из рода баронов фон Либенберг, владевших двумя замками около селений Мёнхальторф и Кольбрунн (ныне — территория кантона Цюрих). Супруг Бели (Берты), рыцарь Генрих фон Либенберг, сторонник императора Фридриха II, умер под отлучением; в анналах имеются сведения о его завещании (1241) в пользу обители Тёсс. Согласно завещанию, вдова Генриха Берта сохраняла за собой право владеть родовым имуществом вплоть до конца жизни.

95

...в особом хранилище. — В оригинале: «bainhus» — букв.: «костник», «костница» (ТВ. 30, 2); также именуется «оссуарием».

96

...в маленьком домике возле моста. — Речь идет о мосте через реку Тёсс. Подразумевается ли в данном отрывке период до 1245 г., когда община существовала в качестве бегинажа, или после 1245 г., когда она была подчинена доминиканскому Ордену, — сказать затруднительно.

97

XI тысяч дев. — См. примеч. 7 к гл. [II] «О блаженной сестре Ите фон Зульц».

98

Сестра Евфимия (Оффмия) происходила из замка Мюнхвиль (совр. Мюнхвилен), построенного около селения Зирнах (ныне — территория кантона Тургау).

99

...она воспарила на воздусях. — В оригинале: «sy ward schweben in dem lüft» (Tß. 32, 18—19). Это первый из нескольких случаев левитации, описанных в книге Э. Штагель.

100

Эта сестра происходила из вскоре вымершего рода Финк, проживавшего в Цюрихе, некоторые представители которого были членами городского совета (с 1111 по 1343 год) и канониками цюрихского собора Гроссмюнстер.

101

Святой Бернард глаголет: «Богу не угодно ~ что делать обязан». — Имеется в виду Бернард Клервоский. Источник цитаты не идентифицирован.

102

...за целую стражу... — См. примеч. 2 к гл. [IV] «Сестра Маргрет Виллин».

103

...Господь наш Иисус Христос читал ее на горе. — Имеется в виду Гефсиманское моление Христа, у подножия Елеонской горы, перед его взятием под стражу, так называемое «моление о чаше» (см.: Мф. 26: 37—39; Мк. 14: 33—36; Лк. 22: 39—44). О молитве «Pater noster» см. примеч. 19 к «Здесь начинается ее блаженное житие...».

104

В своем созерцании... — В оригинале: «Mitt dir Betrachtung» (Tß. 34, 5).

105

...добрый затворник из Фельтхайма... — Речь идет о селении Фельтхайм (ныне — территория кантона Аргау).

106

К цюрихскому роду фор дер Метцг (vor der Metzg) принадлежали в XIII веке многие члены городского совета, а в XIV веке — один из каноников Гроссмюнстера. По всей вероятности, «Mezi» является искажением, разговорным вариантом именования этого рода.

107

..монастырское послушание... — В оригинале: «ain ampt» (Tß. 35, 8).

108

Тюнген (совр. Тинген) — город и замок, расположенные на территории ландграфства Клетгау (Верхний Рейн).

109

...многообразные дары благодати. — В оригинале: «mitt manigfaltigen gnaden» — букв.: «разнообразными благодатями» (Tß. 35, 22). См. примеч. б к гл. [II] «О блаженной сестре Ите фон Зульц».

110

Эта сестра была представительницей рано вымершего цюрихского рода фон Шёненберг (von Schönenberg).

111

Эта монахиня, по-видимому, происходила из бюргерского рода и именовалась по месту рождения.

112

Эта сестра, вероятно, происходила из бюргерского рода и была названа по месту рождения.

113

...в своем стуле... — В оригинале: «in irem stul» (Tß. 37, 12). Под «стулом» здесь следует понимать стасидий (стасидию) — кресло в хоре с откидным сиденьем, при опускании которого в кресле образуется место для стояния (полустояния) с опорой на подлокотники.

114

«От избытка сердца глаголют уста». — Ср.: Мф. 12: 34; Лк. б: 45.

115

...святого отца своего Доминика... — См. примеч. 3 к «Предисловию Элизабет Штагель».

116

Сколь многообразными были святые ее упражнения ~ Господь ей являлся время от времени. — Весь этот абзац (как и пара оговорок à propos в предыдущих) имеет прямое отношение к истории создания книги Э. Штагель. Констатация самого факта записи, интервьюирование сестер, их устные (индивидуальные и коллективные) воспоминания, временная удаленность вспоминаемых событий и степень откровенности монахинь, рассказывающих о своем экстатическом опыте, — всё это чрезвычайно важно для реконструкции того, как бытовал устный материал и как на его основе создавалась книга.

117

...в том самом виде, в каком был... на платке Вероники... — Имеется в виду нерукотворное изображение лика Христова, появившееся, согласно преданию, на платке, который св. Вероника подала Христу, когда тот нес свой крест на Голгофу.

118

«На Мне, и только на Мне, держится всё». — В оригинале: «Nun bin ich doch der an dem es alles stat» (Tß. 38, 19). Смысл этого изречения уясняется из контекста, само же оно является ответом на озабоченность и недоумения Анны по поводу происшедших событий: они, несмотря на их кажущуюся случайность, включены в план Спасителя.

119

Мне привиделось во сне... — В оригинале: «Mir hat getromt» (Tß. 38, 21). Сон — один из наиболее частых (см. «Откровения» М. Эбнер) способов получения откровений от Бога.

120

...по дороге из Бюлаха... — Селение Бюлах располагалось на полпути между монастырем Тёсс и Клингенау.

121

...у нее было обыкновение постоянно упражняться в благоговении, в зависимости от того, какое случалось время. — Здесь затронуто соотношение частной визионерской практики и годового богослужебного цикла (явлений Младенца на Рождество, Бичуемого и Распятого на Пасху, Прославленного на Вознесение, Девы Марии в Богородичные праздники и святых в дни их поминовения).

122

...отшельницей из Эндингена. — Известны Нижний и Верхний Эндинген, деревни вблизи Клингенау.

123

...в бездонное Божество! — В оригинале: «in die grundlosen gothait» (Tß. 39, 27). Обращает на себя внимание, что нисхождение харизматика внутрь себя, в свое «самое сокровенное» (in die innerkait), толкуется как погружение в Божество.

124

«Была ли я в теле или вне его, того не знаю, Бог знает». — Ср.: 2 Кор. 12: 3.

125

Всякое дыхание да хвалит Господа! (лат.)

126

«Omnis Spiritus laudet dominum». — Пс. 150: б.

127

...в горнице... — В оригинале: «uff der kemnaten» — букв.: «в кеменате» (Tß. 40, 10), то есть в комнате с камином.

128

Эта сестра, по всей вероятности, происходила из бюргерского рода, проживавшего в соседнем к обители городе Винтертуре.

129

...общей епитимьи... — В оригинале: «gemainer disciplin» (Tß. 40, 22).

130

Благословите (лат.).

131

Прислужница. — В оригинале: «gesellin» (Tß. 40, 32). Имеется в виду служанка или диакониса.

132

Эта сестра была представительницей дворянского рода Цолльнер (либо Цоллер, нем. Zöllner, Zoller) из Цюриха.

133

Имя этой монахини в оригинальном заголовке пишется как «Belinum» — Дательный падеж (на -um, -un) личного имени «Бели», взятый, по предлогу «von», от имени «Белиина».

134

Бели из Зуре. — Сестра здесь именуется по селению Зур (Suhr), расположенному вблизи города Аарау (ныне — административный центр кантона Аргау).

135

..любовь всё переносит... — Ср.: 1 Кор. 13: 4—8.

136

...приятностью... — В оригинале: «suessikait» — букв.: «сладостью» (ТВ. 42, 11).

137

Потому что любовь Божия сильнее, чем смерть. — Ср.: Песн. 8: б.

138

Плете (Plete) — бюргерский род из города Винтертура, находившийся в тесных контактах с монастырем Тёсс.

139

Адвент и пост. — Имеются в виду соответственно Рождественский пост (см. примеч. 3 к гл. [V] «О блаженной сестре Мецци Зидвибрин») и предшествующий Страстной седмице сорокадневный Великий пост, или Квадрагинта (лат. Quadraginta).

140

Хюникон — название населенного пункта, расположенного вблизи города Нефтенбаха (ныне — округ Винтертура, кантон Цюрих), а также одноименного замка; проживавший в нем род состоял в тесном общении с монастырем Тёсс.

141

Представительница рода баронов фон Клинген, имевших родовой замок Клингенберг (ныне — территория коммуны Вигольтинген, кантон Тургау), построенный ок. 1200 года.

142

Маргрет. — См. преамбулу к примечаниям к гл. [V] «О блаженной сестре Мецци Зидвибрин».

143

...все поющие в хоре были управляемы ею. — Иными словами, Маргрет была регентшей монастырского хора (лат. cantrix).

144

...к пяти священным знакам любви и почитала их своею молитвой и пятью земными поклонами. — Подразумеваются пять стигматов, которые в немецкой мистической традиции назывались «знаками любви» (minzaichen). Под «земными поклонами» («stark venyen». — Tß. 46, 5) имеются в виду простирания на полу, или прострации (лат. prostratio), которым в восточной традиции соответствуют великие метания.

145

Эта сестра принадлежала к цюрихскому роду Ванзазеллер (Wansaseler), по-видимому происходящему из селения Валлизеллен (ныне — округ города Бюлаха кантона Цюрих; см. примеч. 8 к гл. [XI] «О блаженной сестре Анне из Клингенау»).

146

Славься, <...> вышнего Божества (лат.).

147

«Salve summe deitatis». — Данная молитва неизвестна.

148

«Quoniam mille» (Господи, пред очами Твоими тысяча лет как один день)... — Ср.: Пс. 89: 5.

149

«Quoniam suavis» (Ты, Господи, благ и милосерд и многомилостив ко всем призывающим Тебя). — Пс. 85: 5.

150

И желание ее взошло к нашему Господу ~ Этим она была искренне утешена. — Типичный случай созерцания, обусловленного датой богослужебного календаря; см. примеч. 9 к гл. [XI] «О блаженной сестре Анне из Клингенау».

151

Эта монахиня, уроженка и жительница Констанца, уже упоминалась ранее, в житии Анны из Клингенау (см. с. 45 наст. изд.).

152

...усердие. — В оригинале: «uebung» — букв.: «упражнение» (ТВ. 48, 11).

153

И то, что ей удавалось услышать, она сохраняла, пока наконец не составила для нас из того прекрасную книгу. — Важнейшее (и единственное) свидетельство о существовании проторедакции сестринской книги монастыря Тёсс, автором которой была Вилли Констанцская. Как и в случае с Э. Штагель, эта проторедакция составлялась в процессе записи устного предания и его контаминации с записками дневникового характера.

154

Эта сестра была названа по имени соседнего к обители города Винтертура, в котором она, вероятно, проживала до ухода в монастырь.

155

...друзей нашего Господа. — См. примеч. 2 к «Здесь начинается ее блаженное житие...».

156

Слава Отцу (лат.).

157

«Gloria patri» — так называемое Краткое, или Малое, славословие (Малая доксология); в православной редакции звучит следующим образом: «Δόζα Πατρι και Υίω και ΆγΙω Πνεύματι, και νυν, και άεί, και εις τούς αιώνας των αιώνων. ’Αμήν» (греч. — «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь»). Католическая редакция: «Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto, sicut erat in principio, et nunc, et semper, et in saecula saeculorum. Amen» — отличается от восточной вставкой: «sicut erat in principio» («как было в начале»), утвержденной в 1-й пол. VI в.

158

...видений. — В оригинале: «gesichten» (ТВ. 49, 8).

159

...всё Его тело было усеяно ранами и залито кровью, и от этого вид Его был чрезвычайно печален. — Очередной случай созерцания, обусловленного церковным календарем, в данном случае Страстной пятницей (см. примеч. 9 к гл. [XI] «О блаженной сестре Анне из Клингенау» и примеч. 1 к гл. [XIX] «Об одной блаженной сестре, пребывавшей в страдании»).

160

Эта сестра была представительницей рано вымершего бюргерского рода из Цюриха, переселившегося туда из местечка Йештеттен (ныне — земля Баден-Вюртемберг, Германия).

161

Сведений об этой сестре и о ее роде не сохранилось.

162

«Nemo potest venire ad me, nisi patter... traxerit eum» ~ «...Отец, пославший Меня». — Ин. 6: 44. Сохраняем написание оригинала: «patter».

163

...на примере блаженной престарелой сестры... — В оригинале: «an der saelgen alten Schwester» (Tß. 50, 4—5). «Престарелая» в данном случае может быть понято как «давняя», то есть принадлежавшая к одному из первых поколений конвента.

164

...читала она всякий день пяти знакам любви нашего Господа; каждой ране пред трапезой L «Pater noster». — См. примеч. 19 к «Здесь начинается ее блаженное житие...» и примеч. 3 к гл. [XVII] «О блаженной сестре Мецци фон Клингенберг». Впрочем, в данном случае, по-видимому, имеется в виду молитва Господня.

165

Когда сестра, присматривавшая за новациями ~ было очень несладко. — Упоминание вскользь о рукоприкладстве, процветавшем в женских доминиканских обителях; богатый материал по этой теме содержится в житии Кр. Эбнер. Новиции — монастырские послушницы, находившиеся под присмотром специально приставленной к ним наставницы (novizen maistri).

166

...за пюпитром... — В оригинале: «vor dem lecchtor» (Tß. 51, 18). У издателя толкование слова под вопросом, реконструируется гипотетически.

167

Сколь бы ни было малым какое-то яство, если община его не имела, то и она к нему ни за что не хотела притронуться. — Имеется в виду раздельное питание в монастырской трапезной, в зависимости от общественного статуса монахини, который она имела в миру, и, возможно, от ее денежного и имущественного вклада в хозяйство обители.

168

Эта сестра, вероятно, принадлежала к бюргерскому роду и именовалась по месту происхождения.

169

В руки Твои [предаю дух Мой] (лат.).

170

“In manus tuas”. — Лк. 23: 46.

171

...в этом... единении... — В оригинале: «in diser <...> ainbarung» (Tß. 58, 4). Следует обратить внимание на смысловой оттенок последнего слова: речь идет не о единстве (einekeit), уже достигнутом состоянии, но о единении — процессе длящемся и удерживаемом на одном уровне. Единение — это единство in statu nascendi. О словообразовании в немецкой мистике, в частности, об отглагольных существительных на «-unge» с общим значением действия, см.: Реутин 2011а: 207.

172

...будь у нее силы желать... — В оригинале: «ob sy wunnsches gewalt hetti» (Tß. 58, 8—9). См. об этом: ГС 488.

173

«...И радость сия никогда с тех пор не покидала меня., когда бы мне ни хотелось наедине побыть с Богом». — Имеется в виду: София перестала бояться, что ее опыт богообщения (всякий раз, когда повторяется) ложен.

174

Дежуря у разговорного окна... — В оригинале: «Wenn sy och fenstrerin was» (Tß. 60, 1—2). См. примеч. 1 к гл. [IV] «Сестра Маргрет Виллин».

175

... многие и возвышенные дары благодати... — В оригинале: «fil hocher gnaden» — букв.: «многие, возвышенные благодати» (Tß. 60, 23). См. примеч. 6 к гл. [II] «О блаженной сестре Ите фон Зульц» и примеч. 1 к гл. [VIIIb] «Сестра Ита фон Тюнген».

176

Эта сестра была представительницей рано вымершего дворянского рода, проживавшего в селении Штанс (ныне — кантон Нидвальден). После кончины св. Мехтхильда (лат. Mechtild — Мехтильда) пользовалась местным почитанием в селениях Фельтхайм и Бюлах.

177

Вот, мы оставили всё и последовали за Тобою (лат.).

178

Ecce relinquimus omnia et secuti summus te etc. — Мф. 19: 27.

179

«Кто оставит всё, тот получит сторицею и... вечную жизнь». — Ср.: Мф. 19: 29.

180

...давней... — В оригинале: «alten» (Tß. 60, 28). См. примеч. 2 к гл. [XXII] «О блаженной сестре Адельхайд фон Фрауенберг».

181

Крестовый ход (crutzgang. — Tß. 61, 22) — крытые галереи, окружающие с четырех сторон внутренний двор храмового комплекса в монастыре; место молитвы и медитаций монахов (см.: ГС 35—37).

182

...в противоположность тому, как в иных случаях добрые люди помогают себе... — Имеется в виду: помогают себе посредством общения.

183

Ежедневно она делала CC земных поклонов, а к ним, обнажив колена, клала еще XXX сугубых. — В оригинале: «Sy nam alle tag cc venien und dar zu xxx starker venien an blossen knuwen» (Tß. 61, 37 — 62, 1). Великие метания (прострации) названы здесь «сугубыми», так как исполнялись с обнаженными коленями. См. также примеч. 3 к гл. [XVII] «О блаженной сестре Мецци фон Клингенберг».

184

Если на нее возлагали те или иные обязанности... — В оригинале: «wenn sy gesellinn was» — букв.: «если она была служительницей (вариант: диаконисой)» (Tß. 62, 8). См. также примеч. 2 к гл. [XII] «О блаженной сестре Бели из Винтертура».

185

...в Тихую пятницу. — Имеется в виду Страстная (Великая) пятница.

186

...в день святой Екатерины... — Речь идет о св. Екатерине Александрийской (287—205), день памяти которой отмечается 25 ноября.

187

Христова любовь ранила сердце мое (лат.).

188

...читают о возвышенном учителе святом Августине: «Vulneraverat caritas Christi cor meum». — Парафраза знаменитого фрагмента из «Исповеди» Аврелия Августина: «<...> и не знает покоя сердце наше, покуда не успокоится в Тебе» (Augustinus. Confessiones. I. Cap. 1. Punct. 1 у/PL 32: 660).

189

Пер. Е.В. Родионовой.

190

В это время к нам явился мудрый лекарь ~ она и сама говорила, что так оно и было. — Устойчивый мотив, встречающийся во многих текстах традиции (см., напр., с. 48, 104—105 наст. изд.).

191

Вознесение. — Праздник Вознесения Господня празднуется на сороковой день после Пасхи.

192

Свят, свят (лат.).

193

Аллилуйя (лат.).

194

Святая Екатерина. — См. выше, примеч. 9.

195

Все, все! (лат.)

196

Когда мы всё это о ней написали ~ «Тут не записано и сотой доли того, что с ней творил Бог». — Очередное свидетельство о процессе составления сестринской книги Э. Штагель, сопровождавшемся на разных этапах заинтересованным обсуждением записанного.

197

...из Фельтхайна... — Речь идет о местечке Фельтхайм, в описываемые времена соседнем с Винтертуром, а ныне входящем в состав этого города.

198

Прозвание этой монахини происходит от сен. schultheize — «председатель общины, судья»; ср. нем. Schultheiß. Шультасин, таким образом, — родственница (дочь) шультаса.

199

...к окну. — В оригинале: zu dem fenster» (Tß. 69, 24). Имеется в виду разговорное окно (redvenster). См. примеч. 1 к гл. [IV] «Сестра Маргрет Виллин».

200

Хвалите Господа, все народы (лат.).

201

...LX «Pater noster», LX «Laudate dominum omnes gentes» и LX «Gloria patri». — См. соответственно примеч. 19 к «Здесь начинается ее блаженное житие...», Пс. 116: 1 и примеч. 2 к гл. [XXI] «О блаженной сестре Гертруде из Винтертура».

202

...с воспоминанием о страстях нашего Господа, начиная с того, как Он взошел на гору, и даже до тех пор, как Он вознесся на небо. — Страсти Господа могли становиться предметом контемпляции в двух вариантах: от Рождества — до распятия и от взятия под стражу в Гефсиманском саду (у подножия Елеонской горы) — до кончины на кресте. В редких случаях рассматривался промежуток от взятия под стражу — до Вознесения с вершины Елеонской горы на сороковой день после Воскресения. В настоящем случае мы имеем дело с третьим вариантом (см.: Мф. 26: 36—46; Лк. 24: 50-51; Деян. 1: 9-12).

203

...с провинциалом братом Хуго, бывшим ее духовником. — Скорее всего, имеется в виду констанцский «наставник Писания» (Lesemeister) Хуго фон Штауфен (Hugo von Staufen), бывший длительное время духовником обители Тёсс (см.: Tß. 62). С меньшей вероятностью речь может идти о Хуго де Восмане, генерале Ордена доминиканцев (1333—1341 гг.).

204

...с тех пор, как опускают «Аллилуйя»... — Пение «Аллилуйя» прекращается с вечерни субботы перед воскресеньем Септуагезимы (Dominica in Septuagesima), первой из трех подготовительных недель перед Великим постом, и не возобновляется вплоть до Пасхи. Этот обычай иносказательно именуется «Запирать, оставлять, хоронить Аллилуйя» (лат. Alleluia claudere, dimittere, sepelire).

205

...какие дары... — В оригинале: «was gnaden» (Tß. 72, 37). См. примеч. б к гл. [II] «О блаженной сестре Ите фон Зульц», примеч. 1 к гл. [VIIIb] «Сестра Ита фон Тюнген» и примеч. б к гл. [XXIII] «О блаженной сестре Софии из Клингенау».

206

«Сего не знаю, Бог сие ведает». — Ср.: 2 Кор. 12: 3.

207

...к своему духовнику брату Хуго... — См. выше, примеч. 4.

208

...надежное знание... — В оригинале: «die sicherhait» (Tß. 75, 20).

209

...вкусила так много [от] Бога... — В оригинале: «begraif Gottes als fìl» (Tß. 77, 5). Родительный пад. рода, вида (Gen. generis).

210

...никакая-де благодать не отнимала у нее больше сил, — словно еще обладала телесными силами восприятия. — В оригинале: «liplich verstantnus» (Tß. 77, 8). Ср. также с заглавием сестринской книги Кр. Эбнер «Книжица о непосильном бремени благодати».

211

...когда случилась битва при Винтертуре ~ в Цюрихе объявили турнир. — См. примеч. 3 к гл. [III] «О блаженной сестре Элсбет Шеффлин». Опасения, о которых далее следует речь, были связаны с вероятностью того, что турнир мог вылиться в новое военное столкновение.

212

...об их шумливом озорстве. — В оригинале: «mit irem muttwillen schall» (Tß. 78, 2-3).

213

...говорит, обращаясь ко мне: «Посмотри, как они дороги Мне, молись же за них!» — Важнейшая деталь повествования: местоимение 1-го лица ед. числа в Дат. падеже «мне» (zu mir) — вместо «ней», пропущенное составителями и редакторами, свидетельствует о том, что в основание сестринской книги были положены автосвидетельства: устные воспоминания и записки дневникового характера.

214

Эту монахиню следует отличать от Иты фон Зульц (см. о ней гл. [II] «О блаженной сестре Ите фон Зульц» на с. 25—27 наст. изд.). Зульцеры (Sulzer) — род судейских чиновников (Heinrich Sulzer) и администраторов, фогтов (Rudolf Sulzer), проживавших в городе Кибурге в XIV веке. О понятии «сестра из мирянок» см. примеч. 8 к гл. [III] «О блаженной сестре Элсбет Шеффлин».

215

Вилли Констанцская. — См. гл. [XX] «О блаженной сестре Вилли Констанцской» на с. 53—54 наст. изд.

216

...вот шествует наша Владычица на осляти... а на коленях у нее возлегает Младенец. — См.: Мф. 2: 14. Иконографический образ, не имеющий основания в евангельском повествовании, однако широко распространенный в искусстве позднего Средневековья и Возрождения (напр., фреска Джотто в капелле Скровеньи, Падуя); инсценировался в так называемый «праздник осла» (см.: Реутин 1996: 26).

217

Он то и дело отнимал у нее розарий ~ положил все вместе на окошко. — Розарий — в оригинале: «paternoster» (лат., букв. — «Отче наш». — Tß. 80, 26). Имеются в виду традиционные католические четки (лат. rosarium — букв.: «венок роз»). Ср.:

Во время Констанцского собора в обители благочестивых сестер, являющихся и называющихся регулярными канонисами монастыря Пилленройт, вблизи Нюрнберга в диоцезе Айхштет, некий дух повадился многим доставлять беспокойство в ночные часы, хотя пробраться в сам монастырь и там куролесить не мог. Между тем некий брат из нюрнбергского конвента, благочестивый и мне хорошо известный, был приглашен помочь капеллану при богослужении в праздничные дни. Проживая в верхней части жилища в светелке и ничего не зная о духе, он ночью почувствовал призрак, ибо тот принялся с него стаскивать нательную рубашку, которую он имел на себе. И вот брат начал кричать: «Воры, воры! Люди, на помощь!» Почивавший в этом же доме звонарь услышал крики и, уразумев, в чем дело, зажег свет, бросился к кричавшему и обнаружил его в оцепенении, покровы же, бывшие на нем во сне, разбросанными духом по комнате. Однако скапуляр (зд.: фартук. — М.Р.) брата он нигде не мог отыскать, пока наконец вместе они не увидели небольшую дырку в стене. В нее-то дух и запихнул скапуляр, весьма туго скрутив и завязав его. По истечении года, или около того, сей призрак исчез.

Formic. 537—538

Данная история, содержащаяся в гл. 2 кн. V «Муравейника», была рассказана И. Нидеру одним из знакомых монахов, произошла, по словам брата, во время Констанцского собора (1414—1418 гг.) и приводится для подтверждения физической силы, имеющейся у бесов. Ср. эпизод из жития доминиканки Гуты Местин, из сестринской книги обители Катариненталь, в котором черт отнимает у сестры плетку, и ей потом приходится эту плетку разыскивать (см.: Kt 156).

218

«...быть вместе с общиной так хорошо!» — В оригинале: «so ist doch die gnad der gemaind als gut» — букв.: «благодать общины так хороша» (ТВ. 80, 35—36).

219

...дух ее исторгся из тела ~ и отправилась опять в свою кухню. — Один из мотивов, многократно повторяющийся в письменности немецких доминиканок 1-й пол. XIV в. Ср. в гл. [XXIII] «О блаженной сестре Софии из Клингенау», на с. 63—64 наст. изд.

220

...увидела нашего Господа, когда Его поднял священник, в образе крохотного Младенчика. — Имеется в виду возношение Святых Даров во время мессы.

221

...Господь наш в образе ветхого старца. — Ср. образ «Ветхого Денми», иконографическое изображение Христа в обличии седовласого старца (см.: Дан. 7: 9).

222

Слава в вышних [Богу] (лат.).

223

«Gloria in excelsis» — древний богослужебный гимн (Великое славословие), первый стих которого представляет собой ангельскую песнь («<...> слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» — Лк. 2: 14), прозвучавшую во время поклонения пастухов.

224

...ее уложили на смертном одре. — В оригинале: «man sy in das todbet lait» (Tß. 81, 29).

225

...они стояли в стульях своих... — В оригинале: «sy in ir stuelen stunden!» (Tß. 82, 3). См. примеч. 1 к гл. [I] «О блаженной сестре Ите фон Веццикон» и примеч. 1 к гл. [XI] «О блаженной сестре Анне из Клингенау».

226

Эта монахиня была названа по месту происхождения — Эльгау (совр. Эльг; нем. Ellgue, Elggau), местечку вблизи Винтертура (ныне — община в кантоне Цюрих). Она являлась современницей сестер Элсбет Шеффлин, Анны из Клингенау, Маргрет фон Хюникон и упоминается в гл. [III] «О блаженной сестре Элсбет Шеффлин», [XI] «О блаженной сестре Анне из Клингенау» и [XVI] «О блаженной сестре Маргрет фон Хюникон» (см. с. 29, 30, 45 и 49 наст. изд.).

227

Дары благодати. — В оригинале: «der gnaden» (Tß. 82, 22). См. примеч. 6 к гл. [II] «О блаженной сестре Ите фон Зульц», примеч. 1 к гл. [VIIIb] «Сестра Ита фон Тюнген», примеч. 6 к гл. [XXIII] «О блаженной сестре Софии из Клингенау» и примеч. 6 к гл. [XXV] «О блаженной сестре Юци Шультасин».

228

...две стражи. — То есть шесть часов (см. примеч. 2 к гл. [IV] «Сестра Маргрет Виллин»),

229

...в день Всех ангелов... — В оригинале: «an aler engel tag» (Tß. 83, 11). По-видимому, подразумевается праздник Ангелов, отмечаемый 29 сентября.

230

«Querite primum regnum dei etc.» ~ и всё остальное приложится вам. — Ср.: Мф. 6: 33.

231

Эта сестра была родом из деревни Шалькен (совр. Шальхен), ныне расположенной на территории общины Вильдберг округа Пфеффикон кантона Цюрих.

232

Сведений об этой сестре не сохранилось.

233

Эта монахиня происходила из высокогорной деревни, расположенной на территории нынешнего кантона Санкт-Галлен.

234

...Ее единородному Чаду... — В оригинале: «ires aingebomen kindes» (Tß. 85, 8). Примечательно приложение богословского термина «единородный» (ставшего устойчивым эпитетом) к Богородице, а не к Богу Отцу или к Св. Троице.

235

Эта сестра была родом из города Веденсвиль, расположенного на берегу Цюрихского озера.

236

Линдау — ныне община на территории округа Пфеффикон кантона Цюрих.

237

...словно Тот сидел перед нею. — В оригинале: «als er vor ir sesse in gegenwurtikait» — букв.: «словно Тот сидел перед нею в присутствии» (Tß. 86, 2). Термин «gegenwurtìkait» («современность», «присутствие», «действительность», «непосредственносгь») не может быть переведен буквально и передается при помощи описательных выражений.

238

Пер. Е.В. Родионовой.

239

Радуйся, Утренняя звезда (лат.).

240

«Ave stella matutina». — Имеется в виду Богородичный антифон (не принадлежащий к числу четырех основных), певшийся в завершение канонических часов, чаще всего — повечерия (комплетория): «Ave stella matutina, peccatorum medicina, mundi princeps et regina, sola virgo digna dici, contra tela inimici clipeum pone salutis, tuae titulum virtutis, О sponsa Dei electa, esto nobis via recta ad aeterna gaudia» — «Радуйся, Утренняя звезда, исцеление грешников, Владычица и Царица мира, единственная, достойная именоваться Девой. Поставь против копий врага щит спасения, знамение твоей добродетели. О избранная невеста Божья, будь для нас прямым путем к вечным радостям».

241

«Quam magna multitudo dulcedinis tue ~ Ты уготовал для боящихся Тебя!» — Ср.: Пс. 30: 20.

242

О каком лице идет речь, в точности не известно; «Бэхли» (Bächli) до сих пор остается одной из распространенных фамилий в Швейцарии.

243

Когда я однажды сидела и писала о наших блаженных сестрицах ~ чтобы она стала рассказывать. — Здесь кратко описана рядовая ситуация, в которой протекало интервьюирование монахинь составительницей сестринской книги, будь то Вилли Констанцская или Элизабет Штагель.

244

«Да, во многих местах ~ “...Отчего не стремишься к тому, чтобы Бог и тебе даровал Свою благодать!”» — В качестве основной мотивации составления книги названа педагогическая.

245

Бихлензее (ныне — Бихельзее) — озеро и деревня на его берегу (округ Мюнхвилен кантона Тургау).

246

...большое распятие лежало на ступенях, очи у нашего Господа были прикрыты... — В оригинале: «das gross crutzifìx an den graeten laeg, und warent ünserm heren die ogen zu geton» (Tß. 88, 35—36). Речь идет о способе поклонения распятию, когда оно полагалось под наклоном на ступенях, как на пюпитре, и над ним исполнялись церковные гимны.

247

Благодарим [Тебя] (лат.).

248

...конвент пел «Gloria in excelsis Deo», и едва воспели «Gratias agimus»... — См. примеч. 8 к гл. [XXVI] «О блаженной Ите Зульцерин, сестре из мирянок». «Благодарим Тебя» («Gratias agimus tibi») — слова из этого гимна.

249

Святой Блазий (в православной традиции — св. Власий) — епископ Севастийский; скончался в 316 г., почитается в лике священномучеников; день памяти — 3 февраля.

250

«Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами». — Мф. 4: 3.

251

«Откажись от наследия отца твоего ~ ибо Я Сам стану твоим». — Ср.: Мк. 2: 14; Лк. 5: 27.

252

Эта сестра была уроженкой селения, ныне называемого Кёлликен, относящегося к округу Цофинген кантона Аргау; кроме того, известен замок с тем же названием, расположенный между городами Арау и Цофинген.

253

...ей исполнилось VI лет ~ тогда шел XXX год после того, как был учрежден Орден, и XVIII год, как был основан монастырь Тёсс. — Доминиканский Орден был учрежден в 1215 г. (см. примеч. 3 к «Предисловию Элизабет Штагель»). Монастырь Тёсс был построен в 1233 г. Элсбет из Келлинкона родилась в 1227 г.; Э. Штагель застала ее в 90-летнем возрасте, в 1317 г. Следует предположить, что родившаяся в 1300 г. Штагель вела свои записи с семнадцати лет, однако оформила их в сестринскую книгу лишь к 1340 г.

254

...которая всё это записала о ней... — Имеется в виду Э. Штагель.

255

...Элсбет Штагель, которая написала всё это о ней... — Ср. пред, примеч.

256

Помилуй [меня, Боже] (лат.).

257

...по V «Miserere» в позе распятия. — В оригинале: «in crutz wis» (Tß. 93, 18). Имеется в виду чтение «покаянного» псалма 50.

258

Тихая пятница. — См. примеч. 8 к гл. [XXIV] «О блаженной сестре Мехтхильде фон Штанс».

259

...добродетельная графиня сестра Адельхайд фон Нелленбург... — Речь идет о монахине из графского рода фон Нелленбург (von Nellenburg), проживавшего в регионе южной Германии и северной Швейцарии; наиболее известны его представители: Эберхард VI Блаженный (родственник папы Льва IX, строитель фамильного замка и основатель бенедиктинского монастыря Всех святых в Шаффхаузене), Удо (архиепископ Трира в 1067—1077 гг.) и Эккехард II (аббат бенедиктинского монастыря на острове Райхенау на Унтерзее в 1071—1088 гг.).

260

Она сложила руки, как написано выше... — То есть крестообразно (см. с. 100 наст. изд.).

261

Благодарение Богу! (лат.)

262

«Una queque...» ~ где плоды добрые, там и дерево... надлежит считать и полагать добрым. — Ср.: Лк. 6: 43—44.

263

«Arbor bona fructus bonos facit» ~ «Дерево доброе приносит и плоды добрые». — Мф. 7: 17.

264

«Sumetis vobis fructus arboris pulcerrime» ~ «Вы себе соберете плоды с самого прекрасного дерева». — Ср.: Втор. 20: 19.

265

«Felix vitis...» ~ «...распространилось миру столько семян!» — Песнопение ближе неизвестно.

266

«Facite arborem bonam...» ~ «...ибо дерево познаётся по плоду». — Ср.: Мф. 12: 33.

267

«Книга Зойзе». — См. примеч. 6 к «Здесь начинается ее блаженное житие...».

268

...по причине испытываемой ею к Богу непомерной любви она разболелась ~ извлекли из ее любовной болезни добрый пример. — См. примеч. 11 к гл. [XXIV] «О блаженной сестре Мехтхильде фон Штанс».

269

...отправилась в кафедральный собор... — Имеется в виду кафедральный собор (münster) Девы Марии в Констанце, построенный в 1052—1089 гг.

270

Тем временем брат Генрих из Ордена проповедников... пребывал в школе в Кёльне. — Описываемые здесь события относятся к 1323—1326/1327 гг., когда Г. Сузо проходил обучение в «Studium generale» (высшей доминиканской школе) Кёльна под руководством И. Экхарта. Два последних абзаца представляют собой подробный пересказ части главы 42 автобиографии Г. Сузо (см.: ГС 115—117).

271

Отец по плоти Служителя ~ освобожден от мучений. — Пересказ фрагмента главы б «О некоторых видениях» автобиографии Г. Сузо (см.: ГС 27).

272

«Mundum servavi animam meam...» ~ от всех прегрешений. — См. примеч. 1 к «Предисловию брата Иоанна Мейера».

273

Изобилие благодати. — В оригинале: «die menig der genaden» — букв.: «множество благодатей» (En. 1, 2). Об использовании термина «благодать» во множ. числе см. примеч. 6 к гл. [II] «О блаженной сестре Ите фон Зульц», примеч. 1 к гл. [VIIIb] «Сестра Ита фон Тюнген», примеч. 6 к гл. [XXIII] «О блаженной сестре Софии из Клингенау» и примеч. 1 к гл. [XXVII] «О блаженной сестре Элли из Эльгау» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

274

...венгерский король выдавал свою святую дочь Элизабет за ландграфа Людвига Гессенского ~ Элизабет была семи лет от роду. — Св. Елизавета Венгерская (1207— 1231), дочь венгерского короля Андраша II, была обвенчана в 1221 г. с Людвигом IV Тюрингским и Гессенским; находилась под сильным влиянием францисканцев и своего духовника инквизитора Людвига Марбургского; скончалась в возрасте 24 лет в Марбурге.

275

...начала проводить жизнь, полную глубокого раскаяния и любви к Богу. — В оригинале: «wart ein grozze rewerin und dar zu gotes minnerin» — букв.: «стала великой плакальщицей и к тому же любительницей Бога» (En. 1, 22—23).

276

Наставница. — В оригинале: «maistrin» (En. 1, 30).

277

...положили, каждая по отдельности, к ее ногам всё, что у них было. — Ср.: Деян. 4: 34-35.

278

Относились же они к приходу церкви Святого Лаврентия ~ избрали себе субприорессу с пламенеющим сердцем, кузину брата Оттона из Швабаха... — Речь идет о нюрнбергской церкви Св. Лаврентия, первые упоминания о которой относятся к 1235 г.; ее строительство затянулось до конца XV в. Швабах — город в Средней Франконии, расположенный на юго-запад от Нюрнберга.

279

...королева Богемии, госпожа Кунигунта... — Речь идет о Кунигунде Швабской, дочери короля Филиппа Швабского, с 1224 г. — супруге Вацлава I (ок. 1205—1253), короля Чехии с 1230 г.

280

...Папа отлучил от Церкви императора Фридриха. — Фридрих II Штауфен (1194—1250) трижды отлучался от Церкви Григорием IX и Иннокентием IV. Здесь имеется в виду второе отлучение Фридриха папой Григорием IX, состоявшееся 20 марта 1239 г.

281

...к господину фон Кюнигштайну... — Речь идет о представителе старинного рода имперских министериалов Ульрихе фон Кёнигштайне; супруга — Адельхайд фон Хёхштадт (Бавария), дочь — Элизабет, замужем за рыцарем Вальтером фон Клингенбург.

282

Бог (лат.).

283

...наступила великая тьма. — Подразумевается солнечное затмение 6 октября 1241 г.

284

«Переселяйтесь-ка в Швайнах ~ Я же дам вам капеллу, поле и лес, чтобы вы смогли кормиться от них». — В 1243 и 1245 г. Ульрих фон Кёнигштайн передал в дар монастырю Энгельталь свои поместья в деревне Швайнах (Свина) и три двора в Энгельшальксдорфе.

285

...из серого Ордена... — То есть из Ордена цистерцианцев. Поскольку цистерцианцы имеют белое облачение (с черными скапуляром, капюшоном и поясом), их нередко называют «белыми монахами»; историческое название «серый Орден», как полагают, связано с тем, что облачение цистерцианцев шилось из неокрашенной шерсти, имевшей серый цвет.

286

Фильзек (совр. Фильсэкк) — город, расположенный северо-восточнее Нюрнберга (Верхний Пфальц).

287

В Шёнберге, в замке... — Подразумевается замок Шёнберг, расположенный около города Лауф-ан-дер-Пегниц, северо-восточнее Нюрнберга (Средняя Франкония).

288

..лес около Эсбаха и в придачу подворье в Тойфенбахе. — Возможно, имеются в виду населенные пункты Эгенсбах (ок. Оффенхаузена) и Тифенбах (ок. Пассау, Нижняя Бавария).

289

...из Айштета... — Речь идет о городе Айхштетт, расположенном южнее Нюрнберга (Верхняя Бавария).

290

Колеры — один из известнейших патрицианских родов Нюрнберга.

291

...в германском Ордене. — Подразумевается Тевтонский (Немецкий) духовнорыцарский Орден, основанный в конце XII в. Конрад фон Лауффенхольтц ближе не известен.

292

...Пальмовое воскресенье и почести, которые оказали нашему Господу. — Имеется в виду Вход Господень в Иерусалим (см.: Мф. 21: 1—11; Мк. 11: 1—10; Лк. 19: 28— 44; Ин. 12: 12-15).

293

...на высокое собрание капитула... — Доминиканские капитулы (общие собрания) были трех уровней, разновидностей: генеральный (в пределах целого Ордена), провинциальный (в пределах орденской провинции) и конвентуальный (монастырский). В данном случае имеется в виду провинциальный капитул (в рамках провинции Тевтония).

294

...женщин [в Энгельтале] называли монашками. — Энгельталь в это время (до 1248 г.) представлял собой не монашеский конвент, а общину бегинок.

295

Альхайт из Трохау (полное имя: Адельхайд) — одна из знаменитых насельниц монастыря Энгельталь, которой ниже посвящено отдельное житие (см. с. 117— 121 наст. изд.). Город Троккау (Верхняя Франкония) расположен к северу от Нюрнберга.

296

...возвестили в било... — В оригинале: «man ir tavelt» (En. 6, 7). Било — ударный сигнальный инструмент из дерева, камня, металла, используемый в христианской традиции наряду с колоколом для созыва общины на богослужения, к трапезе, при кончине одного из ее членов.

297

...вышел из себя так, что пребывал в ликовании... — В оригинале: «kom als gar von im selber, daz er bestund in dem selben jubel» (En. 6, 19—20).

298

...отвела их в Райхнек. — Населенный пункт Райхенэкк (Средняя Франкония) расположен к востоку от Нюрнберга.

299

«Ах, Ульрих! ~ то и тогда я не прекратил бы творить чудеса для этой святой общины». — Обращение к покойному внуку указывает на разрешение кризиса, возникшего между господином фон Кёнигштайн и бегинками Энгельталя из-за случайной гибели мальчика. «Творить чудеса» («wunder tuen») здесь — в значении «благотворить общине».

300

Отрасль (siel) Израилева (лат.).

301

«Virgo Israel». — Ср.: «Et egreditur virga de radice Jesse» — «И произойдет отрасль от корня Иессеева <...>» (Ис. 11: 1). Имеет место ошибка: «virgo» («дева», «девушка») вместо «virga» («ветка», «побег»). Стих читался во время мессы (lectio missae) пятницы перед четвертым воскресеньем Адвента.

302

Вечной любовью (лат.).

303

«Любовью вечною Я возлюбил тебя и потому привлек к Себе Моим милосердием». — Ср.: Иер. 31: 3.

304

Димут фон Гайленхузен — первая приоресса монастыря Энгельталь, ближе не известна.

305

Сия собралась в дорогу ~ Папа... принял от них письменное обращение. — Булла папы Иннокентия IV (1243—1254 гг.), в которой подтверждалось основание женского доминиканского монастыря Энгельталь, была опубликована в 1248 г. С 1244 по 1251 г. Иннокентий IV находился в Лионе. Таким образом, Димут и ее попутчики должны были отправиться не в Рим, а в Лион.

306

Лёйгарт фом Перг — представительница нюрнбергского рода Перг.

307

Альхайт фон Рот. — Эта сестра была названа по городу Рот, расположенному южнее Нюрнберга (Средняя Франкония).

308

...собирался венчать... — В оригинале: «kronen wolt» (En. 8, 17). Значение глагола «krönen» (условно переведенного как «венчать») неясно.

309

Геммерсхайм — населенный пункт (ныне — коммуна Гаммерсхайм) рядом с городом Ингольштадт (Верхняя Бавария).

310

Конверз. — В оригинале: «convers» (En. 10, 10). Как правило, это слово переводится нами как «брат мирянин», «брат из мирян»; здесь же, однако, дан латинский термин. Помимо мужской и женской, доминиканский Орден имеет третью ветвь: терциариев — людей, приносящих обеты, живущих духовной жизнью Ордена, но остающихся в миру. Обычно конверзами становились лица из малоимущих сословий (горожане, крестьяне), не способные удовлетворить требованиям имущественного ценза, чтобы сделаться полноценным монахом или монахиней. Так, бегинка Адельхайд Фрайбургская не могла, будучи неимущей, стать монахиней обители Адельхаузен, но стала, после получения приданого, монахиней обители Отенбах. См. примеч. 8 к гл. [III] «О блаженной сестре Элсбет Шеффлин» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

311

Исповедую (лат.).

312

«Confiteor» — краткая покаянная молитва (от лат. confìteor — «исповедую»), читаемая, как правило, в начале мессы и в других случаях; особенностями ее является молитвенное обращение как к святым, так и к прочим стоящим в храме молящимся, а также троекратное биение себя в грудь в знак покаяния, сопровождаемое словами «Моя вина» («Mea culpa»).

313

Да помилует [тебя] (лат.).

314

«Misereatur» — первое слово разрешительной молитвы, читаемой священником над покойником: «Misereatur tui omnipotens Deus et dimissis peccatis tuis perducat te ad vitam aeternam. Amen» — «Да помилует тебя всемогущий Бог и, простив грехи твои, приведет тебя к жизни вечной. Аминь».

315

Альхайт фон Трохау. — См. выше, примеч. 22.

316

...она была как-то ночью восхищена ~ «...ты была неправильно крещена». — Это видение строго соответствует схоластическому учению о преисподней, согласно которому она разделена на четыре области: «преисподняя проклятых» (infernus damnatorum), «чистилище» (purgatorium), «преисподняя младенцев» (infernus infantum) и «лоно Авраама», или «лимб отцов» (limbus partum). Наказание некрещеных младенцев заключается в их неспособности созерцать Бога.

317

Благие ангелы шли по правую сторону, а худые — полевую. — Ср.: Мф. 13: 49; 25: 33.

318

...Господь изгнал из тебя семь бесов... — См.: Лк. 8: 2. Далее излагается один из наиболее распространенных сюжетов городской комической литературы и масленичного театра Германии.

319

...он был гонителем христианства... — См.: Деян. 9: 1—2.

320

...трижды отрекся от нашего Господа... — См.: Мф. 26: 69—75; Мк. 14: 66—72; Лк. 22: 55—62; Ин. 18: 15-18, 25-27.

321

...вступил в диспут... — В оригинале: «disputiret» (En. 11, 24).

322

...крещение благодатью... — Подразумевается описанное выше видение, в котором Альхайт была крещена Иоанном Предтечей.

323

Аббах — поселение, расположенное к юго-западу от Регенсбурга (Нижняя Бавария).

324

«Хочу наделить тебя величавым обликом ~ самой блаженной из них. — В архаическом сознании высокий рост (дородность) конвертируется с могуществом, изобилием, благополучием (см.: Реутин 1996: 23—34).

325

...Моей игры... — В оригинале: «meins spils» (En. 12, 6).

326

Когда ей предстояло принять на себя обет послушания... — Иначе говоря, предстояло стать монахиней. (Ритуала пострига, существующего в православии, изучаемая нами традиция не знала.)

327

Прайтенштайнер ~ к «Святому Кресту»... — Прайтенштайнеры — известный в Баварии рыцарский род. Женский августинский монастырь «У Святого Креста» (zu dem heiligen creutz) в Регенсбурге был основан в 1244 г., с 1277 г. курировался доминиканцами (см.: Wilms 1928: 27—28).

328

Конрат Айштетский. — См. выше, примеч. 16.

329

Податной округ монастыря. — В оригинале: «terme» (En. 13, 7). Каждый из мужских и женских конвентов нищенствующих орденов (в том числе доминиканского) имел строго определенную область (лат. termini, нем. terminîe) для сбора подаяния и проповеди. Отсюда происходит название «терминарии».

330

...был он влюблен в одну женщину. — В оригинале: «der waz einer frawen gar getrew» (En. 13: 17).

331

...в тот день, когда Он воскресил из мертвых Лазаря. — См.: Ин. 11: 1—45. В гл. 1 кн. V «Муравейника» И. Нидер излагает историю, услышанную им от майнцского архиепископа Конрада, вероятно, во время съезда князей в Нюрнберге в 1432 г. Клирик рассказал ему о некоем рейнском рыцаре, как тот успел достичь с войском мертвецов (то есть с умершими от чумы) Иерусалима и вернуться назад за один день (см.: Formic. 524).

332

Кафедра (лат.).

333

“В день святого Петра, Kathedra”. — Имеется в виду праздник основания папского престола в Риме, отмечаемый 22 февраля.

334

Элленбах — населенный пункт, расположенный западнее Нюрнберга (Средняя Франкония).

335

...господину Фридриху, старому капеллану... — Имеется в виду Фр. Зундер (см. «Благодатное житие Фридриха Зунд ера, капеллана монастыря Энгельталь»), противопоставляемый Кр. Эбнер «молодому капеллану» К. Фридриху, одному из двух авторов «Жития сестры Гертруды из обители Энгельталь». Последний, вероятно, идентичен Конраду из приведенного выше эпизода с мерной чашей.

336

Вечный покой (лат.).

337

«Requiem eternam» — первые слова антифона оффиция либо интроита заупокойной мессы: «Requiem ætemam dona eis Domine; et lux perpetua luceat eis. Requiescant in pace. Amen» — «Вечный покой даруй им, Господи, и светом вечным озари их! Пусть почивают в мире! Аминь».

338

Херспрук. — Подразумевается населенный пункт (ныне община) Херсбрукк, расположенный северо-восточнее Нюрнберга (Средняя Франкония).

339

Собор Святого Себальда. — В оригинале: «sand Sebolts munster» (En. 15, 34). Имеется в виду церковь Св. Себальда, самая старая из больших городских церквей Нюрнберга; строительство здания началось в 1230-х, завершилось в 1273— 1275 гг.; с 1255 г. является приходской церковью.

340

День нашей Владычицы. — Имеется в виду Благовещение Девы Марии, отмечаемое 25 марта.

341

Тебя, Бога, хвалим (лат.).

342

«Те Deum laudamus». — Согласно церковному преданию, текст этого гимна написан в конце IV в. Амвросием Медиоланским (отсюда название — «Hymnus Ambrosianus»). В западной литургической традиции гимн «Те Deum...» пелся в конце утрени по воскресеньям и большим праздникам, а также во время процессий, приуроченных к особым случаям: возведению в сан церковных иерархов, коронации королей и императоров (см.: Daniel 1855—1862/2: 276).

343

И хвалим имя Твое во век [и в век века] (лат.).

344

Кунигунта Айштетская. — См. выше, примеч. 16.

345

Тихая месса (still mess. — En. 17, 7—8) — центральная, и наиболее важная, часть мессы, читавшаяся в средние века священником тайно; во время нее совершается пресуществление даров.

346

Альхайт из Ингельштата — уроженка города Ингольштадт, расположенного южнее Нюрнберга (Верхняя Бавария). В гл. 8 кн. II «Муравейника» содержится рассказ некоего раненного в боях с гуситами рыцаря о том, как ему было явлено в видении огромное дерево. Вознесенные к небесам сучья дерева были сухи, но украшены на концах обильными плодами в окружении зеленеющих листьев. Впоследствии рыцарю было дано уразуметь, что дерево знаменует собой сражавшихся за веру воинов, не получивших достойной награды на земле, однако стяжавших неувядаемое сокровище на небесах. И. Нидер подчеркивает достоверность рассказанного: рыцарь принадлежит к войску Альбрехта II Австрийского, мистический опыт пережит им недавно, и он сам является информантом (см.: Formic. 240-241).

347

Аурах. — Имеется в виду местечко Фрауенаурах, лежащее на северо-западе от Нюрнберга (Средняя Франкония). Во Фрауенаурахе располагалась женская доминиканская обитель (основана в 1267 г. бароном Хер дегеном Грундлахским), находившаяся в теснейших отношениях с женскими доминиканскими монастырями Энгельталь и «У Святого Креста» в Нюрнберге. Приорессой монастыря в Аурахе была энгельтальская насельница Мехтхильда Крумпзиттин (см.: Wilms 1928: 71— 72).

348

Деревня Энтенберг — поселение, расположенное восточнее Нюрнберга (Средняя Франкония); родина энгельбергской монахини Гертруды Энтенбергской («Житие сестры Гертруды из обители Энгельталь»). См. также выше, примеч. 57.

349

Хаппург — местечко восточнее Нюрнберга (Средняя Франкония).

350

Гриндлах — населенный пункт, расположенный на дороге между Нюрнбергом и лежащим на север от него городком Эрланген (Средняя Франкония).

351

Коллации (collatio. — En. 22, 3—4) — общее чтение и обсуждение отрывков Св. Писания, в данном случае приуроченное к вечерней молитве-комплеторию; чаще проводилось после вечерней трапезы (см.: Du Cange 1840—1846/2: 429—430).

352

...король Конрад дал своим ратникам власть над женами в духовном чине. — Речь идет о короле Конраде IV Гогенштауфен (1228—1254). Кр. Эбнер, вероятно, намекает на зверства, имевшие место при захвате его армией Неаполя в 1253 г.

353

Пер. Е. В. Родионовой.

354

...в день Сретения, когда конвент был на процессии... — Праздник отмечается 2 февраля; в этот день совершается чин благословения свечей и шествие с зажженными свечами.

355

...звали Димут Нюрнбергской ~ никогда не была в восхищении. — См. с. 110 наст. изд.

356

Орденское облачение. — В орденском облачении доминиканок превалируют белый и черный цвета: белая ряса с белым же капюшоном и черная мантия с черным капюшоном. См. изображение св. Екатерины Сиенской художником Сано ди Пьетро: ЕС 2013, ил. 1.

357

...три сугубых благодатных дара. — В оригинале: «drei groz genad» — букв.: «три больших благодати» (En. 23, 8). См. выше, примеч. 1.

358

«..мой путь был увешан горящими лампадами, как о том написано в легенде о святом Бенедикте». — Ср.: «В тот же день было двум братьям одно и то же видение, одному в келье, а другому далеко от нее. Ибо они увидели светлую, уложенную платками, сияющую от бесчисленных факелов улицу, которая простиралась от кельи святого Бенедикта на восток к небесам. На ее верхнем конце стоял некий муж, пресветлый и достойного обличья, который спросил их, для кого такая дорога, которую они видели. Когда же они ответили, что не знают сего, то он сказал: “Это дорога, по которой возлюбленный Божий муж Бенедикт восходит к небесам”» (Legenda aurea 2007/1: 366).

359

Вечерня. — В оригинале: «vigilie» (En. 23, 21).

360

Заупокойная. — В оригинале: «letanie» (En. 24, 4).

361

Дитенхофен — местечко (ныне коммуна), расположенное юго-западнее Нюрнберга (Средняя Франкония).

362

...из «Святого Креста» в Регенсбурге. — См. выше, примеч. 50 и 66.

363

Они привели с собой двоих ребятишек из Нюрнберга... — Под словом «они» здесь имеется в виду община сестер «из Нюрнберга» — места, откуда она переселилась в соседний Швайнах.

364

...в духовном видении... — В оригинале: «in einem geistlichen gesiht» (En. 24, 30-31).

365

...одну сестру звали Мехтхильдой фон Найтштайн, она прибыла к нам из двора графа фон Хирцберг... — Мехтхильда фон Найтштайн была в 1283—1297 гг. приорессой монастыря Энгельталь. Род графов фон Хиршберг (маркграфство Нордгау) вымер в 1305 г.

366

«Salve regina» — один из так называемых богородичных (марианских, финальных) антифонов, исполняемых в конце богослужений оффиция, чаще всего повечерия (комплетория). Вероятное место и время создания антифона — Аквитания, 1-я пол. XII в. (см.: Daniel 1855—1862/2: 321).

367

Святая Агнесса. — Имеется в виду Агнесса Римская, христианская мученица, жившая в Риме на рубеже III и IV вв., одна из наиболее известных и почитаемых раннехристианских святых; день памяти — 21 января.

368

Ёйт из Унцельховена — уроженка населенного пункта Гюнцельхофен, расположенного южнее Нюрнберга (Верхняя Бавария); ближе не известна.

369

...с неба в потир нисходит труба, и по этой трубе в него спускается святость. — Образы трубы (roren, fistula) и канала (kenel) часто использовались в литературе монахинь (у Кр. Эбнер, Гертруды Великой, Элсбет фон Ойе) для указания на способ связи между горним и дольним мирами.

370

Черная монашенка (ein swartze nunne. — En. 26, 12) — то есть бенедиктинка.

371

Вайтерсторф — местечко, лежащее юго-западнее Нюрнберга (Средняя Франкония).

372

Епископ Николай Регенсбургский. — Речь идет о Николае фон Штаховитце, епископе Регенсбургском (рукоположен 22 февраля 1313 г., скончался 11 октября 1340 г.). Энгельталь относился не к Регенсбургскому, а к Айхштедтскому диоцезу; приезд Николая в Энгельталь и преподание таинства Евхаристии конвенту является свидетельством авторитета, которым пользовался монастырь среди южнонемецкого духовенства.

373

...после Пасхи, в день святого Иоанна... — То есть в праздник Рождества Иоанна Крестителя, отмечаемый 24 июня.

374

...она послала за сестрой Агнессой фон Прайтенштайн, позже ставшей приорессой... — Агнесса, уроженка местности Брайтенштайн (известна гора с тем же названием) в предгорьях Альп, стала приорессой монастыря Энгельталь в 1318 г.

375

Святой Лёйпрехт (sant Leupreht — En. 27, 25). — Святой с именем Лёйпрехт (Лиутпертус) не известен.

376

Всевышней Троице (лат.).

377

Господи, помилуй (греч.).

378

...Респонсорий “Summe trinitati” и... “Kyrie eleison”. — Респонсорий — жанр монодического пения (с чередованием пения солиста и хорового рефрена) в католическом оффиции. В данном случае имеется в виду респонсорий «Всевышней Троице» («Summe trinitati») Стефана Льежского (850—920). «Kyrie eleison» (греч. Κύριε έλέησον — «Господи, помилуй») — призывание, используемое в молитвословиях и богослужениях (ср.: Мф. 20: 30).

379

«Позовите ко мне кого-нибудь., у кого долгая память». — В оригинале: «Heizt etwen zu mir gen der lang gedenk» (En. 28, 3—4). Анна просит позвать к ней того, кто запомнит и сможет рассказать другим о бывших с нею явлениях.

380

...до следующего за Пасхой дня святого Иоанна Евангелиста... — Ошибка: день апостола и евангелиста Иоанна Богослова празднуется 27 декабря. Вероятно, имеется в виду день Усекновения главы (decollatio) Иоанна Предтечи, отмечаемый 29 августа.

381

Когда я отправилась на мессу Моосбуржца, ибо там получали великое отпущение грехов... — Речь идет о Бертольде Моосбургском (кон. XIII в. — 1360-е годы), комментаторе «Первооснов теологии» Прокла (переведенных на латынь в 1268 г. Вильемом де Мёрбеке) и, возможно, «Метеорологики» Аристотеля; учителе Св. Писания в Регенсбурге (1327) и Кёльне (1335—1343, 1353—1361). С 1348 г. он занимал пост викария доминиканцев; в этом качестве посетил в 1350 г. обитель Энгельталь, о чем сообщают Кр. Эбнер и А. Лангманн (см. с. 191 наст. изд.; см. также: Eckert 1978—2007). Великое отпущение грехов (die graz genade) имело место в 1300 г. при Бонифации VIII в связи с первым «юбилеем Рождества Христова», а также в 1350 г. при Клименте IV, по случаю второго юбилея.

382

...Он был могучим и величественным Господином. — См. выше, примеч. 47.

383

Зессенхам (совр. Заксенхам) — город, расположенный недалеко от Пассау (Нижняя Бавария).

384

«...в день нашей Владычицы или же в Великий пяток!» — Иначе говоря, в праздник Благовещения Девы Марии, отмечаемый 25 марта, или в пятницу на Страстной неделе.

385

Собрание общины. — В оригинале: «capitei» (En. 29, 25). Речь идет о конвентуальном (монастырском) капитуле (см. выше, примеч. 20).

386

Пер. Е.В. Родионовой.

387

Семь псалмов. — Имеются в виду семь «покаянных» псалмов: 6, 31, 37, 50, 101, 129 и 142.

388

Корнбург — местечко, расположенное южнее Нюрнберга (Средняя Франкония).

389

...во время застольных бесед толковала большие и сложные книги. — Подобно сестре Адельхайд Фрайбургской из цюрихской обители Отенбах, Кристина занималась богословствованием во время коллаций, что считалось мужским занятием.

390

...опьянена... кипрским вином... — Имеется в виду вино крестоносцев «Коммандария» (известное до конца XII в. под названием «Нама»), производившееся в угодьях госпитальеров на Кипре и получившее название по резиденции великого командора Ордена; использовалось в таинстве Евхаристии и благодаря своему изысканному вкусу служило метафорой небесного блаженства.

391

...на Рождество ~ в Богоявление... — То есть 25 декабря и 6 января соответственно. Этот пассаж — яркий образчик того, как тематика мистических созерцаний обусловливается праздниками богослужебного цикла.

392

...три Царя ей приносят дары... — См.: Мф. 2: 11.

393

...после рождества Владычицы нашей... — То есть после 8 сентября.

394

Месса Всем святым. — Речь идет о мессе, исполняемой в день Всех святых (отмечается 1 ноября).

395

...пели мессу святому Мартину... — Месса эта служится в день святого Мартина, 11 ноября.

396

...в канун Благовещения... — Имеется в виду Благовещение Девы Марии, 25 марта (соответственно, его канун приходится на 24 марта).

397

...Петерс из Биркензее. Сия долгое время была приорессой... — Уроженка деревни, расположенной восточнее Нюрнберга (Средняя Франкония), Петрисса была приорессой монастыря Энгельталь с 1297 по 1307 г.

398

Господь наш ~ Мария Магдалина ~ что случилось между ними обоими. — Согласно Евангелиям Магдалина была исцелена Христом от одержимости семью бесами (см.: Мк. 16: 9; Лк. 8: 2), после чего последовала за ним (см.: Мк. 15: 40—41; Лк. 8: 2). Она находилась на Голгофе при кончине Христа (см.: Мф. 27: 56), стала свидетельницей его погребения (см.: Мф. 27: 61), была одной из жен-мироносиц, которым ангел возвестил о его воскресении (см.: Мф. 28: 1—7; Мк. 16: 1—8). Ей первой явился воскресший Христос, которого она приняла за садовника (см.: Мк. 16: 9; Ин. 20: 11-18).

399

...Я бы тому поручил Мою Матерь... — Ср.: Ин. 19: 26—27.

400

...в день Всех ангелов... — Праздник Всех ангелов отмечается 29 сентября.

401

Тебя, святого Господа (лат.).

402

...поют Респонсорий «Те sanctum dominum». Дойдя до стиха «Херувимы»... — Начало этого респонсория звучит в русском переводе следующим образом: «Тебя, святого Господа в вышних, | восхваляют все ангелы, говоря: | Тебе подобает хвала и честь, Господи. | Херувимы и Серафимы | восклицают: Свят, Свят, Свят!»

403

...возносить пару молитв святому Гервазию. И тогда ей явился его брат Протасий... — Гервазий и Протасий — родные братья, раннехристианские мученики I—II вв. Их мощи были обретены Амвросием Медиоланским в 386 г.; день памяти приходится на 19 июня.

404

Земной парадиз. — То есть Земной Рай. Ср.:

Средневековые люди полагали, что Земной Рай существует, поскольку именно в нем обитали прародители, а также потому, что в нем живут праведники Енох и Илия. <...> Земной Рай — помещающийся на востоке сад наслаждений, отделенный от обитаемой части мира океаном и горами; он находится так высоко, что достигает лунной сферы, и потому воды потопа не могли его затопить

Лучицкая 2003: 175—176

405

«...Сейчас ты видишь Меня как бы через какую завесу, потом же, когда Ты узришь Меня в зерцале Моего Божества <...>». — Ср.: 1 Кор. 13: 12. В отмеченном отточием месте — лакуна в тексте оригинала.

406

Искры. — В оригинале: «glanaster» (En. 34, 7). Образ искорки, весьма развитый в литературе монахинь, впоследствии перешел в немецкоязычную мистагогию И. Экхарта (трактаты, проповеди) и стал занимать ту позицию, которая была выделена в его латинской метафизике (комментариях), но обозначалась другими терминами: «синтересис» (sinderesis), «вершина разума» (apex mentis) и т. д.

407

«...через двадцать лет ~ после меня погибнет много людей». — Вероятно, имеется в виду эпидемия чумы 1348 г., известная под названием «Черная смерть».

408

...о дарах благодати... — В оригинале: «von iren gnaden» — букв: «о своих благодатях» (En. 34. 30). См. выше, примеч. 1.

409

...истечение Божества... — В оригинале: «den auzfluz der gotheit» (En. 34, 31). Ср. название произведения Мехтхильды Магдебургской. С образом истекающего Божества тесно связан образ «трубы» (fistula) или «желоба» (canalis), чрезвычайно характерный для опусов монахинь Хельфты и встречающийся в откровениях Мехтхильды Хакеборнской (см.: LSG 96, 258) и Гертруды Великой (см.: LDP 171— 172, 176—177, 258, 482, 534). Золотые трубы, выходящие из сердца Бога либо из нижней части находящегося в руке Бога потира и входящие в сердца обступивших его причащающихся харизматиков, призваны наглядно показать способ течения благодати. Кроме того, душа самой монахини может втягиваться через «фистулу» в Бога.

410

День Всех святых. — См. выше, примеч. 109.

411

Анна Фортлин Нюрнбергская — представительница известного в Нюрнберге рода Форхтель, или Фёрхтель (нем. Vorchtel, Förchtel), покинувшего Нюрнберг в XV в.

412

Если кто-нибудь несет на себе Божие бремя, то Он тому его с удовольствием делает сладким и легким. — Ср.: Мф. 11: 29—30.

413

Праздник Всех ангелов. — См. выше, примеч. 115.

414

Сделалось безмолвие (лат.).

415

Едва воспели антифон «Factum est silendum»... — Этот антифон, в русском переводе, целиком звучит так: «Сделалось безмолвие на небе, | Когда дракон сразился I с Архангелом Михаилом, | И был слышен глас тысяч и тысяч, говорящих: I Спасение, сила и царство всесильному Богу. Аллилуйя».

416

...поток божественной сладости... — В оригинале: «den fluz der gotlichen suzzikeit» (En. 36: 16). См. выше, примеч. 123.

417

Тихая месса. — В оригинале: «stilmezze» (En. 37, 3). См. выше, примеч. 64.

418

Акакий. — Имеется в виду, вероятно, Акакий Каппадокийский (? — 303/304) — христианский мученик, пострадавший при императоре Максимиане.

419

Ларец с пряностями. — В оригинале: «ein aptek» — букв.: «аптека» (En. 37, 31).

420

Элсбет фон Клингенбург — внучка Ульриха фон Кёнигштайн (см. выше, примеч. 9), приоресса монастыря Энгельталь в 1335—1338 гг. Под «Клингенбургом», по-видимому, имеется в виду замок, расположенный между Ульмом и Аугсбургом.

421

Брат Конрат Фюссенский, проповедник — уроженец баварского города Фюссен, расположенного в предгорье Альп; духовник монастыря Энгельталь (до 1324 г.), привлекший к составлению записок Кр. Эбнер и Фр. Зундера.

422

В начале [было Слово] (лат.).

423

«In principio». — Ин. 1: 1.

424

Элсбет фон Вальдек. — Известна руина замка Вальдэкк на Замковой горе в Верхнем Пфальце.

425

Покой (лат.).

426

«Requiem». — Имеется в виду заупокойная месса (лат. missa pro defunctis) латинского обряда. Название «Requiem» она получила по начальным словам интроита (входного антифона): «Requiem aeternam dona eis, Domine» — «Вечный покой даруй им, Господи» (см. выше, примеч. 58).

427

Элсбет Ортлибин — представительница нюрнбергского рода Ортлиб, вымершего во 2-й пол. XV в.

428

в октаву Успения [Девы Марии] (лат.).

429

...in octava assumpcionis... — Октавой (лат. octava — «восьмая») называется день, отстоящий от праздника на 7 дней (соответственно, приходящийся на тот же день недели) и являющийся восьмым по счету, включая день праздника, а также 8-дневный период между праздником и днем, завершающим октаву. Октава Взятия в небесную славу (Успения) Девы Марии отмечается 22 августа.

430

Славься, Матерь Спасителя (лат.).

431

Славься, Матерь милосердия и всей [Троицы] (лат.).

432

...стих «Salve mater pietatis et totius»... — Речь идет о секвенции праздника Успения «Salve mater salvatoris», 11-я строфа которой начинается словами «Salve mater pietatis et totius Trinitatis» (см.: Daniel 1855—1862/2: 82—83).

433

Одну из сестер звали Кунигундой из Вильзека, и она приходилась дочерью капеллану Ульшальку. — См. выше, примеч. 13.

434

Как-то раз ~ И тогда Он исчез. — Повторение; ср. с. 136 наст. изд.

435

Крестовый ход (der creutzgank. — En. 40, 4) — крытая галерея вокруг монастырского двора. См. примеч. 4 к гл. [XXIV| «О блаженной сестре Мехтхильде фон Штанс» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

436

...святой Мартин в образе епископа... — Имеется в виду св. Мартин, епископ Турский (316—397); день памяти — 11 ноября.

437

...господин Фридрих ~ брат Генрих... — Подразумеваются капелланы Конрад Фридрих и Генрих Энгельтальский, составившие «Житие сестры Гертруды».

438

Сноп. — В оригинале: «puntlin» (En. 41, 19).

439

Агнес из Энтенберга. — См. выше, примеч. 67.

440

Приди, [Дух] животворящий (лат.).

441

...я стояла на Троицу. Когда воспели «Veni creator»... — Вероятным автором гимна «Veni creator» («Приди, Дух животворящий») считается Рабан Мавр; анонимная мелодия впервые регистрируется (в одной из швабских рукописей) около 1000 г. В католическом богослужении этот гимн используется в оффиции от Вознесения до Пятидесятницы; опубликован под номером 184 в собрании латинских гимнов Ф.-И. Моне (см.: Mone 1853—1855/1: 241—243). «Я» (ich) — первый случай повествования от первого лица в сестринской книге Кр. Эбнер. См. также след, примеч.

442

Когда оная сестра Агнес ~ кончина ее была праведной. — Абзац относится к Агнес из Энтенберга. Логично предположить непредусмотренную перестановку материала, который перемежается сообщением об Эльзе Регенсбургской, если только само это сообщение не принадлежит Агнес, и тогда местоимение «я» следует относить к ней, а не к Кр. Эбнер. Впрочем, такому толкованию противоречит расстановка кавычек в оригинале.

443

Слава в вышних (лат.).

444

«Gloria in excelsis». — См. примеч. 8 к гл. [XXVI] «О блаженной Ите Зульцерин, сестре из мирянок» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

445

...упомянутая сестра Кунигунта Айхштетская (та, что видела дерево)... — См. с. 122—123 наст. изд.

446

«Иисус Сладенький». — В оригинале: «Jesus suzzelin» (En. 43, 4—5).

447

Славься, Царица (лат.).

448

...«Salve regina». Ha слове «Jesum» душа изошла из нее. — См. выше, примеч. 84. Богородичный антифон начинается словами «Славься, Царица, Мать милосердия, I Жизнь, сладость и надежда наша, славься» и имеет стих: «И Иисуса, благословенный плод Твоего чрева, яви нам после сей юдоли изгнания».

449

Райхнек (совр. Райхенэкк) — местечко, расположенное к востоку от Нюрнберга (Средняя Франкония).

450

Бесконечный свет Троицы (лат.).

451

«Trinitati lux perhenni» (правильнее — «Trinitati lux perhennis») — реплика вечерни праздника Троицы.

452

Покаянное делание. — В оригинале: «ein disciplin» — букв.: «дисциплина» (En. 43, 26). Имеются в виду самобичевание и другие способы умерщвления плоти (ношение власяницы, вериг).

453

...Евангелие, как наша Владычица обрела своего Сына... — См.: Лк. 2: 46. Евангельское чтение первого воскресенья после Богоявления.

454

...она собирала... хлеба больше, чем давала женам. — Ср.: Мф. 14: 16—21.

455

Во имя Отца и Сына и Святого Духа (лат.).

456

...оба должны были сочетаться браком и она уже воссела на свадебном троне... — Ср.: «Как в этот день удачный она была мила! | И кресло новобрачной с почетом заняла» (Кудруна. Сф 549, двустишие 1).

457

День апостолов Филиппа и Иакова — 3 мая.

458

В... День отпущения... — В оригинале: «an dem <...> antlaztage» (AL 4, 27). Имеется в виду четверг Страстной седмицы, названный Днем отпущения ввиду всеобщей исповеди и отпущения грехов. Это первый Страстной четверг, отмеченный Адельхайд в обители Энгельталь.

459

...в этом же монастыре совершали миропомазание над одним ребенком... — Возможно, подразумевается чин «Благословения и посвящения дев» (Benedictio et consecratio virginum), свершаемый согласно Римскому понтификалу. Имея предварительный характер, институт дев имел некоторые отличия от института монахинь.

460

Приди, [Дух] животворящий (лат.).

461

«Veni creator». — См. примеч. 148 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер.

462

«Я Сам был здесь...» — Имеется в виду: в том же храме.

463

Агнец Божий (лат.).

464

«Agnus dei» — песнопение заключительной части мессы: «Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis» — «Агнец Божий, принявший на Себя грехи мира, помилуй нас».

465

«Господи, позволь мне быть вечно с Тобой...» — Ср. со словами ап. Петра при Преображении на горе Фавор: «Господи! хорошо нам здесь быть»: Мф. 17: 4; Мк. 9: 5; Лк. 9: 33.

466

«О, хоть бы ты сказал правду!» — Одно из нескольких имеющихся в тексте свидетельств того, что А. Лангманн постоянно испытывала страх перед прелестью, сомневаясь в истинности, доброкачественности своего мистического опыта. Боязнь ложного опыта проходит красной нитью через многие тексты изучаемой традиции и в открытую высказывается ее идеологами. Ср.: «Нельзя ни обладать, ни довольствоваться вымышленным Богом (mit einem gedâhten gote), ибо, когда мысль иссякает, то исчезает и Бог. Обладать надлежит сущностным Богом, Который высоко вознесен над помыслами людей и всей твари» (EDW/5: 205); «Да, оно (естество. — М.Р.) скрывается так, что его нередко едва различишь! Оно часто, часто проявляет себя в человеке. И человек думает, что сие Бог или от Духа Святого, а не просто от естества. Посему, детки мои, внемлите сами себе и берегитесь тайного плутовства своего естества» (ЕР 187). Первое из высказываний позаимствовано из главы б «Речей наставления» И. Экхарта (до 1298), второе — из проповеди 68 широко известного в 1390-е годы «Энгельбергского проповедника» («Der Engelberger Prediger»), за которым, как полагают, стоит приходской священник (плебан) города Штанс (Швейцария) Бартоломей Фридёвер (см.: Muschg 1935: 310—332, 428-437). И Экхарт, и, предположительно, Фридёвер имеют в виду реальные духовные практики начала и конца XIV в.

467

Успение (лат.).

468

...в день assumptio нашей Владычицы... — Речь идет о вознесении, взятии Девы Марии в небесную славу (Assumptio Beatæ Mariæ Virginis), отмечаемом 15 августа.

469

А она пожелала ~ Он пришел и всё ей поведал. — Здесь использован сюжетный ход «постороннее свидетельство», который часто встречается в мистической письменности (у того же Г. Сузо) и который в данном случае не вполне подходит. Оставляем неясность оригинала.

470

...принести обет,... — В оригинале: «gehorsam tun» (AL 8, 25). Речь идет о принесении обета (тождественного постригу в православии), после чего принесший его становился полноценным членом того или иного Ордена. На официальном языке Католической церкви принесение обета называлось «professionem facere» (см.: Du Cange 1840—1846/4: 666—668), и ему предшествовала «общая» («генеральная») исповедь за всю жизнь — «ganz peiht» (AL 8, 26).

471

А ночью перед самым утром ~ И она в нем признала любезного господина святого Доминика. — В издании Ф. Штрауха данный фрагмент находится на с. 75—76; поскольку же он непосредственно связан с принесением обета А. Лангманн, мы его помещаем на соответствующем месте, где он находится и в рукописи M. См. также ниже, примеч. 113.

472

Она попросила у Него душ и напомнила о Его обещании. — См. с. 149 наст. изд.

473

Книга жизни. — См.: Исх. 32: 32; Пс. 68: 29; Дан. 12: 1—4; Флп. 4: 3; Откр. 3: 5; 20: 12-15; 21: 27; 22: 18-19.

474

Свят (лат.).

475

«Sanctus» — литургическое песнопение, входящее в состав мессы: «Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф, исполнь небо и земля славы Твоея: осанна в вышних. Благословен грядый во имя Господне, осанна в вышних» (Ис. 6: 3; Мф. 21: 9). В средние века во время его исполнения священник начинал тайное чтение Евхаристического канона.

476

День Невинно убиенных младенцев — 28 декабря.

477

День Трех царей — 6 января.

478

Поручу тебя Моей Матери и святым,... — Обычный для мистической литературы мотив препоручения (ср.: Ин. 19: 26—27). См. примеч. 114 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер.

479

Сретение — 2 февраля.

480

«Мы несли вино, разбавленное водой, а это крепко, как французское вино». — В женских монастырях использовалось разбавленное, «подобающее вино» (eht wein), от которого, впрочем, отказывались Г. Сузо и М. Эбнер. «Французское вино» (welsch wein), вследствие его благородства и присущих ему высоких достоинств, не разбавлялось. Различные чудеса с вином (ср. гл. 41 автобиографии Г. Сузо) связывались в мистической литературе с евангельским чудом в Кане Галилейской (см.: Ин. 2: 1—11).

481

В год Господень 1330 (лат.).

482

Anno domini MCCCXXX, в день Святой Троицы... — Первая точно указанная дата в «Откровениях» А. Лангманн.

483

...изошедший... никогда не исходил... пребывающий... излившийся... обитающий». — В оригинале: «gesprungen <...> nie gesprank <...> bliben <...> geflozzen <...> bliben» (AL 15, 17-20).

484

«Люди уходят в лазарет и начинают говорить, а ты выйди из него, и Я сотворю тебе благо...» — В оригинале: «ez gent die leut in daz sichhaus und werdent reden, do von soltu herfür gen, so wil ich dir gar güetlichen tuen» (AL 17, 1—3). Вероятный смысл: люди получают благо (начинают говорить), уйдя в лазарет, а ты получишь благо, уйдя из лазарета.

485

...в день Иоанна по Пасхе... — Имеется в виду Рождество Иоанна Крестителя, празднуемое 24 июня.

486

...сестра ~ вышла из себя самой ~ вернулась в себя... — В оригинале: «do kom si so gar von ir selber... do kom si wider zu ir selber» (AL 17, 26—30). См. также ниже, примеч. 44 и 79.

487

Секвенция — жанр литургического песнопения, исполнявшегося, как правило, между Аллилуйей и чтением Евангелия.

488

...она отчасти вышла из себя. — В оригинале: «do kom si ein teil von ir selber» (AL 18, 20-21).

489

Префация (prefacion. — AL 18, 24; лат. praefatio) — молитва мессы, предваряющая песнопение «Sanctus» и Евхаристический канон.

490

В год Господень 1331 (лат.).

491

День святого Петра Проповедника — б апреля. См. примеч. 4 к «Предисловию Элизабет Штагель» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

492

...с кем Я сотворю жилище Себе. — В оригинале: «mit dem ich mein wonung wil haben» (AL 20, 24). Ср.: Ин. 14: 23.

493

...Я привлек к Себе на земле еще одного человека, через которого мог бы творить чудеса... — Речь идет об А. Лангманн.

494

...в день святого Доминика... — Имеется в виду 4 августа 1331 г.

495

...на солнцеворот... — В оригинале: «an einem sunwenttage» (AL 22, 16). Речь идет о летнем солнцестоянии 21 июня 1332 г.

496

«Возлюбленная Моя, уста твои слаще сота медового. Молоко и мед текут под твоим языком. — Ср.: Песн. 4: 11.

497

...всё, что связано с тобой... — В оригинале: «diser dinge» (AL 22, 21).

498

«...Я предопределил в нем троих человек ~ Вот ты — человек ~ Зовут ее Эрлинт ~ Это — Кристина Эбнерин». — Анонимные избранники из обители Энгельталь дважды упоминаются в сестринской книге Кр. Эбнер (см. с. 123, 137—138 наст. изд.).

499

...в день святой Марии Магдалины... — Имеется в виду 22 июля 1332 г.

500

Она же, склонившись к Нему на грудь, прильнула к сердцу Его... — Как указывают В. Мушг, А.-М. Холенштайн-Хаслер и прочие, созерцаемая в видении композиция: склонение на грудь к Иисусу — в точности повторяет мелкие скульптурные изображения ап. Иоанна Богослова, возлежащего на груди у Христа (см.: Ин. 13: 23), производившиеся в женских монастырях, в том числе обители Катариненталь, и бывшие в интенсивном обращении в регионе Боденского озера (см.: Muschg 1935: 229—230; Holenstein-Hasler 1968: 54—56; Hamburger 1997: 161). Эта композиция воспроизводится в сочинениях Гертруды Великой, Г. Сузо и А. Лангманн.

501

...в день asumpcio нашей Владычицы... — См. выше, примеч. 10.

502

«Ты Мне милей ~ Мое божественное сердце склоняется больше к тебе, чем к кому-либо другому». — Одно из многочисленных свидетельств глубокой эгоцентричности мистического опыта монахинь-харизматиков, заставлявший их помещать себя в центр истории мироздания и участвовать в тринитарном процессе.

503

...(в обитель) пришел... наставник в Писании из Ордена проповедников. — Заезжий брат проповедник не известен. Во всяком случае, это был не Конрад Фюссенский, благословивший на составление записей Кр. Эбнер и Фр. Зундера и постоянно пребывавший в обители Энгельталь до 1324 г.

504

...под языком у тебя покоится мед». — См. выше, примеч. 35.

505

...полностью вышла из себя самой ~ вернулась в себя. — В оригинале: «gar kom si von ir selber <...> do kom si wider zu ir selber» (AL 26, 20—21). См. также выше, примеч. 26, и ниже, примеч. 79.

506

«...Господи ~ облобызай меня лобзанием уст Твоих». — Повторение сказанного выше (см. с. 163 наст. изд.). Ср.: Песн. 1: 1.

507

...подтвердить... удостоверить... — В оригинале в обоих случаях — «beweren» (AL 28, 12-14).

508

...сия припала к Нему справа на грудь напротив самого сердца... — См. выше, примеч. 39. Также следует обратить внимание на аксиологическое (ценностное) наполнение оппозиции «правый — левый».

509

И тот уехал прочь своею дорогой. — Таким образом разрешается любовный конфликт между Христом, Адельхайд и ее наставником, которым она увлеклась («дала ему золотое колечко») и у которого поверяла свой мистический опыт. Возможно, этот же наставник предложил ей приступить к составлению записей.

510

«Ах, Господи, несовершенный я человек ~ Будь я добрым человеком, не пошла бы одна». — Переводим дословно, смысл реплики остался неясен.

511

...Екатерину... — Имеется в виду Екатерина Александрийская, христианская великомученица рубежа III—IV вв., чрезвычайно популярная в среде монахинь-доминиканок в 1-й пол. XIV в.

512

Тебя, Бога, хвалим (лат.).

513

«Те Deum laudamus». — См. примеч. 62 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер.

514

День Одиннадцати тысяч дев — праздник, отмечаемый 21 октября. См. также примеч. 7 к гл. [II] «О блаженной сестре Ите фон Зульц» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

515

...дарует всё этой жене... — Подразумевается А. Лангманн.

516

Слава в вышних [Богу] (лат.).

517

..мессы «Gloria in excelsis»... — См. примеч. 8 к гл. [XXVI] «О блаженной Ите Зульцерин, сестре из мирянок» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

518

День... Иоанна Евангелиста — 27 декабря.

519

«Не Я изменюсь в тебя, но ты изменишься в Меня». — Ср.: «Я пища для взрослых: расти, и ты вкусишь Меня; и не ты изменишь Меня в себе, как телесную пищу, но ты изменишься во Мне» (Augustinus. Confessiones. VII. Cap. 10. Punct. 16// PL 32: 742).

520

День святого Стефана — 26 декабря.

521

...не могла говорить и произнесла... — В оригинале: «si niht gesprechen moht. Do sprach si» (AL 36, 1—2).

522

«...возблагодари своего единородного Сына». — Примечательный случай обозначения Сына как «единородного» («einbom») в его соотношении с Богородицей, а не с Богом Отцом. См. примеч. 1 к гл. [XXIX] «О блаженной сестре Бели из Лютисбаха» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

523

...с твоим обручником... — В оригинале: «mit deim gespuntzen» (AL 36, 25). См.: Ин. 19: 26—27. См. также примеч. 114 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер.

524

Благовещение (лат.).

525

...день annuncciacio нашей Владычицы... — То есть Благовещение Девы Марии, справляемое 25 марта.

526

Белое воскресенье — первое воскресенье после Пасхи, называемое также Фомино воскресенье; в византийском обряде — Антипасха.

527

Тебя, Бога, Отца нерожденного (лат.).

528

“Те Deum patrem ingenitum” — первые слова антифона на Магнификат («Песнь Богородицы») второй вечерни праздника Троицы: «Тебя, Бога, Отца нерожденного, I Тебя, Сына единородного, | Тебя, Святого Духа, Утешителя, | святую и нераздельную Троицу I исповедуем от всего сердца нашими устами, | Хвалим Тебя и величаем Тебя, | Тебе слава во веки».

529

Приди, Дух Святой (лат.).

530

“ Veni sancte spiritus” — первые слова секвенции мессы Пятидесятницы и ее октавы, кроме следующего воскресенья (см.: Mone 1853—1855/1: 244—247; Daniel 1855—1862/2: 315). Исследователи считают автором секвенции Стефана Лэнгтона (Langton), архиеп. Кентерберийского (ок. 1150—1228).

531

Блаженны непорочные [в пути] (лат.).

532

“Beati immaculati”— молитва, включающая в себя стихи 1—9 псалма 118. Весь псалом разделен на четыре части и вычитывался в часы I, III, VI и IX.

533

Слава Отцу (лат.).

534

“Gloria patri” — так называемое Малое славословие (иначе — Малая доксология), не содержащее каких-либо прошений, но только прославление Св. Троицы: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, как было в начале, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь». Латинский текст отличается от греческого расширением «как было в начале» («sicut erat in principio»), датированным 529 г.

535

Вечный покой (лат.).

536

“Requiem aeternam”. — См. примеч. 58 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер.

537

Помилуй [меня, Боже] (лат.).

538

“Miserere”. — Имеется в виду псалом 50.

539

...одной чесалкой для льна... — В оригинале: «mit einer hecheln» (AL 37, 22). Чесалка для льна здесь упоминается в смысле орудия самобичевания.

540

Кафедра (греч.).

541

В канун дня kathedra святого Петра... — Речь идет о празднике основания папского престола в Риме, отмечаемом 22 февраля; следовательно, канун праздника пришелся на 21 февраля (1333 г.).

542

Благословение Божье (лат.).

543

«Дорогая моя, а в чем упрекал Он меня? — Ср.: Лк. 2: 48—49.

544

День святого Матфея — 24 февраля (25-е в високосный год).

545

«...бытьу тебя на посылках». — В оригинале: «swo du mich hin gibest» — букв.: «куда ты Меня ни приставишь» (AL 39, 17—18).

546

...канун праздника святого Иоанна Евангелиста... — День святого Иоанна Евангелиста отмечается 27 декабря; следовательно, его канун пришелся на 26 декабря 1333 г.

547

«В День отпущения ~ Я омыл ему ноги. — См.: Ин. 13: 6—9.

548

...положил жизнь свою за друга... — Ср.: Ин. 15: 13.

549

День святого Иоанна. — См. выше, примеч. 74.

550

...в день annunciacio Владычицы нашей... — То есть 25 марта 1334 г. (ср. выше, примеч. 61).

551

...была из себя самой столь полно изъята ~ Затем она снова возвратилась в себя. — В оригинале: «do wart si als gar uz ir selber gezogen <...> do kom si do wider zu ir selber» (AL 41, 27—29). См. также выше, примеч. 26 и 44.

552

Боже, Боже мой, воззри [на меня] (лат.).

553

...псалом «Deus deus meus respice»... — Имеется в виду псалом 21.

554

Христос смирился ради нас даже до смерти, смерти же крестной (лат.).

555

...антифон «Christus factus est pro nobis obediens usque ad mortem, mortem autem crucis»... — Ср.: Флп. 2: 8. Антифон исполняется во второй половине Страстной седмицы с добавлением в Великую субботу: «Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени» (Флп. 2: 9).

556

Пер. Е.В. Родионовой.

557

Марквард Токлер — представитель известного нюрнбергского рода. В «Списке всех упомянутых лиц Большого совета» (составленном И.-Ф. Ротом в 1802 г.) указывается некто Конрад Токлер — член Большого совета Нюрнберга с 1336 по 1355 г. — по-видимому, родственник Маркварда.

558

Орден святого Августина (Августинский орден) — общее наименование нескольких монашеских орденов и конгрегаций, руководствующихся Уставом святого Августина, составленным, как считается, бл. Августином (354—430).

559

Пасхальные ирисы (ostergloien. — AL 46, 19) — душистое растение с яркими цветками; другое название: касатик.

560

Кристина из Кюренбурга. — Эта монахиня упоминается как Кристина из Корнбурга в сестринской книге монастыря Энгельталь (см. примеч. 103 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер).

561

Царь Соломон создал храм, | чей пример и образ — | Христос и Церковь (лат.).

562

Rex Salomon ~ Christus et ecclesia. — Начальные слова одноименной секвенции (см.: Daniel 1855-1862/5: 106-107).

563

Обходчица. — В оригинале: «zirklerin» (AL 50, 23). Имеется в виду надсмотрщица (от лат. circator), следившая за тем, чтобы члены конвента ложились спать, вставали, работали в положенное время, а богослужения совершались как подобает.

564

Он шел рядом с ней через весь дормиторий, [подходя] к каждой келье. — Дормиторий (спальня) представлял собой общий зал, разделенный легкими перегородками на ряд келий. Ср. доступный в настоящее время для осмотра интерьер госпиталя Святого Духа в Любеке (1280).

565

Элсбет Ортлибин. — Речь идет о сестре, упоминаемой в сестринской книге монастыря Энгельталь (см. примеч. 138 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер).

566

...в день святого Алексия... — То есть 17 июля 1335 г.

567

...во Аахен к Владычице нашей... — В эпоху Средневековья Аахен был популярным местом паломничества, поскольку в его кафедральном соборе хранились риза Девы Марии и первые пелены Иисуса. Аахен посещали, в частности, Г. Сузо (1340), св. Бригитта Шведская (1344), Генрих Нёрдлингенский (1346).

568

В год Господень 1336 (лат.).

569

Замок Цум Хоенштайн — твердыня, расположенная недалеко от обители Энгельталь, севернее местечка Херсбрукк (см. примеч. 59 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер).

570

Обитель Кайсхайм — цистерцианское аббатство, расположенное недалеко от городка Донаувёрт на Дунае (родины М. Эбнер) и возглавляемое в 1-й пол. и сер. XIV в. аббатами Ульрихом II Цоллером и Ульрихом III Ниблунгом. С последним А. Лангманн состояла в переписке; некоторые из ее писем к нему приложены к книге ее «Откровений».

571

Обрезание Господа (лат.).

572

Circumcisio domini — праздник, отмечаемый 1 января.

573

«Нет, она не ваша»... — В оригинале: «nein, si ist sein niht» — букв.: «нет, она не его» (AL 57, 5). В немецком тексте косвенная речь (со сменой местоимений) оформлена как прямая; в переводе мы устраняем это противоречие.

574

День Тела Христова (полное название: Праздник Тела и Крови Христовых, или Праздник пресвятой Евхаристии) — праздник, отмечаемый в четверг, следующий за днем Св. Троицы.

575

Серый Орден. — То есть Орден цистерцианцев (см. примеч. 12 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер).

576

Успение Марии (лат.).

577

Asumpcio Marie. — См. выше, примеч. 10.

578

...в День Трех царей, бывший по Рождестве... — См. выше, примеч. 18.

579

...она пришла в восхищение... — В оригинале: «do wart si verzukt» (AL 61, 14—15).

580

Надежда (лат.).

581

Любовь (sic!) (лат.).

582

...Он позволил принести Себя в жертву во храме. — Ср.: Лк. 2: 23.

583

Я. — В оригинале: «ich» (AL 65, 6) — изменение 3-го лица ед. числа на 1-е лицо ед. числа. Вероятна зависимость данного фрагмента от гл. 44 кн. I «Струящегося света Божества»: «“Стойте, госпожа душа!” — “Что повелишь, Господи?” — “Вам должно раздеться!” — “Господи, что же со мною тогда будет?” — “<...> вам должно отложить и страх, и стыд, и все внешние добродетели <...>” — “Господи, теперь я нагая душа <...>”» (ССБ 36—37). Этот же отрывок, возможно, оказал влияние и на творчество Фр. Зундера: «Тогда Иисусик молвил своей милой Маменьке: “Милая Маменька, постели Мне и Моей любимой супруге чудесную постельку, где мы с Моей любезной супругой могли бы позабавиться”» (FS 415).

584

День нашей Владычицы во время поста как-то раз выпал на Великую пятницу, и его отмечали в канун Пальмового воскресенья. — Речь идет о 25 марта 1334 или 1345 г. (вторая дата более вероятна). Оба раза Пасха праздновалась 27 марта. В случае совпадения празднование Благовещения переносилось на день, предшествующий Страстной седмице, то есть на субботу перед Вербным, или Пальмовым, воскресеньем.

585

...отправились к предкам... — В оригинале: «hintz den eltem» (AL 71, 8). Имеется в виду, что присутствовавшие в хоре отправились на монастырское кладбище.

586

...по причине великого, всеобщего отлучения, лежавшего на святом христианстве. — Речь идет о местном интердикте (лат. interdictum locale), запрете на свершение церковных таинств, наложенном в 1326 г. папой Иоанном XXII на владения Людвига Баварского и продлившемся до 1348 г.

587

...исчахнет всякий плод полевой. — По сообщениям летописцев Иоанна Винтертурского и Генриха Диссенхофенского, начало 1340-х годов было отмечено в Германии природными катаклизмами: засухами, разливами рек, суровыми зимами, что вело к неурожаям, дорожанию продуктов и массовому голоду. В Нюрнберге в 1342 г. за два дня сгорело около 400 домов, в том же году отмечено наводнение. Конец 1340-х годов отмечен эпидемией чумы («Черная смерть»).

588

Мы (wir. — AL 71, 16). — См. выше, примеч. 102. Местоимения 1-го лица («я», «мы») обращают на себя внимание на фоне повествования от 3-го лица. Предположительно, таким образом проявляется проторедакция «Откровений» — составленное от 1-го лица автосвидетельство А. Лангманн. Ср. примеч. 14 к гл. [XXV] «О блаженной сестре Юци Шультасин» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

589

Блаженна родительница Божья Мария (лат.).

590

...антифон... «Beata dei genetrix Maria». — Подробнее об этом антифоне см.: Mone 1853-1855/2: 390.

591

...ангелам, управлявшим небесами и небесною твердью... — Имеется в виду восьмая сфера неподвижных звезд, приводимая в движение ангелами и совершающая суточное обращение вокруг Земли с одинаковой скоростью.

592

Бертольд из Моосбурга. — См. примеч. 97 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер.

593

День святого Людовика. — Имеется в виду отмечаемый 25 августа день святого Людовика Французского. Людовик IX (1214—1270) был причислен к лику святых папой Бонифацием VTH в 1297 г. и провозглашен патроном Франции.

594

Возрадуемся (лат.).

595

«Gaudeamus». — Речь идет о входном антифоне, посвященном одной из святых дев и начинающемся со слова «Возрадуемся» («Gaudeamus»). В XIV и XV вв. день святого Людовика считался «простым праздником» (festum simplex), когда допускалось чтение вотивной (совершаемой по обету, благодарственной) мессы вместо регулярной, отправляемой в соответствии с предписаниями церковного календаря. Следует полагать, что в Энгельтале читалась вотивная месса в честь какой-нибудь девы, что объясняет использование указанного выше антифона.

596

«Пекитесь о подруге Моей ~ как вы воспламенены любовью ко Мне». — Далее в оригинале следует фрагмент с бесами, логически примыкающий к принесению монашеского обета молодой Адельхайд, куда он нами и перенесен, в соответствии с рукописью M. См. выше, примеч. 13.

597

День святого Фомы-проповедника — 21 декабря; впоследствии был перенесен на 3 июля. Фома назван здесь проповедником из-за его миссионерской деятельности в Индии.

598

Наплечник (schapraun. — AL 76, 28—29). — Монашеский наплечник, или скапуляр, представляет собой длинную, широкую ленту с прорезью для головы; он надевается поверх туники и носится таким образом, что один его конец лежит на груди, другой на спине. Такой наплечник появился на Западе в VII в. и первоначально служил фартуком, закрывавшим одежду монаха при сельскохозяйственных работах; впоследствии стал неотъемлемым элементом монашеского облачения.

599

Господин мой... — В оригинале: «mein herre» (AL 77, 3) — переход к притяжательному местоимению 1-го лица (см. выше, примеч. 102 и 107).

600

День Всех святых — 1 ноября.

601

Помилуй меня, [Боже] (лят.).

602

Большое чистилище. — Речь идет о разделе чистилища для душ, завершивших покаяние, однако еще не удостоенных блаженного созерцания и поэтому мучимых «желанием перейти» к нему («desiderium proveniendi ad visionem beatificam»). Это широко распространенное в народных кругах (в частности, у Бригитты) представление не имело схоластической концептуализации.

603

Ютта Пфинцинг — представительница известного нюрнбергского рода Пфинцинг, из которого вышли несколько приоресс обители Энгельталь: 19-я — Гойт (1340—1349 гг.), идентичная с упомянутой в данном отрывке, 23-я — Элизабет (1362 г.), 32-я — Маргарет (1376/1378—1380 гг.). Гойт и Элизабет (а также энгельтальская монахиня Агнесса) были дочерьми Бертольда Пфинцинга и его супруги Гойт, родной сестры Кр. Эбнер.

604

Марка (лат.).

605

День святого папы Marci. — Имеется в виду папа Марк (336 г.), память которого чествуется 7 октября.

606

День святого Матфея. — Подразумевается день св. апостола и евангелиста Матфея — 21 сентября.

607

...всей Твоей благодатью... — В оригинале: «aller deiner gnoden» — букв.: «всеми твоими благодатями» (AL 81, 11). См. примеч. 1 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер.

608

«Како будет сие, когда я мужа не знаю?» — Лк. 1: 34.

609

«Не бойся, Мария ~ сила Всевышнего осенит Тя». — Ср.: Лк. 1: 30—35.

610

«Се, смиренная раба Господня, да будет мне по глаголу твоему». — Лк. 1: 38.

611

...праведный Симеон ей предрек ~ пройдет острый меч сквозь ее сердце... — Ср.: Лк. 2: 35.

612

...всё, что относится к Богу... — В оригинале: «alle gotliche ding» — букв.: «все священные дела» (AL 87, 35—36).

613

Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое сугубое благоволение (лат.).

614

«Hic est filius meus dilectus in quo mihi bene complacui». — Ср.: Мф. 3: 17.

615

...он же был и избранным другом Господа нашего Иисуса Христа и был приором в Кайсхайме... — Имеется в виду Ульрих III Ниблунг, аббат в Кайсхайме в 1340— 1360 гг.; находился в общении с М. Эбнер, И. Таулером и Генрихом Нёрдлингенским.

616

...ей надлежит заботиться ни о чем и не заботиться обо всём. — В оригинале: «do von sol si nit betruebt sein umb kein ding, unbetruebt umb alle dink» (AL 92, 7—9).

617

...Тебе... — В оригинале: «im» — букв.: «Ему» (AL 93, 4). Ср. выше, примеч. 95.

618

«Госпожа, у меня слишком много <...>». — В оригинале: «frau, ich hon zu vil gerette» (AL 94, 6—7). В немецком тексте лакуна.

619

Я. — В оригинале: «ich» (AL 95, 18) — переход к повествованию от 1-го лица, предположительно свойственному проторедакции. См. выше, примеч. 102, 107 и 116.

620

...в день Vedasti и Amandi... — Имеется в виду праздник Ведаста и Аманда — 6 февраля 1312 г. (Здесь и далее при указании на тот или иной год мы пользуемся комментариями издателя «Откровений» Ф. Штрауха.)

621

...мне надлежит... исполнить здесь, на земле, долгие лета. — Ср.: Прем. 4: 13.

622

...за [несчастные] души... — Имеются в виду души в чистилище, многократно упоминаемые как в «Откровениях» М. Эбнер, так и в «Откровениях» А. Лангманн.

623

...молилась... особо о здравии. — Чтобы избежать логического противоречия, «здравие» здесь следует понимать не только как телесное, но и как духовное.

624

...вигилия или Псалтирь. — Речь, вероятно, идет о вечерне и покаянных псалмах (см. примеч. 102 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер).

625

...кроме разве что сестрицы моей. — Имеется в виду наиболее близкая М. Эбнер насельница монастыря Мединген, выделенная из числа прочих сестер, однако оставшаяся безымянной и ближе не известной.

626

...моему Paternoster... — Под «Paternoster» М. Эбнер подразумевает в подавляющем большинстве случаев индивидуальное молитвословие (и каждое из его прошений), которое она читала, параллельно сочиняя и изменяя, на протяжении всей жизни в монастыре и которое приложено, в каноническом варианте, к ее «Откровениям» (см. с. 293—297 наст. изд.).

627

...соединиться... — В оригинале: «zuo fuegen» (ME 5, 2).

628

...к друзьям Господа нашего... — В оригинале: «zuo den friunden unsers Herren» (ME 5, 12). Первое упоминание у М. Эбнер участников неформального движения «Божьих друзей» конца XIII — 1-й пол. XIV в. (см. примеч. 2 к «Здесь начинается ее блаженное житие...» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель).

629

...ни одного предписанного дня... — Речь идет о соблюдении поста в установленные дни.

630

...в прошениях [к Богу]. — Имеются в виду прошения, составлявшие индивидуальную молитву М. Эбнер — Paternoster (см. выше, примеч. 7).

631

...молиться за души. — См. выше, примеч. 3.

632

И поклонятся ему все цари, все народы послужат ему (лат.).

633

«Adorabunt eum omnes reges, omnes gentes servient ei». — Пс. 71: 11.

634

...меня охватило великое сочувствие к одному человеку ~ я ощущала особую благодать и склонность к тому, чего в прошениях своих желала ему. — Речь идет об императоре Священной Римской империи Людвиге IV Баварском (1282—1347), бывшем благотворителем женского доминиканского монастыря Мединген. 21 сентября и 16 октября 1330 г. он принял Мединген под свое покровительство и подтвердил его привилегии. Отдельно упоминаются итальянский поход Людвига, в котором он был с 1327 по начало 1330 г., и осада швабского города Бургау, предпринятая им в декабре 1324 г. — январе 1325 г.

635

...в праздник Всех душ. — Имеется в виду День поминовения всех усопших верных, в который вспоминаются умершие родные и близкие; отмечается 2 ноября.

636

...должна была... уехать к своей матушке ~ При мне была сестра из мирянок... — М. Эбнер уехала на некоторое время в Донаувёрт, откуда была родом. Сопровождавшая ее сестра-мирянка упоминается далее как «духовная сестра», в противоположность родным сестрам.

637

...в нашу обитель привезли высокочтимые святыни Империи. — Речь здесь идет об имперских инсигниях: короне, скипетре и мантии, не имевших во времена М. Эбнер постоянного места хранения. В 1325, 1326 и 1330 гг. Людвиг находился в непосредственной близости от монастыря Мария Мединген и потому хранил в нем символы своей власти.

638

...что ни единой жене не досталось благодати большей, нежели мне. — В оригинале: «ez wer kain frau, siu het mer genaud dann ich» (ME 9, 9—10). Возможны разные, прямо противоположные, толкования этой фразы: «всякая другая жена имела благодати больше, чем я» (Р.Н. Wilms) и «ни одной жене не было благодати больше, чем мне» (J. Prestel). Мы склоняемся ко второму варианту перевода.

639

Отрешенность (abgeschaidenhait. — ME 9, 23) — термин, часто встречающийся в немецкоязычных сочинениях И. Экхарта.

640

Он изрек: «Я—Анания, Азария, Мисаэль». — Речь идет о трех святых отроках: Анании, Азарии и Мисаиле (Седрахе, Авденаго, Мисахе), ввергнутых по приказу царя Навуходоносора в огненную печь (см.: Дан. 1: 7; 3: 12—26).

641

Успение (лат.).

642

...от asumpcio нашей Владычицы до дня святого Матфея... — То есть с 15 августа до 24 февраля; речь, вероятно, идет о 1331 и 1332 гг. соответственно.

643

...пронизано... — В оригинале: «durchgozzen» — букв.: «пролито насквозь» (ME 12, 13).

644

Также (лат.).

645

...имя Иисуса Христа мне было дано с такой силой ~ что я как бы предстою перед Ним (ME 15, 14—16). — «Предстою перед Ним» в оригинале: «gegenwertig bi im» — букв.: «современна при Нем» (ME 15, 16). Слова «перед Ним» («bi im») могут с равной вероятностью относиться как к «имени», так и к «Иисусу Христу».

646

День святого Нарцисса — 29 октября.

647

...Бог послал к нам в обитель Своего подлинного друга... — Первое упоминание в записках М. Эбнер о Генрихе Нёрдлингенском, приходящееся на праздник св. Нарцисса 1332 г.

648

...в праздник Владычицы нашей на Сретение... — То есть 2 февраля, предположительно, 1333 г.

649

Видение. — В оригинале: «gesiht» (ME 18, 1).

650

«Видишь ли, что Господь твой может быть Властелином?» — Ответ на поставленный выше вопрос, адресованный к «сестрице» (см. с. 215 наст. изд.).

651

...четыре печати из золота. — Именно на это время, после 1332 г., приходятся два письма (6 и 7) Генриха Нёрдлингенского к М. Эбнер, в которых упоминаются «четыре печати» («die fier insigel»). Вполне вероятно, что образный ряд видения М. Эбнер был выстроен как раз на основе этих упоминаний.

652

...со дня, когда опускают «Аллилуйя», даже до Пасхи. — Оставление Аллилуйи начинается с воскресенья Септуагезимы (Семидесятницы) либо с предшествующей ей субботы и длится вплоть до праздника Пасхи (ввиду неуместности этого возгласа ликования во время поста и скорби). См. также примеч. 5 к гл. [XXV] «О блаженной сестре Юци Шультасин» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

653

Четыре пассиона (die vier passion. — ME 20, 1—2). — Подразумеваются четыре страстных Евангелия, читаемых во время мессы на Страстной седмице, именно: от Матфея — в Вербное воскресенье, от Марка — во вторник, от Луки — в среду и от Иоанна — в пятницу.

654

День отпущения (antlastag. — ME 20, 7). — Имеется в виду 24 марта 1334 г. (см. примеч. 3 к «Откровениям» А. Лангманн).

655

И стяжала я благодать в имени Иисуса Христа и в делах любви нашего Господа. — В оригинале: «nun wart mir diu gnaud mit dem namen Jhesu Cristo und in den minnenwerken unsers herren» (ME 20, 14—16).

656

...воровала... — В оригинале: «stai» (ME 21, 5).

657

Мои Paternoster, как и мои пожелания... — См. выше, примеч. 7 и 11.

658

...получить поцелуй вместе с господином моим святым Бернардом... — Ср.: Bernardus Clarae-Vallensis. Sermones in Cantica Canticorum. Sermo 7. Punct. 2// Cantic. 1: 110-112.

659

Мария стояла у гроба (лат.).

660

...дню, когда читают «Maria stabat ad monumentum»... — Речь идет о евангельском чтении (Ин. 20: 11) на 31 марта 1334 г.

661

...жаждала [встретить] того человека ~ Но в то время мне в нем было отказано. — Имеется в виду Генрих Нёрдлингенский.

662

...до солнцеворота. — То есть до летнего солнцестояния 21 июня 1334 г. О том, что указанное состояние продолжалось у М. Эбнер вплоть до солнцеворота, нигде более в тексте не упоминается.

663

...до кануна дня Всех святых. — Имеется в виду 31 октября 1334 г.

664

...Бог мне послал... Своего любимого ангела. — Речь идет о Генрихе Нёрдлингенском.

665

Они во мне разбудили желание обсудить с ним... — В оригинале: «in den mir gegenwertig wart mit im ze reden» — букв.: «в них стало мне современным побеседовать с ним» (ME 24, 9—10).

666

...настал день Всех святых... — То есть 1 ноября 1334 г. (см. выше, примеч. 40).

667

Вплоть до Рождества... — Подразумевается 25 декабря 1334 г.

668

«...писец твой святой Иоанн Евангелист». — Ап. Иоанн называется «писцом», поскольку М. Эбнер считала его помощником при составлении ею записок. Эту мысль поддерживает в своих посланиях (17, 24, 33, 49) к мендингенской монахине и Генрих Нёрдлингенский, называя апостола «твоим писцом» («dein schriber»).

669

...чтобы Бог ему дал внутреннего упоения... — В оригинале: «daz im got gebe ain inder ingossenhait» (ME 27, 1).

670

Когда отложили «Аллилуйя»... — См. выше, примеч. 30.

671

...бурной речью... — В оригинале: «emsigiu red» (ME 27, 20—21). Первое упоминание о глоссолалии М. Эбнер. Здесь и далее глоссолалия обозначается как «речь».

672

Богом же, сущим со мною, мне было отвечено... «Я — не похититель разума, Я — просветитель разума». — Первая часть фразы в оригинале звучит так: «so wart mir geantwurt von der gegenwertikait gottes» — букв.: «мне было отвечено присутствием Божьим» (ME 28, 4—5). Далее следует перефразировка известной схоластической максимы «Бог не разрушитель природы, но ее завершитель».

673

Разум у меня стал более изощренным, нежели прежде. — В оригинале: «mir wurden auch min sinne vernünftiger dann vor» — букв.: «Мой ум стал также разумней, чем прежде» (ME 28, 9). Впрочем, множ. число «sinne» может указывать также на чувства (см.: ГС 494), что дает: «Мои чувства были просвещены разумом в большей мере, чем прежде».

674

...в крестовом ходе. — См. примеч. 143 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер.

675

Печаль ваша в радость будет, и т. д. (лат.).

676

«Tristitia vestra vertetur etc.». — Ин. 16: 20.

677

В день нашей Владычицы... — Речь идет о Благовещении Девы Марии, празднуемом 25 марта.

678

Кропите, небеса, [свыше] и т. д. (лат.).

679

Едва воспели «Rorate celi etc.»... — Ис. 45: 8.

680

...вместе со святым Фомой вложить перст в отворенное сердце Господа моего Иисуса Христа... — См.: Ин. 20: 27.

681

...упокоиться с любезным господином моим святым Иоанном на возлюбленном сердце Иисуса Христа... — Ср.: Ин. 13: 23. См. также примеч. 39 к «Откровениям» А. Лангманн.

682

...подлинное присутствие Бога в душе, которое запечатлевается во мне Его сладостным именем «Иисус Христос». — В оригинале: «der waren gegenwertikait gotes in miner sei, und diu wirt mir ine gedrukket mit sinem süessen namen Jhesus Cristus» (ME 34, 11—12). Яркий образчик перформативности: посредством произнесения имени Божьего Бог вселяется в душу. Переводим в Именительном падеже. Хотя Именительный и Звательный в средневерхненемецком языке совпадали (см.: Mettke 1993: 134), в пользу нашего выбора говорит то обстоятельство, что в данном случае следовало бы ожидать использование латинского Звательного: «Jesu Christe».

683

...приобщилась той легкости... — В оригинале: «aine gegenwertiket gewinne der gerinket» — букв.: «обрела присутствие той легкости» (ME 34, 19). Здесь же на общем фоне претерита начинается типичное для записок М. Эбнер вкрапление презенса.

684

...чего никогда не видело ни единое око ~ что не всходило на сердце ни единому человеку. — Ср.: 1 Кор. 2: 9.

685

Сугубое наслаждение испытываю я от елея, потому как мне от него становится лучше. — Растительное масло расценивалось М. Эбнер как символ духовной радости и милосердия Бога. О гиперсемантизации в пределах традиции см. с. 413— 414 наст. изд.

686

...промывалась... — В оригинале: «durchgossen» (ME 35, 21).

687

Великое нестроение христианства не приводило в замешательство совесть мою ~ Нам было позволено действовать, сообразуясь с совестью нашей. — См. примеч. 105 к «Откровениям» А. Лангманн.

688

[Несчастные] души. — См. выше, примеч. 3.

689

Сестра из мирянок. — В оригинале: «laiswöster» (ME 39, б). См. примеч. 8 к гл. [III] «О блаженной сестре Элсбет Шеффлин» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

690

Предстоятель. — В оригинале: «maisterschaft» (ME 40, 8).

691

...в день Младенцев... — Имеется в виду день Невинно убиенных младенцев Вифлеемских, 28 декабря 1335 г.

692

В день Трех царей... — То есть б января 1336 г.

693

В присутствии Божием... — В оригинале: «in der gegenwertikait gotes» (ME 41, 4).

694

...наполняло собою мне душу и сердце. — В оригинале: «was gegenwertig in miner sei und in minem herczen» — букв.: «присутствовало в моей душе и в моем сердце» (ME 41, 9-10).

695

...в день святой Агнессы... — Речь о 21 января 1335 г.

696

...друг Его... пребывал в Авиньоне. — Генрих Нёрдлингенский находился в Авиньоне при дворе папы Бенедикта XII около полутора лет, с конца 1335 г. по весну 1337 г.

697

...в день Владычицы нашей... — Имеется в виду Благовещение Девы Марии, 25 марта 1336 г.

698

...мне ни за что не дотянуть... — Переводим в соответствии с рукописью M, в которой «immer» («всегда») заменено на «nimmer» («никогда»).

699

«Неужели Царство Небесное — что-то другое? Мое человеческое разумение не способно сего охватить». — Ср.: «Если сие не Царство Небесное, тогда я не знаю, что такое Небесное Царство» (ГС 18).

700

Но по произволению Божию ~ нестроение, в котором обреталось христианство. — Вследствие папского интердикта, запрещавшего свершение таинств на территориях, подвластных Людвигу Баварскому, Генрих Нёрдлингенский переселился в конце 1338 г. на десять лет в Базель. См. также примеч. 105 к «Откровениям» А. Лангманн.

701

Во мне умножалось желание ~ как сие не давалось ни одному из его присных. — Имеются в виду стигматы св. Франциска (от греч. στίγμα — «рана», «язва») — кровоточивые раны, открывшиеся у него на тех частях тела, где располагались раны Христа, полученные при распятии. Ср.: «Я ношу язвы (лат. stigmata) Господа Иисуса нателе моем» (Гал. б: 17).

702

Знамена [реют] Царские, и т. д. (лат.).

703

«Vexilla regis etc.» — гимн, приписываемый церковному поэту и писателю эпохи Меровингов епископу города Пуатье Венанцию Фортунату (ок. 530 — ок. 610); исполнялся в праздник Воздвижения Креста Господня (14 сентября), а также в последние две недели Великого поста.

704

...в мой стул... — Имеется в виду стасидий (см. примеч. 1 к гл. [I] «О блаженной сестре Ите фон Веццикон» и примеч. 1 к гл. [XI] «О блаженной сестре Анне из Клингенау» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель).

705

...[прорекать] о Боге... — В оригинале: «von got» (ME 47, 4). Ничто не мешает перевести этот фрагмент как «[прорекать] от Бога», что кажется, однако, менее вероятным.

706

Меня охватило любовное томление... — В оригинале: «gewan do einen so minnenden jarner» (ME 48, 6—7).

707

Служительница. — В оригинале: «dienerin» (ME 48, 11). Ср. самоназвание Г. Сузо «Служитель» (diener), которым он пользуется в автобиографии и «Книжице Вечной Премудрости».

708

...что это за дары благодати... — В оригинале: «waz die genade alle sint» (ME 48, 25—26). Термин «благодать» используется в оригинале во множественном числе. См. примеч. 1 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер и примеч. 122 к «Откровениям» А. Лангманн.

709

...пять знаков любви, на ладонях, на стопах и на сердце... — Речь идет о стигматах (см. выше, примеч. 76).

710

Молчание. — В оригинале: «swige» (ME 50, 16). С этого места следует различать два вида молчания: одно произвольное, практикуемое М. Эбнер как разновидность аскезы, второе — «связанное» («die gebunde swige». — ME 52, 7), по отношению к которому она ощущала себя как жертва и объект насилия.

711

Пальмовое воскресенье — воскресенье перед Страстной седмицей, посвященное входу Христа в Иерусалим. В данном случае речь идет о 21 марта 1339 г.

712

Пассион. — Имеется в виду воскресный пассион (от Матфея), первый из четырех пассионов, читаемых во время мессы на Страстной седмице. См. также выше, примеч. 31.

713

Тихая месса. — См. примеч. 64 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер. Немецкий термин «still mess» использовался в двух значениях, для указания (1) на Евхаристический канон и (2) на то, что на латыни называлось «Missa lecta». Комментарий историка П.Д. Сахарова:

В средние века довольно обычным было служение мессы не торжественно с произнесением части текстов нараспев, перемежающимся песнопениями хора, а тихо, когда священник произносил все тексты вполголоса (это могло «покрываться» исполнением каких-нибудь песнопений или игрой на органе). Это и есть читан(н)ая месса (Missa lecta). Евхаристический канон — главная часть мессы, когда происходит освящение Даров (пресуществление). Основная часть Евхаристического канона в средние века читалась неслышно, вполголоса — притом на любой мессе, будь то читанная или торжественная (на торжественной мессе в это время звучали некоторые положенные для этого промежутка песнопения, которые перекрывали по силе звука чтение соответствующих разделов Евхаристического канона).

Из частного письма за 2018 год

В гл. 1 кн. III «Муравейника» И. Нидер передает два кратких рассказа о женщинах, прилюдно симулировавших экстатический транс. Приводим второй из них:

Доводилось мне слышать от священной памяти отца Конрада, первого реформатора нашего Ордена, славнейшего проповедника в целой Германии, что некая жена, пользующаяся великой известностью в народе, начинала при слушании святой проповеди кричать перед всеми собравшимися как бы в восторге (quasi in jubilo). Впоследствии она тайно призналась ему, что делала сие не по причине благодатного жара, но только из суетной славы.

Formic. 294

Сам факт симуляции определенным образом указывает на наличие воспроизводимых аферисткой образцов, индивидуальных экстазов во время общественных богослужений: возношения даров, проповеди и причащения.

714

Не в силах дождаться Дня отпущения... — То есть 25 марта 1339 г. (см. примеч. 3 к «Откровениям» А. Лангманн).

715

...мною опять овладело живейшее сострадание Господу моему... — В оригинале: «do kom mir aber daz gegenwertig mitliden mins herren» (ME 51, 15—16).

716

...словно я и впрямь находилась в присутствии Возлюбленного и страстно Любимого моего... — В оригинале: «as ob ich gegenwertiklichen bi minem geminten hertzeklichen liebsten lieb gewesen wer» (ME 52, 10—12).

717

Святой, святой (лат., греч.).

718

«Sanctus ayos» — песнопение Страстной пятницы, в котором одна часть хора поет «sanctus», а другая «άγιος».

719

Слава в вышних [Богу] (лат.).

720

«Giona in excelsis» — первый стих ангельского славословия, соответствующего Великому славословию в православии. См. примеч. 8 к гл. [XXVI] «О блаженной Ите Зульцерин, сестре из мирянок» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

721

...дневные молитвы... — В оригинале: «die tagzit» — букв.: «дневные часы» (ME 57, 11).

722

...накануне праздника святого Лаврентия... — Праздник святого Лаврентия отмечается 10 августа; следовательно, его канун в данном случае пришелся на 9 августа 1341 г.

723

...до дня святого Михаила. — То есть до 29 сентября 1341 г.

724

...бывает... благодать присутствием Божьим... — В оригинале: «han ich <...> genade mit der gegenwertiket gotes» (ME 59, 11—12). Благодать и присутствие Бога в душе уравниваются друг с другом. Возможен вариант перевода: «бывает благодать с присутствием Божьим», поскольку немецкий предлог «mit» (с) + Dat. может передавать (или не передавать, по усмотрению переводчика) русский Творительный падеж.

725

«Живу ли я — живу я для Господа, умираю ли — для Господа умираю». — Ср.: Рим. 14: 8.

726

...верный служитель Истины. — Речь идет о Генрихе Нёрдлингенском (см. выше, примеч. 81).

727

Был день Всех святых. — Имеется в виду 1 ноября 1341 г.

728

...в праздник Всех душ... — То есть на следующий день, 2 ноября 1341 г. (см. также выше, примеч. 15).

729

...до дня святого Николая... — Подразумевается б декабря 1341 г.

730

Тебя, Бога, хвалим (лат.).

731

«Те Deum laudamus». — Согласно церковному преданию, текст этого гимна написан в конце IV в. Амвросием Медиоланским. В западной литургической традиции гимн «Те Deum...» пелся в конце утрени по воскресеньям и большим праздникам, а также во время процессий, приуроченных к особым случаям: возведению в сан церковных иерархов, коронации королей и императоров.

732

А иногда, когда я принимала тело Его, Он мне сообщал, что [также] принимает меня. — См. примеч. 56 к «Откровениям» А. Лангманн.

733

Когда я услышала ~ что хотят карать тех, кто стал бы принимать нашего Господа... — В отличие от Генриха Нёрдлингенского, занимавшего сторону Папы, М. Эбнер высказывалась в пользу Людвига Баварского. Такую же позицию занимала Кр. Эбнер, насельница обители Энгельталь (см.: ChE^2 21). Ф. Штраух указывает, что интердикт препятствовал причастию лиц, находившихся в здравии, но не больных. Он также напоминает, что в монастырях, при затворенных дверях, все таинства отправлялись, как прежде. См. также выше, примеч. 62 и 75.

734

...как подлинное, исполненное любви свидетельство Своих страстей. — В оригинале: «ze ainem waren minnenzaichen sins lidens» — букв.: «как подлинный знак любви Своих страстей» (ME 64, 10). «Знаками любви» в мистической литературе назывались пять ран Христа (см.: ГС 481, 508, 509, 522). См. выше, примеч. 76.

735

Мне показалось, что я не смогу исповедоваться. — Переводим в соответствии с рукописью M: «daz ich ie nit beichten kund».

736

...об одной душе ~ в своих предсмертных скорбях. — Имеется в виду человек («pars pro toto»).

737

Верую во единого [Бога] (лат.).

738

«Credo in unum» — Никео-Константинопольский Символ веры, введенный Вторым (381 г.) и утвержденный Четвертым (451 г.) Вселенскими соборами, с дополнением «Filioque» («и Сына») в XI в.

739

...до дня святого Николая. — То есть до б декабря 1342 г. (см. также выше, примеч. 101).

740

В следующие посты... во вторник после Белого воскресенья... — Изображенные в отрывке события имели место 4 марта 1343 г. Каким образом Белое воскресенье (der wisse sunnuntag), первое (Фомино) воскресенье по Пасхе, могло прийтись на Великий пост, остается непонятным. Вероятна ошибка в оригинале.

741

...мои Paternoster, я обратилась к прочим молитвам и прочла пятьдесят «Paternoster»... — М. Эбнер противопоставляет свою индивидуальную молитву Paternoster (см. выше, примеч. 7) молитве Господней «Paternoster» (см.: Мф. 6: 9—13; Лк. 11: 2-4).

742

...запечатлела и затворила себя в них ~ поместила в нее все мои неведомые пути... — Приведенные М. Эбнер глаголы: «запечатлела» («drucket»), «затворила себя» («schlosse mich»), «поместила в нее» («enphalh dar in») — имели терминологический характер и использовались харизматиками для описания своего опыта сораспятия Христу.

743

...до Вознесения... до Троицы. — То есть соответственно до 22 мая и 1 июня 1343 г.

744

Приди, [Дух] животворящий (лат.).

745

«Veni creator». — См. примеч. 148 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер.

746

...до третьего дня после дня святого Мартина. — То есть до 14 ноября 1343 г. (день св. Мартина отмечается 11 ноября).

747

...сладостная игра. — В оригинале: «ain süesses spil» (ME 69, 21). О понятии «игра» см. с. 391—393 наст. изд.

748

«...Любовь дарует мир, от мира же является благодать ~ от деяния — плод, а от плода — вечная жизнь». — Ср.: «Чем дольше она (Невеста. — М.Р.) мертва, тем радостней она живет. | Чем радостней она живет, тем больше она умаляется, | Чем больше она умаляется, тем больше ей прибывает» (ССБ 27). Несмотря на сходное ступенчатое строение обоих изоколонов, предположить влияние произведения Мехтхильды Магдебургской на М. Эбнер в данном случае невозможно, поскольку последняя ознакомилась со «Струящимся светом...» лишь в 1345 г. (В письмах Генриха до 1343 г. эта фигура также не встречается.) Остается гипостазировать наличие общего риторического тезауруса традиции, откуда оба автора могли черпать независимо друг от друга. Этот тезаурус — не что иное, как фонд продуктивных текстообразующих моделей (см.: Бондарко 2014).

749

октава Успения (лат.).

750

В octava assumptione Владычицы нашей... — Успение Девы Марии отмечалось 15 августа; следовательно, октава Успения пришлась на 22 августа 1344 г. См. примеч. 139 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер.

751

...на святого Дионисия... — М. Эбнер имеет в виду праздник св. Дионисия Ареопагита — 9 октября 1344 г.

752

Наступил день святого Мартина. — То есть 11 ноября 1344 г. (см. также выше, примеч. 115).

753

...мои Paternoster день ото дня увеличивались, а прошения мои умножались. — См. выше, примеч. 7 и 11.

754

...святой Иоанн покоится на сладком сердце Господа моего Иисуса Христа... — См. выше, примеч. 56.

755

...как опытный и искушенный любовник... — В оригинале: «as ain kluoger wol wissender minner» (ME 75, 24 — 76, 1).

756

...о... проповеднике нашего Господа ~ чтобы Бог имел о нем отеческое попечение. — В оригинале: «von lerer unsers Herren» — букв.: «об учителе нашего Господа» (ME 76, 6—7). Речь, вероятно, идет о Генрихе Нёрдлингенском.

757

...да насладится Мной... — В оригинале: «er sol mich niezzen» (ME 76, 10).

758

...начертано: уничиженные да возвысятся... — Ср.: Мф. 23: 12; Лк. 14: И; 18: 14.

759

«...обретают Меня... связуют Меня... принуждают Меня... сохраняют Меня». — Ср.: «Твой тайный вздох Меня достигнет, | твоя скорбь сердечная Меня подвигнет, I твоя сладостная погоня Меня так утомляет» (ССБ 62). См. выше, примеч. 117.

760

Также заметь (лат.).

761

Отрешенность. — В оригинале: «abgeschaidenhait» (ME 77, 10). См. выше, примеч. 19.

762

...пять знаков любви ~ на... святом Франциске. — См. выше, примеч. 76 и 105.

763

«...Я дам тебе то ~ что не всходило на сердце человеку». — См. выше, примеч. 59.

764

Душа Христова, освяти меня (лат.).

765

...повторяю молитву «Anima Christi sanctifica те»... — Это одно из старейших свидетельств о данной молитве, авторство которой по ошибке приписывается составителю «Духовных упражнений» Игнатию Лойоле (1491—1556).

766

...с каковой мы жили бы для чистой истины... — В оригинале: «in der wir die lutem warhet leben» — букв.: «в каковой мы жили бы чистую истину» (ME 80, 27 — 81, 1).

767

...записывать все прошения... — Речь, по-видимому, идет о проторедакции Paternoster М. Эбнер, окончательный вариант которого приложен к ее «Откровениям» (см. также выше, примеч. 7 и 11).

768

Шесть предметов. — В оригинале: «sehs manungstunde» (ME 81, 11).

769

Еще же ~ всю свою способность. — В оригинале незавершенное предложение, разделено нами на два самостоятельных. В связи с терминами «класть, погружать» («dar in letin und sanktin») см. выше, примеч. 112.

770

Помилуй [меня, Боже] (лат.).

771

«Miserere». — См. примеч. 68 к «Откровениям» А. Лангманн.

772

...подлинный друг Божий... меня попросил, чтобы я ему писала о том, что посылает мне Бог. — Описываемые события приходятся на Адвент 1344 г. Первую порцию записок Генрих Нёрдлингенский получил от М. Эбнер в 1345 г., во время пребывания в Страсбурге.

773

...с... дарами сладостной благодати... — В оригинале: «mit süezzen gnaden» — букв.: «со сладостными благодатями» (ME 84, 22). См. выше, примеч. 82.

774

...в день... святого Иоанна... — Имеется в виду праздник апостола и евангелиста Иоанна Богослова — 27 декабря 1344 г.

775

В праздник Младенцев... — То есть 28 декабря 1344 г. (см. также выше, примеч. 66).

776

Иисусе, путь истины, | источник безмерной любви, | посредством которого живо всё, | Тебе хвала и слава (лат.).

777

Jhesu, via veritatis ~ tibi laus et gloria. — Рукопись M предлагает немецкий текст четверостишия: «Jesu du bist ein weeg der warheit, | ein brunn der vnermessenen güettigkeit | durch den alle ding leben, | ich sag dir lob vnd ehr». Гимн («Psalterium de nomine Jesu») опубликован под № 262 в собрании латинских гимнов Ф.-И. Моне (см.: Mone 1853-1855/1: 343).

778

...в присутствии сладкой Своей благодати... — В оригинале: «in gegenwertket siner süezzen genade» (ME 86, 3—4).

779

...во всей благодати, в которой мне Себя подавал. — В оригинале: «in aller der genade, in der er sich mir geben hat» (ME 86, 13—14). Обратим внимание на смысл высказывания: Бог сообщает себя в благодати. См. также выше, примеч. 96.

780

...«Творящий волю Отца Моего, тот Мне Мать и Отец». — Ср.: Мф. 12: 50.

781

...фигурка Младенца-Господа нашего в колыбели. — В оригинале: «ain bilde der kinthait unsers herren in ainer wiegen» — букв.: «картинка детства нашего Господа в колыбели» (ME 87, 3—4).

782

Дух Святый найдет на тебя (лят.).

783

«Spiritus Sanctus supervenit in te...» — Лк. 1: 35.

784

...предать себя Богу ~ оставить при Нем [всю] мою жизнь. — Обращает на себя внимание использование терминов для описания практики сострадания Христу и сораспятия: «ich mich <...> geben han» («предала»), «ich gelauzzen han» («оставила»). См. выше, примеч. 112 и 135.

785

...одна из сестер, которая предана мне и записала для меня [все] это. — Имеется в виду Элсбет Шепах, с 1345 г. приоресса обители Мария Мединген; неоднократно упоминается в письмах Генриха Нёрдлингенского.

786

В день святого Стефана... — Речь идет о 26 декабря 1344 г.

787

...когда прекращают петь «Аллилуйя». — См. выше, примеч. 30.

788

Суди [меня, Боже] (лат.).

789

Воскресенье Judica. — Имеется в виду пятое воскресенье Великого поста, получившее название по начальному стиху псалма 42, читаемому во время интроита мессы. В 1345 г. это воскресенье пришлось на 13 марта.

790

...ближайшие... — В оригинале: «die selben» — букв.: «те самые» (ME 93, 22).

791

...до понедельника перед Пальмовым воскресеньем. — То есть до 14 марта 1345 г. (см. также выше, примеч. 85).

792

...в День отпущения... — Речь идет о 24 марта 1345 г. (см. примеч. 3 к «Откровениям» А. Лангманн).

793

...с памятованием о священных страстях... — В оригинале: «mit der gegenwertkeit des hailigen lidens» — букв.: «с присутствием священных страстей» (ME 95, 14-15).

794

Царица Небесная, [радуйся. Аллилуйя] (лат.).

795

«Regina celi» — один из Богородичных (марианских) антифонов; исполнялся в течение пасхального времени во время вечерни.

796

...то, о чем я прежде писала... — Имеется в виду глоссолалия. В оригинале весь пассаж написан в настоящем времени.

797

Успения (лат.).

798

...до assumptione нашей Владычицы. — То есть до 15 августа 1345 г.

799

...до дня Ангелов... — Имеется в виду 29 сентября 1345 г.

800

...в день святого Мартина... — Речь идет об 11 ноября 1345 г.

801

...когда мне хочется помолиться за какую-нибудь душу ~ они кажутся мне настолько тяжелыми, что я их едва могу приподнять. — Мы заменяем существительное «душа» («ain sel») в единственном числе местоимением «они» («sint si»), как это имеет место в оригинале.

802

Он отвечал: «...из Меня в нее». — Местоимение «оно» («ez»), соответствующее существительному «чадо» («kint»), всюду меняем на местоимение «Он», соотнося его с «Господь Иисус».

803

«Со сколь великой любовью ~ как внутренние, так и внешние». — См.: Мф. 2: 1-12.

804

...узнать о господине моем святом Иоанне. — Речь идет об апостоле и евангелисте Иоанне Богослове.

805

...день Пятидесятницы... от Духа Святаго. — См.: Деян. 2: 4.

806

«...Да и господин Симеон ~ сказал Моей Матери». — Имеется в виду Симеон Богоприимец (см.: Лк. 2: 25—35).

807

...узнать Божью волю относительно нестроения в христианстве ~ его обусловили пороки и грехи человеков. — Имеется в виду интердикт (см. выше, примеч. 62, 75 и 104).

808

Еще мне было открыто ~ испытатель Истины. — В отрывке рассмотрены два возможных варианта поведения в условиях длящегося интердикта: отказ от причастия (в соответствии с папским указом) и участие в Таинстве (в соответствии с указом Людвига Баварского).

809

...о том господине ~ прежде прочих людей. — Речь идет о Людвиге Баварском (см. выше, примеч. 14 и 104).

810

«Сей угоден Мне...» — В оригинале: «ich wil in» — букв.: «Я хочу его» (ME 103, 18). Подразумевается Генрих Нёрдлингенский.

811

Святой Петр. — См. примеч. 4 к «Предисловию Элизабет Штагель» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

812

...святой Бернард... пишет о созерцании Бога душой после сей жизни по оставлении сей юдоли печалей. — Имеется в виду проповедь Бернарда Клервоского № 31 на Песнь Песней, посвященная «грядущему созерцанию Божия Слова» (см.: Bernardus Clarae-Vallensis. Sermones in Cantica Canticorum. Sermo 31 // Cantic. 1: 486—500).

813

...о чистой сущности Божией и о деяниях Бога вовне во всяких творениях. — Обсуждение схоластической формулы «Totus intus, totus foris» («[Бог] внутри и снаружи [тварного мира]») см.: Реутин 2011а: 143.

814

...в день святого Августина. — То есть 28 августа 1345 г.

815

Я люблю принимать нашего Господа... ибо тогда я постоянно испытываю особую благодать. — В оригинале: «ich han genade da zuo <...> wan so enphinde ich alle zit besunderr genaden» — букв.: «Я имею благодать к тому <...>, ибо тогда я испытываю особую благодать» (ME 106, 1—3).

816

...нашего основателя — его годовщину как раз отмечали... — Монастырь Мединген основал граф Гартманн IV фон Диллинген. День его кончины, о котором идет речь в отрывке, приходится на 11 декабря 1258 г.

817

В день святого Андрея... — Речь идет о 30 ноября 1345 г.

818

...в день... святого Иоанна и октаву после него... — То есть, соответственно, 27 декабря 1345 г. и 3 января 1346 г. См. также примеч. 139 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер.

819

Очищение (лат.).

820

...в purificatio нашей Владычицы... — Имеется в виду Сретение Господне, 2 февраля 1346 г. В Западной церкви Сретение называется праздником Очищения из-за обряда, совершённого в Иерусалимском храме над Девой Марией в 40-й день после рождения Иисуса (см.: Лк. 2: 22).

821

Едва оставили «Аллилуйя»... — То есть 12 февраля 1346 г. (см. также выше, примеч. 30).

822

В среду, по окончании масленицы... — Речь идет о Пепельной среде (in cineris), первом дне Великого поста — Квадрагинты, в данном случае — 1 марта 1346 г.

823

Letare — четвертое воскресенье Великого поста с характерным для него ослаблением пищевого воздержания, сменой священнических облачений на розовое и украшением храма цветами, что должно, в своей совокупности, символизировать радость грядущей Пасхи. Это воскресенье приходилось на период весеннего равноденствия (21 марта), время древней масленицы, пока та не была расколота церковным календарем, сдвинута на жирную неделю (фастнахт, фашинг, карнавал) и Пасху (risus paschalis). Соседство с 21 марта, так называемым днем Изгнания смерти (Todaustreiben), исключительно активным, в смысле языческой ритуалистики, повлияло на празднование Letare. Символизация Пасхи является поздним смысловым наслоением (см.: Реутин 1996: 38). В данном случае речь идет о 29 марта 1346 г.

824

Благословен (лат.).

825

«Benedictus» — песнь Захарии («Благословен Господь Бог Израилев»), которую тот произнес после рождения своего Сына Иоанна (см.: Лк. 1: 68—79).

826

...до кануна Пальмового воскресенья. — То есть до 7 апреля 1346 г.; само воскресенье в тот год пришлось на 8 апреля. См. также выше, примеч. 85.

827

...перед Днем отпущения... — Речь о 13 апреля 1346 г. (см. примеч. 3 к «Откровениям» А. Лангманн).

828

Успения (лат.).

829

...в октаву assumptionis нашей Владычицы... — То есть 22 августа 1346 г. (Успение пришлось на 15 августа).

830

Воздвижение святого Креста (лат.).

831

...в exaltatione sancte crucis... — Подразумевается 14 сентября 1346 г.

832

«Я — Супруг души твоей...» ~ как я о том писала и раньше. — См. с. 244 наст. изд.

833

Item всё, что я написала ~ я едва успевала записывать одно за другим. — В данном отрывке как будто указывается на временную дистанцию между событиями и их фиксацией М. Эбнер («как было в то время, когда мне это давалось»), что противоречит толкованию ее произведения как дневниковых записок либо, во всяком случае, несколько дополняет его. Кое-что, вероятно, в них писалось по памяти, а не по «горячим следам».

834

...день святого Иоанна... — Речь о 27 декабря 1346 г.

835

«Живу ли я...» ~ как я писала и прежде. — См. выше, примеч. 97.

836

...из деревни Мединген ~ место называется Штеттен ~ город... называется Лауинген. — М. Эбнер перечисляет названия придунайских селений в окрестностях обители Мария Мединген. В местечке Штеттен находилась капелла, а затем церковь, посвященная Деве Марии. На развитие паломнического центра местного значения в Штеттене были направлены усилия местных архиереев: Гартманна епископа Аугсбургского (1248—1286 гг.) и епископа Генриха фон Шёнэкк (1337— 1348 гг.). Упоминания о Штеттене и его «капелле» встречаются в письмах (25, 26, 29) Генриха Нёрдлингенского. В 1345 г. штеттенская церковь была передана в ведение монастыря, где подвизалась М. Эбнер.

837

...когда прекращают петь «Аллилуйя»... — Речь о 28 января 1347 г. См. выше, примеч. 30, а также примеч. 5 к гл. [XXV] «О блаженной сестре Юци Шультасин» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

838

...ко мне снова вернулось великое страдание ~ как написано ранее. — См. с. 267 наст. изд.

839

...в воскресенье Letare... — Имеется в виду 11 марта 1347 г. (см. также выше, примеч. 182).

840

...на сердце у женя... — В оригинале: «mir enmittunt an lag» — букв.: «в середине у меня» (ME 119, 3).

841

Item в среду ~ ворочается нечто живое. — Для данного отрывка характерен немотивированный переход из прошедшего (претерит) в настоящее (презенс) время, как это зачастую случается в сочинении М. Эбнер. В отрывке описан феномен ложной беременности; ср. гл. 195—196 «Жизни и откровений» А. Бланнбекин на с. 332—333 наст. изд.

842

Вы ищете доказательства на то, Христос ли говорит во мне? (лат.)

843

«Ап experimentum quaeritis eius, qui loquitur in me Cristus!» — 2 Кор. 13: 3.

844

...как я писала про среду. — См. с. 272 наст. изд.

845

«De ore prudentis mel etc.». — Ср.: «Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста» (Песн. 4: 11).

846

заметь сие: «Из уст разумного мед, и т. д.», и снова: «Сотовый мед капает, и т. д.» (лат.).

847

«Favus distillans etc.». — Ср.: Песн. 4: 11. См. также пред, примеч.

848

...отворил уста у Захарии. — См.: Лк. 1: 64.

849

Или, Или! лама [савахфани? то есть: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?] (лат.).

850

«Heli heli lamah etc.». — Мф. 27: 46.

851

Я изнемог от вопля, засохла [гортань моя] (лат.).

852

«Laboravi clamans, rauce facte etc.». — Пс. 68: 4.

853

Знание, от которого отведала она во Христе в свою меру, как [едва ли] кто-нибудь из ныне живущих людей, и тогда, стеная и плача, она просила из глубокого смирения о том, чтобы сии слова были написаны (лат.).

854

Experientiam ~ ex profunda humilitate scribi. — Приписано редактором, Генрихом Нёрдлингенским. В немецких мистических произведениях 1-й пол. XIV в. неоднократно упоминается о сверхъестественном знании, даруемом женщинам в экстазе и недоступном для богословов-мужчин:

diu kunst ist bi unsem tagen

in Bräbant und in Baierlanden

undem wîben üf gestanden,

herre got, waz kunst ist daz,

daz sich ein alt wip baz

verstêt dan witzige man?

mich dunket des, daz si däran:

wirt ein wip ze gote guot,

ir senftez herze, ir ringer muot

in einvaltigen sinnen

si enzündet schierer binnen,

daz ir gerunge begrifet

die wisheit diu von himel slifet,

dan ein herter man tuo,

der ungelenke ist darzuo.

LR 431

В Брабанте и Баварских землях

искусство это в наши дни

возникло лишь средь баб одних.

Что ж это за искусство, Боже,

коль баба старая тут может

лучше понять, чем мудрый муж?

Мне кажется, всё потому,

что бабу в обращении к Богу

воспламенить скорее могут

нежное сердце, легкий дух

в чувствах простых ее. И ту

премудрость постигает

желание ее, что приникает

с небес. Не то суровый муж,

который в этом неуклюж.

Пер. Е.В. Родионовой

Отрывок позаимствован из стихотворного аллегорического опуса «Дочь Сиона» (1248—1250) Лампрехта Регенсбургского. В приведенной зарисовке представитель первого поколения южнонемецких францисканцев свидетельствует о проникновении женщин на традиционно «мужскую» территорию профессионального богословия. Легитимность женского богословия подвергалась в позднее Средневековье сомнению: «Вот что было возвещено этой сестре. Но поскольку у нее было женское имя (weibes namen hat) и сия речь, возможно, была под запретом (undergetan), то она оставила ее непроизнесенной и незаписанной» (AF 547). Эта реплика редактора завершает собой переданный от 1-го лица рассказ о созерцании Адельхайд Фрайбургской тайн воплощения Слова.

855

В этих-то криках ко мне пришла хриплость... как написано прежде. — См. с. 273 наст. изд.

856

Оставленность. — В оригинале: «gelazzenhet» (ME 125, 8). О термине Г. Сузо «оставленносгь» («бесстрастие»), заменившем собой «отрешенность» И. Экхарта, см.: ГС 477. Здесь слово использовано не в терминологическом значении.

857

заметь (лат.).

858

Из глубины (лат.).

859

«De profundis». — Имеется в виду псалом 129.

860

...в воскресенье Judica... — Речь идет о 18 марта 1347 г. (см. также выше, примеч. 151).

861

Не удерживай, Господи, [щедрот Твоих от меня] (лат.).

862

...с пятницы до воскресенья Domine ne longe... — То есть с 23 по 25 марта 1347 г. Domine ne longe — название Пальмового воскресенья (Dominica in Palmis), данное ему по стиху Пс. 39: 12, исполняемому во время интроита мессы: «Не удерживай, Господи, щедрот Твоих от меня» («Dominica Domine ne longe»).

863

Любовный прорыв. — В оригинале: «minnengrif» (ME 129, 26).

864

...имя «Иисус Христос» было мощно запечатлено в моем сердце новой благодатью и с наисладчайшим восприятием Его присутствия, которое открывалось в этом имени... (ME 130, 4—7) — В имени «Иисус Христос», согласно М. Эбнер, открывается («sich offenbart») присутствие («gegenwertket») Божье. Здесь, как и в прочих местах ее «Откровений», самым недвусмысленным образом выражены имяславческие интуиции немецкой мистики.

865

Сии четыре запечатления... — В оригинале: «die vier indrük» (ME 130, 13).

866

В Пальмовое воскресенье... — То есть 25 марта 1347 г. (см. также выше, примеч. 85).

867

Заметь: «Я — глас вопиющего в пустыне, и т. д.» (лат.).

868

«Ego vox clamantis in deserto etc.». — Ср.: Ис. 40: 3.

869

снова: «Дай мне послушать твой голос, голос твой сладок, и т. д.» (лат.).

870

«Fac me audire vocem tuam, vox tua dulcis etc.». — Ср.: Песн. 2: 14.

871

острой стрелой (лат.).

872

...страдание ~ когда Он покрылся кровавым потом. — Ср.: Лк. 22: 44.

873

...подлинного знания ~ в чувственном знании... — В оригинале: «daz war wissen <...> in enphindenlichem wissen» (ME 132, 3—6).

874

...мне был сообщен в сладостной радости час Его рождения по человечеству на Рождество, как я писала об этом прежде. — См. с. 249 и 269 наст. изд.

875

имею желание разрешиться (лат.).

876

...«cupio dissolvi». — Фил. 1: 23.

877

для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение (лат.).

878

...«michi vivere Christus est et mori lucrum». — Фил. 1: 21.

879

Августин подходил к пище, как к пытке, а равно и Бернард (лат.).

880

Augustinus ad alimentum sicut ad tormentum ivit et Bernardus similiter. — Ср.: «Ты научил меня принимать пищу как лекарство» (Augustinus. Confessiones. X. Cap. 31. Punct. 44//PL 32: 797).

881

Так со мной бывало и прежде... о чем я уже написала. — См. с. 243 наст. изд.

882

«...и Я смогу приготовить обитель в тебе». — Ср.: Ин. 14: 23.

883

...ощутимым и зримым... — В оригинале: «gegenwertig» — букв.: «присутствующим» (ME 136, 11).

884

Горе мне, что пребывание мое продлено, и т. д. (лат.).

885

«Heu mihi! quia incolatus meus prolongatus etc.» — Ср.: Пс. 119: 5.

886

«Живу ли я, живу не я, но живет во мне Иисус Христос». — Ср.: Гал. 2: 20.

887

Если наш ветхий человек, сущий вовне, истлевает, и т. д. (лат.).

888

«Etsi is, qui foris est, noster vetus homo corrumpitur etc.». — Ср.: 2 Кор. 4: 16.

889

...я была уловлена связанным молчанием, о котором писала прежде. — О произвольном и «связанном» молчании см. выше, примеч. 84.

890

...днем святого Алексия, который пришелся на вторник. — Подразумевается 17 июля 1347 г.

891

В день святого Иоанна на солнцеворот... — Речь идет о Рождестве святого Иоанна Крестителя, отмечавшемся 24 июня 1347 г. Солнцеворот (день летнего солнцестояния) приходится на 21 июня (ср. выше, примеч. 39).

892

В канун... праздника святого Алексия... — Имеется в виду 16 июля 1347 г., совпавшее с упомянутым выше понедельником (см. с. 281 наст. изд.).

893

...днем святого Иакова... — Речь идет о 25 июля 1347 г.

894

Страдай Меня... — В оригинале: «lide mich» (ME 140, 20—21).

895

«...которую защищает слава Моя». — Может быть также переведено: «которая защищает славу Мою» (ME 143, 10).

896

блаженного Доминика (лат.).

897

...в октаву beati Dominici... — День памяти святого Доминика де Гусмана Гарсеса (1170—1221), основателя Ордена доминиканцев (проповедников), отмечался 8 августа; следовательно, пятница октавы, о которой говорит М. Эбнер, приходилась на 10 августа 1347 г. О двух значениях богослужебного термина «октава» см. примеч. 139 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер. См. также примеч. 3 к «Предисловию Элизабет Штагель» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

898

Также в Успение блаженной Девы Марии (лат.).

899

...in assumpcione beate virginis Marie... — То есть 15 августа 1347 г.

900

...читали Евангелие, как некто попал в руки к разбойникам ~ «Поступай так же, и будешь спасен». — См.: Лк. 10: 30—37.

901

День святого Иакова. — См. выше, примеч. 233.

902

...во время мессы возносили нашего Господа... — Имеется в виду совершаемое во время мессы возношение Святых Даров при словах: «Сие есть Тело Мое» (см.: Missale Romanum 1958: 339).

903

Также в Рождество блаженной Девы Марии (лат.).

904

...in nativitate beate virginis Marie... — Подразумевается 8 сентября 1347 г.

905

...Я всей Моею силой... — В оригинале: « ich mit aller miner craft» (ME 147, 6). Как и в большом количестве сходных случаев, возможен перевод: «Я со всей Моей силой», так как русскому Творительному инструментальному в немецком языке соответствует предлог «mit» + Dat., который, однако, может передаваться, исключительно по усмотрению интерпретатора, также с помощью предлога «с». Эта альтернатива имеет особое значение при переводе пассажей имяславческого толка: Бог присутствует в человеке (с) своим именем, (со) своей благодатью.

906

а я (лат.).

907

и Он (лат.).

908

...но всего я тебе не могу написать. — В оригинале: «der ich dir aller nit gescriben kan» (ME 147, 14—15). «Тебе» («dir») относится к Генриху Нёрдлингенскому, для которого М. Эбнер писала свои воспоминания и которому пересылала их порциями.

909

...в день Ангелов... — То есть 29 сентября 1347 г. (см. также выше, примеч. 159).

910

...про императора Людвига Баварского из-за невзгод... доставляемых ему королем. — Речь идет об императоре Людвиге Баварском и Карле IV Люксембургском (1316—1378), короле Германии с 1346 г.

911

...недруги его души... — М. Эбнер имеет в виду слухи, распространяемые врагами «Баварца».

912

...друг нашего Господа и мой. — Подразумевается Генрих Нёрдлингенский, который посетил монастырь Мединген во 2-й половине октября 1347 г.

913

Всех святых (лат.).

914

В день... omnium sanctorum... — Речь о 1 ноября 1347 г.

915

...чего не видело око, не слышало ухо и что никогда не всходило на сердце человека...— См. выше, примеч. 59.

916

Другая была женой, принадлежавшей нашему монастырю... — Речь идет о сестре из мирянок или служанке, имевшей отношение к монастырю, но не принадлежавшей к конвенту, сестричеству.

917

Господин фон Шлюссельберг. — Имеется в виду Конрад II фон Шлюссельберг (ок. 1277—1347), штурмовик и знаменосец Людвига Баварского, благодаря которому тем были выиграны у антикороля Фридриха III Красивого Габсбурга (1289— 1330) битвы при Гаммельсдорфе (1313 г.) и Мюлльдорфе (1322 г.).

918

Также в день блаженного Мартина (лат.).

919

...in die beati Martini... — Подразумевается 11 ноября 1347 г.

920

...до дня блаженного Андрея... — То есть до 30 ноября 1347 г.

921

Также в день святого Николая (лат.).

922

...in die sancti Nicolaui... — Речь идет о 6 декабря 1347 г.

923

«Я подал бы тебе Себя раньше, но желал твоей скорби». — В оригинале: «Ich het mich dir fomt geben, wan ich dines jamers begert» (ME 152, 6—7).

924

С какой изобильной благодатью ~ о том писала я прежде. — Ср. с. 283—284 наст. изд.

925

в день Обрезания (лат.).

926

...in die circumcisionis... — Имеется в виду 1 января 1348 г.

927

Очищения (лат.).

928

...в день Трех царей, а также в день purificationis нашей Владычицы. — То есть соответственно 6 января и 2 февраля 1348 г. (см. выше, примеч. 67 и 179).

929

...была вынуждена удалиться из хора. — М. Эбнер должна была выйти из хора (расположенного между леттнером и алтарем) в другую (например, западную) часть храма или в галерею за алтарь. См. примеч. 1 к гл. [I] «О блаженной сестре Ите фон Веццикон» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

930

День Трех царей. — См. выше, примеч. 258.

931

В понедельник масленицы у меня начались., все иные невзгоды, о которых я упоминала в последние посты. — См. с. 256—257 наст. изд.

932

В понедельник после Letare... — То есть после воскресенья, пришедшегося на 30 марта 1348 г.; иначе говоря — в понедельник 31 марта (см. также выше, примеч. 182).

933

День отпущения... — Речь о 17 апреля 1348 г. (см. примеч. 3 к «Откровениям» А. Лангманн).

934

...как это ученики нашего Господа сумели вынести Духа Святаго. — См.: Деян. 2: 2—4.

935

...до кануна солнцеворота. — То есть до 20 июня (см. также выше, примеч. 231).

936

Также в день Успения блаженной Девы Марии (лат.).

937

...in die assumptionis beate virginis Marie... — Имеется в виду 15 августа 1348 г.

938

в день Рождества блаженной Марии, Девы (лат.).

939

...in die nativitatis beate Marie virginis... — Подразумевается 8 сентября 1348 г.

940

Также в октаву блаженного Августина (лат.).

941

...in octava beati Augustini... — Речь о 4 сентября 1348 г. (см. также выше, примеч. 174).

942

В праздник Воздвижения святого Креста (лат.).

943

Infesto exaltatione sancte crucis... — То есть 14 сентября 1348 г.

944

Также в праздник Всех святых (лат.).

945

...infesto omnium sanctorum... — Имеется в виду 1 ноября 1348 г.

946

...из-за напастей, которые обрушились на христианство вследствие всеобщей смерти людей, и хотела узнать, виновны ли в этом жиды. — Речь идет о так называемой «Черной смерти», эпидемии чумы, прошедшей по Азии, Северной Африке, а также Европе в 1346—1353 гг. В немецких землях разгар эпидемии пришелся на 1348 г.

947

...в день Всех душ... — Речь о 2 ноября 1348 г.

948

...в ночь на праздник святого Мартина... — То есть в ночь на 11 ноября 1348 г.

949

...к Paternoster господина моего святого Иоанна... — В оригинале: «ze dem paternoster mins herren sancti Johannes» (ME 160, 13—14). Так M. Эбнер называет молитву Христа за оставляемых учеников (получившую в православии название «первосвященнической»), которая начинается с обращения «Отче!» (см.: Ин. 17).

950

...за три дня до праздника святого Андрея... — То есть 27 ноября 1348 г. (праздник св. Андрея отмечается 30 ноября; ср. выше, примеч. 177 и 253).

951

...мне сообщается с Иисусом, из Иисуса и в Иисусе... — В оригинале: «mitjhesum und uz Jhesum und in Jhesum» (ME 161, 5—6). Имя «Jhesus» должно стоять в трех случаях в форме «Jhesu» (как это и имеет место в рукописи M), в соответствии с предлогами cum (нем. mit), ex (нем. uz) и in (нем. in), требующими Творительного падежа (Аблатива).

952

...истинное отрешение... — В оригинале: «ain warz abschaiden» (ME 162, 12). См. выше, примеч. 19 и 207.

953

...чистое единение... — В оригинале: «ain rainiu verainung» (ME 163, 10).

954

...истинным знаком Твоей сердечной любви... — В оригинале: «waren minnenzaichen diner herczenclichen lieb» — букв.: «истинным любовным знаком Твоей сердечной любви» (ME 163, 19—20).

955

..сообщить нам Себя той сладостной благодатью... — Возможен перевод: «сообщить нам Себя с той сладостной благодатью» (ME 165, 5—6). См. выше, примеч. 96 и 242.

956

...кто пьет от нее, не возжаждет вовек. — Ср.: Ин. 4: 14.

957

Аминь. Благодарение Богу! (лат.)

958

Радуйтесь (лат.).

959

Воскресение Gaudete — третье воскресенье Адвента (Рождественского поста); названо по начальному стиху входной (интроита) этого дня: «Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь <...> Господь близко» (Флп. 4: 4—5).

960

Братское послание Вашего Ордена... — Речь идет о послании, в котором устанавливалось молитвенное общение между доминиканцами и Кристиной.

961

...перед днем Всех святых... — Имеется в виду 1 ноября 1269 г. (см. также примеч. 109 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер).

962

...стащилу одной старой бегинки... из затвора внутри реклюзория X кёльнских солидов и бросил их к проповедникам... (Paulson 1985: 83, 16—18) — Бегинка — в оригинале: «begina»; затвор — в оригинале: «clausura». Реклюзорий (лат. reclusorium) здесь идентичен бегинажу, который, как полагает Кр. Рурберг, размещался в доме плебана, назывался «familia» и представлял собой свободную общину бегинок (см.: Ruhrberg 1995: 110). Солид (лат. solidus — «твердый», «прочный», «массивный»; германизированное название — «шиллинг») в эпоху Высокого Средневековья приравнивался к 12 денариям (лат. denarius — «состоящий из десяти»), в Германии — к 12 пфеннигам. Проповедники (лат. praedicatores) — доминиканцы, члены Ордена проповедников (лат. Ordo fratrum praedicatorum).

963

Берлабам (berlabam. — Paulson 1985: 83, 28). — Ср. имена чертей в позднесредневековых играх о Фаусте: Берлипп и Барлапп.

964

...Он устроен-де так, как и любой другой муж. — В оригинале: «qualiter ipse esset dispositus sicut alius vir» (Paulson 1985: 84, 4). Следует понимать как эвфемистическое обозначение навязчивой сосредоточенности на половых признаках Христа, откуда становится понятна скрытность и стеснительность Кристины.

965

Священник. — В оригинале: «plebanus» — букв.: «плебан» (Paulson 1985: 84, 25). Плебан (от лат. plebs) — приходской священник, не стоящий в зависимости от того или иного монастыря (ср. капеллана обители Энгельталь Фр. Зунд ера), народный.

966

...нательное платье ~ нижнюю рубашку... — В обоих случаях в оригинале: «tunica» — букв.: «исподнее» (Paulson 1985: 86, 23—24).

967

Впрочем, теперь снова начинает брезжить ясный день. — В оригинале: «tamen nunc aliquantulum dies clara effulsit» (Paulson 1985: 87, 20—21). Судя по контексту, имеется в виду, что описанные выше искушения Кристины начинают проходить.

968

Платье. — В оригинале: «tunica» (Paulson 1985: 87, 10). См. выше, примеч. 8. Ср. также обмен исподним (sclafrock), имевший место между М. Эбнер и Генрихом Нёрдлингенским и зафиксированный в их переписке (см.: HN 225—226, 228, 260).

969

...зовут его Трясуном. — В оригинале: «scutericht appellaretur» (Paulson 1985: 87, 25). Имя образовано от немецкого глагола schütten (schüten, schütlen, schut(t)en) — «трясти», «колебать», «сотрясать».

970

...Ты утаил сие от разумных и мудрых и открыл сие малым... — Ср.: Мф. 11: 25.

971

«Я увлеку ее в пустыню и буду говорить к ее сердцу». — Ср.: Ос. 2: 14.

972

...всякое даяние доброе и всяк дар совершенный... — Иак. 1: 17.

973

Инфула — у древних римлян головная повязка из белой шерсти, которой обвивали голову жрецы, весталки, жертвователи; надевалась на жертвенных животных и алтари; ее надевали также просители и посланцы мира, впоследствии императоры и императорские чиновники. В Римской церкви инфула — то же, что митра: головной убор епископов после X в. Католическая инфула представляет собой две остроконечные покрышки, украшенные золотом и драгоценными камнями. Оба «рога» инфулы символизируют собой Ветхий и Новый Заветы. На передней стороне обычно нанесен крест, к задней стороне крепятся две ленты, также с изображениями креста. Ср. у Экхарта:

Два рога в епископской митре указывают на оба Завета, которые [епископу] надлежит держать в голове. А две ленты, спускающиеся на плеча, означают исполнение обоих Заветов посредством следования заповедям. Однажды некто был спрошен об этом одним королем, который увидел какого-то неуча в обоих Заветах, служащего в епископской митре. И он отвечал, что пара рогов означают, как сказано выше, оба Завета, а ленты, ниспадавшие с митры, означают, что служащий не знал ни того, ни другого.

Цит. по: Реутин 2011а: 336

974

Подобие Богу. — В оригинале: «Dei similitudinem» (AB 25).

975

...посредством которого всегда можно полакомиться Богом. — В оригинале: «qua Deus omni tempore degustari potest» (AB 26).

976

...изнеженных... — В оригинале: «luxoriosos» (AB 27).

977

Электуарий (electuarium. — AB 27) — густо сваренный сок целебных ароматических растений, хранившийся в качестве мази в небольших сосудах (от. лат. eligo — «выбираю»; один корень с лат. electus — «избранный», «выбор»). Известны немецкие варианты названия: «latwârje», «latwérje», «latwergen» (см.: Lexer 1872— 1878/1: 1840-1841).

978

Исполнение. — В оригинале: «perfectionem» (AB 27) — также: «совершенство».

979

«Он изгоняет бесов силою Веельзевула, князя бесовского». — Лк. 11: 15.

980

О крайней плоти Господа ср. также: «В знак того, что Ты взял ее в невесты, по прошествии восьми дней, во время святого Обрезания, Ты дал ей кольцо со сладостной и святейшей руки Твоей <...> по прошествии восьми дней была взята плоть Его размером с ободок кольца <...> И заметьте: огонь божественной Любви дал нам не золотое кольцо, а кольцо Своей чистейшей плоти» (ЕС 101).

981

День Обрезания — 1 января.

982

«Побеждающему дом вкушать сокровенную манну». — Откр. 2: 17.

983

«Он изнурял тебя голодом и питал тебя манною, которой не знал ты и не знали отцы твои». — Ср.: Втор. 8: 3.

984

...из Ордена миноритов. — Имеется в виду Орден францисканцев, или миноритов (Ordo Fratrum Minorum), то есть меньших братьев, основанный св. Франциском Ассизским близ Сполето в 1208 г. В 1209 г. последовало устное, папой Иннокентием III, в 1223 г. письменное, папой Гонорием III, утверждение устава Ордена.

985

Ср. с гл. CLXXV «О лобызании алтаря, а равно о благоухании, подобном запаху от теплой булочки».

986

Ведьма. — В оригинале: «malefica» (AB 48).

987

...оная женщина-ведьма ~ потом, спасая шкуру свою, потихоньку исчезла. — Ср. историю о казни женщины, торговавшей облаткой, в «Откровениях» М. Эбнер, на с. 270—271 наст. изд.

988

Ибо сей брат был привычен к тому, чтобы чрезмерно бояться мысленных образов, вызываемых недобрыми помышлениями... — В оригинале: «Ipse enim Frater consuevit aliquando nimis pavere phantasmata cogitationum malarum» (AB 71).

989

Под «часами дня» имеются в виду общие и частные службы суточного круга (оффиция): утреня (ок. 4.00), часы I (ок. 6.30), III (9.00—10.30), VI (ок. 11.30), IX (14.00— 14.30), вечерня (16.30—17.15) и повечерие (ок. 18.00). Месса служилась либо после часа I (ок. 7.30), либо после часа III или VI.

990

...если Ты снизойдешь услышать прошения мои, как обещал посредством Своих же словес... — Ср.: Лк. 11: 9—10.

991

«Не молись о народе сем во благо ему». — Иер. 14: 11.

992

О кровопускании см. примеч. 3 к гл. [I] «О блаженной сестре Ите фон Веццикон» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель, а также гл. 36 автобиографии Г. Сузо: ГС 91.

993

...службы дневного канона... — В оригинале: «horas Canonicas» — букв.: «канонические часы» (АВ 87). См. преамбулу к примечаниям к гл. LXXVI «О молитве сей девочки...».

994

«Возьми сию книгу, раздели на пять частей и положи ее в основание вместо пяти краеугольных камней» ~ сей фундамент есть Сам Бог. — Ср.: Иов 38: б.

995

В отчизне. — В оригинале: «in patria» (AB 97). Имеется в виду: на небесах, «в Царстве Небесном». «In patria», как правило, выступает в противопоставлении к «in via» (земной путь). Ср. название парижской диспутации И. Экхарта № 3 за 1302/1303 г. «Utrum laus dei in patria sit nobilior ejus dilectione in via» — «Благородней ли хвала Богу на небесах, чем любовь к Нему на земле?» (см.: Реутин 2011б: 208— 228)

996

День вознесения Господа — праздник, отмечаемый на 40-й день после Пасхи.

997

...окруженный красноватым светом наподобие платья... — В оригинале: «rutilo amictus lumine sicut vestimento» (AB 111—112). В византийской мистике XIV в. красный (желто-красный) цвет созерцаемых в экстазе образов считался верным признаком прелести.

998

«Восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему...» — Ин. 20: 17.

999

«Если Я не уйду, то не пришлю Духа Святаго, а если уйду, то пришлю Его вам...» — Ср.: Ин. 16: 7.

1000

...Он был облачен в красновато-золотистый или пурпурный свет ~ облачение было не из какого-то материала, но только из чистейшего света. — См. примеч. 2 к гл. XCVI «О вознесении Господа на небеса».

1001

...праздник блаженного Иоанна Крестителя... — Имеется в виду Рождество Иоанна Крестителя, отмечаемое 24 июня.

1002

В понедельник, следующий за октавою Рождества блаженныя Девы... — Рождество Девы Марии отмечается 8 сентября, следовательно, октава Рождества приходится на 15 сентября.

1003

Стола — часть облачения католических священников; длинная полоса материи, надеваемая ими на плечи, причем оба конца свисают спереди.

1004

Манипул — деталь литургического облачения католического клирика; представляет собой полосу ткани 30—50 см в длину и 5—10 см в ширину с вышитым по центру крестом, повязываемую на левую руку во время мессы.

1005

Земля была круглой, как шар ~ величиной едва ли больше, чем яблоко. — Ср.: «В этом видении Он также явил маленькую вещь, размером с лесной орех, в ладони моей руки, и вещь эта была круглой, как шарик. Я посмотрела на нее мысленным взором и подумала: “Что бы это могло быть?” И был мне примерно такой ответ: “Это всё, что сотворено”» (ЮН 85).

1006

Об «отчизне» («in patria») см. примеч. 2 к гл. LXXXVTI. «О некой книге Бернарда о Песни [Песней]».

1007

«Во свете Твоем узрим, свет». — Пс. 35: 10.

1008

...в сокровенном ее человеке... — Ср.: 1 Пет. 3: 4.

1009

В октаву Воздвижения святаго Креста... — Воздвижение Креста отмечается 14 сентября, следовательно, октава Воздвижения приходится на 21 сентября.

1010

Нисхождение. — В оригинале: «dignatio» — букв.: «почтение» (АВ 183); переведено как «нисхождение» (которым Бог почтил человека).

1011

Сакристан. — То есть ризничий; сакристия (от лат. sacrum) — особое помещение в католическом храме, где хранятся богослужебные облачения и принадлежности культа, ризница.

1012

Наитие Божие. — В оригинале: «divina inspiratio» (AB 186).

1013

Размышление. — В оригинале: «contemplatio» (AB 187). Имеется в виду медитация, бездеятельное продумывание, пассивное созерцание чего-либо, часто переходящее в экстаз.

1014

Казула — литургическое облачение епископа и священника, внешне напоминающее греческую фелонь, которая, в отличие от русской фелони, не имеет высокого воротоподобного подъема у затылка. Спереди и сзади на казулу нашивается орнат — полоса с вышитыми крестами.

1015

...она направилась в другую церковь, ибо... она посещала храмы до тех пор, пока надеялась, что где-нибудь еще служится месса. — Стремление присутствовать на нескольких мессах в течение дня объясняется исследователями следующим образом. С 1210-х годов народное благочестие начало акцентировать внимание на обряде возношения святых Даров. Вызвавший ряд поверий и обычаев, этот интерес иногда называется «победным шествием» возношения гостии (см.: Tanz, Werner 1993: 87). От созерцания возношения ждали благодатного воздействия. Также ожидалась защита от внезапной кончины, заражения и разного рода ущерба. В XIV в. возношение Даров начало ассоциироваться с распятием и вознесением Господа на кресте. Дабы усилить магическое воздействие созерцания, стремились по мере возможности его умножать, переходя из одного храма в другой и наблюдая возношение поочередно, на разных мессах и в нескольких храмах. Ходила по церквам и А. Бланнбекин, «ибо таково было у нее обыкновение» (см. также с. 327 наст. изд.). Ходоки по храмам толпились у алтаря, спорили о местах, откуда возношение было бы лучше видно, и время от времени мешали священнику (см.: Meyer 1963).

1016

И она привела в пример притчу Спасителя ~ и тогда господин повелел позвать на трапезу прочих людей. — Мф. 22: 1—14; Лк. 14: 16—24.

1017

Ср. гл. XL «О лобызании оною девочкой алтаря».

1018

Палла — квадратный украшенный плат, которым покрывается чаша при совершении мессы.

1019

День Всех Святых. — Имеется в виду 1 ноября 1291 г. (см. также примеч. 109 к «Книжице о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер).

1020

...явился ей в гостии ~ осталось менее утешения. — Ср.:

Здесь (в Дуэ. — М.Р.) в церкви каноников святого епископа Амата на Пасху после того, как причастился народ, священник в изумлении обнаружил на голой земле тело Христово и, преклонив колена, попытался его подобрать. Оно же, приподнявшись само собой в воздух, прилипло к платку, которым священник обыкновенно вытирает по причащении пальцы. Итак, восклицая, пресвитер созывает каноников. Те прибегают, а он видит в платке живое тело — в образе лика Младенца изрядной красоты. После того, как созван народ, тело выставляется напоказ. И сие небесное видение никем в равнодушии не отрицается. Когда из-за распространившейся повсюду молвы я об этом услышал, то пришел в город, названный выше. Подошел к декану церкви, каковому был прекрасно знаком, и попросил увидеть то чудо. Декан согласился и велел принести. Когда ларец отворили, сбежался народ, и, едва открыли крышку, все начинают кричать: «Вот уже вижу!», «Узнаю Спасителя!» Я же стоял в смущении, не видя ничего, кроме белого хлеба, и не понимая, отчего не вижу с другими священного тела. Но немного спустя и мне показалось, что я узрел лик Христа в расцвете лет: на главе терновый венец, две капли крови, стекающие со лба по лицу по обеим сторонам носа. Преклонив колена, я со слезами молился, однако, поднявшись, не увидел на голове ни короны, ни крови, но узрел лицо мужа, прекрасней любого другого изображения, повернутое направо, так что было видно лишь правое око. Нос был весьма длинен, совершенно прямой, брови изогнуты, самые обычные очи, опущенные долу. Он имел длинные волосы, спускавшиеся до плеч, нестриженую бороду, вьющуюся под подбородком, однако отсутствующую ниже изящнейших уст. На обеих щеках у Него были голые ямочки подле волос, как то обычно бывает у юношей, у которых с раннего возраста пробивается борода. Аоб был широк, веки тонки, шея длинна, с головою, слегка наклоненной. Таковы очертания, такова красота благословенного лика. Его видели разные люди в разных же образах на протяжении единого часа: одни — распятым на кресте, другие — как Судию, но многие и по большей части — в образе Младенца.

BUdA 399-401

Отрывок позаимствован из «Пчелиной книги» (1258—1263) доминиканца Фомы Шантимпре, известной под полным заглавием «Общее благо о пчелах» и содержащей зарисовки повседневного быта северной Франции середины XIII в.

1021

Церковь братьев. — В оригинале: «ecclesia Fratrum» (AB 240). Речь идет о монастырской, а не приходской, церкви, по-видимому, францисканцев, к которым Агнес была близка.

1022

Дромедар (также дромадер или арабиан) — одногорбый верблюд. Яркий пример того, как в видении реализуется тема того или иного церковного праздника.

1023

Слава в вышних Богу, и т. д. (лат.).

1024

«Gloria in excelsis Deo etc.» — См. примеч. 8 к гл. [XXVI] «О блаженной Ите Зульцерин, сестре из мирянок» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель и примеч. 92 к «Откровениям» М. Эбнер.

1025

Имеется в виду стих из книги Псалтыри: Пс. 83: 3.

1026

...от Рождества Спасителя до октавы Богоявления... — То есть от 25 декабря до 13 января следующего года.

1027

...как бы собеседуя друг с другом... — В оригинале: «modo Dialogi» (AB 246).

1028

Катапульта. — В оригинале: «machina» — букв.: «машина» (АВ 251).

1029

...после заутрени братьев... отправилась к святому Михаилу. — См. примеч. 1 к гл. CXCII «О бескорыстной щедрости Христа». По-видимому, имеется в виду церковь Св. Михаила, заложенная в 1221 г. и ныне находящаяся на Михаэлерплатц, напротив резиденции Габсбургов Хофбург.

1030

Блаженная Клара. — Речь идет о Кларе Ассизской (в миру: Кьяра Оффредуччо; 1194—1253), одной из первых последовательниц Франциска Ассизского и основательнице Ордена кларисс.

1031

«<...> und enwære ich niht, sô enwære ouch “got” niht Daz got “got” ist, des bin ich ein sache; enwære ich niht, sô enwære got niht “got”. Diz ze wizzenne des enist niht nôt» (EDW/2: 504; МЭ 2010: 178).

1032

По итогам конференций, целиком посвященных женскому мистицизму либо имевших внутри себя секции с женской тематикой, были изданы сборники: Frauenmystik 1985; Abendländische Mystik 1986; Frauenbewegung 1988; Deutsche Mystik 2000; Kulturtopographie 2009.

1033

Полное определение Ж. Жерсона: «Мистическое богословие — это опытное познание Бога, полученное посредством объятий единящей любви» («Theologia mistica est cognitio experimentalis habita de Deo per amoris unitivi complexum». — Gerson 1960—1973/3: 252). Определение основано на «Сумме богословия» Фомы Аквинского (II—II, q. 97, а. 2, ad. 2) и «Комментариях на Сентенции» Петра Ломбардского Бонавентуры (III, d. 35, q. 1, conci. 5). Подробнее об определении Ж. Жерсона см.: Sudbrack 1989: 367—370; Dinzelbacher 2012: 7-9.

1034

В пылу полемики П. Динцельбахер, конечно, изрядно «спрямляет пути». Действительно, сосредоточившись на тексте, ни У. Питерс, ни З. Ринглер, однако, не отрицают стоящего «за ним» поведенческого субстрата: «В исследованиях по женской мистике дискуссия концентрируется прежде всего не на благодатной жизни харизматиков-женщин, а на литературном и идеологическом оформлении текстов их откровений и житий» (Peters 1988: 4), «Фиксация с помощью образов литературной природы не противоречит в обязательном порядке основанию, лежащему в реальном переживании и опыте того либо иного лица, как и наоборот: реальное переживание и опыт не предполагаются [такой фиксацией] в обязательном порядке» (Ringler 1980: 354).

1035

Со всей основательностью тема Бога-матери поставлена в изд.: Bynum 1982. В немецкой мистике эта тема также заявлена: груди Бога, источающие молоко; беременный Бог, носивший нас в чреве в течение 30 лет своей жизни (см.: SGP 224, 238).

1036

Имея в виду сказанное, можно было бы заключить, что и С. С. Хоружий попал в упомянутый гносеологический тупик, если бы разграничение поведения и литературного текста, автографа и поздних редакций были релевантны содержанию его деятельности. Но коль скоро он занимается собственным философствованием, лишь декорируя его под обобщение чужого опыта, например опыта исихастов, то такие разграничения не важны и не играют существенной роли. Однако и философствование это может называться уже чем угодно, но не заявленной феноменологией религиозного опыта.

1037

В силу необходимой краткости изложения эта сторона жизни женских доминиканских конвентов юга Германии затронута нами лишь вскользь. Между тем она исчерпывающе изучена в работах гарвардского исследователя Дж.-Ф. Хамбургера (см., в частности: Hamburger 1997).

1038

Фольклористические методы не могут применяться при изучении богословского осмысления традиции окормлявшими ее схоластами; имеет смысл говорить о полуфольклорном характере традиции, а также о ее промежуточном положении между фольклором и авторской литературой.

1039

Решения принимались в три этапа, на трех генеральных капитулах Ордена: «намерение» («incoatìo»; Кёльн, 1301 г.), «одобрение» («approbatio»; Болонья, 1302 г.) и «утверждение» («confirmatio»; Безансон, 1303 г.). Провинция Саксония, выделенная из состава Тевтонии, стала насчитывать восемь наций: Саксония, Тюрингия, Майсен, Вестфалия, Славенланд (область исторического расселения славян по Одеру-Нейсе), Бранденбург, Голландия, Фрисляндия (территории на побережье Северного моря).

1040

О соотношении понятий «монастырь» и «конвент» см. примеч. 6 к «Предисловию Элизабет Штагель» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель.

1041

Монастырь подчинялся цистерцианскому уставу, хотя не был признан Орденом, и курировался доминиканцами (см.: Ruh 1990—1999/2: 298). История монастыря до сих пор не написана; впрочем, см.: Ганина 2014: 299—301.

1042

Сопоставление проведено совместно с независимым исследователем, кандидатом искусствоведения А.В. Пильгуном, с учетом работ П. Динцельбахера, Е. Бенца (см.: Benz 1969) и Кл. Кароцци (см.: Carezzi 1994).

1043

Ср.: «Дистанция, страх как признаки старшей ментальности, и близость, интимность, эмпатия как признаки младшей. Дистанцию демонстрируют обе пророчицы, Хильдегарда и Элизабет, в то время как Руперт (впрочем, только местами) и Эгберт уже определенно являлись представителями нового, интимного отношения ко Христу, которое аналогически соответствовало новому отношению между полами» (Dinzelbacher 2012: 68).

1044

Увеличение концентрации дейктических средств в визионерской и мистической литературе XII—XIV вв. прослеживается при сопоставлении фрагментов «Путеведения» (1141—1151) Хильдегарды Бингенской, «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель и «Книжицы любви» псевдо-Сузо (до 1350), связанных общностью темы (младенчество и смерть Иисуса), и именно на фоне этой тематической общности, когда отчетливо проступает стилистическое различие ее аранжировок.

1045

«Et pource ay je perdu en ce, ce que mien estoit, qui oncques ne fut mien, que j’avoie», «matere <...> la mienne» (фр.); «Ideo perdidi in hoc quod meum erat, quod unquam non fuit — meum, quod habebam», «materiam <...> quod meum erat» (лат.); «grans choses et nouvelles choses» (фр.).

1046

В «Житии и деяниях Бернарда, аббата Клервоского» (I, cap. 12, punct. 59) Уильям из Сен-Тьерри вспоминает, как Бернард пригласил его, усталого и больного, для отдыха и лечения в аббатство Клерво, где оба день за днем на протяжении длительного времени обсуждали библейскую книгу, приписываемую царю Соломону (см.: PL 185: 259 ВС).

1047

См.: Dionysius Areopagita. De coelesti hierarchia. Cap. 2. § 5 //PG 3: 145 А. Ср.: «Я же червь, а не человек <...>» (Пс. 21: 7).

1048

Марфо-Мариинский мотив упоминается у Бернарда всего один раз, в проповеди 57: душа должна объединить в себе заслуги персонажей евангельского повествования (см.: Ин. 11: 1—44), служа Богу, как Марфа, внимая ему, подобно Марии, и моля вместе с Лазарем о благодати воскрешения (см.: Cantic. 2: 264). Вместе с тем клервоский аббат допускает, что взаимоотношения Бога и человека могли бы быть описаны в других образных рядах, разработанных, скажем, на основе реальных лечебных процедур. В последнем случае Бог предстанет в облике не Жениха, но Врачевателя (medicus), душа же в образе не невесты, а пациента, который станет домогаться не поцелуев и объятий, но лечебных средств: втираний и масел (см.: Cantic. 1: 504).

1049

Использование брачной образности не означает, что рассматриваемые сборники создавались для женских конвентов. Проповеди Бернарда были написаны для мужского собрания (см.: Cantic. 1: 485; 2: 203). «Свято-Георгенские проповеди» первоначально адресовались монахиням, однако уже в их старейшей рукописи G переписчиком произведена, хотя и непоследовательно, замена форм местоимений женского рода на формы мужского рода (см.: SGP 22, 84, 123, 234). Собрания «Сад духовных сердец» и «Швейцарские проповеди» предназначались для монахов обоих полов (см.: GHB 266; Rieder 21), не в последнюю очередь для духовного окормления женских конвентов (cura monialium).

1050

«Scribitur autem canticum hoc in modum dramatis et stilo comico, tamquam per personas et actus recitandum; ut sicut in comoediis recitandis personae diversae et diversi actus, sic et in hoc cantico concurrere sibi videantur personae et affectus» (лат.).

1051

В данном отрывке использована терминология исследователя мистической метафорики М. Эгердинга. Рассматривая элементы метафоры, Эгердинг вычленяет в ней «образодатель» — объект, привлекаемый для сопоставления (Bildspender), и «образополучатель» — объект, обозначаемый посредством этого сопоставления (Bildempfanger). Само же сопоставление предполагает известный прирост смысла. Подмена обозначаемого объекта объектом, обозначающим его, имеет своей целью новый взгляд на подменяемый и обозначаемый объект, его переосмысление и переопределение (Neubestimmung) (см.: Egerding 1997/1: 25-27).

1052

Ради полноты следует заметить, что анонимные авторы сборников также подхватывают транслированную Бернардом в проповеди 61 (п. 7) старую метафору христианина как ратника Христова (см.: Cantic. 2: 320) и создают из такой метафоры полноценный скрипт (см.: SGP 3, 202; GHB 203, 206, 247) с опорой на Иов 7: 1; ср.: МЭ 2010: 59; ГС 119-121. Но, подобно Марфо-Мариинскому и медицинскому скриптам (см. сноску 18 к наст. статье), данный скрипт не нашел признания у доминиканок XIV в. и не перерос в сценарий повседневного поведения.

1053

См. сноску на с. 468 наст. изд

1054

Среди авторов, не принадлежавших к рассматриваемой нами традиции, в данном отношении интересны Бригитта Шведская (1303—1373) и Екатерина Сиенская (1347—1380), записывавшие (по крайней мере, частично) полученные ими откровения сами. Магдалена Бойтлер (1407/1412—1458) из Кенцингена иногда писала свои инспирированные послания кровью (см.: Dinzelbacher 1991: 44—45).

1055

Кр. Эбнер, Хадвейх (Ядвига) Антверпенская, Маргарита Поретанская, Юлиана Нориджская (1342 — после 1419) записывали свои опусы сами либо диктовали их писцам (см.: Dinzelbacher 1991: 46).

1056

Если посмертная редакция может называться и «житием», и «откровением», то прижизненная не может быть названа «житием». Следует отметить возможное несовпадение названия того или иного произведения и его действительной отнесенности к жанру. Так, «Откровения» А. Лангманн на самом деле являются ее благодатным житием.

1057

Согласно К. Ру, в пределах мистической традиции средневековой Германии существовало четыре варианта записи проповедей и, соответственно, четыре разновидности аутентичности этой записи. 1. Проповедь записывается либо диктуется самим автором. 2. Проповедь фиксируется, при прослушивании, чужой рукой и впоследствии проверяется автором. 3. Запись проповеди делается слушателями по памяти. 4. Немецкая проповедь является более или менее свободным переводом с латинского оригинала (см.: Ruh 1981: 12—13). К 3-й разновидности принадлежит подавляющее большинство записей проповедей И. Экхарта, к 1-й — записи проповедей Г. Сузо.

1058

Эта схема поддерживается также новозаветными стихами: «Пребудьте во Мне, и Я в вас» (Ин. 15: 4); «<...> тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор. 13: 12).

1059

П. Динцельбахер разделяет относящиеся к этим жанрам произведения на «мистософские», «мистагогические» и собственно «мистические» (см.: Dinzelbacher 2012: 10—11). В мистософских произведениях рационально доказывается возможность опыта unio mystica и выстраивается образ мира, в котором этот опыт становится не маргинальным, но значимым и даже центральным («Трехчастный труд» И. Экхарта, «Книжица Истины» Г. Сузо). Мистософские произведения близки к собственно научным богословским трактатам, однако предполагают некоторую переверстку имеющегося в таких трактатах знания и расстановку новых акцентов, в чем угадываются интересы и нужды аскетического и экстатического опыта. Мистагогические сочинения, являющиеся своего рода руководством для харизматиков, исходят из доказанной возможности мистического опыта и сосредоточиваются на его насущных вопросах. В них предлагаются скрипты и, соответственно, ряды образов, в которых организуется (а не только записывается) опыт; ортодоксальный опыт противопоставляется опыту пантеистов-сектантов; обговариваются условия и закономерности его протекания (толкование на Песнь Песней Бернарда Клервоского и Уильяма из Сен-Тьерри, гл. 46—53 автобиографии Г. Сузо). Наконец, в мистических сочинениях описывается сам так или иначе воспитанный опыт («Откровения» Элсбет фон Ойе, М. Эбнер).

1060

Старейшие сестринские книги традиции — монастырей Унтерлинден и Адельхаузен (1318—1320) — были написаны на латыни, однако латинский оригинал книги обители Адельхаузен не сохранился, имеется лишь его немецкоязычный перевод.

1061

См. основное исследование по жизни и творчеству Генриха Нёрдлингенского: Federer 2011.

1062

В 2008 году Н.А. Ганиной и Е.Р. Сквайре был обнаружен в Научной библиотеке МГУ фрагмент старейшей из известных на сегодняшний день рукописей «Струящегося света Божества» (1290-е годы). Именно этот фрагмент (ф. 40, опись 1, № 47, Хальберштадт) из «Коллекции документов Густава Шмидта» проливает свет на оригинал «Струящегося света...» и раннюю фазу его существования до перевода членами Базельского кружка.

1063

Происходил, помимо прочего, обмен и нижним бельем: чепцами (hüblen) и спальными хитонами (sclafrock), между Нёрдлингенцем и М. Эбнер: «Перешли мне также один из твоих спальных хитонов в обмен на мой, который тебе передаст в ответ моя матушка» («send mir auch deiner sclafrock ainen umb den meinen, den dir mein mutter antworten sol». — HN 225—226); «Я жажду очиститься телом и душой от прикосновения к твоему девственному, святому хитону» (HN 228).

1064

См. примеч. 3 к гл. [XXVI] «О блаженной Ите Зульцерин, сестре из мирянок» «Жития сестер обители Тёсс» Э. Штагель, примеч. 54 и 65 «Книжицы о непосильном бремени благодати» Кр. Эбнер, примеч. 9 к «Откровениям» А. Лангманн, примеч. 87 и 205 к «Откровениям» М. Эбнер, примеч. 1 к главе [30] CLVI «О священниках, не принимающих агнца» и примеч. 2 к главе [33] CLXXXIX «О человеческом лике, явившемся в гостии, и о взгляде Спасителя, коим Он влечет к Себе грешников» «Жизни и откровений» А. Бланнбекин.

1065

Приносим искреннюю благодарность профессору А.Л. Топоркову (ИМЛИ РАН) за оказанную помощь в поиске необходимых терминов. См. также: Иоффе 2005.

1066

Ср.: «Молитвы праведников доставляют Богу радость и изрядное удовольствие. Не иначе, как какой-нибудь большой князь веселится и радуется, когда мимы (mimi) и жонглеры (joculatores) показывают ему свое искусство (artes) и разыгрывают перед ним различные игры (ludos), вот так же и Бог» (АВ 93).

1067

«У многих имеется похвальное обыкновение <...> размышлять над страстями Христа и повторять их» («Est consuetudo laudabilis multorum <...> Christi passionem meditari et repetere». — Formic. 133).

1068

Ср.: «Преподобный (Серафим Саровский. — М.Р.) наименовал пустынный холм свой горою Афонскою, дав и другим самым уединенным местам в лесу имена разных святых мест: Иерусалима, Вифлеема, Иордана, потока Кедрского, Голгофы, горы Елеонской, Фавора, — как бы для живейшего представления священных событий земной жизни Спасителя, Которому он окончательно предал свою волю и всю жизнь. Непрестанно упражняясь в чтении святого Евангелия, он особенно любил читать в этих местах о соответствующих их именам евангельских событиях. В Вифлеемском своем вертограде воспевал он евангельское славословие: “Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!” На берегу Саровки, как бы на берегах Иордана, вспоминал он о проповеди святого Иоанна Крестителя и крещении Спасителя. Нагорную беседу Господа о девяти заповедях блаженства он слушал на одной горе, лежавшей у Саровки, а на другой возвышенности, названной горою Преображения, созерцал в мысленном соприсутствии с Апостолами славу Преобразившегося Господа. Забравшись в густоту дремучего леса, он вспоминал по Евангелию моление Господа о чаше и, тронутый до глубины души внутренними его страданиями, проливал слезные молитвы о своем спасении. На так названной им горе Елеонской он созерцал славу Вознесения Христа на небо и Его сидение одесную Бога» (Жития святых 2003—2004: 38—39).

1069

Ср.: «Как-то раз, когда он пребывал в своей келье, глубоко удрученный печалью и досаждаемый невероятной тоской, случилось так, что свыше к нему обратился некий умопостигаемый голос: “Почему ты праздно сидишь и изнываешь в себе? Сейчас же восстань и благоговейно поразмысли о страстях Моих; в скорби Моей победишь страдание свое!” Услышав сказанное, брат тотчас поднялся и предался созерцанию [Господних] страстей и, исцелившись этим спасительным снадобьем, впредь никогда больше не чувствовал благодаря его повторному применению такого страдания души» (HSS 495-496). Ср. также: «Одному брату проповеднику, который от этого порока долго и невыносимо страдал и часто молил Бога о том, чтобы ему стяжать от него избавленье, было сказано, когда он, подавленный, сидел у себя в келье: “Почему сидишь здесь? Встань и войди в страданье Мое, тогда утратишь всё страданье свое!” Так оно и случилось, и страданье его миновало» (ГС 368).

1070

Ср.: «<...> я, несчастный, <...> часто натыкаюсь на себя самого» (ГС 390).

1071

«Эстетика униформы принципиально схематизирует образ человека: получается схема и “схима” (по-гречески одно и то же слово σχήμα)» (Аверинцев 1977: 114).

1072

Из этой тенденции выбивается разве что глава 24, где Служитель (в первой серии глав претерпевающий и пассивный) активно проявляет себя и уводит от любовника свою заблудшую сестру.

1073

Имеется в виду грамота, опубликованная епископом Иоанном 113 августа 1317 г. и ставшая прологом к преследованию бегардов обоих полов, а затем бегинок и бегинов в Страсбурге. Перечисляющая заблуждения секты «Свободного духа» по рубрикам (в отношении Бога, Христа, Церкви, таинств, Страшного Суда, святых) грамота дополнена перечнем заблуждений «секты бегардов», составленным по итогам инквизиционного дознания (см.: Хорьков 2003: 44—48).

1074

В начале 1320-х годов в Кёльне и его окрестностях действовал ересиарх Вальтер Голландский (Walther von Holland), обративший в свою ересь немало народа и сожженный архиепископом Генрихом Вирнебургским (известным также как преследователь Экхарта) ок. 1222 г. Тот же Генрих разгромил в 1325 г. находившийся «под землей» «Paradies» кёльнских бегардов, причем 50 активных членов местной общины были сожжены либо утоплены в Рейне. Расправе предшествовала следующая история. Один из влиятельных бюргеров Кёльна тайно последовал за своей совращенной ересиархом супругой и присутствовал, переодетый «лоллардом», на радении в «Парадизе». Из угла он слушал проповедь обнаженного проповедника «в присутствии Иисуса и Его Матери Марии», а затем, вняв призыву обнажиться «по образу невинных», поневоле участвовал в сексуальной оргии — которую хронист характеризует не иначе как «more porcorum» («как то водится у свиней»), — причем умудрился стянуть в разгар свального греха кольцо с пальца супруги, чтобы позже ей его предъявить в качестве доказательства (не сказочный ли это мотив?). Он-то впоследствии и навел инквизиторов на «Парадиз» (см.: Schweitzer 1981: 121—122).

1075

«Мой Друг непостижим» (фр. «Mon amy est incomprehensible»), «Мой Возлюбленный ни с чем не сравним» (лат. «Dilectus meus esset incomparabilis omnino»).

1076

Соответственно «uberverstentlich», «übernatürlich», «ungesprochenlich».

1077

Об оптическом, акустическом, тактильном, химическом, электрическом, магнетическом и термическом каналах информации, о возможностях, пределах их взаимной конвертации и о «языке тела» как многоканальном семиозисе см. справочник Р. Познера, Кл. Роберинга и T.-А. Себеока: Semiotik 1997: 247—356. Несовпадение каналов информации было в средние века в достаточной мере осмыслено и являлось неисчерпаемым источником площадного комизма. Свидетельством тому — смеховой жанр рекламы целительных мазей (из вороньего грая, ветра, колокольного звона), представленный в масленичной драматургии XV—XVI вв., в частности, региона Штерцинга и Больцано (см.: Реутин 1996: 198).

1078

Публикацию тезисов секты в местности Риз см.: Preger 1874—1893/1: 461—471; их обсуждение см.: Ibid./l: 207—216; Grundmann 1935: 402—438; Left 1967/1: 308-315.

1079

Крест (см.: Aut. 73, 1—15) — Христос; стрелы (см.: Aut. 37, 12 — 38, 2; 86, 1—5; 157, 1—7) — мученик Себастьян (ок. 256—288); гвозди, соль (см.: Aut. 78, 8 — 79, 10) — мученик Георгий (275/281—303); меч, колесо (см.: Aut. 113, 10 — 114, 3) — мученица Екатерина Александрийская (287—305).

1080

Приносим глубокую благодарность доктору В. Шнайдер-Аастину (W. Schneider-Lastin; Universität Zürich) за предоставленную возможность ознакомиться с автографом Элсбет фон Ойе до его публикации.

1081

Приводим слова Бога, обращенные к Элсбет, стертые ею самой в процессе самоцензуры и недавно восстановленные при изучении рукописи: «Я сосал из тебя то, что должен излить» (Aut 22, 14—15); «Если твой крест вытягивает твой мозг из тебя (entmerget), то он насыщает этим мозгом (merget) Меня» (Aut. 26, 8—9); «Ты столь обильно напитала (hast gemerget) Меня излиянием своего мозга, что Я не могу [удержаться] и должен стремительно излиться в глубочайшее основание твоей души» (Aut. 27, 4—8); «Мне желанно сосать сокровенные жилы твоей души» (Aut. 44, 2—5). «Как Отец Мой естественным образом рождает Меня во всякое время из Своего отцовского сердца, так Моя божественная кровь во всякое время рождается сызнова и освежается в кровавой боли креста твоего» (Aut. 44, 6—11); «Я желаю вечно сосать и наслаждаться мучительной скорбью креста твоего» (Aut. 50, 1—3); «Дай же сосать Мне от креста твоего, и тогда чрез тебя изольется море Моего Божества» (Aut. 128, 16—17); «Я жертвую твою кровь вместе с Собой за человеческий род» (Aut. 134, 4).

1082

«Я хочу быть с тобой как с распятой возлюбленной Моего распятого Сына» (Aut. 135, 4—5). «Minnerin» (нем..) — «поклонница», «любительница», «любовница».

1083

В автографе Элсбет фон Ойе получил развитие давний, основанный на таинстве Евхаристии мотив взаимного поглощения Бога и человека. Ср.: «Не ты изменишь Меня в себе, как телесную пищу, но ты изменишься во Мне» (Augustinus. Confessiones. VII. Cap. 10. Punct. 16 // PL 32: 742). «Разжевываюсь, когда обличаюсь, проглатываюсь, когда наставляюсь, перевариваюсь, когда изменяюсь, разделяюсь, когда преображаюсь, соединяюсь, когда уподобляюсь Ему. Не дивитесь сему: Он съедает нас и съедается нами, да будем теснее с Ним связаны, ведь иначе мы с Ним не будем едины» (Cantic. 2: 448). «Оное следует так понимать, что Он нас питает Своими духовными дарованиями и также питается нашими духовными деяниями. <...> Так Он питается нами, а мы питаемся Им. Он нас мучает, чтобы мы уподобились вареному мясу, которое утрачивает кровавый цвет, легко протыкается и отходит от костей» (GHB 297). Ср. также строки 601—608 бестиария англо-норманнского священника Филиппа де Таона (ок. 1125): «Те высоки, как гора, | Кто праведно говорит и поступает, | Они — гора добродетелей, | Такими Господь кормится (D’icels est Deus peüz); | На тех опора Его, | Кто остерегается зла, | И Он — их пища (E il est lur pulture), | Так, как говорит Писание» (цит. по: Bestiaire 1900: 23). Приносим глубокую благодарность профессору И.И. Челышевой (Институт языкознания РАН) за предоставленный ею романский материал.

1084

«[Я] показала сие Богу» («zeigte es gotte. — Aut 19, 6—7); «Я показала Богу мучительную боль креста моего» («Ich zeigte gotte daz pinlich ser mins kruzes». — Aut. 22, 10—11); см. также: Aut. 46, 12—13; 48, 7—8; 68, 3—4. Ср. обращение Элсбет к Богу: «Покажи мне волю Твою в сем деле» («unt zeige mir din willen in dirre sache». — Aut. 42, 4—5).

1085

«Просвещу тебя солнцем Моего божественного естества и объединю тебя, как солнце объединяет в себе воздух» (ЕО 428); «Святой Фома и Гиларий правы в том, что Бог сообщает Себя, хотя божественное естество остается несмешанным и нераздельным, ибо и я сообщаю мои мудрость и знание (kunst) другому, но оно полностью остается во мне» (АЕО 460); «Мою речь я обращаю ко многим, но она пребывает во мне» (АЕО 460).

1086

Ср.: «Чем глубже колодец, тем он одновременно и выше; высота и глубина суть одно» (МЭ 2010: 36).

1087

«И вот я узрела две части в себе, как будто во мне была вымощена некая улица. И с одной стороны я увидела всякую любовь и всякую благостыню, каковая была от Бога, но не от меня; а с другой стороны увидала иссохшей себя, и что нет во мне ни малого блага. И тогда я уразумела, что то была не я, которая любила, хотя и была вся в любви, но что сие было только от Бога».

1088

«<...> чтобы мне было дозволено <...> заранее отведать Тебя (Христа. — М.Р.), мою лучшую часть, с удовольствием» (лат. «ut liceat mihi <....> te partem meam optimam praegustare suaviter»).

1089

«В себе я совершенно пустое ничто» (лат. «in me sum tota nihilum et inane»); «бедная и неимущая сама по себе» (лат. «pauper et inops sum ex me»).

1090

«Ты изобилуешь и неизъяснимо преизобилуешь в Самом Себе всякими благами» (лат. «Tu in teipso omnibus bonis abundas et superabundas inaestimabiliter»); «Ты один достаточен для Себя, не имеющий в Себе никогда недостатка» (лат. «Tu solus tibi sufficis, qui in te nunquam deficis»).

1091

«Anima mea vehementer tuas concupiscit nundinas, ut pro malis meis <...> mihi tua commutes bona» (лат.).

1092

«Чем ты пренебрегла, то Я восполнил тебе» (лат. «Quod tu neglexisti hoc ego te supplevi». — LDP^2 204).

1093

«Ты искупишь (emendaveris) мои прежние упущения», «Я возмещу (emendabo) и твои будущие упущения» (LDP^2199), «Ради подлинного исправления и восполнения» (лат. «in veram emendationem et suppletionem». — LDP^2 355).

1094

«Что отстоит дальше друг от друга, нежели единство многих и [единство] одного? Так среди единств <...> различаются “один” (unus) и “одно” (unum), ибо посредством [слова] “одно” обозначается единство сущности в Отце и Сыне, посредством же [слова] “один” обозначается как раз не такое единство между Богом и человеком, но некое обоюдное согласие чувств (consentanea quaedam affectionum pietas)» (Cantic. 2: 454). Ср.: «Иная сторона (stuki) небесной жизни заключается в том, что они (святые. — М.Р.) полностью объединяют свою волю с Божией волей (si iren willen gantzlich verainent mit Gottes willen)» (Rieder 17).

1095

«И вот Преблаженная Троица втекла в нее в полноте Своего Божества и так пронзила ее, что она наполнилась Богом. Даже когда она полагала, что делает что-то сама, Бог Сам совершал сие в ней и исполнял посредством нее. Он видел ее очами, внимал ее ушами и устами ее возносил Себе Самому прекраснейшие и совершеннейшие песнопения, радуясь Себе и наслаждаясь Собой в сердце Девы, как в Своем собственном» (LSG 91). Ср. также: «В ней (Деве Марии. — М.Р.) был Бог, над нею был Бог, вокруг нее всюду был Бог, и она из-за этого была изрядно просвещена истинным светом» (SGP 71).

1096

Этот отрывок из «Книги особой благодати» Мехтхильды Хакеборнской помещен в главе 34 части II, озаглавленной «Каким образом Бог дарует душе Свои чувства, дабы та ими пользовалась» (лат. «Qualiter Deus animae sensus suos donat ut eis utatur»).

1097

«Оно (божественное Сердце. — М.Р.) подобно червонному золоту, которое пылает в великом огне горнила. Так Он принимает ее (душу. — М.Р.) в Свое пылающее Сердце. Когда высокий князь и малая дева так обнимаются и соединены, как вода и вино, то она обращается в ничто и исходит из себя» (ССБ 24).

1098

То, что за упомянутыми моделями unio находятся дополняющие друг друга способы описания общего опыта, указано и в «Проповедях» аббата Клерво. В них противопоставляются «единое» (unum) и «единый» (unus): «единство природы» (essentiae unitas) Отца и Сына — «общности воль» (communio voluntatum) человека и Бога (см.: Cantic. 2: 450— 456). Будучи понятой как единство неравных («neque inter pares», «inter tam dispares». — Cantic. 2: 400, 408), «общность воль» сообщает человеку свойства Бога: он черпает себе силу от Силы и мудрость от Мудрости («sumat ergo anima de virtute virtutem, ac de sapientia sapientiam». — Cantic. 2: 636).

1099

Благодарим доктора философских наук Г.В. Вдовину (Институт философии РАН) за эти выкладки, содержащиеся в одном из частных писем автору настоящей статьи.

1100

Полная цитата: «Доброе, каковое задумывается, есть голос Божий, а не детище сердца. Итак, если услышишь Его голос, ты не должен оставаться в неведении, откуда он приходит и куда идет. Знай, что он исходит от Бога и движется к сердцу» (Cantic. 1: 508— 510). Из сказанного логично сделать вывод, что, согласно Бернарду, содержание моей (по крайней мере, «доброй») мысли мне не принадлежит.

1101

Приведем некоторые, на наш взгляд, небезынтересные выкладки В. Бойгина. Чувственность в женских монастырях не исчезала. Выход был найден с появлением нуптиальной мистики. Таким выходом стал вывод сексуальных влечений в общение со сверхъестественными персонажами второго внешнего мира. Любовные переживания с ними перемежались с возвратами в первый внешний мир (реальность). В высокое и позднее Средневековье начала ослабевать вера в религиозные иллюзии. Поиск внутреннего баланса и интуитивная профилактика духовных заболеваний привели к открытию «инновационных способов терапии» (того, что мы называем «перформативными практиками»). При подобном прочтении религиозные образы понимаются как психология, проецированная на внешний мир. Сверхъестественная реальность толкуется как психология бессознательного. Метафизика обращается в психомифологию (= метапсихологию) (см.: Beutin 1997—1999/3; 30-58).

1102

См. также: Grundmann 1964: 90. Этой позиции придерживаются и другие исследователи: Benz 1969: 9; Beutin 1997—1999/1: 64; разумеется, П. Динцельбахер.

1103

Ср.: «Речь идет не об исходном материале, но о философской работе над ним, подобно тому, как при чтении “Чистилища” Данте речь идет не о том, “существует” ли нечто подобное, но о том, какую поэтическую и политическую работу над этим нечто произвел Данте» (Hasch 2007: 299).

1104

Ср.: «В пределах схоластической метафизики учение об аналогии имело задачу определить отношение между сотворенным и несотворенным». Целью этого учения было «избежание альтернативы, состоявшей в том, чтобы, с одной стороны, принимать монистическое толкование бытия, лишенного различий и градаций, а с другой — разделять дуалистический взгляд на бытие». Учение об аналогии «объясняло отношение сотворенного и несотворенного как подобие — несмотря на всё их различие» (Hasebrink 1992: 93). См. также по теме: Koch 1964; из современных работ: Schiffbauer 2005. В рамках отечественной науки теория формальной (смысловой) эманации была разработана философами Серебряного века, затем параллельно участниками Парижского богословского кружка и А.Ф. Лосевым на материале произведений Г. Паламы (учение об энергиях) и его адептов (Давид Дисипат и др.).

1105

Написанный между 1190 и 1200 гг. на арабском языке с использованием еврейской графики, «Путеводитель» был переведен на иврит Шмуэлем ибн Тиббоном в Провансе (перевод авторизован Маймонидом) и получил название «Море ханневухим» («Вождь нерешительных»). Уже в 1-й пол. XIII в. он переводится на латынь. Именно этот перевод, озаглавленный «Dux neutrorum», был известен великим схоластам: Альберту Великому, Фоме Аквинскому, И. Экхарту и Николаю Кузанскому.

1106

В трактате «Об истине» (Вопр. IV, ст. 1) Аквинат назвал уровни слова «сердечным словом» («verbum cordis»), «внутренним словом» («verbum interius»), «словом звучащим» («verbum vocis»). Если «сердечное слово», первая ступень зарождения речи, не связано с каким-либо зрительным представлением и возникает в результате припоминания одной из наличных в разуме идей, то «внутреннее слово», немой образец «слова звучащего», неразрывно связано со звуковым и зрительным образом («Verbum interius habet imaginem vocis»). Ср. у И. Экхарта: «Когда какое-то слово воспринято моим разумом, то оно так тонко и чисто вначале, что это — воистину слово до тех пор, пока в моей мысли оно не превратится в некоторый образ (e ez gebildet werde), и только, в-третьих, оно выговаривается ртом. И тогда это лишь выявление сокровенного слова. Слово выговаривается внутренне в сердце души, ее сокровенном и наиболее чистом. В голове души, в разуме ее, там совершается оное рождение» (EDW/2: 229).

1107

«Doch ist got vil edellîcher in dem bilde, dan daz bilde sì in gote» (EDW/1: 268).

1108

«Swaz din ende meinende ist in dem werke, daz ist daz werk» (EDW/1: 181; МЭ 2010: 181). Ср.: «Изменение именуется преимущественно по тому, “во что” идет движение, а не “из чего”» (Аристотель 1975—1984/3: 161). Также: «Действие, как и движение, имеет природу и имя от своей конечной цели» (лат. «Actio sicut et motus habet naturam et nomen a termino in quem». — ELW/2: 37). Обращает на себя внимание, что Экхарт многозначительно прибавляет к аристотелевскому «habet nomen» свое «naturam», тем самым усваивая не только имя, но и природу цели тому, что к этой цели стремится.

1109

«Ipsa verba sunt de deo obiective et sic ab ipso speciem trahunt, <...> sunt ab ipso mediante scriptura inspirata effective et sic habent necessario impressum sibi aliquid divinum, <...> ipsa exprimunt et commendant aliquid divinum» (лат.).

1110

«Selbsheit», «sinsheit» (HS 187; 359).

1111

«In der ingenomenheit kunt der geist neiswi in sin selbes vergessenheit und verlomheit» (HS 182).

1112

«Der geist <...> wirt entgeistet nah besizlicher eigenschaft dez sinsheit» (HS 182—183).

1113

«Der geist verlüret sin selbsheit; er vergat na sin selbs wurklichkeit» (HS 185).

1114

«Er gewinnet wol etliche eigenschaft der gotheit, mer er wirt doch natürlich got nit» (HS 188).

1115

«So wirt der geist mit dez goetlichen liehtrichen wesens kraft geruket über sine natürlich vermugentheit in diss nihtes blossheit» (HS 188).

1116

В поисках православной идентичности С. С. Хоружий выделяет в качестве важнейших критериев исихастского опыта богообщения: «персонализм» (сохранение индивидуальности человека), «энергийность» (совпадение воль и действий // синергия Бога и человека) и «холизм» (востребованность человека во всём его психосоматическом составе). Ранее нам приходилось писать, что эти же критерии характеризуют опыт немецких мистиков XIV в. (см.: Реутин 20116: 110—114) и что, следовательно, никакой идентичности, тем более православной, с ними не может быть связано. «Если тварная человеческая энергия достигает соединения с нетварной Божественной энергией — что происходит, по православному учению, в исихастском опыте созерцания Фаворского Света, в синергии и обожении, — она более не может служить актуализации тварной человеческой сущности». Именно так выглядит, согласно С. С. Хоружему, «деэссенциализованная энергия» (в обоих случаях курсив автора. — М.Р.), являющаяся открытием, следующим шагом православной онтологии по отношению к онтологии Аристотеля, где всякая энергия в обязательном порядке связана со своей сущностью-эссенцией (Хоружий 2007: 498). Однако эту самую «энергию» мы обнаруживаем и у старонемецких монахинь в состоянии инспирации — монахинь, находившихся, с точки зрения восточной ортодоксии, в жесточайшей прелести. При этом инспирация, наряду с сохранением индивидуальности и ее растворением в Боге, была лишь одной из сторон unio mystica. Все эти стороны и моменты описывают один и тот же опыт, берутся в разных смыслах, а потому должны сопрягаться друг с другом, а не идеологически противопоставляться друг другу, как это делает С. С. Хоружий. См. также сноску 68 к наст. статье.

1117

«Оттого-то любящая Бога душа имеет над Богом полную власть (überwindet), так что Он должен отдать ей всего Себя целиком» (МЭ 2010: 155); «Один святой говорит о боголюбивой душе, что она понуждает (twinget) Бога к тому, чего только захочет, и попросту дурачит (vertœret) Его, так что Он не может ей отказать ни в чем из того, что Он есть» (Там же: 152); «Сии оба принуждают (twingent) Бога» (Там же: 130—131).

1118

Не составляет исключения также эпос о Нибелунгах. Записанный ок. 1200 г., он окончательно сложился в пределах австро-германской рыцарской культуры, ориентированной на всех своих уровнях на куртуазную культуру Франции (см.: Göhler 1989; Bumke 1994).

1119

Сестринская книга монастыря Адельхаузен (Фрайбург в Брайсгау), написанная Анной фон Мюнцинген в 1318 г., имела исходную латинскую редакцию, которая не сохранилась.

1120

См. примеч. 11, 12 к «Предисловию Элизабет Штагель», примеч. 4 к гл. [XI] «О блаженной сестре Анне из Клингенау», примеч. 2 к гл. [XX] «О блаженной сестре Вилли Констанцской», примеч. 14 к гл. [XXIV] «О блаженной сестре Мехтхильде фон Штанс», примеч. 14 к гл. [XXV] «О блаженной сестре Юци Шультасин» и примеч. 1, 2 к гл. [XXXII] «О блаженной сестре Элизабет Бехлин».

1121

Точно такими же были формы бытования раннего австро-германского шванка (до начала XVI в.) и масленичной пьесы-фастнахтшпиля (см.: Реутин 2009).

1122

Имеется в виду реорганизация доминиканских монастырей, проводимая в середине XV в., в частности, под руководством хрониста И. Майера. При реорганизации учитывался опыт реформированной обители Шёненштайнбах, насельницы которой расселялись, с целью передачи этого опыта, по женским монастырям Тевтонии.

Content

Элизабет Штагель
Житие сестер обители Тёсс

ЖИТИЕ СЕСТЕР ОБИТЕЛИ ТЁСС

ПРЕДИСЛОВИЕ к житию сестры Элизабет

Здесь начинается ее блаженное житие

Предисловие Элизабет Штагель

О блаженной сестре Ите фон Веццикон, она же была из числа благородных

О блаженной сестре Ите фон Зульц

О блаженной сестре Элсбет Шеффлин

Сестра Маргрет Виллин

О блаженной сестре Мецци Зидвибрин

О блаженной сестре Бели фон Либенберг

О блаженной сестре Оффмии фон Мюнхвиль

О блаженной сестре Маргрет Финкин

сестра Элсбет фон дер Меци.

сестра Ита фон Тюнген.

О блаженной сестре Гутте фон Шёненберг

О блаженной сестре Маргрет Цюрихской

О блаженной сестре Анне из Клингенау

О блаженной сестре Бели из Винтертура

О блаженной сестре Элизабет Цольнерин

О блаженной сестре Бели

О блаженной сестре Катарине Плетин

О блаженной сестре Маргрет фон Хюникон

О блаженной сестре Мецци фон Клингенберг

О блаженной сестре Анне Ванзазеллер

Об одной блаженной сестре, пребывавшей в страдании

О блаженной сестре Вилли Констанцской

О блаженной сестре Гертруде из Винтертура

блаженной сестры Элсбет из Йештеттен,

О блаженной сестре Адельхайд фон Фрауенберг

О блаженной сестре Софии из Клингенау

О блаженной сестре Мехтхильде фон Штанс

О блаженной сестре Юци Шультасин

О блаженной Ите Зульцерин, сестре из мирянок

О блаженной сестре Элли из Эльгау

О блаженной Белли из Шалькен, сестре из мирянок

сестра Рихи

О блаженной сестре Бели из Лютисбаха

О блаженной сестре Мехтхильде из Ведисвиля

О блаженной сестре Адельхайд из Линдау

О блаженной сестре Элизабет Берлин

О блаженной сестре Элсбет из Келлинкона

Глава последняя, она же XXXIIII

ДОПОЛНЕНИЯ

Часть первая ПИСЬМЕННОСТЬ ДОМИНИКАНОК ЮЖНОЙ ГЕРМАНИИ

Кристина Эбнер МОНАХИНИ ИЗ ЭНГЕЛЬТАЛЯ КНИЖИЦА О НЕПОСИЛЬНОМ БРЕМЕНИ БЛАГОДАТИ

Адельхайд Лангманн ОТКРОВЕНИЯ

Маргарет Эбнер ОТКРОВЕНИЯ

Часть вторая ПИСЬМЕННОСТЬ БЕГИНОК БРАБАНТА И АВСТРИИ

Кристина Штоммельнская ПОСЛАНИЕ ПЕТРУ ДАКИЙСКОМУ - VII -

Агнес Бланнбекин ЖИЗНЬ И ОТКРОВЕНИЯ Избранные главы

ПРЕДИСЛОВИЕ составителя «Жизни и откровений» достопочтенной Агнес Бланнбекин

XXVI. О трех местах, а именно о поварне, аптеке и лавке Бога или Христа

XXVII. О яствах поварни

XXVIII. О снадобьях в аптеке

XXIX. О товарах в лавке Христовой

XXXVII. О крайней плоти Господа

XXXIX. О святости ее жития, сиречь этой девочки, о которой повествует оная книжица

XL. О лобызании оною девочкой алтаря

XLIV. О почитании, ненамеренно оказанном некоему подвалу посредством поклонов

LXVI. О двух похвалявшихся демонах

LXXVI. О молитве сей девочки, как просила она, чтобы ей был дарован слезный поток во всякий из семи часов дня о чтобы ей суметь многое претерпеть

LXXVIII. О кровопускании, совершаемом оной девочке

LXXIX. О мерзости скорби сей девочки

LXXXVII. О некой книге Бернарда о Песни , каковую ее духовник собирался отдать переписывать для конвента

LXXXIX. О двух сетях, покрывавших собою весь мир. а равно об их расстилании

XCVI. О вознесении Господа на небеса

XCVII. О Духе Святом, коего разные воспринимают по-разному

XCVIII. Об уловках диавола, коими он вводит в заблуждение души

XCIX. О трояком различии ангелов

CII. Об удивительном причащении тела Господня

CXXIII. О положении различных людей, а именно светских, духовных, священников, добрых и грешных мирян

CXXVII. О том, как в доме погас огонь, а на тверди небесной появилась звезда

CXXXVI. О некоем сферическом свете, в котором она узрела рай вместе с землей и чистилищем

CXXXVII. О Троице, о ранах Христа, об ангелах, о всяком творении и об обителях праведников в отчизне

CXLII и CXLIII. О некой бегинке, обретающейся в мирском утешении, и о хитроумии диавола

CLI. О единении Божества с человечеством, а равно души с Божеством

CLIII. О колдовском обращении с телом Христовым

CLIV. Об Агнце, облеченном во плоть человечью

CLVI. О священниках, не принимающих Агнца

CLXXV. О лобызании алтаря, а равно о благоухании, подобном запасу от теплой булочки

CLXXIX. Как она была полностью восхищена в Бога

CLXXXIX. О человеческом лике, явившееся в гостии, и о взгляде Спасителя, коим Он влечет к Себе грешников

CXCII. О бескорыстной щедрости Христа

CXCIII и CXCIV. О родах блаженныя Девы, как от нее родился Христос, а равно о содомитах

CXCV. О стихе «Сердце мое и плоть моя и т. д.»

CXCVI. О взаимной близости души оной девочки и Христа, а равно о терпеливости

CC. О демонах и об исповеди

CCVIII и CCIX. О молитвах сей девочка и о терзании плоти ее духом блуда, а также о сильных болях у нее в теле

ПРИЛОЖЕНИЯ

М.Ю. Реутин «РАСПЯТАЯ ВОЗЛЮБЛЕННАЯ РАСПЯТОГО СЫНА» Немецкая мистика позднего Средневековья Очерк традиции

ВВЕДЕНИЕ

I. Критические замечания

II. Положительная программа исследований

Часть первая КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ ТРАДИЦИИ

I. Женские доминиканские монастыри

1. Орденская провинция Тевтония

2. Перформативность: предварительные замечания

II. Перелом XII века

1. Визионеры и мистики; дейксис и прямая перспектива

2. Народный язык: высокомерие смирения

III. Начало традиции

1. Бернард Клервоский

2. Сборники XIII века

IV. Завершение традиции

1. Иоанн Нидер

2. Женская мистика и ведовство

3. Иоанн Майер

Часть вторая ПИСЬМЕННОСТЬ ДОМИНИКАНОК

I. Внутренняя организация традиции

1. Авторство

2. Запись

3. Циркуляция текстов

4. Псевдоэпиграфика, фальсификация, комплементарное авторство

5. Фиктивная устность, реорализация, мифологизация

6. Памятование о Боге: богослужебный круг, молитва, чтение, медитация

7. Речевые клише

8. Продуктивные модели; реверсивная конструкция (А)

II. Жанры монашеской письменности

1. Три уровня жанровой системы

2. Жанры письменности доминиканок

3. Отдельные жанры индивидуальной ритуалистики

III. Генрих Нёрдлингенский и друзья Божьи

1. Роль Генриха Нёрдлингенского в создании конгрегации Божьих друзей

2. Строение конгрегации Божьих друзей

Часть третья ПОВСЕДНЕВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ ДОМИНИКАНОК

I. Исторические свидетельства

1. Необходимые требования к свидетельствам

2. Жак де Витри

3. Давид Аугсбургский

4. «Определение» Альберта Великого

5. «Сестра Катрай»

6. Прочие свидетельства, «textus»

II. Перформативная практика

1. Промежуточное положение перформативной практики

2. Перформативная практика и современный перформанс

3. Игра

4. Мистический опыт

III. Генрих Сузо: построение автоагиографии

1. Ранние этапы жизни Служителя

2. Имитационная аскеза

3. Реверсивная конструкция (B), Кристина из Синт-Трёйден

4. Выход в мир, странствия

5. Строение автобиографии «Vita»

IV. Театральность перформативной практики

1. Подражание Христу как роль себя

2. Актерская техника

3. Координатное пространство традиции, гиперсемантизация

4. Эгоцентризм опыта

5. Перформативное высказывание, наведенное состояние

6. Предварительный итог: жизнь как текст

V. Мистико-аскетический опыт и литературное произведение

1. Интерпретация мистического опыта

2. Разведение по жанрам

3. Квалификация опыта

4. Типизация (идеализация)

5. Риторическое оформление

6. Текст и опыт

VI. «Откровения» Элсбет фон Ойе: новаторство в традиции

1. Рукопись Rh 159

2. «Распятая возлюбленная распятого Сына»

3. Протометафора

Часть четвертая ПСИХОЛОГИЯ ДОМИНИКАНОК И ДОКТРИНА МАСТЕРОВ

I. Психомифология

1. Интроекция

2. Двухчастная конфигурация

3. Восполнение

4. Реверсивная конструкция (C)

5. Стратегии мистического единения

6. Деформация мифа

7. Заключительная интеграция

II. Проективный механизм

1. Объективация

2. Имяславие (А)

3. Проекция

4. Структура фетиша

5. Дьявол

III. Богословское обоснование опыта

1. Метапсихология

2. Транскрипция опыта

3. Внутренняя атрибутивная аналогия

4. Субсистенция

5. Имяславие (В)

6. Духовные совершенства

7. Unio mystica

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ: «ГОМУНКУЛ»

ФОТОВКЛЕЙКА

ПРИМЕЧАНИЯ

Элизабет Штагель ЖИТИЕ СЕСТЕР ОБИТЕЛИ ТЕСС

ДОПОЛНЕНИЯ

Часть I Письменность доминиканок Южной Германии

Кристина Эбнер МОНАХИНИ ИЗ ЭНГЕЛЬТАЛЯ КНИЖИЦА О НЕПОСИЛЬНОМ БРЕМЕНИ БЛАГОДАТИ

Адельхайд Лангманн ОТКРОВЕНИЯ

Маргарет Эбнер ОТКРОВЕНИЯ

Часть II Письменность бегинок Брабанта и Австрии

Кристина Штоммельнская ПОСЛАНИЕ ПЕТРУ ДАКИЙСКОМУ -VII-

Агнес Бланнбекин ЖИЗНЬ И ОТКРОВЕНИЯ Избранные главы

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА ЭЛИЗАБЕТ ШТАБЕЛЬ

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Источники на русском языке

Литература на русском языке

Источники на иностранных языках

Литература на иностранных языках

Примечания