Максим Николаевич Николаев

Асафетида

Елене

Того же лета псковичи сожгоша 12 жонке вещих

Псковская вторая летопись, год 6919-й

Книга первая

1. Бабушка

— Господи, помилуй.

— О приснопамятной рабе Божией Марии, покоя, тишины, блаженныя памяти ей, Господу помолимся.

— Господи помилуй, — вместе с двумя певцами в церковных одеяниях бубнит Точкин. Затылком я чувствую его теплое дыхание.

Священник отец Алексий простужен. Он дотягивает тропарь и, не выдержав наконец, отворачивается и подносит к лицу белый платок, который словно по волшебству материализовался в сложенных щепотью пальцах.

Раба Божия Мария в своем красном гробу укрыта до подбородка саваном из прозрачно-белой ткани. Перед гробом выстроилось тети Зинино семейство: она сама, дочь с зятем и внучки — Уля и Юля.

Тетя Зина не хотела рассказывать подробностей, но, когда я спросил в лоб, всё же призналась, что похоронщикам пришлось корпеть целый день, чтобы восстановить бабушкино лицо. Раны заштопали бесцветной нитью и замазали слоем покойницкого грима. Черты будто скукожились, и само лицо чуть заметно съехало на один бок. Хотя бабушка при жизни не пользовалась косметикой, губы ей намазали алой помадой. Что под косынкой, точно неизвестно, но, по крайней мере, снаружи не видно, что череп был расколот на две половины.

— Упокой Боже рабы Твоя, и учини я в раи, идеже лицы святых Господи, и праведницы сияют яко светила.

Сколько себя помню, я спал крепко, но в то утро почему-то поднялся в пять, съел кружку отрубей, позавтракал вместе с бабушкой и закрыл за ней дверь. Когда я вернулся на кухню, то увидел в окно, как она ставит две большие корзины в багажник. Перед тем, как сесть в машину, бабушка подняла голову, заметила меня и помахала рукой.

За рулем старой «копейки» была Нина Сергеевна — соседка с первого этажа. Овдовев, она, вместо того чтобы отдать за бесценок старенький семейный автомобиль, накопила с пенсии на курсы вождения. Всю осень они ездили с бабушкой за грибами, а в выходные я часто бывал с ними третьим.

По расписанию у нас было пять пар. Домой я вернулся уже по темноте и с удивлением, переходящим в тревогу, отомкнул дверь ключом: из леса редко возвращались после обеда.

Бабушкин мобильный не отвечал. Через пятнадцать минут я повторил попытку и затем тут же позвонил на номер Нины Сергеевны. Женский голос на двух языках сообщил, что абонент находится вне зоны действия сети. Маленькая стрелка на голубом будильнике в моей спальне подползала к восьми. Я вышел на балкон. Люди еще возвращались с работы: одни пешком, другие на машинах. Из пятиэтажки напротив выскочил на прогулку черный курчавый пес.

— Добрый вечер, — раздалось снизу. Перегнувшись через перила, я увидел Точкина. Сосед стоял на бетонной опалубке перед домом с задранной головой и широко улыбался мне из-под фуражки. — Вам не холодно? — Он поймал мой взгляд и приветливо помахал шваброй. В другой руке у него болталось пустое ведро.

— Нет, — только когда я сказал это, то понял, что успел замерзнуть, пока стоял на балконе. День был теплый не по сезону, но к вечеру погода переменилась. Со стороны детского садика «Золотой ключик» задувал пронзительный ледяной ветер.

— Мария Егоровна с грибов не вернулась еще?

— Нет.

Убирать подъезды Точкин выходил ни свет ни заря, а вставал, конечно, еще раньше, и увидел, наверное, из окна, как они уезжали.

— На телефон не отвечает?

— Нет, — повторил я в третий раз.

Еще через час я набрал «02».

— Какие грибы в ноябре? — Первым делом изумился мужской голос из трубки. Но осень выдалась долгой, дождливой и теплой, и банки с солеными груздями и рыжиками уже не помещались на полках в кладовке.

Чтобы подать заявление об исчезновении человека, мне следует обратиться в ближайшее отделение полиции. Так мне сказал дежурный и добавил, что дело может подождать до утра.

Но медлить все-таки не хотелось.

Когда я уже застегивал куртку в прихожей, в дверь позвонили.

— Искать поедете? — На пороге стоял Точкин и озирался по сторонам.

Я ответил, что ехать мне не на чем, а иду я в полицию — подавать заявление.

— Бесполезно это. До завтрашнего дня в лучшем случае ориентировку на автомобиль разошлют, — отмахнулся он и, чтобы не тратить драгоценное время, предложил помочь с машиной. При мне он выудил из кителя телефон и дозвонился до какого-то Любимова, которого пришлось долго уговаривать, но в конце концов сосед, довольный, сунул мобильник в карман и объявил:

— Транспорт будет.

Часа через полтора во двор вкатился армейский ГАЗ-66 и просигналил два раза. Навстречу нам с Точкиным, выходящим из подъезда, наружу из кабины неловко выбрался мужчина в форме десантника.

— Андрей… Анатольевич, — прибавил он, протягивая ладонь. Рукопожатие было крепким.

На вид Любимов был ровесником Точкина, то есть вряд ли намного старше тридцати, однако торчавший спереди из-под берета ежик темных волос заметно отблескивал серебром. На погонах в свете уличного фонаря тускло сверкали по четыре капитанские звездочки.

К транспорту прилагался поисковый отряд. В крытом кузове на деревянных скамейках сидело человек пятнадцать солдат в таких же, как у капитана, голубых беретах. Под брезентом было темно и сильно трясло. Когда до всех дошло, что дорогу смогу показать только я, меня пересадили в кабину.

С бабушкой и Ниной Сергеевной мы ездили в одно и то же место километрах в пятидесяти от Пскова — глухое и почти не посещаемое городскими. Покойный муж соседки знал о нем, только потому что сам был родом из Спасовщины — деревни неподалеку. Ориентироваться на ночной трассе было нелегко, и я едва успел заметить съезд за крохотной речкой Лочкиной.

Красная «копейка» Нины Сергеевны стояла на обочине дороги в лесу: двери закрыты, внутри — никого. Руководить поисками взялся сам Андрей Анатольевич, ему помогал молодой парень по имени то ли Валерий, то ли Виталий — командир взвода, который Любимов одолжил для поисковой операции у знакомого майора.

Вооруженные армейскими фонариками десантники прочесывали ночной бор и, даже рассеявшись между деревьями, каким-то образом умудрялись кричать «Ау!» в унисон. Мы вдвоем с Точкиным сквозь черничник двинулись к бывшей звероферме. Концентрация грибов в этих развалинах всегда была больше, чем где-либо еще. Ночью здесь так же остро ощущалась концентрация застарелой смерти. Луч фонаря, общего на двоих, выхватывал из черноты ряды узких клеток и деревянные сооружения, одно из которых сейчас показалось мне похожим на миниатюрную лагерную вышку.

Мы бродили вдоль и поперек, аукали до хрипоты и обыскали, наверное, каждый квадратный метр поверхности, но никого и ничего не нашли. По пути назад мне почудился трупный запах. Сперва я списал это на мрачность места и общее свое истерическое состояние, но тут голос подал Точкин:

— Земля воняет.

Скотомогильник. От бабушки и Нины Сергеевны я знал о том, что он — неподалеку от фермы. Когда собирали грибы, мы всегда обходили его стороной.

Десантников было не слышно. Как выбираться отсюда, я не имел ни малейшего понятия. Точкин пытался определить направление по звездам, но у него это не получалось. Запах мертвечины скоро исчез, под ногами теперь чавкало болото.

— Заблудились! — Наконец вынужден был признать сосед и с досадой взмахнул руками, в одной из которых держал фонарь. Раздался тупой удар и звон стекла. Мир вокруг погрузился во мрак. — Теперь еще и без света, — добавил Точкин с горечью в голосе и тут же принялся исправлять положение. С третьей попытки ему удалось влезть на несколько метров на тонкую сосну и разглядеть огоньки вдалеке.

До десантников по лесу мы добрались почти на ощупь, и только луна, кстати выглянувшая из-за облака, уберегла нас от травм. Что больше мне не увидеть бабушку живой, я прочитал на мелькнувшем в луче фонаря лице капитана Любимова. Чувство было такое, как будто в левой части груди у меня кто-то пробил дупло, и в него задувает ледяной ветер.

На следующий день из города Острова приехала тетя Зина. С бабушкой они были как сестры, и какие-то малознакомые даже искренне изумились однажды, обнаружив их неродство. В конце 90-х тетя Зина через свои связи в госорганах помогла бабушке найти работу с жильем в Пскове, и в первый класс я пошел уже в областном центре. Но мое дошкольное детство прошло в Острове в маленькой квартире без удобств. Каждое воскресенье мы ходили к тете Зине, как это называлось, в баню. Ее муж дядя Леша регулярно заезжал в гости: колол дрова, носил ведра воды с колонки. Сами они обитали на Семи Ветрах — новом районе, построенном в чистом поле перед рекой Великой. С нашей Калинина по воскресеньям мы добирались к ним пешком по висячим мостам через тот самый остров, что дал название городу.

До самой ночи тетя Зина перебирала бабушкин гардероб и искала какое-то бордовое платье, в котором бабушка была у нее на юбилее и которое теперь она хотела отдать в похоронное агентство. Платья нигде не было — и тетя Зина выбрала другое, темно-серое. Пока засыпал, я слышал, как она плачет в бабушкиной постели в соседней комнате.

В самую рань в дверь позвонила незнакомая красивая женщина. Она представилась дочерью Нины Сергеевны. Тетя Зина предложила ей чаю, но гостья отказалась и вместо этого принялась расспрашивать меня обо всем, пытаясь хоть как-то уместить в голове случившееся. Пока сидели в гостиной и плакали, я пропустил первую пару. Останки матери дочь забрала с собой в Москву.

Тетя Зина прожила у меня до самых похорон. Юля и Уля, обе уже питерские студентки, приехали вместе с родителями в последний день: с маршрутки — прямо на отпевание.

— Облагодетельствуй, Господи, во благоволении Твоём Сион, и да будут воздвигнуты стены Иерусалима, — тогда примешь благосклонно жертву правды, возношение и всесожжения, тогда возложат на алтарь Твой тельцов, — отец Алексий подсыпает ладана в кадило. В церкви, где и без того душно, становится совсем нечем дышать.

Кончиками пальцев Точкин трогает мое плечо. Я принимаю от него свечу, на которую, чтоб горячий воск не капал на кожу и на пол, нанизан листок белой бумаги. Сосед одет, как всегда, в парадную форму ВС РФ, но здесь, в храме, я впервые наблюдаю его без фуражки: абсолютно голый череп лейтенанта покрывают ожоговые рубцы, такие же как на лице без бровей.

Со стороны алтаря вдруг доносится порыв горячего воздуха. В тесной каменной церкви пахнет гарью. Похоже на начало пожара. Но пара служителей невозмутима, как и остальные присутствующие.

— О приснопамятной рабе Божией Марии, покоя, тишины, блаженныя памяти ей, Господу помолимся.

— Господи помилуй.

— Господи помилуй, — шепчет Точкин, уставивший глаза на иконостас.

Следующим жарким дуновением с бабушкиного тела сдувает саван. Перед тем, как опуститься на пол, он, почти невесомый, зависает на долю секунды над гробом.

Я со своего ракурса замечаю ее ногу в черном чулке:

— Покой, Господи, души усопших раб Твоих. Слава Отцу и Сыну, и Святому Духу. И ныне и присно, и во веки веков… — И больше не вижу ни дьякона, ни священника: источник пения сместился за толстую квадратную колонну. Куда-то делись Юля с Улей, которые только что стояли передо мной и вдвоем усердно крестились, остальные живые тоже исчезли. На пустом полу перед гробом лучи солнца из окна вычерчивают бледно-желтый прямоугольник, разбитый на клетки фигурной решеткой.

Свеча с бумажкой выскальзывает из моих рук и, опускаясь вниз, вертолетиком медленно кружится в воздухе словно в замедленной съемке. На полу храма огонек гаснет в луже растопленного снега с ботинок.

В гробу происходит движение. Усевшись, покойница перекидывает через край сначала одну, потом другую ногу и соскальзывает ступнями на пол.

Выбравшееся наружу существо на голову ниже бабушки ростом, судя по телосложению, — девочка-подросток. То, что я сначала принял за чулок, было коркой обугленной кожи. Не только ноги, но и большая часть тела обезображена огнем. На лице у нее почти не осталось кожного покрова, на черепе — волос, вместо глаз — две круглые черные дырки.

По маленькой церкви заметались какие-то тени. Обернувшись, я вижу на месте стоявшего за моей спиной Точкина голую безобразную старуху. Она хватает меня за плечи. Рванувшись в сторону, я утыкаюсь в рыхлую, как тесто, грудь другой старухи. Ее толстая рука, из которой выпирает обломок кости, свисает плетью. Второй, целой, она хватает меня поперек груди.

Еще одна женщина, с ожогом в половину лица, в это же время приобняла меня, просунула язык между своих гнилых зубов и облизывает мне щеку. Чьи-то пальцы возятся с ширинкой на джинсах. В ноздри бьет омерзительный запах прокисшего шашлыка. Я пытаюсь вырваться силой из толпы холодных женских тел, волдыри лопаются под моими пальцами, и скоро они становятся липкими от гноя.

Девочка-подросток с выгоревшими глазницами, которая перед этим на моих глазах выбралась из бабушкиного гроба, протиснулась ко мне и впилась в рот поцелуем. Зажмурившись от омерзения, я бью кулаком вслепую и слышу короткий вскрик: хоть и на высокой ноте, он звучит почему-то отчетливо по-мужски.

Открыв глаза, я вижу перед собой Точкина. Он, кажется, делал мне искусственное дыхание и теперь растирает ушибленную скулу. Во рту еще стоит солоноватый вкус горелого мяса. Я выворачиваю губы и тру их тыльной стороной ладони.

Из середины круга, образованного полутора десятками озабоченно склоненных голов, сверху на меня глядит бледно-бирюзовое морозное небо. Точкин протягивает руку и помогает мне усесться на паперти, потом отряхивает колени своих форменных брюк. Тети Зинина внучка Юля присаживается ко мне рядом на белую холодную ступеньку и со смущенным выражением на лице легонько приобнимает за плечи.

Пологий холм, на котором стоит церковь Василия на Горке, спускается к детскому парку с аттракционами, деревьями, лотками с попкорном и сладкой ватой, и родителями с детьми, радующимися первому скудному ноябрьскому снежку.

Скрип тяжелой двери заставляет меня и Юлю обернуться. На паперть выходит Алексий с кадилом в руке и с требником подмышкой. Бросив на менятревожный взгляд, святой отец объявляет выскочившей навстречу ему тете Зине, что панихида окончена и можно выносить тело.

2. Девочки

На стол рядом с тетрадью для лекций приземляется слоеный пирожок на гофрированной бумажной тарелке:

— С говядиной и грибами!

Я лезу в сумку за кошельком. Оля протестующе машет руками.

— Вчера был в собесе. Всё, как я говорил: сиротам назначают пенсию, пока учишься на очном. Документы уже подал. Бабушкина подруга мне еще денег оставила, — с этими словами я бодро отсчитываю металлические рубли.

Оля не поддается. Я высыпаю горстку мелочи на ее раскрытую тетрадь. Она тут же сгребает деньги и пересыпает на мою половину.

Когда я дожевываю слойку до начинки, то мне стоит большого труда сдержаться и не вывалить содержимое рта обратно на тарелку. Проглотив тухлую дрянь, я вливаю в пищевод пол пластикового стаканчика обжигающего чая.

Оля заметила выражение у меня на лице:

— Ты чего?

— Понюхай.

— Говядина как говядина, — заключает она после тщательной одорологической экспертизы. — У тебя от стресса, наверное, печень расстроилась, и горечь во рту потому. Да и вид нехороший. Совсем не спишь?

Я молча киваю, отодвигаю от себя тарелку с надкушенным пирожком и тянусь за зубочисткой.

— У меня, когда бабушка умерла, такое же было. Не могла ночью спать. Как свет выключу, паника: непонятно чего, просто боюсь — и всё! А потом на парах глаза слипались.

— У меня так же, — отвечаю я, чтоб не вдаваться в подробности.

— Ты с телевизором попробуй спать. Мне помогало, — советует она, потом молчит и задает вопрос, который, наверное, давно хотела задать.

В лесу? Ночью? На самом деле, ничего толком я там не увидел. Когда навстречу нам с Точкиным выбежал капитан Любимов и заорал, матерясь, что дальше нельзя, метрах в двадцати за его спиной в свете десантных фонариков, лучи которых хаотично сновали по мху, я разглядел какую-то кровавую кашу. Раздался окрик, и фонари потухли.

«Медведь», — еще по дороге назад вынес обвинительное заключение Любимов, но Точкин усомнился в этом. Как сосед поведал позже, в каком-то своем незапамятном прошлом он однажды собирал малину в лесу и так увлекся, что не расслышал хруста ветвей за спиной. С царем леса он встретился лицом к лицу и сделал первое, что пришло в испуге на ум, — протянул зверю ведерко. Медведь сунул в него лапу, взял ровно половину, положил в рот, разжевал с явным наслаждением и потопал восвояси, не причинив человеку вреда.

Судмедэксперт подтвердил, что, хотя неизвестное орудие по оставленным следам и напоминает клыки, раны не могли быть нанесены зверем. На допросе я узнал, что место преступления выглядело так, словно кто-то, выпотрошив двух пожилых женщин, потом еще долго то ли топтался по ним сапогами, то ли катался телом. Немолодая следовательница спросила для протокола, не знаком ли я с Родионовым Романом Михайловичем. О нем до сих пор писали в местных и не только СМИ, а какие-то питерцы даже приезжали снимать документалку.

1981 г. р., приятной внешности, тип лица европейский, темно-русые волосы, на вид 25–30 лет, рост 184 см, телосложением тонок и строен — после садистской расправы над несколькими пенсионерками в лесу в прошлый грибной сезон он сам явился с повинной и был отправлен по решению суда на принудительное лечение.

В день, когда была убита бабушка, Родионов бежал из спецпалаты Псковской областной психиатрической больницы ╧ 1, что в деревне Богданово на Гдовской трассе. Путь почти в сорок километров до леса за рекой Лочкиной он проделал не иначе как на попутке.

Заведующий отделением долго не мог поверить, что его пациент прорвался сквозь охраняемый периметр, и вместе с командой санитаров несколько часов обыскивал территорию больницы. Прежде чем уйти в лес, Роман заглянул в одну из старушечьих палат и устроил там кровавую баню. Когда обнаружили тела и позвонили в полицию, было уже слишком поздно.

— Так его поймали, не знаешь еще?

— Нет, в розыск объявлен.

— Ужасно!

Я поворачиваю голову и смотрю на Леру, которая протискивается на свободное место на третьем ряду. При этом она картинно воздела руки, в одной из которых держит смартфон, а на другой болтается сумочка. На ней новая кофточка блестящего цвета и джинсы в облипку.

Усевшись, она машет мне рукой:

— Ваня, ты как?

— Нормально.

Не расслышав, переспрашивает.

— Нормально, — повторяю я громче, стараясь перекричать гомон поточной аудитории, куда на лекцию по древнерусскому собрались филологи и историки-второкурсники.

Лера уже не слышит меня и о чем-то болтает с Викушей, своей подругой.

К доске спускается доцент Велесов, берет мел и пишет тему лекции: «Глагольные формы древнерусского языка». Он уже готов начать, но тут наверху без стука и с явно излишним шумом отворяется дверь. Вваливается Светка, фамильярно кивает в сторону лектора и, топая, шагает вниз по ступенькам в своих высоких ботинках с заклепками. Русые волосы блестят от растаявшего снега. По дороге она ищет глазами свободное место и находит его только во втором ряду, над нами с Олей.

— Меж Рожества и Крещения прииде царь и великий князь Иван Васильевич с великою опалою в Великой Новгород, — начинает декламировать доцент тем своим тоном, который прекрасно сочетается с его бородой в старообрядческом стиле. На кафедре перед лектором раскрыт пятый том Полного собрание русских летописей, потрепанный за годы педагогических штудий, — и многия нарочитые люди погуби, и множество много людей на правежи побиено бысть, иноческаго и священническаго чина и инокинь, и всех православных християн. К нему прислаша немчина лютого волхва нарицаемого Елисея, и бысть ему любим, в приближении. И положи на царя страхование, и выбеглец от неверных нахождения, и конечне был отвел царя от веры: на русских людей царю возложи свирепство, а к Немцам на любовь преложи. Поне же безбожнии узнали своими гадании, что было им до конца разоренными быти, того ради таковаго злаго еретика и прислаша к нему… — Светка со своего второго ряда звонко роняет металлическую ручку в проход. Велесов нагибается, чтобы подобрать и вернуть ей письменную принадлежность, и в эту секунду становится похож на гигантскую цаплю. Вернувшись к кафедре, он с глубокомысленным выражением на лице дочитывает заключительные слова. — Сицева бысть грозная держава царя Ивана Васильевича.

«Сицева» значит «такова», — шепчет сзади кто-то. Доцент протирает очки мятым платком из кармана и в ожидании, когда все допишут пример для разбора, проходится взглядом по аудитории.

— Андрей Валентинович, а как волхва нарицали? — Уточняет Оля.

— Е-ли-сей, — проговаривает Велесов по слогам. — Он же Элизеус Бомелий. Историки о нем знают, разумеется, — лектор оборачивается к истфаковскому молодняку в правой части аудитории. — Элизеус был известный немецкий авантюрист с репутацией мага. Сообщается, что в Лондоне он вступил в контакт с русским послом в Англии Андреем Григорьевичем Совиным, выведал от него, что московский царь страдает френчугой или, иначе говоря, сифилисом, и передал самодержцу через Совина особую тинктуру. В тот же год немец был вызван ко двору и назначен личным доктором Ивана IV.

— Видела, я тебе скинула? — Шепчет Викуша на третьем ряду.

— Да пипец вообще! — Чему-то преувеличенно негодует Лера. — А кто это Алина, я не поняла?

— Ленка пишет, что бывшая его. А он — что просто одноклассница.

Благодаря Елисееву колдовству у грозного царя закрылись гнойные язвы, но в этот же год случился диковинный поворот в Ливонской войне, которая тянулась уже десять лет. Иван Васильевич отвратил свои взоры от прибалтийских земель и принялся грабить русские города: Тверь, Медынь, Торжок, Выдропужск, Вышний Волочек, Клин были отданы на расправу опричникам. Апофеозом похода стал Новгородский погром. Людей жгли заживо, обливая горючей смесью, жарили в раскаленной муке, детей связывали с матерями и бросали в Волхов — по разным оценкам, число жертв в Новгородской земле составило от пяти до пятнадцати тысяч человек.

Когда от соседей в разоренном Новгороде стало известно, в каком направлении от них выдвинулось грозное войско, Псков замер, объятый ужасом. Летопись сообщает, что только вмешательство святого Микулы по прозвищу «Салос», что по-гречески буквально означает «юродивый», спасло город от гибели.

В день государева явления вдоль главных улиц были расставлены столы с угощеньями. Иван Васильевич был верхом и устал с дороги. Запив кулебяки и расстегаи медом двенадцатилетней выдержки и закусив особой псковской рыбкой снетком, он заметил, что низкое мартовское солнце уже клонится к западу. Успевший казнить наскоро и без изысков людей сорок из местной знати, Иван Грозный, сытый и довольный, отправился почивать.

Следующим утром возле одного из домов к самодержцу выступил странный человек. Человек был совершенно наг, а в руке сжимал кусок сырого мяса, которое неожиданно швырнул царю в лицо и выкрикнул приблизительно такие слова: «На, съешь, ты же питаешься мясом человеческим!» Доверенные людишки нашептали, что перед государем — юродивый Микула и что в Пскове он почитаем не меньше, чем в столице — Василий Блаженный, и, подобно ему, разгуливает по улицам в «божьем наряде» зимою и летом. Милость царя к нищим духом была у всех на слуху: он повелел страже отпустить Микулу и тем же днем покинул город вместе со своими «кромешниками». Псковичи не забыли Микулиного подвига: после смерти он был причислен к лику святых и упокоен в Свято-Троицком соборе в кремле.

Маг Бомелиус пережил Салоса на три года. В 1579 году, обличенный в шпионаже, немчин был подвергнут пыткам, затем жестоко казнен: зажарив на вертеле до состояния полуживого, его бросили «доходить» в темницу. Смерти несчастному пришлось ждать еще два дня. Подозревали, что за волхвом, который наложил на царя свирепство против собственного народа, стоял сам император Максимилиан II: целью его было не допустить распространения греческой веры на исконно немецких землях.

После казни Бомелия к царю вернулась болезнь. Не помогали ни ртутные мази с порошками, ни знахари со знахарками, которых свозили ко двору со всей Руси. Зрение померкло вместе с рассудком, припадки безумия стали регулярны.

Утративший способность ходить, Иван Васильевич перемещался по дворцу на носилках. Последний год царствия был отмечен особенным даже для средневековья злосмердием, что не сразу развеялось после его смерти и еще несколько дней напоминало о новопреставленном государе в кремлевских палатах.

— Есть версия, что Микула был не столько святой, сколько колдун, — справа, из гущи голов истфаковцев, тянет руку очкарик с пушком над верхней губой.

Велесов соглашается, что действительно есть: Джером Гарсей, англичанин, называет его именно так, и это неожиданно с учетом того, что сочинитель знаменитого «Путешествия» прожил на Руси двадцать лет и сумел досконально изучить верования и обычаи «московитов». Характеристику, которую он дает Микуле, можно связать с еще одним, менее известным, свидетельством. Автор его утверждает, что, хоть сам Микула и не практиковал колдовства, заговоренное особым образом мясо было получено им от известного колдуна. Отнюдь не метафора про человечину, пусть и весьма остроумная для той эпохи, но смертельный и неведомый страх, вдруг обуявший самодержца, заставил его бежать из проклятого Пскова.

Колдун проживал за сотню верст от Пскова, во Вреве, ныне исчезнувшем городе. Экспедиция из местных бояр добиралась до кудесника три дня и три ночи и на обратном пути едва опередила надвигающееся на Псков опричное войско.

— А это из какого источника? — Интересуется «историк».

— Из фольклорных записей Сергея Малиновского. Он был наш студент. Не слышали про такого? — Очкарик отрицательно мотает головой. — Он собрал на Псковщине несколько преданий, которые не встречаются в других источниках и интересны тем, что факты в них были частично подтверждены археологами.

Велесов стал рассказывать, что записи передала в институт сестра Малиновского еще в 1920 году, но в одном из текстов, к примеру, детально описано расположение пятнадцати храмов Довмонтова города. В те годы само существование этих церквей ученые ставили под вопрос, и только раскопки послевоенных лет показали правоту описаний Малиновского.

Хотя информация о сокровищах на третьем ярусе Гремячей башни, равно как и в палисаде дома Карамышева на теперешней улице Советской, не подтвердилась, в 1959 г. на территории бывшего Нового Торга в Кутузовском сквере при земляных работах был обнаружен клад, число монет в котором — 6769 — совпало до единицы с тем, что указано в тексте.

Согласно преданию, деньги принадлежали купцу Авдею Прокопьевичу Собакину, жившему в Пскове в XVII веке. В феврале 1650 года из-за резкого роста цен на хлеб в городе начались волнения, и он захоронил часть своего состояния в серебре на Новом Торгу. Когда начались грабежи, в дом к Собакину ворвалась банда мятежных стрельцов. Он пытался защитить имущество и был убит вместе с семьей. После трехмесячной осады царскими войсками Псковское восстание было подавлено, но о серебре купца Собакина уже не ведала ни одна живая душа, и оно пролежало в земле еще три века.

— Так откуда она про аборт узнала? — Снова доносится сзади.

— А ты в Изборске была? Там все всё знают — в нем, кроме крепости, одна улица.

— Отвечать ей будешь?

Викуша молчит. Мнения ее соседок разделяются: одни считают, что ответить надо, другие — что нет. Аудиторию заполняет громкий шепот девчонок. Оля на первом ряду рядом со мной наклоняет голову набок и демонстративно прислушивается к Велесову.

Доцент, который только теперь вспомнил о теме лекции, старается не обращать на шум внимания и сообщает о том, что формы глаголов настоящего времени образовывались в древнерусском языке от основ настоящего времени с помощью личных окончаний. После этого записывает на доске словоформы:

Глаголати — Глаголе — Глаголеши — Глаголет.

Плакати — Плаче — Плачеши — Плачет.

Хотети — Хоче — Хочеши — Хочет.

Девочки перерисовывают буквы с доски. Я зеваю и зажимаю рот рукой. После очередной бессонной ночи кое-как я высидел первую пару, но больше не могу.

— Хочеши мя, Иван? — Женский шепот словно копирует округлый певучий говор лектора.

Я пытаюсь ответить шепоту: «Нет», — но губы как будто слиплись.

— Хочеши мя?

На бедро мне ложится ладонь и без прелюдий скользит выше. Ей довольно быстро удается совладать с молнией на джинсах, и я сам подаюсь навстречу ласкам.

Уже почти на пределе я открываю глаза, гляжу под стол и вижу руку ублажительницы, с черными струпьями и сочащуюся сукровицей, и содрогаюсь от омерзения.

Она понимает, что продолжать бесполезно. Рука сползает вниз и напоследок нежно проводит вдоль по коже коричневым ноготком.

Окончательно проснувшись, я проверяю на ощупь, что ширинка застегнута. Светка сверху за спиной заметила мое движение и хихикает шепотом:

— Ваня! Ну не на лекции!

От ее голоса я вздрогнул, раскусил и не успел заметить, как проглотил зубочистку, которую держал в зубах.

Велесов подозрительно глядит сквозь очки прямо на меня. Оля рядом со мной старательно выводит определение плюсквамперфекта, и, дописав, бросает на меня очередной полный сочувствия взгляд.

3. Покойник

— Бабы — огонь. Расслабься и получай удовольствие, — так посоветовал мне Костя. — Тебе Лерка всё равно не даст. Даже за корову твою. Не любят они бабушкиных внучков, да и девственников — тоже не очень.

Речь шла о подарке, даже скорей сувенире, который я приобрел в магазине игрушек через дорогу. Лера увязалась за родителями в Гамбург на немецкие рождественские каникулы, совпадавшие с нашей зачетной неделей. Я случайно узнал, что она договаривается с преподавателями, и решил вручить корову на последней лекции. Плюшевый символ наступающего через месяц года, когда ему нажимали на живот, запевал детским хором «Happy New Year!»

— Ладно б ты ей айфон четвертый купил. Тогда, может, подумала бы, — Костя докуривает сигарету, стреляет окурком в писсуар у противоположной стены и тянется в пачку за следующей. — Подсказать, кто не откажет?

— Мне это неинтересно.

— Уже всё, что ли? — Я вижу его кулак с вытянутым вниз средним пальцем. — Да по тебе и видать. Одно — покойник!

В его словах есть доля правды. Сам я с трудом могу опознать себя в исхудалом бледном существе, что отражается в туалетном зеркале напротив, но все-таки огрызаюсь в ответ с полным на то основанием:

— Сам ты покойник!

Бывший одногруппникпоправляет галстук. В последний раз в этом галстуке и в этом костюме я видел его в гробу.

— Угощайся, Вань, — он протягивает пачку, из которой перед этим выудил себе третью по счету сигарету.

Я никогда не курил, но из любопытства протянул руку, ощупал сигарету и взял в рот, убедившись, что она настоящая. Чиркнула зажигалка — я склонился к Костиному кулаку. Пламя несколько секунд тщетно облизывало бумагу, пока он, в конце концов, не отпустил кнопку. Когда я тронул кончик, тот был холодным.

Костя повесился в первых числах октября. Стояло бабье лето. Жительница дома на Старом Запсковье спустилась в подвал за картошкой и наткнулась на мужской труп, который висел на трубе еще не включенного отопления. Из полиции известие просочилось в СМИ.

Днем раньше покончила с собой другая студентка Пединститута, второкурсница с физмата, — случилось это в Локнянском районе. Когда выяснилось, что они были парой, местное информагентство сочинило повесть о псковских Ромео и Джульетте. На следующий день анонимный комментатор добавил деталь: во дворе частного дома, где девушка проживала вместе с пьющими родителями, выкопали за баней тело новорожденного младенца.

Костя любил жизнь, играл на гитаре, в КВН, и человеком был равно веселым и находчивым. Посмертной записки не нашли ни при нем, ни в личных вещах, и в самоубийство никто не верил. Из следственного отдела приходили прямо на лекцию. Опрашивали сокурсников и его бывших девушек, две из которых учились в нашей группе.

Последними, кто видел его живым, оказались Лера с Викушей. Костя шагал на занятия к первой паре и, когда уже почти поравнялся со ступенями корпуса, за спиной его остановился автомобиль. Приоткрылась передняя пассажирская дверь. После короткого разговора он сел в машину, которая тронулась в сторону Запсковья.

Ни водителя, ни пассажира на переднем сиденье подружки не рассмотрели, слов беседы не слышали, марку не запомнили и смогли показать только, что автомобиль был черного цвета. С номером возникла путаница: то ли «555», то ли «777» — сошлись лишь на том, что он состоял из трех одинаковых цифр.

— Меня на свадьбе поиграть попросили, — начал рассказывать мне мертвый Костя. — Я вообще в институт шел. Говорю: «У меня даже инструмента с собой нет». А мне в ответ: «Выдадут, не тревожьтесь».

Когда он услышал, что едут в «Усадьбу», то был уверен, что речь — о кафе на Запсковье, но машина за мостом через реку Пскову сразу свернула вглубь старинной малоэтажной застройки, долго петляла по улочкам и высадила пассажиров перед жилым зданием аварийного вида без вывески.

Торжество проходило в подвале. По лабиринту узких ходов с крысами его провели в зал, такой низкий, что рослый музыкант едва не стукался о потолок макушкой. Вместо электричества на столах коптили масляные светильники, а гости были одни старики и старухи, на вид все как беглые каторжники. Молодоженов он поначалу не заприметил, но потом в одном из темных углов мелькнуло белое платье. Новобрачную звали к гостям, но та будто стеснялась или боялась чего-то. Наконец со своего места встала дородная старуха, бывшая за главную, вывела девушку под руку, усадила рядом с собой, плеснула ей вина и бросила на тарелку шмат вареного мяса.

На бледной шее у невесты музыкант мельком заметил тонкое черное колье. Любопытствуя, он привстал, как бы ненароком подошел ближе и тогда рассмотрел через вуаль лицо своей второкурсницы. У ближайшей из старух тихо поинтересовался про жениха и услышал в ответ: «Какой жаних? Нет жаниха у ей». Свадьба закаркала на все лады: «Нет! Нет жаниха! И ребенка у ей отобрали!» Невеста зарыдала. Когда с плеч ее упали волосы, «колье» вдруг оказалось темным следом от веревки на шее.

— Другая ведьма балалайку сует: «Потрынькай!» А я чего? Я на гитаре только. «Горько! Горько!» — Кричат. Таньку ко мне ведут, — с этими словами из пальцев чертыхнувшегося Кости выпрыгнула красно-белая пачка, которую он во время всего рассказа беспокойно вертел в руке. Сигареты веером рассыпались по плитке.

С проклятого торжества музыкант, как был с балалайкой, бросился прочь. Отыскав выход из полутемного зала, он бежал, спотыкаясь, по коридорам за обманчивым светом вдали. Когда совсем запыхался, сел на пол и тут только заметил, что вместо балалайки держит в руках веревку. Поднял глаза и увидел под потолком ржавую трубу. Пахло землей и овощной гнилью.

— «Никарахтерный ты мужик! Абалырил девку и не звонишь!» — Меня ругали. Да я звонил. Она сама трубку не брала. Как только узнал, то ей денег даже на женскую консультацию предлагал. А она: «Еще чего! Сама разберусь!» Вот так и разобралась.

— Странная свадьба-то. В восемь утра.

Костя нервно кивнул.

— Небось, гонорар посулили хороший?

— Да не в гонораре дело!

— Знакомый кто?

Не успел он ответить, как дверь в туалет интеллигентно отворилась. На пороге возник преподаватель естествознания доктор физ-мат наук Фридрих Карлович Эхт.

В конце сентября он сменил на курсе скоропостижно скончавшегося старичка-биолога. С зоофака старичок принес с собой обидную кличку — «Копролит». Лет Копролиту было не меньше сотни, и настоящего его имени никто не помнил. Хотя умер он прямо посреди нашей пары, о случившемся мы узнали только на следующий день: тогда, на лекции, все подумали, что преподаватель, как бывало с ним не раз, просто заснул за столом.

— Здесь не курят, — объявил Фридрих Карлович, просверлил взором пустое место, где только что стоял Костя, и потом посмотрел на меня.

— Здравствуйте, — у меня во рту так и осталась незажженная сигарета. На полу валялась рассыпанная пачка.

Эхт сдержанно кивнул и пошел к писсуару своей хромающей на обе ноги походкой. Странный препод, если не сказать зловещий. Все боялись его, и даже Светка не пропустила, кажется, ни одной лекции по естествознанию, хотя забивала на всё подряд. Когда раздался звук струи о фарфор, то, готов поклясться, чтов туалетном воздухе я различил запах серы.

После «окна» у нас в расписании стоял семинар по православной культуре. Занятия вела Абакумова, в прошлом преподаватель научного коммунизма. Говорили, что свой прежний курс она всегда заканчивала авторской экскурсией в домике «Искры». Нам же предстояла прогулка по псковскому крому с посещением Свято-Троицкого собора.

Оставалось еще минут сорок, но в кафешке на первом этаже девочки оккупировали все сидячие места, и я решил прогуляться. До крома, который на московский манер все называют кремлем, метров сто ходу: надо перейти через Октябрьский проспект, обойти кинотеатр «Октябрь» и спуститься с возвышенности.

На лотках у торгашей стоят и висят сувениры: магнитики, копилки-башенки, платки с русскими узорами, деревянные булавы с шипами — всё китайского производства. Вид на Довмонтов город, точнее его подножие, открывается сразу за кремлевскими воротами. В этом городе не жили — только молились. Пятнадцать наседающих друг на друга крохотных, по габаритам ближе к часовням, церквушек в одно время с внешней стеной и башнями были возведены в XIII веке при правлении в Пскове литовского князя Довмонта, крещенного Тимофеем. В годы Северной войны Петр Великий вместе с доброй половиной псковских храмов велел разобрать Довмонтово благолепие на хознужды: готовились к осаде. Шведам так и не суждено было добраться до возведенных Петром укреплений, но под конец войны из Риги пришел мор. Вдобавок пожар опустошил город.

Оставшееся население император погнал на строительство новой столицы на Неве, из чего можно заключить, что скорее петербуржцы, чем современные псковичи вправе считать Древний Псков вместе с вечевой республикой своей исторической вотчиной. К концу XVIII столетия в некогда крупнейшем после Москвы русском городе едва теплилось триста жилых дворов. В следующем веке Псков заселялся заново.

На территории Довмонтова города храмов больше не строили. И, хотя мысль воспроизвести его в былом виде приходила время от времени в головы псковских реставраторов, ограничились пока что аккуратно оформленными фундаментами и стендом для посетителей.

Возле этого стенда я и повстречал одиноко стоявшую Олю. Увидев меня, она бросилась поправлять мой выбившийся из-под куртки шарф, хоть сама уже успела продрогнуть.

— Ты так и не ешь ничего?

— А что, очень заметно? — Усмехнулся я. Стометровку шагом я одолел с трудом, удары сердца до сих пор отдают в затылок как топор дровосека.

— Заметно, — качает головой Оля. — Хоть отруби купил?

— Купил. Не помогает.

Еще на прошлой неделе я разжился в аптеке упаковкой ржаных отрубей, размочил в воде горстку и кое-как запихал в себя. Дня три я употреблял их и потом перестал: улучшений всё равно не наблюдалось. Даже видом эта хлебная кашица мало напоминала самодельное бабушкино снадобье древесно-желтого цвета, похрустывающее на зубах. Вкус у него был терпкий и такой противный, что для того, чтобы избавиться от послевкусия, мне приходилось чистить зубы. Взявшись разыскать рецепт, я пролистал истрепанную записную книжку с холодильника, но обнаружил лишь записанные дни рождения, адреса и мобильные номера: электронной памяти своего телефона бабушка не доверяла.

— Все-таки к врачу надо! — Упрямо твердит Оля.

А я даже без понятия, где находится наша поликлиника: всю жизнь меня лечила бабушка.

На мощенной булыжниками дорожке мы обгоняем пару пожилых эстонцев. Под деревянным навесом по верху стены гуляют подростки, тоже иностранцы, судя по размашистым жестам и курткам кричащей расцветки.

— С кем будешь Новый год встречать? Один? Приходи ко мне.

Сидеть за праздничным столом с чужим семейством мне хочется еще меньше, чем быть одному:

— Давай лучше ты ко мне.

— Давай! С меня — салаты.

За внутренними крепостными воротами собор Святой Троицы открывается взорам в своем полном величии. Не считая телебашни, в Пскове ничего выше до сих пор не построили. Главный золотой купол можно разглядеть не только из любой точки низкорослого Старого Запсковья, но и на подъезде к городу по Гдовской трассе, километров за двадцать до кремля.

Перед собором стоит экскурсия. У гида нет бороды, но я замечаю краешек рясы, что выглядывает из-под длинного пальто. В звучном баритоне слышны характерные церковные интонации. В группе почти все — женщины. Среди них стоит девочка-подросток с приоткрытым ртом. На голову поверх вязаной зимней шапки у нее натянут капюшон. Бедно одетая старушка цепко держит дурочку за руку.

С экскурсовода девочка переводит глаза на ворону, которая неловко приземлилась на металлический скат собора. Чернота наползает на кремль со стороны Великой. Туча, хоть на дворе декабрь, напоминает грозовую. От ледяного ураганного порыва Оля, и без того крохотная, съеживается еще больше.

Гид рассказал об истории постройки нынешнего здания собора в XVII веке и теперь, повысив голос, перечисляет мертвецов в соборной усыпальнице. Когда он доходит до Николая Блаженного, в миру Микулы Салоса, где-то близко гремит кровля.

Объявляется время для фотографий. Первой из толпы паломниц выплывает ухоженная дама под пятьдесят и становится на песок напротив низкого замурованного оконца в белой стене. Подруга направляет на нее объектив смартфона.

Железо грохочет прямо над головами. Перекрикивая ветер, подруга-фотограф командует улыбнуться. Модель заправляет выбившуюся из-под платка прядку и выставляет вперед ногу в сапожке на острой шпильке. В этот же миг в вышине раздается громоподобный удар, потом свист — и нечто, подобное золотой молнии, проносится по направлению вниз.

Я поднимаю глаза и вижу, что креста на куполе больше нет. У распластанной на песке женщины из спины торчит двухметровая пика с перекладинами по бокам. Как по кровостоку по трещине в сусальном золоте струится багровый ручей.

Вокруг кричат женщины и какой-то мужчина. Старушка закрывает своей дурочке уши руками и прижимает к себе лицом, чтоб не смотрела. Паломницы, кто посмелей, окружают тело, но никто не решается прикоснуться к нему. Две другие, не сговорившись, звонят в «скорую». На песке из-под погибшей расползается большое бурое пятно. В эту секунду Оля запоздало вскрикивает.

4. Парная

На Новый год у нас в группе ничего не планировалось, но вдруг неожиданно девчонки решили собраться на посленовогодних каникулах. Чтобы не тратиться на кафе, договорились посидеть в бане. Нас пригласила Варя. Я был с ней как будто смутно знаком, но на занятиях не встречал ни разу, хоть Лера с Викушей на пару убеждали меня, что она перевелась к нам из другого вуза еще месяц назад, с первого дня не пропустила ни лекции и успела подружиться со всеми.

Наша новая одногруппница оказалась самой маленькой среди девочек, ниже миниатюрной Оли. Из-под цветастого платка на голове у нее не выбивалось ни одного волоска, и о том, блондинка Варвара или брюнетка, оставалось только гадать. Вокруг тонких бедер была обернута и заткнута спереди юбка, сшитая из трех полотнищ разного цвета: в красную клетку, в голубую клетку и черного. Квадратные нашивки с узором на плечах простой русской рубахи напоминали широкие погоны.

Сходство с манекеном, на какие в музеях надевают народные костюмы, завершал грязно-белый холст, которым в несколько слоев было наглухо замотано ее лицо. Варвара почувствовала мой взгляд, хихикнула из-под своей тряпицы и шутливо замахнулась березовым веником, но вдруг смутилась и выбежала вон.

Наша группа сидела в парной за длинным столом на двух скамьях лицами друг к другу. В стенах между бревнами торчал высушенный мох, капли застывшей смолы выступали из щелей в древесине. Пахло сосной.

На праздник в баню я пришел голым — это казалось мне само собой разумеющимся. Но только я один был такой. Оля, Викуша, Анжела, пухленькая Аня — все были разодеты и с прическами из салона. Даже Светка пришла не в коже и железе, как обычно, а в шикарном, хоть и чуточку старомодном платье с блестками: наверно, купила его в каком-то комиссионном.

Лера была в прозрачном платьице из белой вуали. Тугой лифчик сдерживал груди, которые при каждом движении так и норовили выпрыгнуть наружу. Случайно или нарочно, она то и дело касалась под скатертью коленкой моей голой ноги. Оля с другого края обстреливала нас ревнивыми взглядами.

Лера потянулась за чашкой, наложила себе крупно наструганной редьки с медом и принялась уплетать за обе щеки незамысловатый салат вприкуску с хлебом. Ломоть у нее в руке был размером с полбуханки.

— Ты чего не ешь? — Пробубнила она с набитым ртом.

Я хотел привычно ответить, что нет аппетита, но из горла вырвался странный деревянный скрип. Лера непонимающе уставилась на меня.

Дверь в предбанник хлопала не переставая. Варвара составляла на скатерть всё новые яства: огурцы, грибы, квашеную капусту с клюквой, репу под хреном и наконец бочонок соленого снетка, в который Аня тотчас запустила пухлую ладошку и начала одну за другой таскать рыбешек в рот.

Только раз хозяйка устроилась передохнуть на краешек скамьи, но не просидела и минуты, окинула жующих взглядом невидимых под белым полотном глаз, взяла прихватки огненно-красного цвета и пошла доставать из банной печи главное лакомство.

Когда Варвара водрузила противень на стол, девочки заахали от изумления. В птичьей туше с румяной корочкой на вид было никак не меньше трех пудов.

Аня полезла с вилкой, но хозяйка предупредила жестом: горячо! Девочки разлили шампанское. О том, что я не пью спиртного, все знали, и даже не предлагали. Я сначала стеснялся своей наготы, но уже успел забыть об этом и поднялся со скамьи за квасом как ни в чем не бывало. Лера с игривой улыбкой покосилась на мой пах, но тут же ее карие глаза наполнились ужасом. Я сам посмотрел вниз и понял, в чем дело: вместо того, что должно быть, между ног у меня торчал тонкий деревянный сучок, на конце раздвоенный на две веточки.

Лера испустила протяжный вопль, который подхватила Викуша, потом Оля, Светка, пухленькая Аня и остальные, все разом уставившие взоры на мое деревянное естество. Девчоночий крик на одной ноте слился в какой-то неживой механический звук, похожий на пожарную сирену. В это же время помещение стало заполняться дымом. Источником его были угли, которые стоявшая у печи хозяйка зачем-то выгребала лопатой из устья и расшвыривала по полу вокруг.

Светка заметила это и кинулась на нее с кулаками, но Варвара вперед метнула горсть головешек на подол Светкиного вечернего платья с блестками. Ткань занялась. Спасать Светку бросилась Лера с кувшином кваса в руках, но вместо кваса из горла сосуда почему-то вдруг хлынуло постное масло. Столб огня взметнулся до самых потолочных досок. Лерино прозрачное одеяние тоже вспыхнуло. Объятые пламенем, девочки кружились по парной как две балерины и визжали от нечеловеческой боли.

У двери уже трещал огонь. Единственным выходом оставалось окошко под потолком. Рослая Анжела попыталась выбить его бутылкой, но мутное стекло оказалось на поверку бычьим пузырем — пустая бутылка из-под шампанского отпружинила от него и чуть не ударила Анжелу по лбу. Тогда Викуша протянула ей нож.

Подсаживая одна другую, одногруппницы начали карабкаться по полкам вверх. Когда из-за застрявшей в оконце Ани возникла заминка, Анжела снова пришла на помощь и волейбольной подачей в зад отправила ее, перепуганную до смерти, на спасительный воздух.

Один я никуда не спешил, отхлебнул прямо из кувшина кислого кваса и сел обратно на скамью. Поток кислорода из открытого окна сделал свое дело: огонь облизывал уже ножки дубового стола. Возле печки догорали Лера со Светкой, успевшие превратиться в две бесформенные угольно-черные кучи.

В то время как сквозь дым я наблюдал за исчезающими в оконце один за другим девичьими задами, туша на противне зашевелилась и расправила конечности. Я понял, что это не гигантская птица, а женщина. Она засопела и поползла в мою сторону, на ходу опрокидывая посуду на льняную скатерть. Пышные груди раскачивались при движении, сморщенные обгорелые соски на них напоминали две черносливины. Я дождался, пока ведьма приблизится, и с размаху всадил в одну из ее грудей попавшуюся под руку вилку. Когда я вырвал ее обратно, на зубьях остался кусок жирного мяса.

— Ядый мою плоть имать живот вечный, — прошипела она, давясь хохотом, вцепилась пальцами мне в руку с вилкой и мясом на ней и стала пытаться засунуть мне в рот эту частичку себя.

В следующий миг мы уже барахтались на полу. Кожа мертвечихи под моими пальцами похрустывала точь-в-точь как корочка курицы из духовки. Я изловчился и еще раз ткнул ее своим оружием, на этот раз промеж ребер. На голый живот мне закапало топленое сало.

— Мати! Уд не отломи! — Взвизгнула Варвара из дыма.

И тут же между ног у меня хрустнуло. Она замерла. Этой секунды было довольно, чтобы сбросить с себя ведьму и выбраться из-под стола, о который я напоследок крепко приложился затылком.

Во мгле передо мной проявились тонкие руки, покрытые струпьями от ожогов. Я увернулся и бросился к полкам, куда уже подбиралось пламя. За окошком зияла чернота. Наполовину просунув туловище наружу, я вдохнул полные легкие уличного воздуха и внезапно проснулся.

Во рту стояла горечь, а в носу — запах гари. Я машинально ощупал промежность: всё было на месте, и только череп от привидевшегося во сне удара трещал не хуже, чем от настоящего.4:31. 26 декабря. Я посмотрел на экран и положил телефон обратно на тумбочку, но через минуту снова протянул к нему руку. Быстро пролистал ленту «ВКонтакте» и открыл местные новости.

В разделе происшествий писали об очередном изувеченном трупе в лесу. В этот раз погибла пожилая пациентка Хиловской лечебницы, тело ее обнаружили в болоте неподалеку от территории. Некто с псевдонимом Чертовка53 цинично сообщала в комментарии под статьей, что ехать в этот «с позволения сказать, санаторий» и стоило-то разве только за смертью. Кажется, она сама недавно вернулась с лечения.

После шел репортаж о трагедии в кремле, причиной которой эксперты назвали ветер аномальной для зимы двенадцатибалльной силы по шкале Бофорта. Имя единственной жертвы не разглашалось. Сообщали только, что ею стала паломница из Великого Новгорода, мать двоих детей. Крест вошел в левую лопатку и разорвал сердце пополам, смерть наступила мгновенно. Епархия выражала скорбь и вместе с ней надежду на помощь прихожан в восстановлении храма.

В обсуждениях под статьей не было ничего интересного, если не считать краткого исторического исследования от пользователя под ником Профессор. Он цитировал Псковскую третью летопись за 1400 год: «Бысть боуря велика, и с Святыи Троицы крест боуря сломила, и пад на землю и весь разбися». В числе прочих знамений (затмение солнца, луны, «хвостатая звезда», непонятные «два месяца в небе рогами друг другу») событие сулило горожанам череду страшных бедствий, что отметили начало XV века в истории Псковской вечевой республики. К сообщению было прикреплено с десяток отсканированных страниц из Полного собрания русских летописей.

Горелый запах, который я чувствовал во сне, а потом при пробуждении, никуда не делся. Не стерпев, я вылез из-под одеяла и прошелся с инспекцией по обеим комнатам, кухне и прихожей. Пахло везде, но у входа, как мне показалось, сильнее всего. Памятуя о том, как в сентябре заискрил счетчик на лестничной клетке и Точкин заливал его пеной из личного огнетушителя, я решил проверить, всё ли там в порядке.

Наяву я не забыл уже натянуть штаны, вышел в подъезд и посветил телефоном на электрошкаф. В двери напротив осторожно зашевелился замок.

— Не спится? — Приветствуя меня, Точкин тронул фуражку за козырек. Несмотря на ночной час, на нем был оливковый китель и такого же цвета брюки с острыми стрелками.

— Вы запах горелого не чувствуете?

— Никак нет, — лейтенант прикрыл дверь за своей спиной и повел носом с ответственным видом.

Я отмахнулся, что, наверное, приснилось, и уже собрался уйти, но был остановлен вопросом:

— Кошмары мучают?

— Да.

— А какие? — Полюбопытствовал сосед.

— Эротические, — ответил я в расчете на то, что допрос на этом будет окончен.

— Пойдемте чаю выпьем. Травяной будете?

Жилище его с одной комнатой, крохотной кухонькой и прихожей, где вдвоем было не разойтись, зеркально повторяло наше за вычетом задней спальни. Мы давно не встречались, и, рассмотревший меня получше в свете люстры в прихожей, Точкин был поражен моей худобой.

— Нервное истощение, — просто объяснил я.

Он покачал головой, но не сказал ни слова и церемонным жестом пригласил меня в комнату.

Шторы была раскрыты. Сквозь тюль пробивался свет трех дворовых фонарей.

— На диван присаживайтесь, — крикнул Точкин из кухни, хотя иной мебели для сидения в комнате всё равно не было.

Хозяин на секунду забежал в помещение, в одиночку подтащил к дивану-книжке стол-книжку и распахнул одну створку.

Напротив дивана в комнате у Точкина стояла «стенка» доперестроечных времен. Несколько изданий из «Библиотеки всемирной литературы» выстроились шеренгой в книжном отсеке: «Дон Кихот» в двух томах, «Декамерон» Боккаччо и еще с пяток книг. Там же я заметил Библию с золочеными буквами на корешке и «Преступление и наказание» из советской серии «Классики и современники» в мягкой обложке. Остальной объем был занят историческими романами и фантастикой вроде Лавкрафта в кричащих обложках 90-х годов с голыми тетками. Небольшая библиотека была педантично расставлена по цвето-ростовой системе.

В среднем ярусе за стеклом — хрусталь и фарфор. Зеркальный задник умножает вдвое богатство ушедшей эпохи. Николай открыл одну из дверок, достал чайные кружки с нежно-розовыми цветами и две хрустальные розетки.

Он отлучился вновь, вернулся с литровой банкой желто-коричневого повидла и разложил его по розеткам:

— Грушевое! Угощайтесь! — Не успел он сказать это, как тут же опять скрылся из виду.

Слева от окна был красный угол с иконами: Христос Спаситель, «Троица» Рублева в маленьком списке, какие-то святые. С противоположной стены на небожителей глядел взглядом неподвижных глаз молодой мужчина в военной форме. На фотографии на голове у него была такая же фуражка, как у хозяина квартиры, в чертах лица угадывалось семейное сходство. Старший брат или отец, я постеснялся спросить. Сам Николай заметил, что я рассматриваю портрет, но ничего не сказал. Он стоял перед столом и в руках держал тарелку с нарезанным батоном.

Дверь в кладовку, куда можно было попасть из единственной комнаты, была снята вместе с петлями. Внутри был уборочный инвентарь: швабры, веники, круглые и квадратные ведра. На полу лежала груда ветоши, которая на моих глазах вдруг внезапно заворошилась, и наружу полезло что-то темное. Я уже приготовился к очередному кошмару, но выбравшееся на свет существо оказалось живым черным котом.

— Уголек, — представил кота Точкин.

Полуприсядью кот сделал несколько робких шагов по паласу и при этом не отводил от меня взора.

— А это Ворон, — сказал хозяин и легонько ткнул пальцем в предмет на верху «стенки», который я до сих пор принимал за меховую шапку. Чтобы дотянуться до него, Точкину пришлось встать на цыпочки. Разбуженный кот одарил сначала хозяина, потом меня недовольным взглядом желто-зеленых глаз.

Выяснилось, что Ворон с Угольком не родственники, а «как бы друзья». Первого еще котенком Точкин подобрал на работе, то есть в подъезде. Накормил, попоил молоком и устроил у себя дома. Место на шкафу он облюбовал сразу и вниз спускался только в туалет или перекусить. Нрава Ворон был не слишком доброго, и Точкин предупредил, чтоб я не вздумал ни в коем случае пытаться его погладить.

Уголек, такой же черной масти, появился в квартире уже взрослым. Где-то у себя в гаражах его в полумертвом состоянии подобрал Любимов и принес на выхаживание к Точкину.

Точкин получал пенсию по инвалидности и мыл подъезды в нашей и в двух соседних пятиэтажках. Он был первым соседом, с которым мы познакомились, когда переезжали. Бабушка, сколько я помню, стояла в очереди на квартиру по социальной программе, наконец нам дали ее, и прошлым летом мы смогли выехать из малосемейной общаги, где я провел большую часть жизни.

Когда с первой партией вещей мы вошли в подъезд, он как раз отдыхал между первым и вторым этажом, сидя на ступенях рядом с ведром с грязной водой. Увидев нас, сосед поднялся и объявил: «Разрешите представиться, лейтенант Точкин». С широкой улыбкой на лице он пожал мне руку, легонько поклонился бабушке и помог перетаскать кутюли в квартиру. Что его зовут Николай, мы узнали позже — от соседей.

Несмотря на следы от сильных ожогов по всему лицу, вряд ли кто назвал бы внешность лейтенанта отталкивающей. На месте бровей у него были два шрама, но ясные глаза под ними светились добротой.

Бабушка перевела взгляд с парадной офицерской фуражки на швабру, которую наш новый сосед сжимал в руках наподобие винтовки, и не сразу свела концы с концами. Уже потом она пригласила его зайти и терпеливо выслушала рассказ о недавнем явлении Богоматери в часовне Георгия Победоносца при 76-й гвардейской десантно-штурмовой Псковской дивизии и даже умудрилась что-то поддакнуть, но, когда за помощником закрылась дверь, вынесла шепотом беспощадный диагноз: «Дурачок».

То, что первым встреченным нами человеком в новом доме оказался такой божевольный Точкин, она расценила как добрый знак, но всякий раз, когда при встрече в подъезде он ненавязчиво приглашал нас выпить чаю, у нее был уже готов повод для отказа.

— Мята?

Николай принес с кухни чайник, от которого шел душистый аромат.

— А еще ромашка, и душица, и почка сосновая, — перечислил хозяин.

На вкус питье оказалось горьким, хоть я насымпал две ложки сахара с лишком. Доложил еще одну, но горечь только усилилась. Я решил заесть горечь повидлом, но, когда поднес ложку ко рту, в нос шибануло фруктовой гнилью. Хозяин заметил выражение на моем лице.

— Невкусно?

Я сказал про нарушение аппетита на нервной почве, и тут Точкин вспомнил, с чего начался наш разговор.

На его вопрос я ответил, что в эротических кошмарах мне являются, как и следовало того ожидать, женщины: пожилые — все, кроме одной или, возможно, двух — и обгорелые — по всем признакам, жертвы пожара. Несмотря на состояние, несовместимое с жизнью, они ведут себя как живые. Вроде братской могилы на выгуле, сказал я, а точнее сестринской. Сколько их точно, я не считал, но, когда Точкин спросил об этом, то прикинул, что никак не меньше десяти, а может, и больше.

— Они что-то говорят вам?

— Иногда. Но я толком не могу разобрать, что. Язык не наш: старославянский или древнерусский.

Точкин задумчиво покачал головой.

— Каждую ночь?

— И днем тоже, — сказал я. — Это психическое. У меня на отпевании случилось в первый раз, когда я в обморок упал.

— Да-да, помню. Мне тогда как раз что-то такое и подумалось. Отчитать вас надо, — добавил он совершенно серьезно. — При советах еще отец Павел был, так к нему даже из других городов приезжали. В Печорах потом батюшка Сергий отчитывал, Царство ему Небесное. А сейчас даже не знаю, к кому и обратиться, — предложение звучало, мягко говоря, неожиданно. — Даже если неверующий, не повредит, — поспешил уверить меня Точкин и, только когда выяснил, что вдобавок к тому, что неверующий, я еще и некрещеный, отказался от своей затеи.

В это время подъезд начал оживать. Сверху протопал кто-то на раннюю смену в тяжелых ботинках и, не придержав, громко ударил железной дверью. За окном раздавались голоса. После искренних уговоров посидеть еще Точкин все-таки вынужден был проводить меня до порога.

То ли особый травяной сбор был тому причиной, то ли беседа, рассеявшая тревогу вместе с одиночеством, но, стоило мне только рухнуть на диван в своей комнате, как я сразу погрузился в крепкий сон без сновидений.

5. Целитель

— Вас бабушка растила? — Осторожно интересуется у меня Точкин. — А родители?

— Утонули. В Острове еще, — отвечаю я.

В Псков мы переехали, когда мне было шесть лет, а дошкольное детство я провел в городе Острове. Жили на старенькой улице Калинина, в квартире с печным отоплением без воды и канализации. Неподалеку от дома была река и остров на ней, в честь которого и назвали когда-то нынешний райцентр. На острове в средние века стояла крепость, отметившаяся во всех северных войнах, теперь — церковь, пара частных домиков и пляж. Река Великая там заметно уже и мельче, чем в Пскове, но глубины оказалось достаточно. Впервые после моего рождения мама с папой выбрались отдохнуть вдвоем, а меня поручили бабушке — как оказалось, на всю оставшуюся жизнь.

— Соболезную.

— Да бывает, — я откидываюсь на спинку «икарусного» сиденья.

Осиротеть мне было суждено в трехмесячном возрасте, а в наследство от родителей не причиталось даже могилы: тела не обнаружили, хоть военные водолазы пролазили всё русло.

Точкин отворачивает лицо к окну. Вдоль шоссе в бесконечной канаве чернеет вода. Между стволами деревьев поблескивают мертвые топкие лужи. Наша остановка — деревня Болоты, последняя перед Порховом, хотя собственно болоты начались едва ли не сразу за Псковом.

Точкин не подвел, нашел решение и вместо священника повез меня к народному целителю. Ипполит Иванович — так записано у Точкина на бумажке — ведет практику еще со времен перестройки, принимает в глуши, не дает объявлений, но пользует немалую клиентуру. Николаю рассказывал о нем Андрей Любимов: какого-то майора-танкиста этот знахарь, единственный, сумел намертво закодировать от пьянства, а самого комдива, если верить слухами, которые курсировали по дивизии, излечил от мужской слабости.

Поездка до места заняла полтора часа. Болоты оказались ничем не примечательной деревенькой из десятка домов вдоль трассы. На остановке вместе с нами выходит пара лет под тридцать бомжеватого вида. Конечный пункт назначения у них совпадает с нашим. Мы идем следом за ними через луг по размокшей грунтовке. Жена тараторит без умолку. Муж сосредоточенно месит ботинками грязь и только раз оборачивается, чтобы тихо бросить спутнице несколько слов. На широком плече у него подпрыгивает в такт ходьбе трехцветная спортивная сумка.

— Устали? Давайте передохнем. Всё равно автобус обратный нескоро, — забеспокоился Точкин, когдаво второй раз я тяжело оступился. Колени у меня сгибались со слышимым скрипом, да и всё тело словно задеревенело. Согнуться и перевязать напитавшиеся влагой шнурки стоило такого труда, что я почти готов был просить о помощи.

Порыв ветра с трассы донес голоса болотских собак.

— Собака лает — ветер носит, — тут же неясно к чему сообщил Николай.

Мне осталось вежливо согласиться. Он стоял в шаге от меня и не спускал глаз с черной птицы, невысоко парящей над пожухлой травой.

В ответ на попытку взять меня под руку я запротестовал. Остаток дороги шли еле-еле, всё дальше отрываясь от наших попутчиков.

Яма на въезде в центральную усадьбу засыпана щебенкой. Ближней к дороге стоит контора — подпаленное с одного угла здание в полтора этажа, напротив нее — похожий на сарай сельский клуб, окна в котором скрупулезно выбиты до последнего, включая слуховое в крыше. Отдельная дорога ведет к вытянутому зданию, вроде барака или конюшни.

Население жилых двухэтажек, которые образуют общий двор, и в лучшие годы едва ли насчитывало сотню душ. Теперь дым из труб — единственный признак жизни, и летом усадьба наверняка сошла бы за призрак. Двор разделен надвое секцией дровяных сараев. Хотя в сельской местности бывать прежде мне не случалось, панорама почему-то кажется до боли знакомой.

Перед домом целителя припаркован УАЗ-469 «Козел» цвета хаки — единственный на поселение автомобиль. Скамья у подъезда, очень давно не крашенная, блестит от недавнего дождя. Точкин достает припасенный в кармане экземпляр рекламной газеты «Здоровье в дом», шумно отрывает лист, комкает и протирает лужу. Меня он приглашает присесть, а сам, не найдя рядом урны, направляется со своей промокашкой к мусорке в центре двора.

Навстречу ему из-за сараев, резвясь и напрыгивая на бегу друг на дружку, вываливается пара молодых псов — судя по внешности, родные братья: оба без ошейников, через шкуру проступают ребра. Добежав до контейнера такой же, как они сами, коричнево-ржавой масти, псы по очереди на задних лапах заглядывают внутрь, и, не обнаружив съестного, уносятся прочь.

К тому времени, как из подъезда появляется опередившая нас парочка, меня уже начинает знобить от холода. Я уступаю Николаю место и тяну на себяподъездную дверь со стеклом, продырявленным камнем. Несмотря на сквозняк, на лестнице воняет деревенской уборной.

— Ипполит Иванович? — стучусь я, поднявшись на второй этаж.

— Архип Иванович, — исправляет хозяин с нажимом.

Я извиняюсь за Любимова, который перепутал имя.

Его квартира без удобств с первого взгляда напоминает нашу островскую: прихожая, туалет, кухня и две крохотные комнатенки. Все двери закрыты, кроме одной, что ведет в приемную.

Пыльные жалюзи в комнате опущены. Тускло светит люстра с тремя хрустальными плафонами-шариками, между которыми сплел паутину скончавшийся, наверное, еще по осени паучок.

— Одрец возьми, — командует целитель.

Я не сразу соображаю, что он имеет в виду, но потом беру табуретку и приставляю к конторскому столу, за которым хозяин сидит в кресле, обитом пурпурным бархатом. Он одет в брюки и вязаную жилетку на пуговицах поверх полосатой рубахи.

Стены помещения выкрашены в невыразительный белый цвет. Почти половину пространства занимает самодельный шкаф с фасадом из строганной доски.

Подоконник и две полки на стенах заставлены иконами. Лампадку перед киотом Богоматери потушили немногим раньше моего прихода, и комната до сих пор окутана сизым дымком. Но даже сквозь благовоние ладана пробивается тот же, что и на лестнице, туалетный дух.

Лет колдуну около семидесяти. У него узкое лицо с глубокими глазными впадинами и хищным носом крючком, сам он худой как скелет. Посередине седой головы, будто циркулем, отмерена лысина в форме идеального круга.

Я присел на краешек одреца и рассказал ему сначала про гибель бабушки, потом про кошмары, которые начались с отпевания в церкви Василия на Горке.

— А в яви мертвяков видишь? — Сразу попал в точку он.

Мое признание впервые услышал живой человек:

— Вижу.

Конечно, Костя был не первым и не единственным. Явления начались еще в первых числах декабря: бородатые мужики в зипунах и в старинных меховых шапках, женщины в крестьянских шубах из овчины мехом внутрь, солдаты в форме разных эпох — я почти каждый день встречал их на улицах. Были не только русские. Однажды на площади перед институтом я увидел, кажется, поляка в долгополом красном жупане пехотинца времен Стефана Батория. Его грудь покрывал железный нагрудник, в форменной меховой шапке торчало ястребиное перо.

Со мной была Оля, я легонько толкнул ее в бок. Она посмотрела на то место, куда я указывал, и с непониманием снова обернулась ко мне. Я тогда еще не понимал, что со мной происходит, но счел лучшим промолчать. Поляк постоял немного на площади и мимо памятника Ленину пошел в сторону кремля.

Дома вечером того же дня я разглядел через кухонное окно на детской площадке мужичка, по виду трезвого, но наружностью лишь немного опрятней бомжа. Когда наши глаза встретились через стекло, он сидя кивнул мне. Ничего мистического в этом вроде не было, однако, когда перед сном я подошел занавесить шторы, он все еще одиноко сидел на скамье. Там же я встретил его и следующим утром, выходя в институт. Он приветствовал меня почти беззвучным «добрым утром»: слов я не расслышал, но прочитал по губам.

Утренний обмен любезностям скоро вошел в привычку. Меня подмывало завести разговор с кем-нибудь из соседей и попытать сведений о нем, и только опасение оказаться на должности зама дворового сумасшедшего заставило меня отказаться от этой затеи.

Уже на зачетной неделе, после Кости, в фойе мне повстречалась Мальковская, преподаватель философии. О том, что женщина-доцент умерла еще весной, я вспомнил после зачета по современному русскому, когда увидел ее снова, на этот раз в «аквариуме» на первом этаже. Томно развалившись на пластиковом стуле, старушка прихлебывала эспрессо из крохотной кружечки. По проходам с обеих сторон сновали младшекурсники, которые по какому-то наитию избегали занимать второй столик в центральном ряду.

Позади Мальковской, у окна, пили кофе с булочками Оля с Ирой и Анжелой. Когда я помахал им снаружи через стекло, Мальковская за столиком вместе с ними махнула мне рукой в ответ. От запаха пищи меня мутило. Я постоял еще немного снаружи, не стал заходить в кафе и пошел прочь.

В последний раз по-человечески я ел на бабушкиных поминках, а на следующий день уже не смог запихать в себя ни куска. Мой истощенный вид говорил за себя. Архип Иванович даже не уточнил про аппетит, покопался у себя в столе и сунул мне под нос сжатую в кулаке склянку:

— Что чуешь?

Ответить я постеснялся. Когда он показал баночку, то оказалось, что в ней мед.

Узнав о моем круглом сиротстве, знахарь спросил с ударением на предпоследний слог:

— Бабка псковская?

— Не коренная горожанка.

— Коренных с войны не осталось, — отрезал он, поднялся от стола и подошел к шкафу.

Среди составленных вразнобой сосудов на полке он выбрал простую пол-литровую банку с прозрачной жидкостью, открутил крышку и вдруг без предупреждения схватил меня за запястье своими длинными шишковатыми пальцами и плеснул содержимого на тыльную сторону ладони. В банке была какая-то кислота. Зажгло так, что я не смог удержать крика.

— Худо зело, — прокряхтел он, снова устраиваясь в кресле. Ожог на моей руке покрылся волдырями как от крапивы.

Самодеятельность с дешевым реквизитом, книжным говором, а теперь еще и членовредительством выглядела чересчур безыскусно даже для колхоза. Если бы не тысяча, которую пришлось отдать вперед за прием, то прямо сейчас я встал бы с неудобной табуретки и пошел вон.

— В церкве той псковичи сжегши дюжину женок вещих, — подал голос Архип Иванович, словно угадавший мои мысли. — Верно, тебе они и являются.

Я вынужден был признать, что с числом он, кажется, не ошибся.

Колдун поведал о том, что казнь свершилась в 1411 году от рождества Христова или 6919-м от сотворения мира, тому назад шесть веков. Казнили колдуний по обету для избавления от мора, как по тому же обету чуть не каждый год возводили в русских городах церкви, пока ученые не изобрели вакцины с антибиотиками.

В то лето на Радуницу сам Христос Спаситель явился инокиням Иоанно-Предтеченского монастыря и, угрожая мором моров, велел собрать по Пскову всех колдуний и ворожей и сжечь в православном храме. Его наказ был исполнен в церкви Василия на Горке, бывшей тогда деревянной. Спустя два года на пепелище построили новый храм, не из дерева, а из белого камня, чтобы тот надежно охранял новые поколения псковичей от нечестивых останков.

Что произошло, точно неизвестно, но непокойницы как-то пробили священный фундамент. Если бы на груди у меня был крест, то они бы не посмели приблизиться ко мне, но креста не было, и так я стал их жертвой. Души у вещих женок чернее омрака. Свальщины с ними, коли такая случится, мне не пережить.

Я готов был поклясться, что за этой историей последует предложение купить какой-нибудь ценный оберег тысяч за десять рублей, но знахарю удалось снова меня удивить.

— До завтра у меня останься, — больше приказал, чем предложил он.

Как выяснилось, для успешного экзорцизма надо мной следует целую ночь читать какие-то тайные молитвы.

Я бросил взгляд на жалюзи, через щели в которых просвечивала небесная серость, и ответил первое пришедшее на ум:

— Не могу. Я со знакомым приехал.

— С каким? — Непонятно отчего разгорелся он любопытством.

Я объяснил, что речь о моем соседе по фамилии Точкин — офицере дивизии в отставке.

Тут и настал черед оберега. На коленях целитель долго рылся в одной из глухих полок, содержимое которой было закрыто его спиной, пока не извлек на свет обыкновенную церковную ладанку с ликом Богородицы. Вместо цепочки сквозь ушко была продета толстая нить.

Денег, помявшись, он больше не просит, чем изумляет меня еще сильнее. Правда, мне приходится дать обещание, что в самые ближайшие дни я приеду к нему на «ночной стационар»: ладанка, объяснил целитель, изгонит только симптомы, да и те — на короткий срок.

На улице я показываю Точкину образок. Он одобрительно кивает. Об убийстве дюжины ведьм в Пскове Николай знал из книжки этнографа Максимова и, хотя ученый излагал несколько иную версию, это парадоксально убедило его в правоте колдуна. Ощутив лопатками колючий взгляд, я оборачиваюсь и поднимаю голову: чародей наблюдает за нами сквозь просвет между створками жалюзи.

Обратный путь предстоит с той же парочкой. Мы застаем их на остановке. Железный знак с расписанием пригодился в хозяйстве кому-то из местных: торчащая вверх труба с остатком крепежа напоминает древко без флага. Когда придет следующий автобус, неизвестно.

От скуки я прислушиваюсь к разговору попутчиков. Оказывается, благодаря Архипову колдовству, они скоро собираются стать родителями. Но только мужчину терзает мрачное предчувствие. Он вспоминает какую-то Светку, которая тоже не могла иметь детей и ездила в «Красную Русь» за этим же делом. Младенец у нее умер. Медики записали в заключении «СВДС»: синдром внезапной детской смерти. Похоронили трехмесячным, до крещения малыш не дожил нескольких дней.

Супруга взрывается:

— Не каркай! — И смотрит на сумку в руке мужа со странной нежностью во взгляде.

Скоро они уже мирно корректируют новогодние планы: к свекрови не едут — пусть приезжает сама; к Серому на свидание — тоже: успеют, ему три года сидеть; кроме Нового года и Рождества — ни капли спиртного в рот, включая пиво. Как будто услыхавшее об этом со своих небес, приветливое румяное солнце выползает из-за туч.

Задремавший по военной привычке на своих двоих, Точкин вздрагивает от внезапного лая, оступается, охает и чуть не падает в грязь. Появившиеся неизвестно откуда двое рыжих с колхозной помойки нападают на главу семейства, а точнее, на его спортивную сумку.

Обеими руками тот прижимает ношу к груди и пару раз с матами пинает воздух ботинком. Испугавшись такого отпора, псы разворачиваются, бегут вдоль обочины мимо деревни и скоро исчезают за горизонтом.

К остановке подъезжает автобус. В салоне почти пусто: после обеда в Псков уже никто не едет. Лимонного цвета светило опять залегло за тучи, и пейзаж за окном окрасился в темно-серый, обычный для псковского декабря, тон. После свежего воздуха под мерное покачивание автобуса меня моментально сморило.

Из-под сиденья спереди тут же выглянул обугленный череп. Я вскрикнул и проснулся. Все голоса в салоне стихли. С десяток пассажиров таращилось на меня.

— Наркоман точно. Глянь, тощий какой, — прошептала сзади старушка.

— У них глаза не такие, — возразили ей.

Надевать амулет было предписано на ночь, но я снова поддался уговорам Точкина.

Вид перед глазами стало заволакивать зеленоватым туманом, и я решил, что опять засыпаю. Попробовал шевельнуться, но тело будто разбило параличом, и даже шею не удалось повернуть ни на градус. Когда я понял, что не дышу, то запаниковал по-настоящему.

Туман становился гуще. Я пытался позвать подмогу, но выдавил из горла только еле слышный скрип.

— Иван, вы спите? — Из зелени перед моими глазами выплыл бдительный лик. — Иван! — Позвал Точкин громче и потряс меня. Голова моя двигалась вместе с плечами, шея не гнулась, как у скульптуры или окоченевшего трупа. — Иван!

Кто-то крикнул водителю, чтоб тот тормозил. Стремительный бег деревьев за стеклом перешел в ленивую трусцу, потом остановился.

— Оцнитесь! Оцнитесь! — Вопил Николай. От волнения у него появился странный цокающий говор. Он лупил меня по щекам, пока не пришла очередь нашатыря из аптечки водителя и наконец искусственной вентиляции легких «рот-в-рот». Я уже ничего не видел, но чувствовал эти реаниматорские поцелуи то с табачным, то с чесночным, то с перегарным духом — откачивать меня пытались почему-то только мужчины.

Я уже успел мысленно попрощаться с жизнью, но вдруг ощутил, как под воротник мне скользнула теплая рука. Лопнула нить амулета. Из горла, словно чужого, вырвался оглушительный хрип, и тут же через все телесные поры мое нутро начало наполняться кислородом.

Кроме двоих с остановки, вокруг столпились все до единого пассажиры. Шофер, крупный мужчина с залихватски-кудрявой, но при этом совершенно седой шевелюрой, одной ладонью вцепился в поручень, другую держал на сердце.

— В больницу надо, — постановил чей-то женский голос.

Николай деловито подтвердил:

— Разумеется.

Понемногу все успокоились, шофер дососал валидол, и «Икарус» тронулся. Точкин стал рассматривать сорванный у меня с шеи магический предмет. Когда он поддел ногтем полоску прозрачного скотча и распахнул створки ладанки, у меня снова сперло дыхание — на этот раз от удушающей вони. Начинкой амулета оказалосьжелтоватое вещество, по консистенции вроде смолы или воска. В массе были кусочки неизвестного черного материала и кучерявые волоски, состриженные в лучшем случае из подмышек.

Николай закрыл ладанку обратно. Не переставая морщиться, он извлек из шинели бесплатную газету, которой протирал скамейку в колхозной усадьбе, оторвал от нее новый клок, завернул амулет и спрятал сверток в карман. Это не помогло: луково-чесночная вонь с примесью пряной гнили сопровождала нас всю дорогу до Пскова. Соседи открыли окно и тут же закрыли, напустив холода, но нисколько не проветрив. Через проход от нас надолго завязался спор, из которого стало ясно, что подобного вещества никому из присутствующих раньше нюхать не приходилось.

Уцелевшую часть «Здоровья в дом» Точкин машинально сунул в сетку на спинке сиденья перед собой. Словно сама собой, эта газета появлялась в почтовых ящиках нашего подъезда с никому не интересной периодичностью. В ней печатали рекламу БАДов, рецепты народной медицины, заговоры, биоритмы, гороскопы и прочую лженауку.

«Целебное удовольствие». Так называлась статья, которую от нечего делать я принялся изучать глазами, вытянув вперед шею в автобусном кресле. Статья была про секс, который, как убеждал читателя автор, неспроста называют «любовным таинством».

«Арии, наши общие с индусами предки, верили, что сексуальная энергия имеет божественное происхождение. До наших дней в Индии сохранился культ священных лингамов, статуй в виде фаллоса, которым верующие приписывают различные мистические свойства. Наши сегодняшние обелиски и сте- (на этом месте текст прерывался сгибом, я достал из сетки и развернул газету) лы также имеют фаллическое происхождение. Подобия лингамов рубили и древние русы. Такая статуя носила название «гоило», происходящее от старинного глагола «гоить», значение которого — «давать», «дарить жизнь», но еще «излечивать», «исцелять».

Мужской половой член наши предки называли «уд». От этого корня происходит современное слово «удовольствие». В древности «удовольствием» назывался оргазм, и только со временем так стали обозначать любое приятное ощущение. Согласно религии древних русов во время «удовольствия», то есть семяизвержения, открывается граница между мирами, для того чтобы душа будущего ребенка из потусторонней нави могла перейти в телесный мир, называемый явью. Задолго до принятия христианства славяне верили, что человек начинает свою земную жизнь с момента зачатия и наказывали за аборт как за убийство сородича — крупным денежным штрафом».

Под статьей стояла подпись, похожая на псевдоним,

— «проф. Ф. К. Правдин».

— Про границу между мирами прочли? — вдруг спросил Николай.

Я не придумал, как получше сострить, и просто угукнул в ответ.

Пока доехали до Пскова, я еще дважды засыпал и просыпался с криком. Снаружи совсем стемнело. Автобус распахнул двери на платформе для пригородных рейсов. Мы выбрались не спеша, пропустив вперед всех, кроме столетней старушки с тросточкой, которой Точкин, успевший забежать вперед, помог слезть на перрон со ступеней.

Вокзал, даже если он расположен в центре, это всегда окраина. Неподалеку от посадочных платформ о политике спорят таксисты-бомбилы, и о чем-то личном — торговец фруктами и торговка пирожками с алюминиевым, как в школьной столовке, лотком. Цыганка торгует с рук «золотом».

Городской транспорт на автовокзал не ходит — нам нужно идти к железнодорожному. Два вокзала разделяет парк с тусклыми винтажными фонариками. Когда мы миновали его и оказались перед «царской» часовней, Точкин мелко перекрестился. Вытянутая вверх постройка стаким же непропорциональным куполком не так давно появилась перед зданием ж/д вокзала в память об императоре Николае II, который 2 марта 1917 года по старому стилю подписал отречение от престола на Псковской станции.

В отличие от часовни пивная на остановке возникла здесь, вероятно, одновременно с самой остановкой, то есть в незапамятные советские времена. С тех лет, видно, пьянствовала в ней и публика, которая сейчас вывалилась на перекур. Один из бородатых курильщиков шагнул ко мне и по-свойски, без преамбулы, попросил денег. Я молча отвернулся и заметил на остановке солдата в форме Великой отечественной. Он сидел на вещмешке и читал пожелтевший газетный листок. Внезапно один из пьяных подошел к нему и что-то спросил. Солдат ответил и, продолжая говорить, поднял глаза на перрон, который выглядывал из-за старинного здания вокзала. Что было дальше, я не видел: к остановке подъехал наш семнадцатый номер.

По дороге до Завеличья Николай то и дело справлялся о моем самочувствии и в последний раз предложил сопроводить меня до больницы уже в подъезде, когда я остановился у ящика вытащить почту. Услышав от меня в ответ очередной, примерно десятый по счету, вежливый отказ, он тяжело вздохнул и пошагал к себе.

Вместе с квитанциями на квартплату в ящике лежал казенный конверт. Сразу в прихожей я распечатал его. Письмо сообщало о том, что мое заявление на пенсию по утрате кормильца получило отказ по причине несоответствия сведений, предоставленных гражданином, то есть мной.

Я поразмыслил немного и набрал тетю Зину.

— Перед тем, как в собес идти, надо было мне позвонить, — первым делом упрекнула она. — У тебя в свидетельстве о рождении ошибка: дата правильная указана, а место — нет.

— Почему?

— Специально так сделано.

— А правильное какое? — Спросил я.

— «Красная Русь» правильное.

— «Красная Русь»? — Переспросил я. Мне не хотелось говорить о сегодняшней поездке.

— Колхоз такой был, от Порхова недалеко.

— А мои родители?

— Мать погибла.

— А отец, инженер на «Векторе»? Или это тоже неправда?

— Неправда, — подтвердила тетя Зина. — Не был он инженером. Попович ты, Ваня, вот кто. Отец твой в «Красной Руси» церковь строил, служить потом в ней собирался. Его Георгием звали, мать твою — Татьяной, а фамилия твоя настоящая — Филаретов.

— Потом в Остров переехали?

— Ты переехал. С Машей. Бабушкой то есть. Не родной ты ей, — выдала она, помолчав. — Давно надо было сказать. Родители твои соседями ее были. Дверь в дверь. Она слышит раз, младенец у них надрывается: не как обычно, а как будто случилось что. Без стука вошла и видит в прихожей: поп заслонку печную отворил и ребеночка, тебя то есть, в печку пытается запихнуть. Ты, бедненький, ручками цепляешься, голосишь, а он тебя кочергой по ручкам — чтоб не цеплялся, значит. Маша ему кричит: «Ты что же, батюшка, с сыном творишь!» А он ей: «Не сын он мне, сжечь его надо». В молодости-то Маша крепкая баба была, кочергу у него выдернула из рук да по вершку приложила. Сильно. Испугалась, что насмерть, да послушала: дышит — видать, грива спасла. Татьяну пошла по квартире звать. Подозревала, что он и с ней что-то сделал, а оказалось, что она сама с собой сделала: глядь в уборную — в петле висит. Живая еще была, да не успели спасти.

Когда поздним вечером подруга с незнакомым младенцем на руках появилась у них на пороге квартиры в Острове, тетя Зина вместе с дядей Лешей стали уговаривать ее отнести ребенка в милицию, но бабушка ни за что не соглашалась, и в конце концов подбила тетю Зину на авантюру с опекунством. Та уже была начальницей в островском ЗАГСе и оформила бабушке документы на чужого внука, а дядя Леша по своему милицейскому ведомству уладил дела с пропиской. В Острове бабушка устроилась на конденсаторный завод «Вектор», но, пока не получили жилье, мы гостевали у них почти полгода.

Из дальнейшего рассказа я узнал, что Георгий в «Красной Руси» был арестован. Его признали виновным в убийстве родного сына, но вместо тюрьмы направили на принудительное лечение.

— Куда?

— В Богданово. Куда ж еще?

— А он жив?

— Не слыхала, чтоб умирал, но и, что живой, не слышала. Вряд ли. Двадцать лет прошло. Никак, познакомиться хочешь?

— Нет, конечно.

Процесс Филаретова тянулся год с лишним: обвинению не хватало улик, и, в первую очередь, тела малолетней жертвы. Священник отрицал вину и без конца повторял, что не знает, где сын. То же самое отвечала и бабушка, когда ее допрашивали вместе с полусотней свидетелей из «Красной Руси». На допрос ее вызывали уже из Острова, но колхозники, кто мог, в те перестроечные годы разъезжались по городам, и у милиции не вызвал подозрений ее спешный переезд.

— Не думала, что всплывет это когда. А вот как вышло, — не меняя интонации, тетя Зина громко всхлипнула. — Ты не волнуйся, главное. Учись. Проживем. В гости на каникулах обязательно приезжай. Юля будет.

Я обещаю подумать и прощаюсь.

Бабушка говорила, что альбом, где были фотографии отца и матери, затерялся еще при нашем островском житье — теперь я понимаю, что его попросту никогда не существовало. Но есть еще один. Я достаю его из шкафа и сразу нахожу нужный снимок.

На заднем плане — стена знакомого сельского клуба, стекла в котором пока еще целы, в окне — силуэты людей. Наверное, какой-то сельский праздник. Из-за угла здания выглядывает жилая деревянная двухэтажка и участок двора с сараями. Перед окном клуба на лавочке сидит бабушка, совсем молодая, и обнимает крупного курчавого пса.

Похожий на черного терьера пес пришел в колхоз неизвестно откуда: сначала бабушка подкармливала его, потом приютила. Хоть деревенское суеверие запрещает фотографировать животных, он был на многих снимках в альбоме и, больше того, удостоился отдельного портрета на фоне пшеничного поля. Кто был фотограф, я не знаю: при жизни бабушки ни разу не подумал спросить об этом.

После черно-белых деревенских фотографий начинаются цветные городские. Я плачу и продолжаю листать альбом. Мы втроем с бабушкой и тетей Зиной перед памятником Зое Космодемьянской в Острове, вдвоем в детском парке в Пскове, первое сентября, гладиолусы, розы, гвоздики, экскурсия в Пушкинские горы, тети Зинин юбилей с праздничным столом.

От слез странно двоится в глазах. Когда я подхожу к окну занавесить шторы, то замечаю через стекло над соседней пятиэтажкой два месяца рогами друг к другу. С пола я поднимаю грязную майку, вытираю слезы и снова смотрю в окно, но на месяцы уже наползла туча, сквозь которую видно только грязно-оранжевое пятно. Мой тихий знакомец на скамейке перед домом заметил меня в окне и задрал голову, будто хочет что-то сказать. В эту минуту в свете фонаря на его шее становится видна странгуляционная борозда бледно-пурпурного цвета.

6. Праздник

На временном кресте на бабушкиной могиле — та же черно-белая фотография перед колхозным клубом, но только фон затушеван, и любимый мохнатый пес остался за обрезом овала. Под фотографией — железная табличка с датами жизни.

Когда заговорили о кладбище, то Орлецы тетя Зина сразу отвергла при моей полной поддержке. Главный псковский некрополь за тридцать лет сам разросся почти до площади живого города, да и численность «населения» соответствовала. Вряд ли погребенным могло быть уютнее, чем живым, на этом поле, продуваемом насквозь всеми ветрами, и где, откуда ни глянь, ряды могил уходят за горизонт, открывая наблюдателю метафорический вид на бескрайнее пространство смерти.

— Вот, другое дело совсем, — довольно пробубнила тетя Зина, когда нам показали участок на Богословском. — Деревья, кустики, благодать.

Одно из самых древних кладбищ в Пскове, с «ятями» на нескольких сохранившихся дореволюционных памятниках, до 90-х годов стояло заброшенным, как и церковь Иоанна Богослова на Милявице XVI века, которая в эпоху советского запустения была даже не складом, а бесхозной руиной. Восстановленный и не так давно открытый для богослужений храм белеет за голыми кронами столетних кленов и ясеней. По дорожке от главных ворот мужчина и женщина под руку идут на службу.

Бабушку должны были отпевать здесь, в кладбищенской церкви, но за день до похорон настоятель отравился грибами и попал в больницу. Об этом сообщил тете Зине батюшка Алексий из Василия на Горке: он позвонил ей сам и любезно предложил принять усопшую.

С собой на кладбище я принес мишуру и два матовых шарика: один синий, другой сиреневый. Убрав руками гнилые листья и ветки с могильного холмика, я сворачиваю мишуру клубком у подножья креста, шарики кладу внутрь. Творение напоминает гнездо карнавальной жар-птицы, которое тотчас разоряет налетевший вдруг из-за кустов хищный ветер. Я тяну руку за откатившимся к ограде сиреневым шариком.

— В земельку лучше закопай, Ванечка. Мертвым — в земельку лучше.

От внезапно прозвучавшего в тишине голоса у меня подкосились ноги. Я и сам не заметил, как опустился на край холмика с уложенными на нем тремя венками.

На лавочке перед могилой сидела бабушка. Одета она была как во время похорон: в серое платье, на голове повязан белый платок.

— Тяжко, Ванечка, когда рученьки связаны. Ох, горюшко, — она подняла перед собой руки. Кисти у нее, как и во гробу, были связаны крест-накрест, веревки впились глубоко в восковую плоть.

— Как ты там? — Спросил я первое, что пришло на ум.

— Да как в баньке, Ванечка! Только веники все терновые. Да кипяточек холодным не разбавляют. А иной раз и саму в печку вместо дров бросят. Доброе место адом не назовут.

— А за что тебя… туда?

— Да ни за что. Там — все ни за что. Неправдою суд стоит. Мне вот Архипка подстроил, кровопивец злородный. Зверь он лютый, а не целитель, — злобно забормотала она. — Спасибо Николаю праведному, что тебя хоть в обиду не дал. Дай ему, Боже, здоровья, — с этим словами бабушка сползла со скамейки и встала на четвереньки. — Знаешь как я по тебе, родненький, скучаю?! Знаешь как?! — Она истерически всхлипнула. — Побыла б еще, но не могу никак. Тяжек крест, да надо несть! Дай поцелую хоть на прощание! — Веревка на запястьях с треском лопнула, и мертвечиха рысью кинулась на меня.

Я вскочил на ноги, отпрыгнул на шаг назад и потянул на себя могильный крест, который на удивление легко выскользнул из сырой почвы. Когда ведьма атаковала меня снова, то получила деревянным крестом по спине. Она стала падать ничком, но напоролась обеими глазницами на пики ограды, и так повисла, не доставая коленями до земли и отчаянно суча ногами.

Не обращая внимания на дьявольский визг, я колотил ее по хребту, покуда оружие не выпало из обессилевших рук. Женка воспользовалась этой передышкой, подтянулась на руках на решетке, перевалилась через ограду на тропинку и была такова.

Очнулся я в позе распятого Христа на могильном холме. Крест стоял на своем месте, и настоящая бабушка, молодая, ласково глядела на меня сверху вниз из овала портрета. Колокола напомнили о том, что 31 декабря в этом году пришлось на воскресенье. Звон поднял в воздух стайку воробьев. Птицы немного покружили в воздухе и расселись рядком на кованых прутьях соседней ограды.

Кое-как я привел в порядок сначала могилу, потом свою одежду и двинулся к остановке. Мне повезло: белый автобус «Мерседес» подъехал почти сразу. Автобус свернул с Кузнецкой, остановился и раскрыл двери на остановке «Летний сад» перед памятником Пушкину и няне. В дальней половине «гармошки» среди зимних шапок и кепок на меху мелькнула парадная фуражка Точкина. Углядевший меня издали, он заулыбался и стал протискиваться через салон.

— Бабушку навещали? Я тоже к своим съездил. Новый год — семейный праздник, — сказал он, пожимая мне руку. — Вы представляете, «восьмерку» час ждал! Хоть бы отдельный автобус в Орлецы пустили!

Я посетовал, что добраться в район Ипподрома в выходные — тоже дело не из быстрых.

— А у вас тут цветок застрял, — Николай тонкими пальцами извлек у меня из-за шиворота пластмассовую розу.

Не задумываясь, я сунул ее в куртку:

— Это из венка, наверное.

— Нехорошо с кладбища ничего брать, — предупредила с одиночного сиденья рядом с нами старушка в берете.

Я вытащил розу, покрутил ее в руке и, не придумав лучшего, спрятал обратно в карман.

— Мне тут еще кое-кого посоветовали. Женщина в нашем районе, — сообщил Точкин доверительным шепотом. — На любовных делах специализируется. Эротические кошмары как раз по ее части будут.

Я промолчал в ответ.

Везде на улицах были огромные разноцветные снежинки и золотые шары. На кольце Октябрьской площади автобус объехал по кругу главную городскую ель: искусственную, в виде нисколько не похожего на настоящую елку конуса. Фонарные столбы на мосту через один были украшены одинаковыми фигурами гигантских снегирей из гирлянд, лампочки зажигались по вечерам.

На «Маяке» на Завеличье мы вдвоем вышли из автобуса.

— Вы, наверное, с институтской компанией отмечать будете?

— У нас почти все иногородние: дома будут отмечать, — ответил я на ходу и вспомнил парную из своего недавнего кошмара.

— А я у Андрея Любимова обычно встречаю, но они в круиз новогодний по Балтийскому морю уплыли: Таллинн — Стокгольм. Татьяна, супруга его, уговорила. Так что я один совсем остаюсь.

Я испугался того, в каком направлении движется разговор:

— Ко мне одногруппница в гости придет.

Точкин понимающе кивнул.

Попрощались мы, когда перешли Рижский проспект, у дверей магазина «Дикси».

— С наступающим! Удачи вам!

Я пожелал ему того же и помахал рукой.

Толкучка в продуктовом добила меня окончательно. Когда я ввалился домой с бутылкой шампанского, то сразу плюхнулся на обувную тумбу в прихожей. Даже дойти до кухни и выпить воды не было сил.

Я стянул с себя потную одежду, немного отдышался и взялся зубрить Эхта. Одну лекцию по естествознанию я пропустил, когда ходил в собес, и взял у Оли отксерить. Теперь, когда я вытащил копии из прозрачного файлика, то с удивлением обнаружил, что кроме тетрадной клетки и «серого шума» ксерокса на листах ничего нет. С небольшой досадой я оставил непомеченными четыре вопроса в списке и стал повторять пройденное, а потом взялся за православную культуру.

На своих колесиках стол перестал ездить еще в общаге. В девять вечера я вытаскиваю его волоком на середину комнаты и нахожу в кладовке поглаженную тетей Зиной после поминок скатерть.

На улице уже вовсю свистят ракеты и грохочут петарды. В телевизоре, как обычно в Новый год, советская классика.

Он окружен людской молвой,

Он не игрушка — он живой!

В его руках от счастья ключ,

И потому он так везуч,

Все песенки о нем поют,

Скажите, как его зовут?..

…Звенит январская вьюга

И ливни хлещут упруго.

— Отвечает невпопад на мальчишеский вопрос Нина Бродская. За окном и правда дождит.

Ровно в 22:00, будто ждала перед подъездом и отсчитывала секунды по своим золотым часикам, Оля звонит в домофон. Под пальто у нее блестящее платье на бретельках. Тут же, в прихожей, худенькие плечи покрываются мурашками, хотя топят у нас жарко, по-зимнему.

— Тапок не надо, — отмахивается гостья.

Она приехала в туфлях. На высоких шпильках перед дверью Оля стоит почти вровень со мной. Вместо обычного хвостика на голове у нее вечерняя прическа. Волосы, кажется, стали темней на пару тонов.

— Покрасилась?

— Покрасилась, — улыбается Оля, ей приятно, что я заметил.

Она ставит на тумбу контейнеры с едой в двух прозрачных пакетах и вручает мне блестящий сверток.

Это книга. Я развернул глянцевую бумагу и прочитал название на кожаном переплете. Пушкин, «Песни западных славян», подарочное издание с иллюстрациями.

— С Новым годом!

Оля целует меня: целится в щеку, но случайно попадает в уголок рта.

— Нравится?

— Шикарно.

Уговор про «никаких подарков» исполнен ровно наполовину. Я не знаю, куда деть себя от стыда, принимаюсь прямо в прихожей сдирать с переплета прозрачную пленку, и потом тут же распахиваю книгу наугад.

На кладбище приходит Стамати,

Отыскал под каменьями жабу

И в горшке жиду ее приносит.

Жид на жабу проливает воду,

Нарекает жабу Иваном

(Грех велик христианское имя

Нарещи такой поганой твари!)

Иллюстрация к балладе о «Феодоре и Елене» не связана с сюжетом и изображает дюжину голых женщин. Как месяцы Маршака, все они разного возраста, так же расселись кругом вокруг костра в лесу, и, судя по всему, исполняют некий языческий обряд. В роли фетиша — небольшое полешко. У юного «января» с простоватым и неказистым лицом широко расставлены ноги. Девушка то ли примеряется засунуть, то ли только что вынула из себя деревяшку. «Февраль» рядом с ней с бледными веснушками и двумя русыми косицами уже тянет руку к полену. Видно, оно должно пройти полный круг.

Тот же предмет я встречаю и на другом рисунке, где сухопарый священнослужитель с будничным видом содомирует им маленького богатыря. Витязь раскорячился на четвереньках в профиль к зрителю: в кольчуге, латах и шишаке на голове. На физиономии его написано выражение полного блаженства.

Священник участвует в событиях на доброй половине иллюстраций: почти везде — в роли растлителя, изувера, убийцы. Воздаяние ждет его на одной из последних страниц. В небольшом помещении злодей подвешен на дыбе, челюсти зафиксированы и разведены особым пыточным зажимом. Над жертвой возвышается нагая и прекрасная мучительница с формами Афродиты Книдской. Кузнечными клещами она готовится вырвать ему язык.

На аккуратном столике рядом с дыбой разложен богатый инструментарий: чугунный утюг, иглы, спицы, всевозможные ножи. Но прежде всего этого взгляд зрителя падает на причудливый штопор длиной в половину человеческого роста. Как она применит его, страшно даже гадать.

— Ужас какой! Оно запечатано было, продавщица открыть не дала!

Я не лгу, когда уверяю Олю, что графика в книге великолепная. Почти Билибин, честное слово.

— Но Пушкин-то тут при чем?!

Хоть на последней лекции профессора Елеазарова мы сидели вместе, я объясняю ей, что такое постмодернизм в искусстве. Оля внимает мне и одним глазом следит за экраном. Там уже закончился «Иван Васильевич» и началось «С легким паром».

— Вань, а музыки нет нигде?

Я нажимаю несколько раз кнопку и на одном из каналов натыкаюсь на какой-то «голубой огонек». Шампанское стоит на столе. Я обдираю тонкими полосками фольгу и долго сражаюсь с проволокой. В конце концов бутылка открывается с тихим грустным хлопком.

Мы чокаемся. Она заправляет за ушко темно-русую прядку со лба.

— Положить что-нибудь? — Оля не ждет ответа и по-хозяйски шлепает мне на сервизную тарелку ложку оливье. Кроме оливье, из салатов — с крабовыми палочками и селедка под шубой. В довесок к этому — бутерброды с икрой, шарики из тертого сыра и колбасно-мясная нарезка. Настоящий пир на двоих.

Я беру бутерброд и кладу его на край тарелки. Внутри клокочет выпитое шампанское.

— Ты в порядке? — беспокоится она, когда я икаю со страдальческим выражением на лице.

Второй бокал заходит легче. Пузырьки из желудка разбегаются по сосудам. Такое чувство, как будто под кожей прорывают ходы маленькие личинки, копошатся и щекочутся изнутри. Она не унимается:

— Тебе точно не плохо?

Я в порядке. Мне хорошо. Кушай салат, Оля.

— Лера из Гамбурга «ВКонтакте» фотки выложила. Видел?

— Да похуй вообще на эту блядь, — отвечаю я. Сам не понял, как с языка сорвалось.

— Ну почему ты так? Она же тебе нравится, — заступается за одногруппницу Олечка. — И вот сейчас ты еще раз это доказал.

— Нравится? С чего ты взяла? Мне вообще только ты нравишься! — Мой взгляд опускается в ее декольте.

Щекотка добирается мне до низа живота. Оля замечает мой стояк и знает, что я знаю об этом.

— Ваня, ты знаешь, тебе вообще нельзя пить… Нет, не надо, — шепчет она и поправляет лифчик. — Убери, — слабеньким движением отлепляет мою ладонь от своей маленькой груди, в глазах у нее фальшивый испуг. Но я-то вижу, что ей надо.

Куда собралась?!.. Сиди, бля!..

— Я думала, что ты хороший, а оказалось, гнилой внутри!

А я думал, что у тебя на манде волосики…

Гостья расправляет между ног порванное платье и вылетает в прихожую. Я слышу, как она обувается.

Замок защелкивается вместе с ударом стальной двери. Как только на лестнице стихает быстрый стук каблучков, из-за двери раздается голос Точкина:

— Иван, у вас всё нормально?! Иван?! — Он несколько раз давит на кнопку звонка.

Вместо желаемого: «Сплю я», — мой речевой аппарат выдает невнятное полуматерное: «Сбля», — похожее на звук рвоты.

— Иван! Откройте, пожалуйста! Вам нужна помощь!

— Ёбаный Боже! Тебе самому помощь нужна! Психиатрическая! — Я сам удивился тому, что без единой запинки выговорил эту непростую лексему. — Спать иди! Дебил контуженый!

Шагов не слышно, снаружи тихо. Видимо, он остался дежурить у двери.

Делать нечего, я наливаю еще шампанского и уныло гляжу в экран поверх нетронутой еды на столе. Там всё тот же «голубой огонек», но только публика за столиками поменялась. Никого из этих новых я не видел раньше, кроме единственной старухи — знаменитой эстрадной певицы, народной артистки СССР. Правда, кажется, она умерла еще в прошлом году. Или я путаю с кем-то? Чтобы проверить, я беру смартфон, но не могу набрать ватными пальцами шесть цифр пароля. На экране старуха поднимается на новогоднюю сцену и подходит к микрофону.

Нарекает жабу Иваном

(Грех велик христианское имя

Нарещи такой поганой твари!).

Они жабу всю потом искололи,

И ее — ее ж кровью напоили;

Напоивши, заставили жабу

Облизать поспелую сливу.

Где-то за кадром ей залихватски аккомпанирует невидимый народный оркестр. Вокруг скачут скоморохи. Камера наползает на ляжки певицы — воскового цвета, как у покойницы. В танце вместе с ногами задирается ее короткая юбка, под которой нет трусов.

Нарекает клопа Матфеем,

И не просто, а евангелистом.

Светлы ангелы с миру слетелись,

Мечи огненные в облаке свищут.

Белья нет и на остальных плясуньях, которые одна за другой сползаются на сцену из-за столиков. От движений им становится жарко, пот заливает мертвенно-бледные тела и лица. Последний куплет вся сцена поет хором:

Нарекает вошь Иисусом,

Говорит, не Иисусом Навином.

Гром с небес праведный возвещает:

Низвергнулся с престола ветхий Господь.

Объектив камеры не больше чем на секунду заглядывает в опустевший партер и потом наезжает на ложу, в которой между двух высоких девиц, голых по пояс, восседает собственной персоной профессор Псковского пединститута Фридрих Карлович Эхт. Из-за своего соседства с этими девушками невысокий доктор физ-мат наук кажется еще ниже. Он смотрит в сторону сцены, потом оборачивается к камере и приветливо машет рукой. Кажется, жест предназначен мне лично.

Когда часы в углу экрана показывают 23:45, Фридрих Карлович стучит по ножке своего фужера старинным ножом с костяной ручкой. Музыка смолкает. По рядам вверх поднимаются усталые танцоры. За столиками теперь раздаются голоса.

— Дорогие мои! Подходит к концу год, и пора подвести итоги. В одном только…

Эхт с листком бумаги в руке замолкает и ждет с недовольной миной. Публика всё не может угомониться.

— В одном только городе Пскове, — продолжает он, когда в зале наконец наступила тишина, — удавилось двадцать два человека, шестеро утопились, четверо отравили себя лекарственными препаратами, двое — бытовой химией и один — бытовым газом, двое мужчин и одна женщина спрыгнули с высоты, мужчина выстрелил в себя из огнестрельного оружия.

Откуда-то сзади слышен протестующий ропот.

— Я никогда не вру! Зачем мне врать?! — Оборачивается к несогласным Эхт. — Вы, что ли, по полицейским сводкам смотрели?!

— Итого недомучеников тридцать девять, — дочитывает за него одна из девиц и после этого по-кошачьи потягивается и оглаживает свои голые груди размером с две небольшие тыквы.

Слово опять берет профессор:

— Черного предательства случаев зафиксировано сто сорок шесть, из них семнадцать с особым цинизмом… Да-да, разумеется, в том числе в отношении домашних животных, — уточняет он в ответ на вопрос какой-то пожилой женщины за кадром.

Убиение из удовольствия и из корысти разнесены в отдельные графы, за ними — калечения различной степени тяжести, надругательства, насилия, порча детей и девок. Когда звучит цифра, в зале мечтательно присвистывают. Эхт недобро косится на свистуна. Девица рядом с профессором достает из-под стола и вручает ему еще один исписанный от руки лист бумаги.

Последними пунктами в реестре значатся ворожба, ведовство и три непонятных «обращения по княжьей грамоте». Когда говорится об этом, на портер вдруг опускается гробовая тишина. Даже Эхтовы дамы подбираются и пытаются придать себе серьезный вид, насколько это возможно в таком наряде.

— Старый год был непростым для нас. Но не думайте о нем плохо, потому что следующий будет намного, намного хуже.

Публика хлопает в ладоши. На часах — без одной минуты полночь.

— С наступающим новым годом!

Та же девица, которая давала ему листки, теперь подает Эхту со столика фужер с кроваво-красным напитком. Профессор одним глотком осушает его до дна.

Двенадцать ударов из телевизора, странные и глухие, не похожи на бой курантов и напоминают пульс какого-то исполинского существа. Вместо гимна салют в космически-черном небе сопровождает лихая мелодия на баяне и балалайке.

Я хочу допить бутылку из горла одним глотком, но шампанское пенится и брызжет из носа. Поднимаюсь, чтобы взять салфетку, но не могу устоять на ногах. От жесткой посадки взвизгивают пружины старого дивана.

В комнате почти ничего не меняется, и лишь немного темнеет. Огонек дрожит над пузатой свечой в форме новогоднего шарика на столе. За моей спиной за диваном раздается шорох. Привычно тянет прокисшим шашлыком.

Первой из темного угла между шторой и боковиной дивана восстала Варвара. В этот раз она уже не прятала лица за повязкой и таращилась на меня сверху вниз двумя выгоревшими глазницами. Она подошла вплотную и без церемоний уселась мне на колени. Обреченность навалилась на меня вместе с тяжестью мертвого тела. Вспомнился мудрый Костин совет, и я позволил ей сделать всё, что она захочет.

Внутри было склизко и холодно, как в болоте. Когда я сжал ее груди, из трещин в плоти стала сочиться маслянистая жидкость, которую при большой доле фантазии можно было принять за молоко. Все кончилось быстрее, чем я ожидал. С осчастливленным видом Варвара сползла на пол и скрылась из виду.

Следующая моя женщина — блондинка средних лет, единственная из всех, чье лицо пощадил огонь. Курносая круглолицая ведьма похожа на Ольгу Борисовну Лемминкяйнен, которая на третьем курсе вела у нас народную культуру. Получив свою порцию семени, она поднимается на ноги, делает шаг вдоль стола, складывает губы трубочкой и раздувает пламя свечи.

Первыми загораются на столе праздничные салфетки в елочку, которые принесла вместе с едой Оля. От салфеток занимается скатерть.

Запах мертвечины перебивает едкая вонь горящей синтетики. В сонном параличе я не могу пошевелить ни единым мускулом, и лишь одна часть моего тела остается живой. Новая женка вряд ли моложе моей покойной бабушки. Она берется за мой член заскорузлой ладонью и долго не может направить его куда следует. Когда это удается, довольно охает. Остальные ведьмы построились в очередь вдоль дивана и уже торопят ее.

С той стороны сна доносится стук по железу и цоканье Точкина:

— Там целовек! Там целовек!

Дым понемногу заполняет первые этажи в подъезде. Николай выбегает наружу, карабкается на балкон, но обрывается на первом же выступе и летит плашмя в клумбу. Среди переломанного сухостоя он лежит кверху лицом и продолжает вопить:

— Там целовек! Целовек! — Уже безо всякой надежды.

Под балконом собирается толпа соседей. Кто-то предлагает принести стремянку, но другие отвечают, что это бесполезно. За стеклом ярко вспыхивает тюль.

На праздники двор забит автотранспортом, и пожарной машине стоит большого труда протиснуться к подъезду в середине дома. С машины выкидывают лестницу. Двое лезут в горящую квартиру, достают оттуда через балкон бездыханное тело и внизу укладывают его на клумбу вдоль поребрика.

Один из бойцов пожарной бригады стягивает рукавицу, приседает на корточки и щупает пульс на шее. Другой в это время уже волочит брезент, которым вместе с напарником накрывает труп.

— Двадцать лет, — раздается из толпы чей-то печальный вздох.

Лейтенант Точкин молча стоит перед накрытым брезентом телом на черной земле и раз за разом осеняет себя крестным знамением.

Книга вторая

1. Панихида

— Боже духов и всякия плоти, смерть поправый и диавола… — Следующее слово вдруг застряло у пожилого священника в горле. Он испуганно таращится куда-то за плечо Николая Точкина в парадной форме.

Николай сам оборачивается и замечает на заброшенной могиле без ограды бородатого мужчину невысокого роста с зонтом, на который он опирается как на трость. Встретившись глазами с Точкиным, профессор Эхт по-приятельски отвешивает ему поклон и отступает за толстый ствол клена с мертвенно-зеленой коростой лишайника.

— …упразднивый, — вырывается у певца надтреснутым полушепотом, — и живот миру Твоему даровавый: Сам, Господи, упокой душу усопшего раба Твоего Иоанна, в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюдуже отбеже болезнь, печаль и воздыхание, — святой отец послюнил палец и перевернул страницу требника.

Точкин больше не слушает службу и долго не сводит глаз с дерева, за которым скрылся бородатый незнакомец. Он делает несколько шагов из толпы наружу, осторожно отодвинув при этом ветхонькую женщину-декана и чуть не подпалив свечкой бороду доценту Велесову.

За стволом дерева никого нет. Когда Николай понимает это, его и без того бледное лицо становится совершенно белым. С зажженной свечой в руке он обследует заброшенную могилу и при этом странно принюхивается.

На плечо его ложится рука:

— Человека ищешь? — К могиле следом за товарищем подошел капитан Андрей Любимов.

— Привиделось кое-что, — отвечает Точкин наигранно безразличным тоном и вместе с Андреем возвращается к людям.

— Покой, Спасе наш, с праведными рабы Твоя, и сия всели во дворы Твоя, якоже есть писано, презирая, яко благ, прегрешения их вольная и невольная, и вся яже в ведении и не в ведении, Человеколюбче, — продолжает певец, у которого наконец прорезался голос. В пухлых пальцах пляшет золотое кадило.

Закрытый гроб стоит на нестроганых козлах. Фигурные гвоздики из желтого металла, которыми прикручена крышка, похожи на четыре золотых ключика. Никто не думал, что второе место на участке на Богословском будет востребовано так скоро. Народу собралось прийти столько, что побоялись, что в маленькую церковь все не поместятся и договорились с настоятелем провести отпевание на кладбище.

Священник закончил службу и прощается с паствой. Площадку у гроба вместо него занимает русистка Петрова:

— Что главное в человеке? Ответ на этот вопрос можно найти в языке. Есть такое слово — «гуманность», или по-русски «человечность»…

Пока Петрова говорит свою длинную речь, доцент Велесов разливает остальным коллегам водку и не замечает, как собственный его стакан, оставленный без присмотра, подхватывает ветер. Он пытается с запозданием поймать его, поскальзывается в луже грязи и чуть не падает на ораторшу, но Любимов в последний момент подставляет плечо. Поковырявшись в груде мусора за оградой, Точкин достает стакан и с выражением гордости на лице вручает владельцу.

— Не слышала, заключения никакого не дали?

— Не слышала, — отвечает Оля Викуше, заедая кагор бутербродом с колбасой и кружочком безвкусного огурца.

Ей хотят подлить еще, но она категорично мотает головой.

— Много у вас там алкоголя было?

— Бутылка шампанского.

— Ему же вроде нельзя пить. Из-за здоровья. Он лекарство какое-то с детства принимает. Принимал, то есть, — говорит Лера, которая стоит рядом с Олей и Викушей в новой курточке с опушкой, джинсах и сапожках (всё — из Гамбурга).

— Отруби ему бабушка заваривала каждое утро. Их назначают, когда желудок больной, или печень.

В разговор вмешалась пухленькая Аня, у которой от слез на ветру щеки стали малинового цвета:

— Ваня не из-за желудка, а из-за бабушки не пил. Его родители пьяными в Острове утонули. Она очень боялась, что и с ним что-то может случиться. Ваня ее жалел. Он сам про это рассказывал.

Могильщики на двух тросах опускают гроб в яму, на дне которой собралось немного воды. Попытавшись зачерпнуть из кучи мокрого грунта, старушка-декан застывает в радикулитном полупоклоне и отступает крохотными шажками, отмахиваясь от мужской помощи с разных сторон.

На гроб падают горсти влажной земли. Доцент Велесов отходит от разверстой могилы, тактично отворачивается и вытирает белым платком из кармана сначала руки, потом запотевшие стекла очков.

В обратной процессии Точкин и Любимов плетутся за тетей Зиной. Она всё плачет, не может успокоиться. Внучки Уля и Юля пытаются подстроиться под ее медленный шаг.

— Ты молитву какую-то собиралась заказать, — напоминает ей Юля.

— Сорокоуст, Господи! Всё забыла! — Не переставая плакать, тетя Зина протискивается назад через толпу.

— Что за сорокоуст? — Спрашивает кто-то из девочек на выходе с кладбища.

— Сорок дней душа сохраняет связь с телом, а после воплощается в Боге. Весь этот срок читается специальная молитва в церкви, — объясняет с серьезным видом верующая Ира.

— А если труп раньше уничтожить: сжечь, или распилить там, например? — Походя интересуется Светка.

Вместо ответа Ира поджимает губы. Снаружи она оборачивается к кладбищенским воротам, которые украшает железное распятие, и осеняет себя крестом.

— Фридрих Карлович! — Окликает Светка профессора, который теперь неожиданно материализовался на парковке.

Она что-то спрашивает у него про экзамен в субботу. Эхт односложно отвечает ей и карабкается в институтский «пазик», при этом помогая себе черным зонтом-тростью, пластмассовая рукоять которого отлита в форме головы черного кота.

Петрова и Абакумова пошли в церковь поставить свечи. Остальные коллеги-преподаватели дожидаются их перед автобусом. Старушка-декан заводит разговор с доцентом Велесовым:

— У вас сегодня экзаменационная консультация будет?

— Во вторник, — поправляет ее доцент. — Сегодня — дипломница. Никитина.

— У нее какой-то фольклор?

— «Маскирующая функция морока в русской быличке». Это о том, как колдун или колдунья, чтобы замести следы мора, или так называемой собачьей свадьбы, или еще какого-то злодеяния, насылают массовую амнезию или когнитивное искажение. Таких сюжетов очень много, даже больше, чем…

— Разрешите представиться, лейтенант Точкин.

Не договоривший фразы доцент вздрагивает и оборачивается. Ему успели шепнуть, что чудаковатый офицер в парадном мундире приходился погибшему студенту соседом по лестничной клетке.

— Доцент Велесов. К вашим услугам, — в том же духе отвечает ему Андрей Валентинович.

Луково-чесночная вонь за неделю чуть подвыветрилась, но доцент всё равно машинально отпрянул, когда Николай предъявил ему газетный ком с завернутой внутри ладанкой.

— Это оберег. Точнее, наоборот, — начал, теряясь, объяснять Точкин. — Магический предмет, одним словом. Не могли бы вы его изучить? Это связано со смертью Ивана.

Доцент принял у него из рук вонючий сверток и оглядел собеседника с нарастающей подозрительностью:

— У нас на кафедре есть «полевики». Я могу попросить посмотреть, в принципе. Вы думаете, что этим амулетом кто-то погубил Ваню?

— Им его спасти пытались, но получилось наоборот, — не стал вдаваться в подробности Точкин. — А погубили его ведьмы, которые во сне являлись. Те двенадцать. Их псковичи в церкви Василия на Горке сожгли, а потом поверх каменный храм построили.

Физиономия Велесова, продолговатую форму которой подчеркивает длинная борода, вытягивается еще сильней:

— Вы знакомы с записями Малиновского?

Точкин покачал головой:

— Не знаком.

В это время Любимов сзади дергает его за рукав шинели:

— Коль, поехали уже! Что ты к людям пристал?

— Постойте! — Спохватившись, Велесов просит Точкина записать телефон и тянется за свертком, который за время разговора перекочевал к нему в карман пальто.

Ручка Николая отказывается писать на холоде. Доцент протягивает свой карандаш. На обрывке газеты Николай аккуратным почерком выводит свой номер и снизу под цифрами подписывает: «Л-т Точкин». Он прощается с ученым собеседником и нагоняет Любимова, который уже стоит у машины. Сам Николай собирался ехать на кладбище на автобусе, но товарищ, когда узнал про похороны, сам предложил отвезти его.

Урчание двигателя в салоне навевает сон. Половину дороги они проезжают молча, пока на Октябрьском проспекте напротив детского парка Николай вдруг не командует:

— Останови!

Андрей давит по тормозам:

— Что?!

— В церковь хочу зайти.

— На кладбище почему не зашел?

— Мне в эту надо, — Точкин указывает рукой на храм Василия на Горке на краю детского парка.

— Погляди, машин сколько. Я на кольцо с парковки потом хрен выеду.

Николай покорно вздыхает.

Какой-то торопливый «Форд» на обгоне обдает Андрееву «БМВ» грязью. Изрыгнув проклятие, Любимов включает «дворники». Точкин на кожаном сиденье рядом с водителем молча наблюдает за тем, как автоматика бестолково размазывает коричневую жижу по ветровому стеклу.

2. Храм

БОГОСЛУЖЕНИЯ В ХРАМЕ СВЯТИТЕЛЯ ВАСИЛИЯ ВЕЛИКОГО ОТМЕНЯЮТСЯ ПО АДМИНИСТРАТИВНЫМ ПРИЧИНАМ

информация о возобновлении служб будет размещена на сайте епархиального управления: www.еparchy-psk.ru.

Три «w» в интернет-адресе сайта, написанном от руки, слились в одну сплошную волнистую линию. Молодой священник прикрепил объявление к двери канцелярскими кнопками, сошел по крутым каменным ступеням на асфальтовую площадку перед храмом и окинул взглядом стену с единственным окошком-бойницей за зеленой, в тон куполу, фигурной решеткой.

На стене появилась длинная трещина, которой не было несколько дней назад. Он прошел по периметру и заметил, что она была не единственной. На фризе одной из маленьких полукруглых апсид раскрошился орнамент. Местами белая штукатурка вздыбилась, а то и вовсе отвалилась. Что тревожило еще больше, сама стена из прямой стала как бы немного выпуклой, словно неведомая сила распирала древнее здание изнутри.

Когда после своего осмотра он вернулся к подножию высокого крытого крыльца, то увидел офицера в парадной форме, который спускался вниз по лестнице.

— Батюшка, а когда храм откроют? — Вежливо поинтересовался тот.

— А объявление для кого повешено?

— Мне с настоятелем, отцом Алексием, побеседовать необходимо.

— Преставился наш отец Алексий.

— Как?

— В ДТП.

Николай выражает соболезнования. Молодой батюшка отвечает, что на всё воля Божья, прощается с Точкиным и спешит куда-то дальше по своим богоугодным делам.

Николай спускается по тропинке в парк. У подножья горки с храмом стоит ажурная сказочная карета, запряженная тремя оленями: один из них — натуральной величины, а двое других — почему-то совсем крохотные. Столбы и опиленные деревья перемигиваются между собой огоньками развешанных на них гирлянд.

Небольшой по площади, на то и детский, парк расположен в низине между двух холмов на месте исторического болота. На каждом из холмов стоит по храму. Анастасия Римлянка на другой стороне парка, рядом с детской библиотекой, была возведена псковичами в XV веке по обету для избавления от мора, и почти ровесница Василия на Горке. В Новое время к ней пристроили невысокую колоколенку со шпилем.

Не спеша Николай прошел по дорожке мимо законсервированной на зиму детской карусели и закрытого киоска с попкорном и нырнул под светящуюся арку. За аркой его обогнал серьезный молодой мужчина в пальто с дипломатом. Приближался утренний час пик. Людей вокруг становилось всё больше. Он достал телефон, посмотрел время и пошел к остановке.

В автобусе Точкин пролез к запотевшему окну, извинился перед одним студентом, которому наступил сначала на левую ногу, потом на правую, и другим, которого ткнул локтем под ребра, и снова вытащил телефон. «ВКонтакте» он почти сразу нашел пост о чудовищной автокатастрофе.

В комментариях писали, что накануне в семь часов утра настоятель отец Алексий, по обычному своему распорядку, припарковал машину напротив памятника княгине Ольге и пошел в храм готовиться к службе. Вошел внутрь, но тут же выбежал вон, запер дверь и сел обратно в машину. Всё это запечатлела веб-камера с крыши главпочтамта на Октябрьской площади.

По камере было видно, что старенькая «Ауди» начала разгоняться уже на кольце. С круга батюшка свернул на улицу Советскую. За двадцать секунд автомобиль пролетел полкилометра до палат Меньшикова и там врезался в одну из припаркованных у тротуара машин.

К посту «ВКонтакте» была прикреплена фотография. Словно пожилой ангел, по неосторожности падший с небес, священник висел ногами в паре метров от земли на суку старого тополя. Черную рясу как парус раздувал ветер. Обломок дерева, который проткнул водителя насквозь, торчал из груди. Версии звучали разные, вплоть до самоубийства: мол, ремень батюшка не пристегнул нарочно.

Звонить Алексий перед смертью никому не мог, потому что мобильным не пользовался и даже прихожан своих, о чем написала какая-то женщина, ругал за «глядение в бесово око».

Точкин долистал комментарии и поспешно спрятал телефон в карман. Голос в динамике как раз объявил его остановку.

Дома перед подъездом его уже ждали.

— Михаил Федорович Порфирьев, дежурный следователь, — представился визитер в кожаной куртке фасона 90-х годов.

Лет следователю было под шестьдесят. С седыми усами и волосами только местами с проседью, сложения он был вроде бы неполного, но из-под куртки выпирал непропорционально большой живот.

— Лейтенант Точкин. Очень приятно.

— Наслышан. Да-а… — Полицейский протянул ему руку.

Этим «да-а…», как вскоре убедился Точкин, Михаил Федорович заканчивал каждую вторую фразу. Манерой держаться, да и внешностью тоже, он мог бы напомнить Николаю другого служителя закона — дядю Лешу, покойного тети Зининого мужа, будь он знаком с последним.

Увидав в квартире котов, Порфирьев воскликнул:

— У меня тоже кот черный! Васькой зовут. А ваших как?

После того, как Точкин ответил, следователь завел увлекательный рассказ про своего черныша: как тот научился сам открывать двери, комод и, более того, шкаф-купе.

— Обои дерет, мебель, занавески, — начал перечислять Порфирьев. — Один раз даже окно разбил. Но что ему сделаешь, это же Васька. Да-а… А где кот вашего соседа? — Неожиданно спросил он.

— Какого соседа? — Удивился Николай.

— Погибшего, — дежурный следователь назвал фамилию и номер соседней квартиры. — В кладовке у него обнаружили распечатанный пакет с древесным наполнителем для кошачьего туалета.

— Странно. Не было у них кота.

— Там вообще много странного. В кладовке то есть, — пояснил Порфирьев, перед этим выдержавший эффектную паузу. — Кость, например, лучевая человеческая, возрастом не менее пяти лет. В газетку была завернута. А еще бутыль воды пятилитровая. С частицами мертвых тканей. Тоже человеческих.

— Чай будете? У меня только травяной, правда.

Гость поблагодарил хозяина и отказался. Он засунул сначала одну, потом другую руку в портфель из коричневого кожзама и принялся внутри перебирать его содержимое. Потом наконец попросил:

— Ручку не одолжите?

Николай выудил ручку из кармана кителя и вручил Михаилу Федоровичу. Тот переставил свой портфель с табурета на пол, сам уселся за кухонный стол и положил перед собой лист бумаги:

— Ольга Соловьева, одногруппница, утверждает, что в квартире она находилась с 22:00 до примерно 23:30. По ее словам, в интимную близость они не вступали, но наш эксперт говорит, что перед смертью у погибшего случился половой акт, или что-то вроде, — одной правой рукой Порфирьев изобразил движение торопливого лыжника. — Вы не знаете, после Соловьевой к нему кто-нибудь заходил?

— Никто.

— Он не курил?

— И не пил, — уверенно заявил Точкин.

— Заблуждаетесь, — перед тем, как продолжить, Порфирьев расстегнул свою тесную кожаную куртку и с облегчением выдохнул. Под курткой он носил вязаный джемпер. — В комнате, где начался пожар, нашли пустую бутылку из-под игристого вина. Полусладкого. Анализ показал полтора промилле. Под дверью часто подслушиваете?

Николай смутился до того, что даже порозовел лицом:

— Случайно так вышло.

— Новый год в одиночестве встречать любите?

— Я в последние разы у капитана Андрея Любимова праздновал, — ответил Точкин и объяснил, что Любимов — его друг и однополчанин.

— Но именно на этот Новый год почему-то остались дома. Не пригласил он вас, получается?

— Они с супругой в круиз праздничный уплыли: Таллинн — Стокгольм.

— Обеспеченный капитан. Да-а…

— А он снабженцем в дивизии работает, — объяснил Николай.

Порфирьев сделал пометку на своем листке.

— Вы меня в поджоге с целью убийства подозреваете? — Спросил в лоб Точкин.

— Ну что вы, Господи! Мы в этом вообще никого не подозреваем! В легких дыма практически не было. Это значит, что он умер еще до пожара.

— А от цего? — Вдруг заволновался Николай, так что даже прицокнул.

— Да черт его знает. Наш Некролаев ничего не говорит толком. Бабушка вот, а теперь внук. Да-а…

— Некролаев?

— Наш судмедэксперт. По паспорту он — Николаев, — стал объяснять Михаил Федорович. — Но один следователь в протоколе его фамилию однажды с двумя ошибками написал. Другой увидел, посмеялся, так и прижилось. А он обижается.

Порфирьев обернулся к кухонному окну. Несколько галок расселись на тополе. Соседка в пятиэтажке напротив вытряхивала половик с балкона.

Напоследок еще раз предложив ему чаю, Точкин попрощался с гостем, нацепил перчатки, взял швабру, собрал тряпки, налил в ванной ведро теплой воды и пошел убираться в дом напротив.

Когда он вернулся к себе в квартиру, снаружи уже было темно. Он выпил две кружки травяного чая, достал смартфон и продолжил начатые еще с вечера изыскания.

Здания-архивы и здания-библиотеки предлагали свои услуги, но попытка найти сайт с собранием краевых источников закончилась ничем. Опубликованная часть многотомного Псковского областного словаря заканчивалась в сети на шестнадцатом томе: «Косулька — Лерка». Поисковая система на фамилию «Малиновский» в сочетании с «Псковом» выдала только череду профилей «ВКонтакте» и в «Фейсбуке» (запрещенная в РФ соцсеть; принадлежит компании Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена).

Николай открыл «Википедию». Кроме известного маршала Малиновского, среди носителей фамилии было несколько спортсменов, врачей, художников. Конечно, не обошлось и без ученых. Историком среди них был, правда, только один. Алексей Федорович Малиновский, современник Карамзина, служил архивариусом в Коллегии иностранных дел и участвовал в переводе и первом издании «Слова о полку Игореве».

Точкин прошелся глазами по его библиографии и уже почти без надежды выяснить что-либо про неведомые записи, о которых услышал на кладбище, открыл и начал читать статью про польского археографа Миколая Малиновского.

Тут на кухне раздался шорох. Николай решил, что ненароком закрыл там Ворона. Тот с детства имел привычку как нарочно остаться за какой-нибудь запертой дверью, чтобы потом начать скрестись в самый неподходящий момент.

Пока Николай сидел с телефоном на диване, второй кот, Уголек, устроился у него на коленях. Чтобы заглянуть на шкаф, ему приходится переложить сонного кота на покрывало.

Ворон лежит на своем обычном месте наверху, но не спит и беспокойно озирается по сторонам. Шум потревожил и его.

Стоит Точкину сесть, как он тут же вздрагивает от резкого звука. Николай встает с дивана, решительно идет на кухню и открывает там ящики один за другим, заглядывает в духовку и даже в холодильник.

После кухни он осмотрел совмещенный санузел и уже собрался вернуться на диван, но остановился в прямоугольной арке между прихожей и комнатой. Его внимание привлек Ворон на шкафу. То ли от страха, то ли от злости кот распушился как меховой шар, вытянул голову и смотрит в арку.

Кот шипит. Николай резко оборачивается и успевает заметить, как в кухню скользнула чья-то тень. Он заходит туда и включает свет. Никого нет, но тюль на окне колышется, хотя воздух в квартире — неподвижный и душный от батарей. Топят по-зимнему, несмотря на затянувшуюся оттепель.

3. Ногти

В овечьем полушубке, с пуховым платком на голове и с тряпичным узелком в руках, стоявшая перед подъездом старушка была похожа на выходицу из русской народной сказки, и, хотя на ногах у нее более уместно смотрелись бы лапти, даже анахроничные резиновые сапоги не меняли этого впечатления. Николай приметил ее из окна лестничной клетки дома напротив, где мыл полы. Странница изучала панель домофона.

Когда Николай в своем парадном мундире, со шваброй в одной руке и ведром с мыльной водой — в другой, оказался рядом, она не обратила на него никакого внимания. Он приложил ключ к замку. Домофон запищал. Старуха осталась на месте. Но стоило ему распахнуть дверь пошире, как она проскользнула мимо него в подъезд и бросилась по ступенькам вверх с неожиданной прытью.

На втором этаже она остановилась перед дверью квартиры, где в Новый год случился пожар, некоторое время рассматривала бумажную полоску с печатью и потом обернулась к Николаю. Тот как раз успел подняться.

— Съехала, значит? А деревянного, не слыхали, с собой взяла аль продала? У меня-то на выдолбка ейного опять охотники были. Мужчина такой респектабельный. Миллион предлагали, — старуха говорила бегло и негромко, со странным сипением, которое напоминало звук выпускаемого из колеса воздуха.

— Если вы к Марии Егоровне, то погибла она, — доложил Точкин осторожно. — В лесу убийца зарезал. И внук ее тоже погиб.

— Во дают! — Гостья тряхнула узелком, в котором что-то неприятно зашуршало. — А я-то ей ногтей принесла. По осени еще встречались. Она мне: «Есть еще у меня, Антонина, запасец, но ты стриги, стриги, Антонина! А после Нового года заходи вот, до Рождества только. Я его как раз в Остров к подруге отправлю».

Когда Николай приоткрыл дверь, наружу тут же высунул свою черную голову Уголек. Хозяин ласково задвинул его обратно в квартиру шваброй и протиснулся внутрь со своим ведром. Кот сидел на полу, но вдруг в ужасе рванулся в комнату, царапая когтями линолеум.

— Солдатик! Родный мой! Дай поцелую! — Старуха, которая теперь стояла в прихожей, потянулась к Точкину.

— Не нужно, спасибо, — отстранился Николай.

— Ну вот, — соблазнительница поджала губы. — А я всю жизнь солдат любила! Добрые они — солдаты-то. Когда война началась, я вдовела уже. Да с ребятами малыми! Вот так и любила их всех: немцев сначала, потом наших тоже. Они ведь как: сегодня живые — завтра мертвые. А мертвые-то — все добрые. С хутора пошла раз в сельцо с детками, — продолжала она свой рассказ. — Иду, гляжу, мужик сани тащит. Зима. Мужик, как увидал меня с ребятами, замахал: «Пр-р-р… Пр-р-р…» Гляжу, а на санях у него крылья от самолета привязаны, и не мужик это, а мужчина, летчик немецкий, в крестах весь и обгорелый, как головешка. Гонит нас: «Пр-р-р… Пр-р-р…» — Изображая самолет, рассказчица растопырила руки. — Мы давай бежать! А снег высокий! Я первая бегу, дорожку протаптываю, а детки по моим следам, значит, догоняют. Двое у меня было. Раз остановилась — бегут. Два — бегут. А в третий — глядь назад! Нет никого! Это потом я узнала, что в сельцо-то в тот день бандиты из лесу пришли: грабили, стреляли, а нас, значит, летчик предупредил! И ребяток увел, спрятал, спаси его Господи! Мертвые — все добрые! У нас за сельцом городище было, за городищем — могилы старинные. Каждый полдень оттуда в красных рубахах выбегали. Красивые! В детстве моем мы с ребятами ждать ходили, когда побегут-то они. Кто бежит, бывало, один леденцом угостит, а другой — пряник даст. Твердые, конечно, пряники были, но сладкие, как будто не медовые даже, а из амброзии какой сделаны. Так всю жисть и кормят они меня.

— Покойники? — Не поверил Точкин. Он прикрыл дверь, чтобы случайно не выскочили коты, и прислонился к ней спиной.

— Они-они, родные. Знаете, кем я работаю? — Николай отрицательно помотал головой. — Санитаром! В больнице областной! Мертвых мою! Другие в перчатках, а я-то руками всё. Разве можно в перчатках-то, а?! Человек ведь мертвый! Бывает вот тру я покойника, парю, мылю его, значит, а он веки приоткроет чуть-чуть и глядит на меня так, знаете, с пиететом. Мертвые — они же фактически что живые: и волосы у них растут, и ногти растут. Только добрые все, — повторила санитарка снова, закатила белесые глаза и сунула палец в ухо. Поковырявшись, она вытащила оттуда что-то черное и бросила на линолеум. Николай даже не поморщился. — Раз явилась к мальцу Богородица и спрашивает: «О чем думу думаешь?» А малец ее не узнал: «Хочу, — говорит, — тетенька, я быть самым добрым и хорошим, да не знаю, как». Богородица ему яйцо дала, малой съел яйцо и помер. Это потому, что мертвые — самые добрые и хорошие.

— А злые не бывают разве? — Рассудительно возразил Николай.

— А кто злые, те ненастоящие. Их потому заложными покойниками и зовут. Потому что за ложь стоят. Поп наш так объяснял. У нас в сельце Параскева-бобылиха мужику пришлому рожу заговорила. А оказалось, что это не мужик, а черт был. Деньгу за лечение он ей дал серебряную, древнюю — и не деньга как будто, а чешуя рыбья, таких у нас и старики не видали. Она взяла. Ей потом поп сказал: «Не надо брать было. Лечить черта не грех, но брать от черта — грех большой».

Господь ее наказал. Захворала и померла Параскева, хотя еще молодая была. Помирала люто! Три ночи визжала, как будто огнем ее жгут! Тогда дед Никитич со своим сыном потолочины в избе у нее сняли: душе выход дали. После этого только она отошла. Отпевать поп ее отказался и за оградой закопать велел.

А как сорок дней прошло, стали Парашку по темноте видеть. Да всё у поповского дома. Дочку он замуж выдал, сыновья по своим приходам, как говорится, разъехались, сам вдовел давно. А тут как расцвел весь! Ходит гогольком, псалмы под нос как кот мартовский мурлычет. И загадочно всё улыбается, с искриночкой, знаете ли, такой!

На страстной неделе это было. Дала мне матка пирожков: одни с ягодами мочеными, другие с грибами солеными — снеси, велит, батюшке нашему. Зашла к нему в избу — глядь, а он целую сковородку сала с яйцами нажарил и жрет, что свист за ушами стоит! Я ему: «Батюшка, родненький, вы что же это творите? Да еще и перед иконами. Пост ведь великий. Вон сама Богородица, матерь небесная, на вас глядит», — и с этими словами на красный угол ему рукой показываю. Показываю, да сама гляжу и вижу: иконы в ём все вверх ногами повернуты. Так мне жутко сделалось! Господи Христе! А он мне вдобавок еще, крохотке-то: «Ёб я твою матерь небесную, — говорит, — и земную твою матерь выебу, вот те крест, за кулебяки ея превкусные! Так и передай дуре дебелой!» А матка-то моя, и правду сказать, женщина крупная была. Пересказала ей всё слово в слово, а она выдрала меня как сидорову козу.

Только после Пасхальной службы она мне поверила, когда поп наш в церкви вместо: «Пречистыя Твоея Матере», — спел: «Прескверныя Твоея Матере». Отвели его наши мужики в ризницу силой, там заперли. «Что прикажешь нам делать, — спрашивают из-за двери, — архиепископу жалобу на тебя писать, или храм подпалить, или сам, может, в чем признаешься?» «Сам признаюсь», — отвечает. И вот что оказалось. К нему, к вдовцу-то пожилому, умершая Параша по ночам в постель являться стала, и такое они с ним вытворяли, про что он за сорок лет исповедей слыхом не слыхивал. Взамен требовала от него всякие богомерзости деять. Пост не соблюдать. Святых лаять. А иконы он по ее наущению перевернул за поцелуй навий. Знаете, что это? Вот! — Воскликнула старуха, прежде чем Точкин успел отрицательно качнуть головой. — Стали решать, что делать. К бабе Дуне, травнице в соседнем селе, пошли, а она: «Не справлюсь с этакой пакостью, к колдуну настоящему идтить надо». У нас жил там один, за сто верст. С самим Черным Владимиром знался. Никитича с сыном к нему на конях отправили. Через семь дней воротились они и привезли… — то, о чем Николай так и не узнал.

Поперхнувшись следующим словом, гостья выпустила из рук узелок, который приземлился на линолеум с глухим шорохом. То, что случилось после, выглядело так, как будто она собралась чихнуть, но сдерживается изо всех сил. Двумя пальцами старуха сдавила нос, другой ладонью зажала губы. Глазные яблоки выкатились из орбит.

Пока Николай, цокая и заикаясь, диктовал свой адрес по телефону «скорой», она еще беспомощно сучила ногами на линолеуме, но потом затихла.

Приехала женщина-врач, удостоверила смерть и вызвала полицию.

Команду из двух автоматчиков и судмедэксперта возглавлял всё тот же дежурный следователь Михаил Федорович Порфирьев.

— С прошедшим Рождеством! — Михаил Федорович поприветствовал Точкина как старого приятеля, проверил, что живых посторонних в квартире нет, и отпустил вооруженное подкрепление.

Автоматчики остались дожидаться коллег в «уазике» под окном.

— Глаза это вы ей закрыли? — Бубнит тучный брюнет под тридцать в заляпанных непонятно чем очках. Щетина на его двойном подбородке грозит через несколько дней превратиться в такую же неопрятную бороду.

— Я закрыл, — признается Точкин.

Голое тело санитарки разложено на полу прихожей, одежда горкой накидана на пороге комнаты. Брюнет стоит перед покойницей на коленях и заглядывает ей сначала под одно, потом под другое веко.

— Зрачки чуть шире нормы. Цианоз кожных покровов лица, мелкоточечные кровоизлияния в соединительные оболочки век. Ребра в порядке. Ссадин, кровоподтеков нет. Объем легких в пределах нормы. Асфиксию обтурационную, компрессионную, странгуляционную исключаем сразу. Аспирационную, судя по всему, тоже, но точно скажу после вскрытия. Предварительно: бронхиальная астма в запущенной стадии.

— Это не астма, — уверенно заявил Точкин.

— А что?

Николай описал, как всё было.

— Глупость какая-то, — отрезал эксперт.

— Не, ну ты свидетеля тоже послушай, — Порфирьев вступился за Точкина. — Помнишь, как ты про бабулек тех сначала написал, что их зверь убил? А оказалось? Они, кстати, в этом подъезде жили.

— Ну вам виднее, конечно, — тут же обиделся полный брюнет. — С личностью что?

— До больницы дозвонился, — отчитался Порфирьев, который перед этим долго разговаривал с кем-то по мобильному в кухне. — Действительно, работала у них в морге. Ориентировка совпадает. С утра пришла в смену, а сейчас нигде найти не могут. Иванова Антонина Алексеевна. Вы не встречались?

— Не приходилось.

Когда следователь назвал год рождения, сросшиеся брови брюнета поползли вверх.

— Это ей… Девяносто два года, что ли?

— Так точно.

Кряхтя, мужчина поднялся с колен, собрался отряхнуть брюки, но передумал: полы у Точкина были безукоризненно чистые, даже в прихожей.

— Ее узелок? — На глаза пришедшим попался предмет у входа.

Порфирьев развязал тесемку и брезгливо сморщил лицо.

— Из морга это, — эксперт запустил руку внутрь и теперь рассматривал на ладони обрезки ногтей. — С трупов волосы, ногти состригают и продают потом. У нас тоже санитарка этим промышляла. Зосимова. Помните ее?

— Помню-помню. А кто их покупает-то? — Удивился Порфирьев.

— Да много кто. Эти материалы в народном целительстве используют. Компоты всякие варят, — судебный эксперт завязал узелок и небрежно запихал его в глухой черный пакет для вещдоков.

— Чаю не хотите с бутербродами?

Доктор вместо ответа молча засобирался.

— А с ней что теперь? — Спросил Точкин.

— А вам она мешает, что ли? Пожилой человек. Проявили бы уважение, — с мрачной издевкой обронил гость, уже взявшийся за ручку двери.

На прощание Николая он ответил коротким кивком.

— Да заберут вашу бабушку, заберут, не волнуйтесь только, — принялся успокаивать лейтенанта Порфирьев и под руку увлек его на кухню.

На этот раз следователь не отказывается от травяного чая и находит его изумительно приятным на вкус. Аромат душицы напоминает ему о школьных каникулах в Печорах у бабушки.

— Бутерброды какие будете? С сыром, с колбасой? — Точкин распахивает холодильник, в котором, кроме упомянутых продуктов, лежат только несколько сосисок в целлофане и упаковка яиц.

— Спасибо, есть совсем не хочется, — дознаватель то ли смутился бедностью лейтенанта, то ли и правда потерял аппетит после возни с трупом. Он ставит на стол пустую кружку, достает из портфеля новенький по виду блокнот и щелкает ручкой. — Можете рассказать, о чем вам говорила умершая?

— О всяком. Про покойников всё больше. Как в ее детстве они из могил в красных рубахах выскакивали и пряниками ее вместе с другими детьми угощали. Черствые были, но вкусные, — считает нужным подчеркнуть Николай. Потом пересказывает притчу о деве Марии и смертоносном яйце.

— Народная мудрость. Да-а… — Следователь не стал раскрывать блокнот и сунул его обратно в портфель.

Снаружи послышался сначала шорох, потом несколько слов шепотом. Николай с Порфирьевым вышли в прихожую и увидели, что овечий полушубок, которым после осмотра была накрыта умершая, сполз примерно на треть, так что открылось лицо, шея и старушечьи груди в коричневых пигментных пятнах.

Михаил Федорович вернул покров на место:

— Я подумал, это Некролаев зачем-то вернулся.

— У меня такие вещи случаются. С недавних пор.

Порфирьев смерил Николая многозначительным взглядом.

Прощаясь, он пожал хозяину руку и рискнул приласкать Ворона, который почему-то оказался перед дверью. Только чудом Порфирьев увернулся от когтистой лапы.

За окном надвигались сумерки. Точкин взял на руки Уголька, которого очень пугал труп в прихожей, и прошелся вдоль полки с книгами. Он достал наугад исторический роман с изображением какого-то русского витязя на обложке и уселся читать — не особенно, впрочем, внимательно. В седьмом часу вечера во двор въехала ржавая «буханка» из морга.

Николай проводил носилки со старушечьим телом и тщательно вымыл полы. Закончив с уборкой, Точкин снял с зарядки телефон и набрал тетю Зину: они с ней обменялись номерами на поминках.

— Але! — Раздался из трубки громкий голос пожилой женщины, за полвека работы в госучреждениях привыкшей говорить по испорченным телефонам.

— Это лейтенант Точкин, мы с вами на похоронах виделись, — принялся объяснять Николай. — В Пскове… Да-да, на обоих… Ко мне тут очень необычная женщина приходила. Точнее, не ко мне, а к Марии Егоровне. Пожилая совсем бабушка.

— Антонина, что ль? Санитарка?

— Она-она! — Обрадовался Николай. — Ногти мертвых с собой принесла зачем-то.

— Маша, Царство Небесное, как же сказать-то… Из них Ванечке зелье варила. Кроме ногтей там еще опилки были. Настаивала эту дрянь на мертвой воде. Знаете, что это за вода? Та, которой покойника омыли! Перемешивала всё это костью человеческой да заклятье читала, как будто какая-то баба Яга из кино. Ване говорила, что это пшеничные отруби, и заставляла употреблять это зелье каждый день. Якобы хронический гастрит у него.

Точкин ужаснулся:

— Для чего?!

— Вы слышали, наверное? Ваня осиротел, когда ему еще трех месяцев не было. От груди рано отняли — и смеси никакой подобрать не могли. Даже кормилицу по объявлению отыскали — бесполезно. Только кричит да хиреет, праклёнутый будто какой. Одна баба крестить посоветовала. Понесли его в собор наш островский. Только окунули в купель, он на всю их церковь как заревет! И голосом страшным, недетским таким, словно и не младенец, а медведь в лесу! Дьячок чуть в штаны не наложил. Вытащили, глядь, а он весь в волдырях как от крапивы! Тут уж и попику поплохело. Я ему говорю: «Аллергия у малыша на святую воду-то вашу». А он мне: «Какая ж тут аллергия может быть? Обычная это вода из-под крана».

Тогда Маша к бабке и пошла. Ну, не к бабке, конечно. Молодая женщина, из их колхоза. Домик у этой ведьмы стоял за Болотами, деревня такая. Ее и звали все — Наталия Заболотская. Она сама ничего делать не стала, а Машу к этой санитарке безмозглой направила. Ваня, как зелье попробовал, сразу есть начал. Так всю жизнь Маша этой гадостью его подкармливала. Я ей говорила: «К врачу его лучше своди», а она мне: «Водила, — мол, — да не помог никто». Врала, конечно.

Точкин уточнил, не те ли это Болоты, которые рядом с Порховом, и, когда услышал, что те, спросил название колхоза.

— Она в соседней «Заре» пятнадцать лет агрономом отработала, а в «Красную Русь» из-за мужчины перебралась. Колхоз сам — курам на смех, да председатель зато — загляденье! Высокий, статный, сказочный такой красавец — и усищи прямо как у Буденного! Семеном, кстати, его и звали. Водку только по праздникам пил. Фотографией увлекался. Даже в клубе выставки устраивал. Вдовец бездетный. Машу, что самое главное, любил очень. Съехались они, а потом поженились. Правильная поговорка есть: «Замуж за вдовца выйдешь — вдовой останешься», — неожиданно мрачно закончила она.

— Умер?

— Убили. Пьянь тамошняя.

— А потом она к дочери в Остров перебралась?

— Не было никакой дочери. Думали об этом, конечно, да вместо ребенка только собаку завели. И та сдохнуть успела.

— А внук?

— Не родной он ей был, — просто сказала собеседница. — Иван — священника сын, отца Георгия. В «Красную Русь» этот Георгий по приглашению парторга приезжал строить церковь.

— Парторг верующий был?

— Не то чтобы верующий, а церковь стал строить, чтоб народ успокоить из-за белой топи. Болотце у них такое было в лесу за центральной усадьбой, волшебное.

Как объяснила тетя Зина, свое название болото получило из-за того, что поверхность его круглый год, даже зимой, покрыта слоем густого белого тумана толщиной сантиметров в двадцать. Место пользовалось дурной славой. Старались в белую топь не ходить, но всё равно попадали: кто по пьянке, кто просто по оплошности. Люди регулярно исчезали без вести, а уцелевшие болтали всякие небылицы. В перестройку собирались печатать даже статью в «Аномалии». Ждали самого Ажажу, но тот не приехал, и статья так и не вышла. Скептики из сельской интеллигенции твердили про болотный метан, который при отравлении им вызывает галлюцинации. Но интеллигенции, конечно, не верили.

В 80-х годах, когда по всему СССР уже закончился этот бум, осушительная мелиорация добралась до Порховского района. Белая топь вместе с окрестными болотами попала в план по осушению. Тут-то у аномалии и нашелся негаданный защитник.

— Колдун он был. Ну как колдун, неофициально, конечно, — поправилась тетя Зина. — Архипом звали, числился в колхозе механизатором, но сам больше — по этой части. Известный. Из Порхова, из Пскова к нему ехали — со всей округи, и до сих пор едут. Колхоза уже двадцать лет как нет, а он в центральной усадьбе всё принимает. Слышали про него, может быть? Как про мелиорацию разговоры пошли, стал Архип по домам ходить и пугать, что черти-де в этом болоте живут. И если осушить его, разбегутся оттуда и много бед наделают. Верили ему. А какой в колхозе народ? Темный народ! — Ответила сама себе тетя Зина. — Потом дети умирать начали. Младенцы. Эпидемия была какая-то, но все на чертей болотных грешили. Тут крестьяне и поднялись: сначала втихую, потом открыто. Созвали собрание, требовали топь не трогать. Семен — ни в какую, орал на всех, мракобесами называл. Через три дня его забили до смерти, на гумне тело нашли. Я сразу Маше сказала: «Уезжай и ты», — а она: «Нет, — отвечает, — пусть сначала убийц найдут». Уголовника арестовали местного, он и сознался вроде. Так понятно же, что не один был.

Новым председателем выбрали парторга молодого, либерала, из прогрессивных, как тогда говорили. Поехал он с комиссией договариваться, чтобы болота окрест усадьбы за их культурную ценность не осушать. Его оттуда послали подальше: и до них уже слух об этой культуре дошел. Тогда этому «прогрессивному» в голову идея и пришла: «В лесу, рядом с белой топью давайте, — говорит, — храм построим, чтоб чертям хода не дать», — то ли услышал от кого-то, что так сделать надо, то ли сам придумал. Работники, кроме Архипа, его все поддержали: «Рациональное, — отвечают, — предложение, здравое очень», — старый председатель им вообще не нравился.

Сначала технику нагнали, чтобы просеку к болоту прорубить, а потом строители приехали. С ними — и Георгий с супругой. Она на позднем сроке уже была. Родила скоро в Порхове и обратно в колхоз к попу своему вернулась. Новый начальник колхозный их в центральной усадьбе прописал, с Машей в одном доме. Священник радовался, что ребенок его хотя б во младенчестве свежим воздухом подышит. Об экологии много тогда разговоров было. Вот и Архип порадеть взялся.

Как прибыл поп, обозлился он еще больше. Бог знает, чем ему это болото далось! Может, водицу оттуда для своих зелий брал. Вы же понимаете, кто на дураках темных наживается, тот и сам таким же со временем становится? К старости-то уж точно. А Георгий, священник, молодой был. Как ни запугивал его Архип, ему все ни по чем было. Так казалось сначала, а потом случилось что-то. Церковь уже почти готова была, но только он ее освятить не успел. Кто из них двоих первым с ума сошел, неизвестно, только попадья руки на себя наложила, а он сына в печи сжечь пытался.

Маша из-за двери крики услышала, в квартиру ворвалась, и у него Ваньку маленького и отобрала, а самого отца святого кочергой прибила. В уборную зашла, а там глядь — матушка повесилась. Да как сказать, матушка. Маша так мне говорила: девочка она совсем была — стройненькая, смазливенькая. Она еще жива была, ножками дергала, а висела над стульчаком. Маша за ножом сбегала, на стульчак встала, веревку отрезала, и тут матушка оторвалась. Надо было что-то снизу подложить или хотя бы сиденье опустить, а Маша не подумала. Прямо в отверстие это сраное бедняжка провалилась. Знаете, туалеты какие строили раньше? Без воды, холодные, сквозные такие. — Точкин, поглощенный рассказом, закивал головой в трубку. — Пока за слесарем сбегали да яму эту вскрыли и ее выловили, она уж и синяя была. Ну, когда отмыли, конечно, — уточнила тетя Зина. — А Георгий то ли от того, что Маша его так крепко по голове кочергой приложила, то ли от волнения, в себя больше не пришел, полудурочным сделался. Сына тельце не нашли, понятное дело, да на него всё равно убийство повесили с отягчающими, невменяемым признали и в психбольницу направили. В Богданово до сих пор здравствует. Дураков тамошних исповедует. А Ваня с Машей, как приговор огласили, уже год у нас в Острове жили.

— Мария Егоровна усыновила его?

— Я в ЗАГСе работала, документы на ребенка новые сделала, опеку оформить помогла, — призналась тетя Зина. — Бабок-дедок у мальчика не было, умерли все, в детский дом ребенок должен был попасть. Жалко было его, да и Маша отдавать не хотела.

От звука собственного имени в комнате Точкин вздрогнул. Произнесено оно было девичьим голосом и с необычной певучей интонацией, с «и» вместо «и» краткого на конце: «Николаи».

— Что вы сказали? — Переспросили из трубки.

— Это не я. Это с улицы, — ответил Точкин.

На той стороне кто-то тоже позвал тетю Зину. «Иду-иду!» — Крикнула она в ответ.

— Вы извините, что у вас столько времени отнял, — начал первым прощаться Точкин.

— Ничего-ничего! Что мне на пенсии делать!

Еще вчера о том, что в квартире с котами он не один, Точкин мог догадаться только по редким шорохам и шевелению занавесок. Суток хватило невидимому существу, чтобы освоиться. Стоило Николаю уйти в кухню, как в комнате что-то падало. А когда он сидел на диване, из кухни и санузла попеременно раздавался голос.

Уголька так запугали, что до темноты он прятался в кладовке и выбрался оттуда только на ужин. Но больше удивлял Ворон. Прежде кот выказывал к хозяину полное внешнее равнодушие, но теперь покинул свой наблюдательный пост на шкафу и весь вечер таскался за Николаем как на поводке.

Когда два года назад Николай подобрал его котенком в подъезде, то сразу понес в ванную: отчего-то он был уверен, что новый питомец разделит с ним его любовь к чистоте. Никогда он так жестоко не ошибался. Процедура, сопровождаемая адским воем, пеной изо рта и невозможными, с точки зрения физики, акробатическими трюками, со стороны напоминала изгнание дьявола в каком-нибудь бюджетном фильме ужасов. Сам с кровоточащим лицом и руками, Николай не успел даже толком смыть с котенка специально купленный для него кошачий шампунь.

С тех пор не только от ванны, но и от кухонной раковины Ворон старался держаться подальше. И, когда водобоязненный питомец добровольно последовал за Точкиным в совмещенный санузел, и там запрыгнул на чугунный бортик ванны, хозяин чуть рот не раскрыл от изумления.

Брился Точкин два раза в сутки. На полочке перед зеркалом он церемонно разложил принадлежности, включая помазок и опасную бритву еще советского производства, и принялся намыливать лицо под бдительным надзором кота. После этого Николай взял с полочки бритву и вдруг замер над раковиной, беспомощно вращая глазами по сторонам.

Конечности были подчинены чужой воле и больше не слушались его. Через зеркало он бросил взгляд на Ворона. Маленький хищник пригнулся и зашипел. В ту же секунду рука с бритвой как бы сама по себе поднялась над головой. Николай проследил за ней взглядом. Под потолком светила лампочка без плафона. Свет отражался на лезвии опасной бритвы, которую сжимала его собственная неестественно вывернутая рука. Это было последним, что Николай увидел за секунду до того, как лезвие опустилось на его бледную шею.

4. Коровы

Дверь главного корпуса распахивается, как от сильного толчка или удара изнутри, и выпускает наружу Светку в «косухе» и джинсах. Пошарив в кармане, она достает зажигалку вместе с пустой пачкой из-под сигарет, которая тут же с порожним грохотом отправляется в урну.

— Сдала? — Первой оборачивается к ней Оля.

— «Уд».

— А что в билете было?

— «Феномен человека» и «Происхождение жизни на земле». По первому — всё норм, а на «происхождении» он меня так конкретно валить начал. Я говорю: «Ну, если честно, вы ведь сами ничего толком не знаете, да и никто не знает». Он отвечает: «Мы-то как раз всё знаем. А вам бы, дорогая, поменьше умничать». За трояк мне мать реально вообще навтыкает! — В досаде Светка принимается щелкать кнопкой зажигалки.

— На пересдачу пойдешь?

— Я спросила, типа, можно с тройкой. А он: «Приходите, если здоровы будете», — и еще лицо такое жалобное сделал. Я не въехала, дрочится, что ли.

— Странный какой-то, — задумчиво кивает Оля.

— Да уж.

— А у меня он вообще второй вопрос слушать не стал, — жалуется Лера и добавляет повеселевшим тоном. — Зря ты с нами вчера гадать не пошла. Много пропустила.

— Типа суженых разобрали всех?

— Одного только, — теперь уже Оля проглатывает смешок.

Для крещенского гадания в институтской общаге приспособили одну из комнат. Чтоб не просачивался свет огней с улицы, окно поверх штор еще занавесили простыней. Раздобыли овальное зеркало «под старину» и две свечки из сувенирного магазина. Внутрь заходили по очереди и глядели в зеркало каждая минут по десять, при этом повторяя стишок-заклинание, которому всех научила деревенская Анжела.

И Лера, и Оля, и сама Анжела никого не увидели. Так продолжалось и дальше, пока в комнату не вошла Аня. Только она прочла стишок для гадания, как зеркало перед ней затуманилось точно по волшебству, и в нем появился бородатый мужчина зрелых лет в заношенном до дыр исподнем и с заспанным лицом, как будто его только что вытащили из постели. Заметив пухленькую студентку, бородач нахмурился и погрозил ей пальцем.

Не только половина общаги, но и собаки в соседних домах проснулись от Аниного визга. На пути в коридор она чуть не сорвала с петель хлипкую комнатную дверь. Был уже третий час ночи. Пока сонная вахтерша поднималась по лестнице, девочки успели разбежаться по комнатам. Самым пикантным в истории оказалось то, что мужчина из зеркала, в чем клялась и божилась Аня, как две капли воды был похож на сегодняшнего экзаменатора.

Едва только прозвучало его имя, как дверь открылась, и на крыльцо главного корпуса вышел профессор естествознания Фридрих Карлович Эхт. Он сердито зыркнул на девочек и стал медленно спускаться по ступеням.

Светка молча смотрит ему вслед, потом коротко произносит:

— Козел.

К этому времени Эхт со своим зонтом-тростью успел уже доковылять до памятника Ленину в центре площади, но вдруг останавливается, оборачивается и щурится прямо на девочек, так что всем становится не по себе.

— Анжелу кто-нибудь видел? — Первой нарушает молчание Ира.

— На второй этаж шла, — отвечают ей.

— В библиотеку еще вроде потом собиралась.

На крыльцо высыпают первокурсники с физмата. Светка просит у них закурить. Когда она возвращается к девочкам, то видит, как по ступеням поднимается местный нищий. Опрятный и благообразный старик с окладистой бородой и незатейливой хитрецой во взгляде напоминает русского крестьянина с какой-нибудь старинной иллюстрации. Специалист по постмодернизму профессор Елеазаров употребил бы здесь термин «симулякр»: не столько даже в том смысле, что данный городской «крестьянин» не пашет и не жнет, но сколько в том, что книжная иллюстрация — это еще не сам крестьянин.

Ареал профессионального попрошайки — территория Псковского кремля, но иногда он просит милостыню и на центральных улицах, а по зиме, бывает, даже заходит посидеть со своей шапкой в фойе кафешки через дорогу от института. Вместо трости он опирается на корявую палку, которую выломал, наверное, в каком-нибудь из городских парков.

— Христа ради. Пять рублей на хлебушек не хватает.

Светка демонстративно отворачивается и закуривает сигарету. Нищий не уходит и смотрит на остальных. Лера уже открыла рот, чтобы возмутиться, но набожная Ирина успевает расстегнуть кошелек и вытряхнуть мелочь ему в протянутую левую ладонь.

Правой рукой старик осеняет подательницу щедрым крестом:

— Благословена буди, душа Христова!

Лера молча кривится.

После девочек старик пытается выпросить что-нибудь у курящих первокурсников, ничего не получает и шагает со своей палкой прочь.

Ира дождалась Анжелу, и они вместе побежали на центральный рынок выбирать Анжеле зимнюю куртку. Оля пошла с ними за компанию до остановки.

Физматовцы, у которых Светка стрельнула напоследок еще одну сигарету, докурили и вернулись в корпус. Автобус до Струг Красных отправляется от автовокзала через два с половиной часа, всё это время делать нечего. Светка остается на крыльце с Лерой, которая во второй раз достает телефон проверить сообщения.

— Ты Мишу ждешь?

— Пишет, что подъедет через пять минут.

Он позвонил раньше. Лера снова лезет в сумку за мобильным.

— Приветик… Да, я тут еще… Гонишь!.. Сейчас буду, погоди!

Она нажимает «отбой» и оборачивается к Светке:

— Церковь рухнула!

— Какая?

— В детском парке. Там коровы еще.

Светлана тушит сигарету о железный бортик урны:

— Чё за коровы?

— Дохлые вроде, я не поняла толком.

Трупную вонь девочки почувствовали одновременно, когда проходили мимо ворот храма Михаила Архангела с Городца с надвратной колоколенкой. За Главпочтамтом она стала невыносимой.

Церкви в детском парке больше не было, она превратилась в груду камня на холме. На самом верху из обломков торчал вверх ногами золотой крест. Вперемешку с кирпичом и крупными осколками штукатурки лежали коровьи туши. Всё подножие холма тоже было усеяно трупами, а несколько даже сползло на парковую дорожку.

— Я видел всё! — Перед девчонками появился щекастый парень в дубленке и джинсах с меховым отворотом. Это был Миша.

Он проезжал на своем «Форде» мимо парка по Октябрьскому проспекту и сквозь музыку в салоне услышал какой-то грохот, повернул голову и увидел, как над горкой, где только что был храм, поднимается клуб пыли.

— Охренеть можно!

— Да вообще!

Мать с рыдающим от испуга ребенком на руках обходит по газону коровий труп на дорожке. Тело мертвого животного расперло от газов, в глазницах пузырится кровавый гной.

Кто-то пробежал мимо с прижатым к носу белым платком. Другая женщина на глазах у Леры вытащила из-под куртки коричневый шерстяной шарф и замотала им лицо, но сама не спешит уходить. Перед горкой с обломками храма собирается небольшая толпа зевак.

— Я сам сюда никогда не хожу, — говорит пожилой мужчина с аккуратной седой бородкой. — Нехороший храм. Когда немцы в войну открыли в Пскове все церкви, которые перед этим закрыли коммунисты, Василия на Горке эту староверам отдали. Иконы там и нынче ихние висят.

— А знаете, что там в подвале при Сталине людей расстреливали? — Отвечает ему женщина, его ровесница. — Это сам настоятель по телевизору рассказывал, я своими ушами слышала.

Она начинает пересказывать телевизионный сюжет. В нем говорилось о том, что около восьми сотен псковичей было приговорено за время сталинских репрессий к высшей мере наказания, но их почти всех казнили в Ленинграде, тогдашнем областном центре. В самом Пскове убили только что-то около тридцати человек, не считая тех, кто сгорели заживо в тюрьме НКВД. Это было уже в 41-м, красная армия спешно отступала на восток, и политзаключенных не стали никуда этапировать, а просто подожгли тюрьму в подвале здания.

Где проводили немногочисленные расстрелы здесь, в городе, точно неизвестно. Но после войны при реставрации церкви Василия на Горке в подвале обнаружили замурованный скелет с отверстием от пули в затылке.

— Его перезахоронили?

— Говорят, что нет. При реставрации еще время такое было, что не стали шум поднимать и обратно замуровали, а сейчас управление городской архитектуры отмуровывать не дает.

Кого-то из зевак вырвало: ни Лера, ни Миша не видели этого, но поняли по звуку. Светланы уже давно нет рядом.

— Ладно, пойдем, — говорит Лера.

Мишу самого подташнивает, и он только рад согласиться. Автомобиль он оставил на парковке перед памятником княгине Ольге с внуком Владимиром.

На Завеличье его «Форд» сворачивает на перекрестке с Рижского проспекта на Юбилейную, а оттуда — в новый жилой массив по улице Шестака.

Под элитным двором, где в одном из домов живет семья Леры, построена первая в городе подземная автостоянка, но всё пространство на поверхности сверху заставлено автомобилями.

— На этой парковке место под машину как вторая квартира стоит, — объясняет парадокс Лера.

Описавший перед этим полный круг по двору, «Форд» устраивается наконец на место отъехавшего «Ленд Крузера». Шагать к подъезду приходится по диагонали от противоположного дома.

Пока перед дверью Лера ищет ключи, с той стороны доносится звук падающего предмета и недовольно-утробное: «Мяу».

Обои в прихожей — экологически чистый бамбук. Разувшись на половике, Лера подхватывает рыжего мейн куна на руки, целует, качает перед собой как младенца и ставит обратно на пол.

— Ты сразу в душ?

— Мать скоро придет.

На ручке двери в бывшую детскую висит табличка с нарисованным мишкой и надписью: «Тихо! Медвежья берлога». Лера заводит парня в комнату и идет к шкафу за полотенцем. На белых обоях рядом со шкафом — прямоугольник от постера любимого когда-то бойз-бэнда: когда они с Лерой начали встречаться два года назад, плакат еще висел на стене.

По комнате расставлены и рассажены мягкие игрушки, почти все — медведи: маленькие, большие, и даже очень. Самый крупный, с голубой шерстью и ростом больше самого Миши, сидит в углу за этажеркой.

Оставшись один, он от скуки рассматривает содержимое полок и на одной из них замечает корову в дамском костюмчике. Между передними копытцами корова держит подушечку с надписью: «My darling», — вышитую алыми нитками. Этой игрушки он раньше не видел. Он вертит ее в руках, случайно нажимает на живот и слушает новогоднюю песенку.

Лера возвращается из ванной с обмотанным вокруг бедер полотенцем. Миша обнимает ее одной рукой ниже талии, а другой — по-хозяйски сжимает грудь с маленьким твердым соском. Босые ступни парочки тонут в ворсе ковра на полу. Они целуются какое-то время стоя и идут к кровати.

Всё кончается минуты через две. Она лежит, свернувшись клубочком на покрывале. Он вздыхает, приваливается сбоку к ней, бормочет про старуху, на которую бывает проруха, и еще более глупо шутит о том, что половой жизни у него не было с прошлого года.

На тумбочке рядом с кроватью сидит кот, который пришел в спальню вместе с Лерой и от начала до конца наблюдал любовный этюд. На Мишу он смотрит с откровенно издевательским выражением на лице.

— Вы Бусика вроде кастрировать собирались?

— Собирались. Всё не доехать. У отца работы много.

— У тебя какая-то корова новая. — Миша лежа указал на этажерку. — Подарок?

— Ваня на Новый год подарил. Перед смертью.

— На память решила оставить?

— А что, выбрасывать?

— Пожар расследовали, кстати? — Чуть похолодевшим тоном спросил Миша.

— Ничего неизвестно. Олечка рассказывала, что ее следователь допрашивал, старпер какой-то. Пытал, было у них что-то, или нет, и почему она до Нового года из квартиры ушла.

— А она чего?

— Да ничего. Объяснила, что он напился сильно. Она его спать оставила и на такси поехала домой. Но там у них экспертиза уверена, что у Вани перед смертью был половой акт.

— Может быть, он — сам с собой? И типа от трения возгорелся? — Миша без трусов тупо хихикнул. Лера поморщилась в ответ.

Из прихожей донесся шорох ключа в замке. Любовник быстро натянул на себя семейники цвета британского флага и джинсы. Лера накинула халат. На ковре остались лежать розовые трусики, почти сливающиеся с ним тоном.

— Сдала? — спросила с порога мать.

— У меня лекция не отксерилась, — ответила Лера таким голосом, что стало всё понятно. — Я тебе говорила вчера.

— И, конечно, именно этот вопрос попался?

— Конечно, именно этот!

Из бывшей детской появился Миша, поздоровался и начал запихивать ноги в модные ботинки с длинными носами.

— Пообедай хоть!

— Спасибо, Елена Ивановна, никак не могу. Схемотехника завтра. Лёхин. Жесть вообще, — предполагаемый будущий зять не очень хорошо учился в политехе на программиста.

— Про церковь слышали?

Лера достала из сумки смартфон. Там были какие-то фотографии парка, но не те. Лера не помнила, когда их сделала.

— Мы были рядом как раз. Погоди, найти не могу.

Полноватый Миша в дубленке уже успел вспотеть:

— Ну я пойду. Жарко.

Она чмокнула его в щеку. Он напялил шапку и шагнул на выход.

Не отрываясь от смартфона, Лера пошла к себе в комнату, где зацепилась большим пальцем ноги о трусики на ковре, но даже не заметила этого, и плюхнулась на кровать. Она снова перелистала фотографии из парка, которые видела вначале, и посмотрела у одной дату и время съемки.

— Пипец!

От телефона она подняла глаза на кота на тумбочке, который ответил ей таким же растерянным взглядом. Через несколько секунд она набрала Светкин номер:

— Ты церковь фоткала?! Посмотри!.. Нет, ты сначала посмотри, а потом скажу!.. Ну окей, глянь, как доедешь…

С телефоном в руках Лера идет на кухню. На плите греется борщ. Елена Ивановна, ухоженная женщина немного за сорок, нарезает на длинной столешнице из цельного камня магазинные помидоры. Ее груди вздрагивают под шелковым халатом в такт движению ножа.

— Нашла?

— Да муть какая-то, — дочь поднесла к ее лицу телефон.

— Ну? А где она разрушенная уже?

— Это и есть разрушенная!

Лера принялась объяснять. Мать слушала ее и не верила.

— Вот, мужик этот был в красно-белой куртке, он стоял и снимал на камеру, здесь он тоже стоит, — Лера приблизила несколько лиц в толпе на экране. — Вот бабка, она про расстрелянного в подвале рассказывала, а вот эта что-то из Библии цитировала про разрушение храма.

— Какое разрушение? Церковь — целая.

— Я не знаю!

— А в новостях фотографии есть?

Мать бросила резать помидоры и вместе с дочерью полезла в интернет. Из двух городских новостных сайтов один просто промолчал о случившемся, а на другом в разделе происшествий была короткая заметка без картинок.

«20 января около 14:30 по МСК в Пскове произошло частичное обрушение православного храма святителя Василия Великого по адресу Октябрьский проспект, д. 5, более известного как Церковь Василия на Горке. Храм является памятником архитектуры XV века. Причины случившегося уточняются».

О коровах не было ни слова.

После обеда они снова открыли новости. Материал не дополнялся, комментарии к статье то ли закрыли, то ли они были закрыты с самого начала. Зато в разделе происшествий появилась статья о новом преступлении лесного убийцы Родионова. Окончание грибного сезона заставило его выйти из леса в поисках новых жертв. Погибшей была жительница Стругокрасненского района 1924 года рождения. Новой деталью стала пятиконечная звезда, которую изувер кровью убитой нарисовал на деревянном полу. По словам полиции, это было сделано из хулиганских соображений: жертва была участницей Великой отечественной войны, и убийца наверняка знал об этом. Возможный ритуальный след они отрицали.

Отец вернулся в двенадцатом часу ночи, выслушал жену с дочерью и ничего не понял: мысленно он был еще на своем «Скобаре» — собственном предприятии среднего бизнеса по производству скобяных изделий. Только за ночным чаем он вспомнил про Лерин экзамен, узнал, что та не сдала, наградил дежурной «лентяйкой» и тем окончательно испортил ей настроение.

По его настоянию перед сном Лера взялась учить билеты по современному русскому, но скоро сдалась и отложила на тумбочку стопку ксерокопий с раздражающе прилежным Олиным почерком.

Перед сном она почувствовала, что у нее поднимается температура. Обычного при простуде насморка не было, но легкие как будто жгло изнутри.

— Ты чего хрипишь? Простудилась? — Забеспокоилась мать, когда заглянула пожелать ей спокойной ночи. Лера попыталась возразить, но тут же зашлась приступом тяжелого болезненного кашля. Даже слезы выступили из глаз.

Елена Ивановна потрогала ей лоб и вернулась с градусником. Через пару минут в проеме двери возник сонный отец:

— Ну что там?

Лера вытащила градусник из подмышки и протянула матери.

— Тридцать восемь и три.

— Зашибись. Мне теперь и с русским на допсу?

— Так ты же всё равно идешь, — как могла, успокоила ее мать.

Лера попыталась сказать что-то еще, но опять закашлялась. Мейн кун с дурацкой кличкой Бусик заскочил на одеяло и поглядел сначала на Леру, потом на родителей с ясно читающейся тревогой в огромных янтарных глазах.

5. Мор

Коровьи туши коммунальщики вывезли в те же сутки: люди и техника работали до середины ночи. Сам холм за два дня успели обнести лесами и затянуть тентом высотой с бывшую церковь, чтобы не будоражить псковичей видом священных развалин.

Идет мелкий зимний дождь. Перед глазами Оли мелькают машины. Она стоит у пешеходного перехода, принюхивается и морщит носик. Здесь, на «зебре» перед площадью Ленина, ей снова чудится трупный запах, который ветер как будто доносит из детского парка за полкилометра.

Горит зеленый. В толпе идущих впереди Оля замечает квадратную спину Эхта. Профессор держит над собой огромный зонт, который очередной порыв ветра выворачивает наизнанку. Он сердито кряхтит и кое-как вправляет спицы на место.

Несмотря на ранний час, у ступеней корпуса маячит давешний нищий. Эхт под зонтом заметил его, неожиданно свернул с пути и первым начал разговор. Оле стало так любопытно, что она остановилась у профессора за спиной и сделала вид, что что-то ищет в сумке.

— «Красная Русь»-то этать… того…

— Ну, в светлый путь! — Отвечает профессор нищему и ловким движением швыряет ему в шапку-ушанку старинную серебряную монетку, по форме вроде рыбьей чешуи. Оля видела похожие в музее: лет пятьсот назад они были в ходу в Пскове.

Одуревший от такого улова старец осеняет Эхта крестом:

— Храни Вас Господь!

— Ты сам-то уже — того! — Шипит профессор, который отдернулся от крестного знамения как ошпаренный.

На втором этаже Оля врывается в круг девочек перед закрытой аудиторией:

— Представляете, сейчас Эхт на моих глазах этому попрошайке… — Она резко замолчала, когда в поле ее зрения показался доцент Велесов.

— Здравствуйте! — Отвечает Велесов на хоровое приветствие десяти студенток старшего курса и начинает отпирать дверь соседней аудитории.

Сразу за доцентом из-за угла появляется Викуша: запыхавшаяся и с заплаканным лицом.

— Лера умерла! — Всхлипывает она сходу.

Андрей Валентинович, который только что управился с замком, подошел к группе:

— Лера?! Усвятова?!

Викуша утвердительно шмыгнула носом.

— Что случилось?

— Пневмония, — ответили за нее.

— Кошмар! Бедный ребенок!

Викуша оттянула рукав своей кофточки и вытерла со щек слезы.

В больницу Леру отвез отец, когда столбик на градуснике дополз до 40,5C. За ночь ей уколами сбили жар, она поспала и утром бодро отвечала на эсэмэски. Но к обеду температура вернулась к прежней отметке. Медикаменты не помогали.

Вечером в больницу пришла Викуша с коробкой шоколада и зимними яблоками из бабушкиной деревни, но подруга была уже в реанимации, и Викушу не пустили к ней. На скамейке перед дверью она застала Лерину мать. Отец в прострации измерял шагами коридор. Уходя из больницы, Викуша оставила родителям пакет с гостинцами и взяла от них обещание позвонить, как только Лере станет лучше.

В четвертом часу утра отворилась дверь палаты интенсивной терапии с табличкой «Вход воспрещен», и две санитарки выкатили каталку с телом под простыней. Елена Ивановна вскрикнула, затряслась крупной дрожью и сползла со скамьи на больничный кафель. Отец, успевший забыться тяжелой дремой, вскочил на ноги и заозирался по сторонам: еще несколько секунд он не понимал, где он и что происходит. На пол из опрокинутого Викушиного пакета покатились зеленые с багряным румянцем яблоки твердого зимнего сорта.

Лера оказалась одной из первых «нетипичных» легочных пациентов, которых привозили в городскую больницу ночь и день напролет. Когда в реанимации не осталось коек, техники установили аппаратуру в соседней пульмонологии. Главврача уговаривали закрыть клинику на карантин, но тот колебался в ожидании лабораторных ответов.

По телефону связались с коллегами из областной больницы, и те сообщили о молодой пациентке с похожим набором симптомов. Это была Светлана. Ее доставили днем из соседнего райцентра: на «скорой» и уже без сознания. Той же ночью, что и Лера, она умерла, не приходя в себя.

С первого курса Света про всё забывала и на всё забивала. Консультация не экзамен. Никто не подумал, что с ней тоже что-то могло случиться, и не стали звонить.

Викуша сморкается в салфетку и достает пухлую косметичку. Анжела смотрит время на мобильном:

— Где Полистовская? Уже пятнадцать минут прошло.

Еще через пятнадцать минут, за которые Викуша успевает снова поплакать, на кафедру отправляется делегация в составе той же Анжелы и Ани.

На третьем этаже Анжела стучит в высокую дверь, потом еще раз и, не дождавшись ответа, дергает ручку.

— Здравствуйте, а у нас консультация по сравнительной грамматике, — начинает она. — Полистовская…

— Алевтина Порфирьевна, — договаривает за нее Аня.

Единственный человек на кафедре — Ольга Борисовна Лемминкяйнен. Она сидит за дальним столом и разговаривает по городскому телефону.

Два года назад Лемминкяйнен вела у их группы курс народной культуры. Ей чуть за тридцать, у нее очень светлые волосы и светло-серые, почти прозрачного цвета, глаза. Белесые ресницы с бровями сливаются тоном с кожей. Косметикой она не пользуется, даже не красит губы.

При виде студенток Ольга Борисовна прикрывает рукой телефонную трубку и указывает на плешивую от старости норковую шапку на крючке-вешалке:

— Вы разминулись с Алевтиной Порфирьевной. Она только что вышла к вам.

Буркнув хором «спасибо», девочки побежали обратно.

— Извините, студенты. Преподавателя своего потеряли… Нет-нет, в буквальном смысле… — Говорит Ольга Борисовна в трубку, поглядев перед этим в сторону закрывшейся двери. — С вашим амулетом я, кажется, разобралась. Желтое вещество в нем — это смола асафетиды, или ферулы вонючей. Вы и сами заметили, что у нее очень неприятный запах. Асафетиду часто применяют в колдовстве и в народном целительстве: от легочных болезней, от лихорадки, как обезболивающее. В сочетании с кошачьей перхотью и волосами девственницы, состриженными… со срамного места, — добавляет Лемминкяйнен после неловкой паузы, — смолу используют для борьбы со всякой мелкой нечистью. Думаю, для этого и была сделана ваша ладанка, а лик Богоматери, пречистой девы, может быть, нужен для усиления эффекта.

— Я именно так и подозревал, спасибо, — отвечает из трубки высокий мужской голос. — Еще вопрос. Вы знаете что-нибудь об исторических записях Малиновского? В интернете я ничего про них не нашел.

— Вам о них Андрей Валентинович рассказал?

— Так точно. На кладбище.

— На самом деле, это фольклорные записи, а не исторические, хотя точные датировки в преданиях — исключительная редкость. Документа вы не найдете нигде, кроме нашего архива, — он попросту не публиковался. Если нужно, могу сделать вам копию тетради.

— Малиновский — ваш преподаватель?

— Студент Псковского учительского института. Так до революции назывался наш ПГПИ.

Как выяснил Точкин из дальнейшего рассказа, тексты передала в институт Эльвира, сестра исследователя, в 1920 году. Согласно приложенной записке, материал был собран ее братом Сергеем на территории Псковской губернии с февраля по октябрь 1916 года.

Как многие тогдашние педагоги, Сергей Малиновский придерживался левых взглядов. По убеждениям он был близок к социал-демократам и даже состоял в конспиративном центре псковской группы, отвечавшей за издание и распространение газеты «Искра».

24 октября 1917 года, за день до переворота в Петрограде, члены подпольного Военно-революционного комитета в Пскове неудачно штурмовали каторжную тюрьму, где содержались революционные солдаты и офицеры. Малиновский участвовал в операции и был ранен. В течение следующих нескольких дней большевики взяли реванш: были захвачены главпочтамт, телеграф, железнодорожный вокзал. С ноября в городе установилась власть советов.

Вместе с Леоном Поземским, первым руководителем псковского комсомола, Малиновский занимался организацией молодежного движения в городе. В 1919 году, защищая Псков от наступления белогвардейского добровольческого корпуса, Поземский был захвачен в плен на переправе через реку Кебь и на месте расстрелян. Красным не удалось удержать город. В Псков вошли войска белого командира Булак-Балаховича, известного своим болезненным пристрастием к повешениям. Виселицы поставили на Сенной площади и каждый день казнили коммунистов и сочувствующих. Террор продолжался три месяца, пока в город не вернулась советская власть. В 1923 году Сенную площадь переименовали в Площадь Жертв Революции, и на ней установили гранитную стелу с именами погибших. В списке есть и фамилия Малиновского.

Когда фольклорные записи студента впервые попали к специалистам из Псковского института, те заподозрили в них образчик модной в те годы кабинетной мифологии и отправили в архив. Вспомнили о них уже после Великой отечественной. При раскопках на территории кремля археологи обнаружили фундаменты церквей Довмонтова города, и оказалось, что план застройки совпадал с описанным в одном из преданий. Примерно в те же годы на Новом Торгу выкопали клад купца Собакина с предсказанным Малиновским числом монет. Тогда институтские историки всерьез задались вопросом о происхождении записей.

Первым делом попытались разыскать сестру студента. В 1924-м, на тридцатом году жизни, Эльвира вышла замуж, но через два года развелась и вернула себе прежнюю фамилию. Как и брат, она была педагог по специальности и посвятила больше двадцати лет учительской деятельности. Во время немецкой оккупации Малиновская преподавала химию с биологией в тогдашней средней школе ╧ 2 — нынешнем Псковском техническом лицее.

18 февраля 1944 года авиация дальнего действия начала бомбить оккупированный Псков. Нацисты эвакуировали население, в Германию по железной дороге под бомбежками уходили эшелоны с людьми, которых везли на принудительные работы. В следующие месяцы город был фактически стерт с лица земли советскими бомбами. Когда Псков освободили, число оставшихся жителей в руинах едва превышало сотню человек. В Германии примерно треть из вывезенных псковичей погибла из-за нечеловеческих условий труда, голода и болезней. Согласно документам немецкой стороны, Эльвира Малиновская 1894 г. р. была в их числе.

Из политических товарищей Сергея Малиновского единственным, кто пережил белый террор в Пскове, обе войны и сталинские чистки, оказался глава псковского ревкома Василий Лукич Панюшкин. После ареста в 1937-м, трех лет в тюрьме и семи — в лагерях Панюшкин был реабилитирован в 1955-м.

В своем ответном письме в псковский институт из Москвы, где он проживал после освобождения, старый большевик дал понять, что за время подпольного пребывания в Пскове он успел сильно сблизиться с Малиновским. Кроме прочего, Панюшкин отметил тяжелое психическое состояние товарища: молодой человек предвидел свою гибель и как будто даже стремился к ней.

О его научных изысканиях Василий Лукич имел смутное представление и мог сообщить только, что за год, который предшествовал революции, Малиновский исходил в Пскове все древние церкви и кладбища. Студента сопровождал мужик Емельян, бывший каторжанин. Именно связью с ним Панюшкин объяснял явно нелегальное происхождение порядка двенадцати килограммов золота в старинных номиналах, которые бедный студент передал ему на нужды партии.

Предания, записанные Малиновским, охватили почти семьсот лет Псковской истории: с XII по XIX века. То из них, которым больше всех прочих интересовался Николай, было по хронологии одним из самых ранних и уступало по древности только биографии сотского Ерофея домонгольских времен и описанию знаменитого Ледового побоища: на травяном лугу, под деревушкой Ледово в нынешнем Опочецком районе. В 70-е годы институтские историки хотели провести там раскопки, но встретили сопротивление по идеологической линии.

Запись о казни вещих женок Лемминкяйнен, кажется, сама перечитывала недавно, и поэтому помнила почти дословно. Неизвестный респондент Малиновского сообщал о том, что женщины были убиты псковичами из страха перед моровым поветрием и тем подтверждал интуитивные догадки Афанасьева, Максимова и прочих этнографов, в чьем распоряжении была единственная оставленная хронистом фраза: «Того же лета псковичи сожгоша 12 жонке вещих» (Псковская вторая летопись, год от сотворения мира 6919-й).

«Черная смерть», которая в период с 1346 по 1352 гг. уничтожила, по разным оценкам, от четверти до половины населения Евразии, продолжала напоминать о себе отдельными вспышками по всему континенту. За двадцать лет, что предшествовали сожжению ведьм в Пскове, город пережил три эпидемии — одну страшнее другой. Регулярные «знамения в солнце» и «знамения в луне» сулили впереди еще больший ужас. В те же годы бурей сорвало крест с Троицкого собора, а в небе явилась «звезда хвостата».

В лето 1411 г. на Радоницу в соборе Иоанно-Предтеченской обители Иисус Спаситель сошел с древней византийской иконы и возвестил бывшим там инокиням, что Небесный Отец наслал на город вековой мор в качестве кары за волховство, коим безмерно прельщены псковитяне. Господь раскаялся, сотворивши сей нечестивый народ, уже исчерпал запас суровых остережений и теперь готовит мор моров, от коего быть граду пусту. Чтобы избежать этой участи, псковичам надлежит собрать вместе всех псковских ведьм и сжечь их в православном храме заживо по особому обряду из Библии. Так указал инокиням явленный Иисус.

Псков в те годы еще относился к Новгородской епархии, куда и отправили гонца, чтобы передать слова пророчества. Тамошние владыки встретили новость без воодушевления: сослались на заповедь «не убий», отсутствие в Библии слов о каком-либо похожем обряде и известное малоумие инокинь вообще и иоанно-предтеченских в частности.

Но многие из горожан поверили инокиням. На вечевой площади они стали призывать спасти город, но их тут же завечали сторонники новгородского митрополита. Тогда они решили действовать тайно.

Среди тех, кто требовал сжечь ведьм, был единственный священник, настоятель храма Василия на Горке. Для ритуала он готов был пожертвовать собственной церковью. Заранее выбрали ночь. Люди врывались в дома по всему Пскову и волокли ведьм к деревянному храму на холме рядом с болотом. Большинство из женщин, которых привели к нему, священник отпустил за недостатком улик, и так обреченных осталась ровно дюжина. Из собравшихся он был единственный грамотный, и потому сам прочел молитвы и возжег пламя от церковной свечи. Спустя два года на месте проклятого пепелища был воздвигнут нынешний белокаменный храм.

— А сколько всего текстов записал Малиновский? — Спросил Точкин, когда собеседница закончила свой рассказ.

— Восемнадцать преданий и один заговор на старославянском языке, который по-своему уникален для русского фольклорного свода.

— Чем именно?

— Его адресат — князь Черный Владимир, один из, образно выражаясь, «краснокнижных» персонажей народной русской культуры. Не считая записей Малиновского, имя Черного Владимира встречается всего в нескольких быличках, которые собрали экспедиции в XIX веке в Новгородской и Архангельской губерниях. Литература упоминает также песню, текст которой не сохранился.

Единственная публикация по этой теме — статья доктора Вратова в одном из номеров «Советского славяноведения» за 1987-й год. Любопытно, что Вратов выводит князя Владимира Черного из числа региональных персонажей, вроде олонецкого духа Святке или псковского Морского кота, и называет его общеславянским богом зла, аналогом библейского «князя мира сего»: недаром «Владимир», или, по-древнему, «Володимер» означает буквально «владеющий миром».

Еще в домонгольской Руси его культ был вытеснен культом другого князя Владимира — Святославича по прозвищу Красно Солнышко, причисленного к лику православных святых. Возможно, причина забвения так же в том, что имя Черного Владимира, как и медведя, например, старались из суеверия не произносить вслух и заменяли эвфемизмами: «ляхой», «игрец», «ненавистник», «нечистый», или просто «черный».

— Имя ему легион, — делает заключение Точкин.

— Именно так. Кстати, как движется ваше следствие? Говорят, в поджоге замешана какая-то женщина или девушка?

— Этого пока я сказать не могу.

— Да-да, понимаю, вы не имеете права ничего разглашать.

Когда Велесов передавал ей амулет, то сказал только, что предмет может быть каким-то образом связан с гибелью их студента. Пометка «л-т Точкин» рядом с телефонным номером сбила ее с толку. Николаю приходится объяснить, что к полиции он имеет самое косвенное отношение, а расследование его носит частный характер.

Еще до того, как Лемминкяйнен попрощалась с Точкиным, на кафедру вернулась пожилая профессор Полистовская: экзаменационная консультация у нее закончилась. Зашел, поздоровался и уселся за свой стол доцент Андрей Валентинович Велесов. Закончив разговор по телефону, Ольга Борисовна достает из ящика стопку студенческих курсовиков по народной культуре.

На обеде она надевает пальто и идет в кафе-кондитерскую через дорогу. На улице тепло, дождь кончился, уже светит солнце. С рассеянной улыбкой на губах молодая светловолосая женщина шагает по площади Ленина, но напротив бронзового Ильича вдруг встает как вкопанная.

В мертвеце, который сидит у гранитного постамента прямо под надписью «Ленин», Ольга Борисовна опознала местного нищего. Черты лица у несчастного старика исковерканы безобразной гримасой, глаза выпучены, а фиолетовый, как у собаки породы чау-чау, язык свешивается до середины белой бороды. Она в непонимании озирается по сторонам. Люди идут мимо как ни в чем не бывало.

Набравшись смелости, она заставляет себя снова взглянуть на нищего и не знает, что и думать. Старец под памятником мирно спит, привалившись спиной к гранитной плите. Ветер перебирает седые волосы на его голове и теребит уголок пятидесятирублевки, которую сам же владелец положил в шапку-ушанку «для развода» и осмотрительно присыпал сверху тяжелой железной мелочью.

Кто-то из проходящих мимо студентов поздоровался с Лемминкяйнен, но она не ответила и продолжала растерянно смотреть на спящего попрошайку и удивляться про себя случившемуся с ней страшному наваждению.

6. Древесина

Созерцая коричнево-серый пейзаж за окном, Николай наливает вторую по счету кружку травяного чая и подносит ко рту левой рукой. Правая за четыре дня не до конца перестала болеть, хоть дыры от кошачьих клыков успели затянуться тонкой молодой кожей.

В тот вечер в ванной комнате, когда он увидел над собой занесенное лезвие бритвы, лейтенант Точкин уже мысленно приготовился к встрече с небесным архистратигом, но тут что-то черное мелькнуло в воздухе. Это был Ворон. В полете кота и правда можно было принять за крупную птицу семейства врановых: хищную и стремительную.

Руку пронзила боль. Пальцы от укуса рефлекторно разжались. Сталь только легонько царапнула шею и звякнула о фаянс. Николай сунул укушенную руку под холодный кран, и струя окрасилась алым. Он дождался, пока перестанет течь кровь, и тогда закончил бритье. Ворон покинул помещение. Предполуночные часы прошли тихо, и ночь — тоже.

Наутро он прочел в новостях о трагедии в бывшей центральной усадьбе колхоза «Красная Русь». На фоне пепелища были запечатлены мужчина и женщина, оба возрастом немного за тридцать, чумазые и одетые как бездомные. Говорилось, что люди на снимке — брат и сестра Ермолаевы, необычная семья: в колхозе они совместно нажили троих детей: семи, десяти и тринадцати лет соответственно.

После пожара обугленные детские тела сложили по длине в ряд, чтобы без проволочек установить личности. Все трое появились на свет в домашних условиях, состояли на домашнем же обучении и документов не имели. Брату с сестрой грозило лишение родительских прав, но кто-то опередил судейских, устранив сам объект родительских отношений. Поджог оставался единственной версией следствия: по словам очевидцев, шесть деревянных двухэтажных коробок вспыхнули среди ночи почти одновременно.

Взрослые выжили. Не считая материального ущерба, никто серьезно не пострадал. По предварительным данным, крова лишились одиннадцать человек, включая известного целителя, который занимал квартиру в одном из домов и там же вел прием. В бывшем колхозе знахаря не застали: в статье писали, что полиция разыскивает его для дачи свидетельских показаний.

Выдвигались разные версии поджога, вплоть до откровенно нелепых. Какой-то пользователь в комментарии предположил, что заразных буренок в церковь Василия на Горке доставили именно из «Красной Руси», и теперь преступники заметают следы. Администрация тут же закрыла материал для обсуждений.

Официальные ресурсы не просто игнорировали эпидемию, но, кажется, приложили все усилия, чтобы скрыть происходящее. Однако город доносил вести через соцсети, комментарии под случайными статьями и малоизвестные форумы, которые можно было обнаружить через поисковики. Как раз на одном из них Точкин узнал о разрушении храма в детском парке и уже потом прочел короткий текст в псковских новостях.

Через сутки стали просачиваться первые известия об инфекционной пневмонии — в народе ее окрестили легочной чумой. Люди рассказывали о своих заболевших знакомых и о знакомых знакомых, разыскивали иммуноукрепляющие и антибиотики, которые очень быстро исчезали из аптек, обсуждали, как в домашних условиях сделать марлевую повязку понадежней. Много писали о дезинфекции. Сам Точкин, когда мыл подъезды, теперь вливал в ведро чистящего средства в два раза больше обычного.

С подобной летальностью у респираторного заболевания медицина еще не сталкивалась: из зараженных никто не прожил и 48 часов, но чаще короткая предсмертная кома наступала в течение суток. Инкубационный период фантастически мал: от двух до шести часов, вирулентность высока, механизм передачи неизвестен. Число заболевших растет в геометрической прогрессии, и больницы уже не справляются, а скоро и в гробовщицком сервисе наступит коллапс. Об этом писали в одном из городских сообществ «ВКонтакте».

Напуганные псковичи поминали крест, сбитый то ли ветром, то ли молнией с Троицкого собора в конце декабря. Случились и новые знамения, вроде ночного явления Богородицы двум монахам маленькой Мирожской обители: говорили, что Божья Матерь держала в ладонях черную птицу — символ скорби и запустения. Информацию тут же опровергла епархия, но вскоре и само опровержение удалили с официального сайта.

Николай узнал из беседы с Лемминкяйнен, что от новой болезни, по слухам, скончалась студентка-пятикурсница. Попрощавшись с институтской преподавательницей, он сразу набрал Любимова и стал спрашивать про эпидемию. Тот резко оборвал, что разговор не телефонный и пообещал заехать вечером, но не заехал. Не объявился он и на следующий день.

Посягать на жизнь Николая в его квартире больше не пытались. Невидимая и непрошеная гостья вела себя мирно, и лишь порой то в одном, то в другом углу слышался негромкий шорох. Ворон рычал в ответ. Пожертвовав здоровым ежедневным двадцатидвухчасовым сном, пушистый рыцарь взял в привычку делать регулярные обходы владений. На раненого хозяина он поглядывал снисходительно.

Дождь прокладывает на кухонном стекле мокрые дорожки. Сумрачный день больше похож на вечер. На коленях у Точкина Уголек открывает один левый глаз, но тут же закрывает его снова и погружается обратно в свои ленивые кошачьи сновидения.

Из открытой форточки доносится мужской голос:

— Лорд! Лорд!

Точкин поднимает глаза на окно и замечает силуэт хозяина в проеме подъезда дома напротив. Пес со стороны помойки нехотя плетется на зов и исчезает во мраке подъезда. Промокший, он кажется еще чернее обычного.

Точкин уже почти закончил чаепитие, когда на дорожке перед домом остановился автомобиль УАЗ-469 «Козел» цвета «хаки» с тонированными стеклами. Николай через оконное стекло впился взглядом в машину.

Капот «Козла» украшает жирная надпись:

I.Н.Ц.I.

На обеих дверях, которые видно Точкину из окна, такой же белой краской намалевано во всю высоту по православному кресту. Брезентовый тент испещрен какими-то письменами.

На его глазах дверь спереди отворяется и выпускает наружу пожилого водителя. На груди поверх старого тулупа у него надет священнический золотой крест с самоцветами. Не отходя от машины, старик щурится, чтобы прочесть табличку с номерами квартир, и уверенным шагом идет к подъезду.

Испугавшийся спросонья пронзительного звонка домофона, Уголек перепрыгнул с колен хозяина на кухонный стол и бросился наутек. По пути он опрокинул на клеенку недопитую кружку чая.

Когда Николай отворил дверь, гость без приглашения ступил в узенькую прихожую.

— Архип Иванович, — представился он с важностью в голосе. — Целитель.

Словно в ответ на эти слова, прямо из воздуха за плечом Николая брызнул жутковатый девичий смех. От самоуверенности целителя не осталось следа. Спиной вперед Архип Иванович метнулся обратно в подъезд. При этом он зацепился пяткой сапога о порог и чуть не грохнулся оземь.

На лестничной клетке гость машинально схватился за свое наперсное распятие с драгоценными камнями.

— Что там у тебя?! — От неожиданности он сразу перешел на «ты».

— Женщина, — таинственным голосом проговорил Точкин.

— Гнать надо! Давно?!

Николай принялся отсчитывать дни. Колдун сник. Зайти в квартиру он больше не решился.

Уже на лестнице целитель обернулся к Точкину:

— Разговор у меня к тебе нарочитый есмь. В машине ждать буду.

Николай вернулся на кухню, вытер пролитый чай, досыпал сухого корма, проверил воду в двух кошачьих мисках, закрыл форточку и погасил свет. Перед самым уходом он зашел в ванную и на всякий случай сунул в карман опасную бритву из зеркального шкафчика над умывальником.

Командирские часы на руке показывают 14:25. Точкин в подъезде запирает дверь и спускается вниз. К УАЗу колдуна он движется по дуге, огибая грязное озеро на асфальте.

«Господи Боже сил, Боже Израилев, вонми посетити вся языки, да не ущедриши вся делающыя беззаконие. Возвратятся на вечер и взалчут, яко пес, и обыдут град…» — Несколько молитв старославянскими буквами написаны на брезентовом тенте «Козла» то ли черной тушью, то ли какими-то чернилами. Белые кресты с диагональными перекладинами нарисованы и на других дверях машины, включая заднюю багажную.

— Залазь, — спереди открылась пассажирская дверь с тонированным окном.

На приборной доске перед водителем составлен целый иконостас, и не китайская пластмасса из церковной лавки, а настоящая старина: Святая Троица — покровительница Пскова, Богоматерь, два Николы Чудотворца, равноапостольная княгиня Ольга, еще несколько из местнопочитаемых святых. Забравшись в салон, Николай снимает с головы фуражку и осеняет себя крестным знамением.

Колдун глушит радио, которое настроено на разговорную волну. В салоне пахнет ладаном, перегаром и, едва уловимо, человеческим дерьмом. Николай поворачивает голову назад. Там сидят двое. Увидеть их прежде Точкину помешало затонированное стекло.

Тот, что за водителем, одет в солдатский камуфляж. Из ворота куртки у него выглядывает застиранная почти до исчезновения полос тельняшка. Появление лейтенанта проходит для него незамеченным: с безразличным видом он изучает спинку кресла перед собой.

Другой неприятно улыбается Николаю и демонстрирует рот, в котором вместо половины зубов — гнилые пеньки. На правом указательном пальце Точкин заметил у него уголовную татуировку-перстень с крестом.

— Свои это. Пожарщики, — представил колдун попутчиков. — Слыхал, «Красную Русь» бабы спалили?

— Какие бабы?

— Те, из коих женщина твоя будет!

Через двор, заставленный машинами, к соседнему дому протискивается фургон скорой помощи. Архип Иванович многозначительно тычет пальцем в стекло.

— Доколь она тебя тут стеречет, чтоб не наделал чего им, другие добрых людей волшебной болезнию морят за обиду свою. Дождались, проклятые, своего воскресения черного! Выползли!

— Откуда выползли?

— А ты ако сам разумеешь? Часто ль к нам кто с небес лезет? — Риторический вопрос повис в горячем воздухе салона. — Ни молениями, ни снадобьями сей мор не укоротить. Доколь здесь бабы, не отступит поветрие.

— А вы про студента Малиновского никогда не слышали? — Неожиданно переменил тему Точкин.

— Про такого не слыхал, — удивился Архип Иванович. — Редко ко мне студенты хаживают. По осени две девки были за приворотами да Иван за оберегом, и того ты привел. Кабы в тот день мы с тобою потолковали бы, многих скорбей бы спаслись.

— Славный оберег вышел, — мрачно съязвил Точкин.

— Каков бы ни вышел, греха на мне нет! Да и был бы грех — не грех, а Богу деяние угодное! — Николай при этих словах уставился на собеседника с враждебным выражением на лице. — Ты погодь зыркать! Своими очами скоро сам всё узришь! Как бабку его Роман зарезал, Иван без морса ногтяного одно не жилец был. Помышлял я его еще в «Красной Руси» топором посечь, да и посек бы, коль бы не ведал, что с тобою он в проводе явился. Сие нынче расплата за страшивство мое! Зло велие Псков покрыло, человеками ако куклами вертит!

За шиворот Точкину скользнули чужие пальцы. Он вздрогнул и за миг до того, как обернуться, почувствовал легкий укол в шею.

«Беззубый» на сиденье за его спиной выставил вперед ладони в примиряющем жесте и улыбается той же мерзкой улыбкой. Николай не спускает с него глаз, сует руку под шинель и расстегивает карман кителя, где прячется опасная бритва.

— Ты не боись его, — на плечо Точкина с погоном ложится старческая рука. — Баловный он, да незлобивый. Я его вот таким крохоткой помню, — колдун прикладывает другую ладонь ребром к своему колену. — За мною всё ходил: то по рыбу, то по грибы — любил меня вельми маленький, без батьки рос, сирый.

Точкин отпустил бритву, убрал руку из-за пазухи и вдруг ни с того ни с сего легонько прикрыл ею сухую ладонь Архипа Ивановича. Их глаза встретились. Архип Иванович улыбнулся ему. Щеки у Николая зарделись.

— Изловить нужно непокойниц бестелесных, до последней всех, да отпеть по обряду тайному, — продолжал колдун прежнюю речь, — тогда, глядишь, и примет их, анафем, Господь Милосердный. А и нет — то всё одно, его это, Господа, дело, а наше, людское, — пред лице Его богомерзких нечестивиц поставить.

Точкин не мог отвести взгляда от его губ, которые сейчас оказались совсем близко от его собственных, и едва понимал смысл того, что говорил ему Архип Иванович.

Они всё еще держались за руки. Сердце его трепетало. Отпустит или нет?.. Архип Иванович не отпускал и продолжал держать его ладонь в своей. Кожа мужчины сладко пахла ладаном.

— Как же их изловить, раз они бестелесные? — Николай с трудом собрался с мыслями.

— Кресты для сей охоты нужно изрядить из древесины заповедной да еще молитвы читать тайные особые. Без подмоги не сдюжить мне, ветхий стал, иже за тобой и явился. А кто еще мне возверует? Эти разве? — Архип Иванович мотнул головой назад. — Да каков с них прок? Для охоты сей исключительный человек нужен — навроде тебя, витязь славный. Я же и в дивизии о тебе справки навел, — с этими словами старик свободной рукой ласково отнял его пальцы от своих.

Николай вздохнул с разочарованным видом. Водитель повернул ключ зажигания. «Козел» тронулся с места в лужу.

Тротуары обезлюдели под холодным дождем, но автомобилей в городе было не меньше, чем в любой будний день. На проезжей части вокруг них сама собой образовалась дистанция: от разрисованного «Козла» водители старались держаться подальше.

Через мост их УАЗ выехал в район, называемый когда-то Застеньем, а ныне Центром. В детском парке на холме показался тент, за которым были спрятаны развалины церкви. Когда они свернули на улицу Советскую, Точкин заметил одну деталь, о которой никто до сих пор не написал в Интернете. Черной краской на белой материи тента некий злоумышленник нарисовал перевернутый православный крест. Он был как раз над тем местом, где до обрушения находился вход в храм.

— Не храм сие уж, а пажить проклятая, — говорит по поводу увиденного Архип Иванович с водительского сиденья. — Шабаши впору творить. Осквернили его женки с неродивым толокою сатанинской.

Советские здания на Советской появляются только в конце улицы, ближе к вокзалу. Перед ними идет старинная застройка: деревянный домик революционерки Софьи Перовской, баня царских времен, и за ней — руины дома купца Карамышева XVII века, который пару лет назад случайно спалили ночевавшие там бомжи. Из-за угла выглянули и скрылись белокаменные палаты купца Подзноева.

Только иногда Николай рассеянно посматривал в окно, а всё остальное время не спускал нежного взгляда с Архипа Ивановича за рулем. Еще секунду назад ни о чем таком Точкин не думал, но сейчас вдруг стал раздевать его глазами. У знахаря были стройные ноги и, наверное, подтянутый крепкий зад, хотя под овчинным тулупом и брюками этого было не разглядеть.

Когда на светофоре водитель обернулся к нему с хитроватой, и в то же время доброй усмешкой, Точкин почувствовал, как краснеет.

— Куда едем? — Спросил он, чтобы отвлечься от своих жарких мыслей.

— К бабушке.

— К вашей? Знакомиться? — Разволновался Николай.

— К чертовой, — процедил колдун. — Зелия она состав ведает, да и утварь гожая в наличии есмь.

С площади Победы «Козел» выезжает на Кузнецкую. По левую руку, за гигантскими кленами и дубами Ботанического сада, тянется стена Среднего города из белого камня. Свое имя улица получила от несохранившейся исторической тезки в Окольном граде, где селились псковские кузнецы: из соображений пожарной безопасности им было запрещено работать в городской черте.

— Если на Ленинградское выезжать, то лучше прямо было.

— А нам к Ивану напрежь наведаться надо.

— На кладбище? — Не понимает Николай. — Зачем?

— Вещь взять.

— Что взять? — не отступает он.

Собеседник молчит.

Дождь стих. Архип Иванович выключает дворники. За мостом через реку Пскову УАЗ сворачивает в частный сектор, где хижины советских лет мирно уживаются с дворцами современной эпохи.

На кладбище они останавливаются у задней калитки — там, где помойка и железные гаражи. Точкин вылезает наружу вперед спиной из салона, крестится на иконы на приборной доске и только после этого натягивает фуражку.

Как обычно, на погосте после обеда пусто. Лишь на одной из могил неподалеку прибирается старушка — божий одуванчик в берете, из-под которого выбиваются сиреневые локоны. Она пытается не обращать внимания на странную компанию, но всё равно то и дело бросает взгляды украдкой. Происходящее ее настораживает. Разве что фигура Точкина в форме, пусть и не полицейской, придает действу некий вид законности.

Мужики-погорельцы принимаются за работу. Эксгумация растягивается на час с небольшим. Пот копателей мешается с грязью. Когда в руках у одного из них с хрустом ломается пополам лопата, копать начинают по очереди. Теперь, пока один работает, другой курит. Окурки бросают через оградку, на соседнюю могилу. Внизу в яме хлюпает коричневая жижа.

Запыхавшийся «беззубый» снимает кепку и ловким движением набрасывает ее на деревянный крест, который перед этим они вдвоем с товарищем выкорчевали и приставили к оградке. Голова у мужчины наполовину седая, волосы подстрижены почти под ноль.

Могильная лавочка была еще немного мокрой после дождя, но, когда Архип Иванович уселся на нее, Точкин тут же устроился рядом. Он спросил, куда Архип Иванович перебрался жить после пожара. Тот отвечал уклончиво. На вопрос, не нужно ли помочь вещами, или еще чем, колдун ответил, что не нужно. Беседа как-то не клеилась.

Тогда сам Николай стал жаловаться на свое одиночество, и разговор осторожно подходил к тому, что он пригласит Архипа Ивановича пожить к себе в квартиру. Но тут «беззубого», который уже несколько минут отдыхал на цветнике соседней могилы, позвал товарищ. Он полез в яму. Вдвоем погорельцы вытащили гроб из-под земли.

Местами доски уже прогнили, наружу текла гнилая вода.

— Рухлядь какая, — проворчал Архип Иванович, который встал со скамьи и теперь разглядывал гроб. — Прежде домовины из цельных стволов дерева делали.

Точкин стоял рядом с ним. Декоративные гвоздики, которыми была привинчена крышка гроба, заржавели в своих скважинах и не поддавались, но с собой у мужиков был небольшой ломик.

Николай, который уже мысленно приготовил себя к виду разложившегося трупа, осторожно заглянул в гроб, но тут же отшатнулся и чуть не вскрикнул. В гробу лежала деревянная кукла в человеческую величину, одетая в промокшую джинсовую рубаху и почти истлевшие брюки. Из прорехи в паху торчал вверх сучковатый отросток.

Копатель в камуфляже тронул деревянный член кончиком сапога.

— Не балуй! — Рявкнул на него начальник.

Тот сразу же отдернул ногу.

Когда Точкин снова пытается выяснить, что им нужно взять от Ивана, и слышит в ответ: «Древесину», — то чувствует дурноту и садится обратно на скамейку. Работяги побросали в могилу обломки домовины, кое-как закидали яму землей и теперь курят уже вместе.

Николай находит в себе смелости снова посмотреть на деревянное тело на земле и находит, что фигура вытесана очень грубо, но лицо своими чертами, в общем, повторяет лицо покойного.

Колдун оглядывается вокруг:

— Добрый погост — дерева, церковка, благодать.

— Погостил и харе, — шепелявит «беззубый» и, отбросив щелчком окурок, поднимает тело подмышки. Напарник берется за ноги.

Старушка в берете, очевидно, приняла предмет за настоящий человеческий труп, и теперь торопится прочь с безлюдного кладбища, пробираясь по узкой тропинке между могилами. На могилке, где она убирала листья, остались стоять грабли, прислоненные рукояткой к оградке.

На выходе с кладбища, слева от калитки, стоят два ржавых мусорных контейнера. В один из них мужики выбрасывают мокрую ветхую одежду, которую перед этим содрали с деревянного тела. Туда же отправляется и сломанная лопата. Тело пеленают в садовую пленку. Точкин помогает привязать его тросом к багажнику на крыше УАЗа.

Перед тем, как сесть в машину, Николай приводит в порядок свою военную форму. Архип Иванович предлагает для умывания святую воду, и тот с благодарностью принимает бутыль из рук.

Когда автомобиль мимо красной кирпичной «свечки» заводской малосемейки выехал на улицу Инженерную, Архип Иванович нарушил молчание в салоне:

— Чтоб нечисть какую уловить, крест надо из выдолбка сделать. А у нас женок полная дюжина. Из малого столько не будет, да и силы волшебной в нем меньше, чем в большом. Как порог в моем доме Иван преступил, я зараз смекнул, из чего гость любезный сделан. Говорил, что островский сам, да отродясь там такого не мастерили. Бог видит, что из пришлых. Принесли его в Остров откуда весть знает. Про выдолбков знаешь что?

— Ничего почти что, — признался Точкин, который понемногу отходил от увиденного.

— Куклы он навроде, да люди думают, что живой. Коли надо сделать деревянного, берут поленце покрепче да дитяти подобие из него вырезают. В воду мертвую укладывают, туда же и ногти, с покойников стриженные, — с охотой поделился волшебник своим знанием. — Чтоб ожил он, к северу лицом вставши, «Богородице дево радуйся» 666 раз прочитывают, да только не по-церковному, а задом наперед.

— Это, наверное, сутки читать надо? Зачем же столько!

— Не один Господь наш любит, когда многажды одно повторяют.

Чтобы не сбиться со счета, волшебники используют особые длинные четки, известные как «чертовы», так объяснил колдун. После того, как заклятье прочитано, куклу оставляют в зелье, пока не услышат плач. Плачет выдолбок горько и не переставая всю свою короткую жизнь, потому что пребывание на белом свете доставляет ему одно лишь мучение.

— А для чего эти выдолбки?

— Чтоб покражу дитяти настоящего скрыть, али для колдовства какого черного. Материал их ценный зело да очи дивные: видеть могут, но, чтоб до этого дорос он, колдовство творят. Не приемлют деревянные ни молока материнского, ни пищи иной какой. Повячат да сдохнут, ежели зелием не подкормить. А ежели подкормить, то ничем от человека он отличаться не будет. Неродивыми в миру называют их — выдолбков, да и прочую нечисть, какая средь добрых христиан поселится.

В Печорах в бытность ведьма лютовала, Василисою звалась. Раз выдолбка ей заказали сделать. Сделать-то сделала, а отдать не смогла. Лихая баба была, да екнуло у ней в животе чего-то, и золото не надо стало. Тридцать три года растила древесного! И крестьяне-то в селе не дураки да не слепцы какие — ведали о всем, да помалкивали, страшились ее зело. Тако и дальше бы шло, кабы в церкве ихней настоятель не помер. Новый, что из монастыря Печерского явился, про неродивого и слышать не хотел. Велел ночью, когда почивают Василиса с выдолбком своим, избу маслом елейным по кругу помазать, да сжечь. Тако и сотвореше. По-зелому вышло, но прав этот новый настоятель был, — заключил колдун. В это время УАЗ под его управлением по дуге заворачивал с Инженерной на Вокзальную улицу. — Неродивый в миру скорбь едину сулит. Грех великий порядки Божии нарушать. На своего вон соседа глянь: жил жизнью людской, да ступил в церкве на кости проклятые, и не спасли белые стены. Неродивый на то он и есмь: нет заслонов ни им, ни от них. Прицепились к нему женки окаянные да не отпускали до самой толоки нечистой и на Илью Муромца в ночь через уд его деревянный на свет Божий вышли.

Девичий голос, который услышал колдун в прихожей у Николая, не оставлял сомнений в том, что из дюжины проклятых женок в квартире поселилась Варвара, известная в бытность как Блудница Псковская — на манер Вавилонской. Мать ее, Агния, была самой ужасной из сожженных баб: при жизни она пустила собаками бессчетное множество древнерусских свадеб, а однажды обратила боровом самого новгородского митрополита. Семибатюшная дочь ее, не считая разврата, запомнилась современникам колдовской способностью лишать мужчин полового члена. Когда Точкин услышал об этом, то непроизвольно опустил взгляд на свои брюки. Заметивший это колдун рассмеялся сухим старческим смехом.

Перед железнодорожным вокзалом УАЗ поворачивает на виадук, за которым начинается окраинный район Кресты. Не считая военного городка и аэропорта, тот может похвастаться единственной достопримечательностью — советским кинотеатром «Молодежный», который в 90-е годы превратился в первый и единственный городской рок-клуб. За полвека до этого во время немецкой оккупации в Крестах был нацистский концлагерь. Только число погибших в нем было в полтора раза больше, чем всё тогдашнее псковское население.

Автомобиль тормозит напротив одноэтажной аптеки. Архип Иванович вручает Точкину сложенный вдвое полтинник:

— Поди боярышник от каркоты купи, ноль-двадцать-пять, настой спиртовый.

Оставив в салоне фуражку, Николай выбрался из машины и юркнул под вывеску с красным крестом.

— Добрый вечер, — поздоровался он, отворив стеклянную дверь, сделал шаг к прилавку и тут же отпрянул.

С прилавка на Николая смотрели глаза. Они плавали в расставленных на полках банках, какие обычно используют под зимние заготовки. Емкости наполнял зеленоватый, похожий на огуречный, рассол.

Точкин сдвинулся в бок на один на шаг, и глазные яблоки, все вместе, повернулись в его сторону. Рядом с глазами стояла трехлитровая банка, в которой сокращалось человеческое сердце. Алые легкие в квадратном аквариуме на отдельной полке выпускали крупные воздушные пузыри.

Перед кассой спиной к Точкину стоял покупатель очень высокого роста. На нем был белый плащ и белая морская фуражка на голове, в руке он поигрывал белой тростью, какими пользуются слепцы. Женщина-аптекарь говорила с ним оправдывающимся тоном:

— Голубые закончились, к сожалению. Есть серые, есть карие в ассортименте и черных пара — гляньте какие жгучие! — Руки в белом халате поставили на прилавок банку, содержимое которой с интересом уставилось на мужчину.

Очи чёрные, очи жгучие,

Очи страстные и прекрасные…

— Пропел мужчина в морской фуражке красивым баритоном и обернулся к Точкину. Взметнулись полы плаща. Без предупреждения он ткнул Николаю своей тростью в лицо. Николай увернулся. Собственных очей у морского волка не было — под густыми бровями зияли две пустые глазницы.

Как люблю я вас,

Как боюсь я вас…

— Моряк совершил новый опасный выпад и чуть не оставил лейтенанта без глаза.

Отступая, Николай бросился назад к двери, но оказался, к своему полному ошеломлению, перед тем же прилавком. Драчливый моряк, правда, куда-то исчез, и фармацевт — вместе с ним. Но, стоило Точкину шагнуть ближе, как она вынырнула из-под прилавка и с грохотом опустила перед ним на деревянную стойку болван с надетым на него париком. Звякнули склянки. Николай вздрогнул. Длинный парик был огненно-рыжего цвета.

— За паричком, вестимо?! — Гаркнула аптекарь. У нее были взлохмаченные волосы с сединой, лицо без косметики покрывали крупные оспины.

— Нет, спасибо, — выдавил Николай и снова попытался ретироваться, но, обернувшись на полкруга, опять смотрел на прилавок. Выхода не было.

— А мазь не хотите от рубцов ожоговых? Белорусская, экологическая, мне вон как помогла! — С визгливым хохотом она задрала рукав белого халата и продемонстрировала сгоревшую до кости руку. На глазах Точкина она сжала и разжала пальцы: внутри омерзительно задвигались сухожилия.

Тут кто-то схватил Николая под руку и протащил прямо сквозь прилавок, оказавшийся миражом:

— Пошли уже! Выследовали нас чаровницы окаянные! Впредь без моего спроса из «Козлика» ни ногой!

На улице морок рассеялся. В левой руке Архип Иванович держал флакончик с настойкой боярышника, которым успел разжиться, пока замороченный Точкин кружился по торговому залу под взволнованным взглядом настоящего провизора.

Почти с облегчением Николай вдохнул запах пота и человеческой грязи в салоне. Знахарь не глядя протянул назад гостинец.

— По-христиански разделить не забудь. Далече едем, — услышал от него «беззубый», который первым вцепился в пузырек. Он отвинтил крышку и за пару глотков опустошил сосуд не меньше, чем на две трети, но потом все-таки нехотя передал остаток напарнику. По салону, перебивая другие запахи, разлился густой запах спирта с ягодным ароматизатором.

Позади осталась высокая стела к 50-летию красной армии. УАЗ повернул с Крестовского шоссе на Ленинградское. В зеркале заднего вида на прощание блеснули золотом купола нового храма Веры, Надежды, Любови и матери их Софии, освященного прошлой осенью.

На самом выезде из города перед машиной на проезжую часть выскочил пузатый гаишник в жилете и что-то заорал, при этом смешно размахивая пистолетом. Его напарник говорил по рации на обочине.

От резкого торможения Точкина бросило на ремне вперед. Иконы на приборной доске содрогнулись.

Архип Иванович дождался, пока инспектор приблизится, опустил стекло и осведомился ледяным тоном:

— Чем обязаны?

— Труп на крыше — чей?!

— Буратино, — ответили сзади и загоготали.

Полицейский не оценил шутки, отступил на шаг и направил ствол на водителя.

— На выход все! Руки на виду! Стрелять буду!

Никто не шелохнулся.

— Буду стрелять, — повторил он потише и уже не так уверенно.

— У нас всё законное, — промолвил колдун. — И грамотка есмь, — медленным движением он достал из кармана и показал полицейскому какой-то старинный образок.

Одного взгляда на предмет хватило гаишнику, чтобы с ним случилась чудесная перемена. Он спрятал оружие в кобуру и растерянным жестом указал на багажник:

— Что везем?

Первым нашелся Точкин:

— Скульптуру для украшения интерьера.

— На дачу, в Кебь, — вставил колдун.

— Автор — Петр Сидоренко, заслуженный резчик России.

Страж дороги склонился к опущенному окну и посмотрел сначала еще раз внимательно на тощего старца в тулупе с массивным золотым крестом на груди, потом на военного лейтенанта при полном параде рядом с ним и перевел взгляд на криминогенный элемент на заднем сиденье.

Коллега, который до сих пор стоял перед машиной с пистолетом в руке, был совершенно сбит с толку. Он переместился ближе и заглянул в лицо напарнику.

— Всё нормально, Паш. Скульптура, — отмахнулся тот. — Спасибо! Счастливого пути! — Последняя фраза была обращена к водителю.

Колдун протянул руку к стартеру и тут же отдернул.

— Стоять! — Дуло Пашиного пистолета смотрело ему в лицо. Паша поднял руку и пощупал привязанный к багажнику большой сверток. — Какая… скульптура?!… Ты… потрогай!.. Теплый… еще! — В промежутках между словами полицейский неуклюже ругался матом.

— Ствол убери!

Паша, который был на несколько лет моложе напарника, и, видимо, младше по званию, через силу подчинился:

— Ты хоть документы проверил? Сейчас подкрепление будет.

— Вот именно! Давно не позорились? Поезжайте! — Рявкнул Пашин напарник, теряя терпение.

Оставив сослуживцев выяснять отношения посреди дороги, «Козел» дал газа и стал быстро набирать скорость. С широкой Ленинградской трассы машина свернула на карамышевское направление, потом сделала еще один поворот, знака перед которым Точкин не разглядел.

Небо начало проясняться, из-за облака выползла некрасивой формы, полная на две трети, луна. На шоссе среди исполинских сосен они были одни. Работяги сладко сопели на заднем сиденье.

Через несколько километров, за лесом, начинался дачный кооператив. Зимой здесь почти не было признаков жизни, и только совсем вдалеке среди кромешной тьмы светилась единственная пара чьих-то окон. Промелькнул синий указатель: «р. Кебь». УАЗ въехал на низенький мост из бетонных плит и после него свернул на грунтовую дорогу, которая шла вдоль крутого берега. С другой стороны дороги были дачи.

На одном из дачных участков за забором из штакетника фары УАЗа высветили силуэт тучного мужчины. Несмотря на зимнюю погоду, из одежды на нем были только очки. Привалившись спиной к двери дощатой баньки с покосившейся трубой, голый дачник смотрел на автомобиль. Во взгляде его было глухое отчаяние.

— Удавленник, — перекрестился Архип Иванович.

— Остановиться надо! Отговорить! Подождите! — Почти выкрикнул Точкин.

— Поздно отговаривать. Тридцатый год он уже тут стоит.

Николай издал непонятный звук и следом за колдуном осенил себя крестным знамением.

Речное русло свернуло направо, а УАЗ по прямой въехал в дремучий бор. Пересекли еще одну речку, на этот раз безымянную. Извилистая лесная дорога становилась всё уже, трясло сильней. На ухабах веревка разболталась, деревянное тело колотилось о крышу, так что водителю пришлось сбавить газ.

Теперь они проезжали село, а точнее, селище с полуразвалившимися домами за частоколами из высоких бревен. Заросший черный пруд с мостками, гумно, деревянная церквушка с заколоченными окнами и без креста. Огней не было. На выезде Николай увидел указатель: надпись «Святое» на белом знаке была перечеркнута по диагонали жирной чертой.

За следующим поворотом автомобиль чуть не врезался в телегу. Возница отпустил вожжи и дремал. В сене на дне телеги копошилось что-то черное и живое. Архип Иванович дернул руку к кнопке сигнала, но передумал и пристроился сзади. На первой прогалине он обогнул гуж. Двое всадников на вороных конях, которые попались скоро навстречу, сами разъехались по обочинам, уступая дорогу.

Небосвод опять затянуло. Радиоприемник, который уже давно передавал только помехи, вдруг сам настроился на радиостанцию. Нежный женский голос, которому подыгрывала балалайка, пел неизвестную народную песню:

В церкви Божией вопиют жертвы,

Вся пожаром озарена церковь.

Добрый князь то слышит и видит.

Из палат своих он выходит

И идет один в божию церковь.

Стал на паперти, дверь отворяет…

Ужасом в нем замерло сердце,

Слышит глас он отца святого,

Что творит несвятую молитву:

После этих слов вступали гармонь и какие-то мягкие и глухие ударные: звук был похож на звук бьющегося сердца. А голос разливался всё звонче и звонче:

«Образ Божий я отвергаю,

Кот, да пес, да вран мне в поруку,

Отвергаю дар Его бренный,

Ветхость имя емуже да тленье.

Тя молю, всея плоти княже,

Утешителю, Душе правды,

Напои мя животной водицей,

Прескоромным попотчуй яством,

Иже везде сый, исполняяй вся,

Даждь живот зелый неоскудимый.

Вдруг пассажиров качнуло. Машина накренилась на правый бок и заглохла. Колдун снова завел мотор и несколько раз выжал педаль газа. «Козел» ревел как медведь, но не мог вырваться из западни.

Когда Точкин открыл пассажирскую дверь и ступил наружу, земля под его сапогами протяжно застонала. Он расчистил ногой слой мха и нащупал скользкое затопленное бревно.

— Гать проклятая, — услышал Николай скрипучий голос.

Колдун несколько раз посигналил, чтобы разбудить помощников. Сонные, они один за другим послушно выбрались на холодный воздух из салона, где печка работала на всю мощность. У кого-то из двоих клацали челюсти.

Точкин оббежал автомобиль, подал Архипу Ивановичу руку и помог выйти.

— Благодарствую, Николай!

— Можно просто «Коля», — вполголоса прошептал Точкин и почувствовал, что опять краснеет.

Лопатой — та была еще в комьях сырой земли — помощники колдуна стали крошить бревно и рыть подкоп, который сразу же заполняла болотная жижа. УАЗ бесполезно буксовал. Николай предложил нарубить веток, но топорика с собой не было.

«Беззубый» первым поднял глаза на багажник:

— Сдюжит?

— Сдюжит, — немного подумал и одобрил идею начальник.

С куклы размотали полиэтилен, и приладили ее в яму. От навалившихся сверху полутора тонн железа дерево заскрипело, но, к всеобщей радости, не треснуло.

«Козел» весело газанул. Колдун за рулем одобрительно крякнул. Тело протерли какой-то тряпкой, снова закрутили в пленку и привязали к крыше. Дальше они ехали сквозь болотистый лес уже без происшествий до самого пункта назначения.

Машина остановилась на дворе одинокой избы без окон. Первым наружу снова вышел Николай. Ближе к дому горел костер, в неровных всполохах которого двигались гигантские птичьи тени. Своим обликом птицы напоминали то ли лебедей, то ли гусей, но ростом были не меньше, чем со страуса. Отпихивая друг друга и то и дело вступая между собой в короткие стычки, птицы клевали какой-то продолговатый предмет на земле.

Точкин понял, что это такое, когда подошел ближе и присмотрелся. На волосатую мужскую ногу был надет серый носок с дыркой на большом пальце. Птицы отщипывали от нее клювами куски плоти вместе с кожей.

Одна из птиц заметила пришельца, вперевалку бросилась к нему и с огромной силой клюнула в грудь. Николай устоял, но шинель лишилась пуговицы, которая была тут же проглочена прожорливой тварью. Следующий удар намечался в голову. Он приготовился защищаться, закрыл лицо руками и выставил локти вперед, но тут на выручку подлетел Архип Иванович. Стоило ему хлопнуть в ладоши и затем чудно, по-звериному, гаркнуть, как птица сердито захлопала крыльями и отступила. Точкин подобрал упавшую на землю фуражку и с нежной благодарностью в глазах посмотрел на своего спасителя. Колдун улыбнулся ему в ответ и быстрым шагом пошел обратно к машине.

— Заходи, служба! Чаво гуменцо студишь? — Голос прозвучал со стороны избы. В дверном проеме стояла косматая старушка. Из двери за ее спиной пробивался мерцающий желтый свет.

Лейтенант натянул на голову фуражку и пошел к двери. Издали в полутьме Точкину казалось, что старуха улыбается ему, но, когда он подошел ближе, то понял, что ее огромные безобразные зубы просто не помещаются во рту и все время торчат наружу.

— Там у вас гуси человека едят, — ответственно сообщил он хозяйке.

Та в ответ ухмыльнулась:

— Чаво дали, то и едят! — Из груды рваного тряпья, в которое в несколько слоев была завернута старуха, торчали две голые руки с кривыми нестрижеными ногтями.

Точкин еще раз обернулся поглядеть на жутких пернатых и через сени вошел внутрь. Света в избе не хватало. Несколько чадящих светильников освещали только середину помещения, но в углах было темно.

Половину избы занимала низкая глиняная печь на основании из сложенного без раствора известняка. Николай заметил дремавшего на ней кота, и посчитал, видимо, что приключений с местной фауной ему еще недостаточно. Он подошел к печи, протянул руку и почтительно погладил зверя:

— Кис-кис-кис.

Кот разлепил сонные глаза, с усилием изогнул рот, отчего его морда приняла совершенно человеческое выражение, и тихо, но отчетливо послал Николая по матери.

Точкин охнул, отшатнулся и грохнулся пятой точкой на утоптанный земляной пол. Сидя, он поднял руку, чтобы перекреститься, но вдруг забыл, как это делается. Рука так и осталась беспомощно висеть в воздухе перед его лицом.

За спиной раздался ужасный хохот. Он вжался в пол и зажмурился, но потом почувствовал, как кто-то помогает ему подняться.

— Эхт Фридрих Карлович, профессор. А впрочем, как хотите, — всё еще давясь от смеха, мужчина потряс Точкину руку. Лицо его нового знакомого украшала густая иссиня-черная борода. — Мы с вами на похоронах виделись. Я у покойного концепции современного естествознания вел. Добрейший мальчишка был. Печально, что так вышло, — на нем был черный костюм и галстук того же цвета поверх парадно-белой рубахи.

Николай привычно представился:

— Лейтенант Точкин.

— Наслышан, наслышан, — закивал профессор.

Небрежно оттолкнув Николая с Эхтом, в избу ввалились помощники и бросили на земляной пол свою деревянную ношу. Архип Иванович вошел последним.

— А вот и батюшка наш пожаловал! — С преувеличенным и недобрым ликованием воскликнул Эхт.

— Не батюшка я вам, — огрызнулся колдун.

— Ты не слушай его, шалопута! Давай за стол! Сколько лет не был?! — Хозяйка схватила гостя под руку и начала жаловаться. — Кроме Эрахтушки ко мне нынче и не ходит-то никто! Олег — всё с войны на войну, да про политику один разговор! Святослав в Сибирь подался. А про Игоря слыхал? В зверинце московском сидит!

— Срам какой!

— Роман, правда, давеча был. Залечили его совсем в больнице евоной. Явился в чем мать родила. Стоит в сенях, мудям напоказ, как истукан какой. «Поди покушай хоть», — говорю. Пошел. Пожрал. Да и в лес дернул что зверь лютый. Ни словечка с него не вытянула.

— Что верно, то верно, деградирует Олег стремительно, — подал голос стоявший рядом Эрахтушка. — А Роман, так он и присно на голову хворый был. То грешит, то кается. В больнице, перед побегом его, беседовали: «Зачем это тебе?» — Я у него спрашиваю, а он мне надменно так: «Удовольствие, — говорит, — от этого особое духовное имею. Вам, нечистым, не понять». Во время этого разговора я Никодима вспомнил: тот ведь тоже через грех и покаяние искал спасение для себя, философов церковных читал, со старцами в Оптиной пустыни без малого сто лет прожил, но чтоб зазнаваться, не было этого у него.

— А я всё князя Всеслава Брячиславича забыть не могу, — покачала головой старуха. — Сам всегда с гостинцем придет, про здоровьице порасспросит, да смешное что расскажет — хоть и слыхала уже, да всё посмеюсь. А то и песнь запоет! Голос-то какой дюжий!

— Благой человек был, — согласился Эхт. — Хоть анекдоты его эти древнерусские… Не будем, да. Судьба. Поверх договора ничего не попишешь. Отмучился он свой век горемычный, все шестьсот лет с хвостом.

Точкин вопросительно посмотрел на Эхта, и тот объяснил, что есть Богов век, а есть — чертов, который, как и всё чертово, больше и лучше.

— Уж и судьба! — С неожиданной злобой вдруг прошипел колдун. — Глядишь, ныне промеж нас князь сидел бы, кабы пан Залесский с него шапки не сшил. А тот такая рохля был, что едва ль сам управился бы, коли б не подсобили ему.

— По поводу этой шапки у нас с паном Залесским разговор отдельный был. Никто такого кощунства, конечно, не ожидал. А про остальное, так князь и сам уж давно уйти желал. По доброй воле, известно, к панским егерям вышел.

К тому времени, когда Точкин с профессором и колдуном уселись за ужин, на столе уже была расставлена глиняная посуда на троих. Посередине стояла выдолбленная из цельного куска дерева плошка с крупной солью.

С помощью ухвата старушка достала из печи большой чугунный горшок и поставила на стол. Эхт с колдуном начали есть. Точкин положил ладони на стол и сидел, не двигаясь. Хозяйка посчитала, видимо, что служба стесняется, сама сунула свою когтистую руку в посудину и бросила перед ним на тарелку огромный неаппетитный кусок. Взметнулись сальные брызги.

— Что это?

Эхт перестал есть и с удивлением посмотрел на Точкина:

— Мясо.

— Мясо кого? — спросил Николай с нажимом.

— Отнюдь не безвинной твари, — сказал профессор серьезным голосом, — отведайте, не пожалеете!

Оправдываясь тем, что успел покушать дома, как раз перед отъездом, Точкин встает от стола и снова оглядывается по сторонам. Потолка в избе нет. Под крышей сушатся развешанные на веревках пучки трав. Николай делает несколько шагов по полутемному помещению и в углу натыкается на сундук, заставленный какими-то колдовскими склянками. Рассматривая их содержимое, в одной из баночек он замечает необычное вещество, консистенцией похожее на пластилин или на воск, и почти такого же, как воск, темно-желтого цвета.

Когда Точкин открыл крышку, в ноздри ему ударила знакомая луково-чесночная вонь. Он быстро закупорил банку и тогда только прочитал рукописную этикетку на стекле:

ЧОРТОВО ГОВНО.

В замешательстве Николай перевел взгляд на Эхта за столом.

— Асафетида, она же ферула вонючая. Травянистое растение семейства зонтичных, — сказал профессор, дожевавший перед этим кусок, — известна так же, как хинг, илан, асмаргок, смола вонючая, дурной дух, чертов кал. Применяется в народной медицине и наоборот, — на последнем слове он подмигнул Точкину.

Николай уселся обратно за стол и придвинулся поближе к Архипу Ивановичу. Обглодав тонкую косточку, профессор сплевывает на тарелку коричневый ноготь и утирает рот платком. Архип Иванович, который всё это время вяло ковырял свой кусок, отставил половину угощения недоеденным. Лицо у него было в эту минуту мудрое и печальное. Рядом с этим зрелым мужчиной Николай чувствовал уверенность, но в то же время и желание защитить его — такого тонкого, хрупкого, ранимого.

Место исчезнувшей посуды на столе заняла деревянная кукла в человеческий рост. Для начала тело расчленяют при помощи тупого ножа, и Николай, хотя сам не чужд физическому труду, тут же натирает мозоль. Он пожалел, что не захватил из дома своего инструмента, но колдун объяснил, что со своим нельзя. Заповедный волшевий нож не получится ни купить, ни изготовить самому, но можно только взять в обмен на услугу у другого колдуна. О первоначальном их происхождении не сообщалось.

Когда поперек распилили туловище, Николай не сдержался и пересчитал кольца: их оказалось ровно двадцать. Работа давалась с трудом. Отсыревшее тело крошилось под нажимом тупого лезвия из древнего булата. Первый крест удалось вырезать Архипу Ивановичу из бедра. Точкин попробовал повторить с другой ногой, и у него получилось. Следующая заготовка сломалась. Николай взялся за ягодицу.

Едва за столом началась работа, профессор шагнул к дальней лавке, докуда почти не доходил свет, и в буквальном смысле растаял во тьме. Его бабушка всё это время вымешивала в горшке сернисто-желтое зелье и ежеминутно пробовала его на вкус. Деревянная ложка до дрожи противно шкрябала о ее зубы.

Плотничали почти ночь напролет. Когда распятия были готовы, старушка сложила их в котелок с зельем, поставила в печь и подкинула еще поленьев. Коту стало горячо. Он соскочил на пол и с недовольным видом направился в сторону Николая. С расширенными от ужаса зрачками Точкин уставился на наступающую бестию, но зверь даже не удостоил его ответным взглядом, прошествовал мимо стола в угол избы и следом за Эхтом скрылся во мраке.

Дерево, когда его достали из кипящей жидкости, оказалось покрыто твердой желтоватой глазурью, а на ощупь — гладким и неожиданно холодным как лед. На каждый из крестов навязали бечевку. При пересчете изделий оказалось, что их тринадцать, а не двенадцать, как было нужно. Лишний крест Архип Иванович сунул к себе в карман, а остальные сложили в полотняный мешок. На улице Николай заботливо подхватил нетяжелую ношу и взял колдуна под руку.

Уже возле машины за их спинами раздался ехидный возглас:

— Не староват ты, батюшка, для таких фокусов?

Оба обернулись. Колдун промолчал.

— Любовь, Николай, опасная штука, — Фридрих Карлович теперь обращался к Точкину. — А порою и злая. Сегодня огонь — завтра лед. Вы прожили столько лет в одиночестве, и вот, кажется, что, наконец, своего человека встретили. А вдруг, он и не ваш вовсе, а чей-то еще? Например, мой? Легко обжечься. Психологов я не признаю, но позвольте кое-кого другого посоветовать. Прекрасный специалист. Лучше не найдете! — С этими словами он вручил ему визитную карточку, на которой шрифтом с вензелями на фиолетовом фоне было отпечатано:

НАТАЛИЯ ЗАБОЛОТСКАЯ

привороты, отвороты, снятие порчи с чрева и мужского органа.

— Выкинь, — скомандовал знахарь.

Точкин послушно бросил визитку на землю. Эхт криво усмехнулся.

— Приятно было познакомиться. Еще увидимся, — прощаясь, он пожал Николаю руку, и на обратной дороге к бабушкиному домику вдруг затянул густым оперным басом:

Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль.

Ничего теперь не надо нам,

Никого теперь не жаль.

— А люди где? — Спохватился Николай, когда колдун уже завел мотор.

— Какие-такие люди? Пожарщики, что ль? Так их бабушка у себя оставила. Али я не сказал? Подсобят пока суд да дело, дровишек сколоть, сальца стопить для светильников, тяжко ей с домом ладить, зело ветхая.

Точкин понимающе закивал.

«Козел» ехал по лесу. Уж начинало светать. В мешке на опустевшем заднем сиденье постукивали друг о друга деревянные распятия. Из динамика запел Вахтанг Кикабидзе:

Я часто время торопил,

Пускай я денег не скопил,

Мои года моё богатство.

Шепчу «спасибо» я годам

И пью их горькое лекарство

И никому их не отдам,

Мои года моё богатство.

Водитель с раздражением выключил магнитолу.

— А Всеслав Брячиславич — это древний князь Полоцкий? — Спросил Точкин.

— Он самый, — ответил колдун.

Николай читал о нем в каком-то историческом романе. Правнук Владимира Красно Солнышко и княжны Рогнеды, Всеслав Брячиславич по прозвищу Волхв запомнился летописцам не по-человечески долгим княжением и умением по нужде превращаться в волка.

Архип Иванович начал долгий рассказ. Начинался он с осады Пскова полоцким войском в далеком 1065 году. Командовал осаждающими Всеслав Брячиславич, князю тогда было тридцать шесть лет. Псковский лучник со стены тяжело ранил его в живот. Событие это, не упомянутое в хрониках, стало сигналом к отступлению. Через двое суток дружина встала на побывку в псковской деревне. Двигаться дальше состояние раненого командира не позволяло. Травница в селе осмотрела рану и велела искать исповедника, но, когда к горлу ее приставили меч, вдруг заговорила иначе. Она рассказала дружинникам про обряд из некой заповедной грамоты.

Князя, который так и не дождался священника, самого на руках понесли в храм. Там уже всё было приготовлено для обряда, и двенадцать женщин-христианок томились, привязанные к сооруженным наскоро козлам. Увиденное князь счел предсмертным бредом и больше ничему не удивлялся. Один из воинов вложил ему в одну руку свечу, а в другую — свиток с колдовским воззванием и указал прочесть вслух.

Чтобы не было лишних слухов, дружинники вырезали село подчистую и начали со знахарки, хоть ей и была обещана жизнь. На следующее утро во главе с Всеславом Брячиславичем, который уже поднялся на ноги, отряд тронулся в бездорожный путь.

По возвращении в родной Полоцк князь неожиданно обнаружил у себя способность оборачиваться волком. Перемещение на четырех конечностях при тогдашнем уровне белорусской дорожной инфраструктуры давало огромные преимущества в разведке и в государственном деле. Правление Всеслава было счастливым для половчан, одно только смущало их: не меняющийся с годами княжеский лик. По городу ходили разговоры о его чародействах, связи с нечистой силой и волколачестве.

Но когда через сорок пять лет после Псковской осады боярин-старожил на пиру подошел к Всеславу, вгляделся ему в лицо и объявил во всеуслышание, что за полвека на лице стольного не добавилось ни единой морщины, а на бороде не поседел ни один волос, это было правдою только отчасти. Не меняясь обличьем, Всеслав Брячиславич ощущал глубокие изменения внутри себя.

Скоро старик-боярин отдал Богу душу, а следом и по Всеславу справили пышную тризну. В закрытую домовину вместо княжьего тела для веса положили кули с землей, а Всеслав наскоро попрощался с семьей, выдал указания преемнику — младшему, но совсем не молодому уже сыну Давыду, — и скрылся в лесах, куда его всё чаще тянуло.

Ареалом нового, кочевого, обитания князя стала восточная часть нынешней Белоруссии. Иногда, по недоброй памяти, он забегал на Псковщину и чинил там зверства. Так он жил вдали от всех, пока осенью 1695 года не был застрелен польским помещиком Тадеушем Залесским на псовой охоте.

В последние века своей жизни князь-волколак постоянно жаловался на здоровье: наконечник псковской стрелы так и остался в его печени. Часто он заходил к бабушке на огонек, но всегда отказывался от угощений.

— Тощий был ако доска стиральная, — с жалостью вздохнул Архип Иванович. — Ничтожеутроба евоная не держала: ни постного, ни скоромного, ни говядины, ни дичи какой. По помету бедолагу и выследили.

Убийца, разумеется, знал, о том, что имеет дело не с простым зверем. Ружья охотников вместо пуль были заряжены серебряными гвоздями, которые панский кузнец выковал по гравюре из старинной польской книги. Но вместо того, чтобы похоронить настрадавшегося князя по-человечески, пан Залесский велел изготовить из волколачьей шкуры шапку, которой не упускал случая похвастаться перед гостями своего захолустного поместья. Страшная кара постигла его.

Книга третья

1. Ектения

…Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшим рабам Твоим Евфросинии, Евпраксии, Анастасии, Агнии, Варваре, Евфросинии, Марфе, Ксении, Евдокии, Наталии, Анастасии, Марфе и сотвори им…

Проклятие! Заново придется всё делать! Распятие давайте сюда! — Отец Димитрий поворачивает лицо к Точкину и коленкой из-под рясы останавливает кадило, которое на золотой цепочке раскачивается у него в руке над грудой камней с осколками битого стекла.

Что день предстоит скверный, Димитрий понял еще у себя в соборе, когда только вышел после утренней службы в притвор. Поясницу ломило, голова трещала так, что даже подташнивало, и больше всего на свете страждущему хотелось куда-нибудь прилечь, но прежде — выкурить сигарету. Грех, к которому будущий иерей пристрастился еще в старших классах школы, был тайной за семью печатями — даже семейство не знало о нем.

Накануне Димитрий зачитался глубоко за полночь увлекательным мирским романом, потом еще долго ворочался. Во сне к нему явился ангел младшего чина и отбранил за неподобающий сану образ жизни. Единственная пара крыл небожителя трепетала во гневе.

Димитрий так разволновался, что проснулся, и не нашел ничего лучшего, как уединиться в уборной с сигаретой. Уничтожая табачные улики, он разбрызгал столько туалетного освежителя, что кошка снаружи предательски расчихалась и чуть не разбудила матушку с дочкой. Время было под утро. В спальне он поглядел на будильник у старинной кровати и заключил, что ложиться в постель уже нет смысла.

После заутрени в притворе Троицкого собора толпились, как всегда, престарелые вдовицы, половину из которых Димитрий знал по имени, и всех до одной — в лицо. Молодые шли обычно после работы или в обеденный перерыв, а сезонный наплыв студентов иссяк на днях: в Педагогическом закончилась сессия.

Вдруг перед церковной лавкой он заметил незнакомого армейского офицера. Офицер был роста ниже среднего, по виду — ровесник священника. В руках перед собой лейтенант — Димитрий, сощурясь, разглядел по две звездочки на его погонах — держал фуражку. Голый череп и лицо без бровей были изборождены шрамами от старых ожогов.

Подобно Димитрию, он, кажется, провел ночь без сна, и, хоть был в парадной форме, вид имел довольно потрепанный: брюки измяты, верхняя пуговица расстегнутой шинели — вырвана с мясом.

— «Святая ночь», «Большой скит», «Дары волхвов», «Царский», «Сады Византии», «Эдем», — лавочница Ольга перечисляла названия и одну за другой выставляла на витрину перед лейтенантом разноцветные коробочки и баночки с ладаном. — «Афонский праздничный микс» на той неделе привезли. Понюхайте, очень вкусный, — с этими словами она отвинтила жестянку. — Есть еще простой келейный. Но я не советую. Вы какой, батюшка, предпочитаете, русский или греческий? Армянский еще в продаже имеется. Вам для чего?

— Непокойниц поймать, — выдавил из себя вконец растерявшийся Точкин. И в эту секунду будто гром Господень грянул над его головой:

— Кого?!

— Непокойниц, — обернувшись, пропищал Николай.

Словно Бог Отец с полотна Итальянского Возрождения, на лейтенанта сверху вниз сурово взирал бородатый священник из собора.

— Это еще что за твари неведомые?!

— Ведьмы, псковичами сожженные, — негромко стал объяснять Димитрию лейтенант, — они из ада вернулись в бестелесном обличии и на город эпидемию напустили, а перед этим еще…

— Если б из ада возвращались, то он бы адом и не назывался! — Сердито оборвал Димитрий.

Святой отец мог гордиться не только своим ростом, но и в целом крупным сложением, кое подобает уважаемому иерею. Он носил старомодные очки в толстой роговой оправе и говорил низким басом:

— На паперти меня подождите. Выйду сейчас. Ладан мужчине не продавать! — Крикнул он через голову Точкина.

Ольга, суетясь, бросилась расставлять упаковки обратно в витрину.

Николай не без труда отворил тяжелую дверь собора и спустился вниз по крутым ступеням. У подножья к нему подковыляла нищенка довольно крепкого вида и жестом попросила денег. Николай вытряхнул из шинели сдачу с последней автобусной поездки.

— Благодарствую, — басовито прозвучало в ответ. У попрошайки были густые черные брови, лицо наполовину скрывала марлевая повязка.

Вокруг было пустынно, и лишь у подножия крепостной стены, никого не стесняясь, курил работник кремлевского музея. Спускаясь по лестнице, отец Димитрий одарил курильщика издали завистливым взглядом.

— Рассказывайте! — Приказал Точкину священник, у которого поверх рясы теперь была надета кожаная куртка.

— Следует встать над костями, окурить воздух смолой священной, ладаном называемой, и читать заклятие на воззвание мертвых. Только в дыму ладана непокойниц увидеть можно. Когда вокруг будет окурено всё, нужно вызвать их по одной по имени во Христе, и каждой, которая будет являться, накинуть на шею крест из древесины чудотворной, — почти слово в слово повторил он инструкцию, полученную от Архипа Ивановича, и потряс перед Димитрием полотняным мешком. Внутри забрякало. — Кресты у меня с собой, — пояснил он. — Так пойманы они будут и обезврежены. После того их только отпеть остается. Я знахарю знакомому по мобильному позвоню — он на машине приедет и литию отслужит тайную.

— Знахарь?! Литию?! Это где же такой умник у нас обитает?!

— В деревне одной, — уклончиво ответил Николай.

— Что не городской, я и сам понял!

Точкин обиженно посмотрел на священника, но не отступал:

— Мой сосед сны видел. Вдвенадцатиром его женки вещие искушали.

— Суккубат никак? — Нахмурился святой отец.

— Групповой, — со знанием дела подтвердил Точкин. — В Новый год скончался он при загадочных обстоятельствах. Потом с отцом Алексием из церкви Василия на Горке несчастье произошло. Потом сама церковь разрушилась, и началось это всё: коровы…

— Соседу сколько лет было? — Перебил Димитрий.

— Двадцать. Молодой совсем. Причина смерти вскрытием не установлена.

— Не пил? — На всякий случай уточнил святой отец. — Или вещества, может быть, какие нехорошие употреблял?

— Ни разу!

— А еще что знаете?

Точкин поведал известную ему историю о сожжении дюжины ведьм в древнем Пскове. Пока отец Димитрий слушал, выражение на лице у него понемногу смягчалось.

— Свидетельства? Откуда известно это?

— Из записей псковского историка-краеведа Малиновского, — Николай намеренно решил немного преувеличить значимость источника. — Документ в архиве пединститута хранится. По запросу могут предоставить.

Батюшка удовлетворенно кивнул:

— Имена есть?

Точкин вытащил из кармана два сложенных тетрадных листа в клетку, которые получил от колдуна, и протянул один из них собеседнику.

— Евпраксия, Анастасия, Агния, Варвара, — начал зачитывать священник вслух. — Кажется, что все христианки. Отпеть их надо, раз не отпеты еще. Да не знахарю, а лицу духовного звания. И без всяких фокусов. Если правду вы говорите, то успокоятся они. Есть останки — есть молитва. Закон Господень на всех один.

— Надо скорее!

— Да хоть сейчас пойдемте. Подождите, возьму только, что надо.

Войдя в притвор, Димитрий столкнулся с вдовами из лавки. Они построились в шеренгу вдоль белой стены, чтобы пропустить батюшку вперед, но тот сам уступил им дорогу и заботливо придержал при этом неповоротливую дверь.

Женщины между собой обсуждали какую-то болезнь комнатных растений — да так увлеченно, что забыли даже перекреститься, покидая храм. Когда они спустились по лестнице и скрылись из виду, Точкин снова остался на паперти в компании нищенки.

— Напрасно вы, Николай, этот маневр затеяли. Зря только попа покалечите, — приблизившись вплотную к нему, вдруг пробормотала она из-под повязки. — А впрочем, как хотите, — сказав это, христарадница отвернулась и бросилась вприпрыжку навстречу группе паломников: в Кремль въехал первый экскурсионный автобус.

Николай проводил ее ошарашенным взглядом. На бегу женщина хромала на обе ноги, так словно вместо ступней у нее были протезы.

Из соборной двери во второй раз подряд появился отец Димитрий, на этот раз с молитвенником в ветхом переплете подмышкой. В другой руке он нес золотую кадильницу.

— Пойдемте, — скомандовал он и, не дожидаясь ответа, первым пошагал к выходу из крепости.

Николай с трудом поспевал за его шагом и по пути то и дело беспокойно поглядывал на широкий иереев профиль. Услышанные на паперти слова вселяли тревогу.

В конце концов, он не удержался, снял с шеи и протянул ему древний образок, который получил от колдуна при прощании:

— Батюшка, когда будете литию служить, то на лик глядите. Так от морока бесовского спасетесь.

Димитрий на ходу глянул на иконку:

— Китай состаренный!

— Никиты Бесогона — это образ древний: на ведьминой крови заговорен и трижды, по числу Троицы, освящен…

— Китайцами на китайской фабрике! Прости их, поганых, Господь милосердный!

— Тайными молитвами намоленный, — добавил зачем-то Николай.

— Это вам тот же шарлатан дал?

— Не шарлатан он, — пробурчал Точкин, пряча ладанку обратно под китель.

— Своими ушами слыхал я эти ваши тайные молитвы: несколько слов в нормальной молитве на другие заменят да колдунами себя мнят! Мало того, что мракобесье, так еще ведь и богохульство! Грех тяжкий!

Точкин рискнул возразить, но святой отец еще больше возвысил голос:

— Дня Божьего не пройдет, чтоб на икону в соборе кто навес не навесил, или еще какой пакости не прилепил! Вы же офицер, образованный человек, прости Господи! И сюда же со своими заклинаниями и молитвами тайными! — Димитрий сердито тряхнул бородой. — Раз веруете, то знать должны: христианство — суть религия экзотерическая. Мы от прихожан ничего не скрываем!

Они дошли до детского парка с развалинами храма, и Димитрий увидел намалеванный на тенте вверх ногами черный крест. Лицо его стало еще более гневным.

Они уже собрались лезть внутрь, но тут Николай заметил патруль ППС. Полицейские шли по улице Советской, на ходу все трое курили и о чем-то горячо спорили. Точкин подождал, пока наряд скроется из виду, подошел к тенту и своей опасной бритвой вырезал в брезентовой ткани незавершенный прямоугольник в человеческий рост. Придержав брезент, он пропустил Димитрия внутрь первым, и сам последовал за ним.

Церковь святителя Василия была рассыпана по холму бесформенной грудой строительного мусора. Под подошвами глухо хрустели камни и звонко — осколки стекла. Взбираясь наверх, иерей зацепился ботинком о погнутый обод бочки из-под святой воды:

— Вот мерзость… запустения! — Прибавил он через шаг.

— Как в Писании, — поддакнул спутник.

Вперед Точкина Димитрий в рясе перелез через белокаменную глыбу с остатками фриза на ней и остановился на более или менее ровной площадке.

— Дальше не полезем. Подержите, — священник вынул из кадила чашку с ладаном и вручил ее спутнику, а сам приступил к розжигу. Зажигалка кстати оказалась у него в кармане кожаной куртки.

Николай помогал, обмахивая кадило фуражкой, но угли никак не хотели разгораться.

— В храме мы под вытяжкой разжигаем, — оправдывался Димитрий.

Склонившись над жаровней, он дул на угли и вынужден был всё время прижимать локтем к груди мешавший ему наперсный крест. Наконец, он не вытерпел, снял распятие с шеи и следом за чашей протянул Николаю.

Когда из жаровни потянулась вверх долгожданная струйка сизого дыма, Димитрий поставил на место чашку с ладаном, протер очки и тихим камерным пением благословил священный сосуд. Воздух вокруг понемногу терял прозрачность, наполняясь дымом священной смолы.

Димитрий раскрыл свой старинный требник и запел ектению. Сначала всё было спокойно, но потом что-то мелькнуло в дыму слева от Точкина. Хрустнуло стекло. Николай с нарастающим смятением заозирался по сторонам. «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли». На небесах в квадратном проеме над их головами клубились тучи, недобро завыл ветер.

Только на последних словах панихиды Димитрий с досадой вспоминает о том, что перед началом обряда забыл надеть наперсный крест. Николай послушно протягивает ему золотое распятие. Когда священник пытается взять его, рука с растопыренными пальцами застывает вдруг в задымленном воздухе, как будто ее свело параличом.

В этот же миг Точкин заметил, как сгусток дыма в нескольких шагах позади от Димитрия обрел очертания женского тела. Из своего мешка под ногами Николай достал деревянный крест и расправил бечевку.

Спотыкаясь на обломках кирпича, он стал подбираться к ведьме и не увидел, что оцепеневший Димитрий тем временем пришел в движение. Точнее сказать, двигаться начали только его руки, а сам он продолжал стоять в той же позе с лицом, обращенным немного вверх, и только в смертельном ужасе вращал глазами по сторонам.

Одна из рук священника взяла кадильницу, а другая сковырнула с нее металлическую чашу, в которой плавился ладан. Золотой сосуд оказался перед его лицом, и он на секунду почувствовал губами жар из открытой жаровни. Как будто сам собой рот широко распахнулся, и в горло святого отца из кадила посыпались горящие угли.

Призрак стоял прямо перед Точкиным. Он примерился и набросил крест. Чудо свершилось, дух претворился в плоть, и обгорелое тело девушки с деревянным распятием на груди рухнуло ему под ноги. Николай успел только мельком взглянуть на ведьму и тут же обернулся на душераздирающий вой за своей спиной. Он не сразу понял, что произошло, но потом среди обломков кирпича увидел пустое кадило.

Несчастный Димитрий катается на спине, кричит и молотит руками по острым камням. Николай достал мобильный из кармана шинели, но пальцы так дрожат от волнения, что он не может набрать «03». И тут телефон выскальзывает из рук.

Наклонившись за ним, он слышит звук голосов за спиной и оборачивается. Двое молодых мужчин в форменных полицейских бушлатах быстро поднимаются по горе обломков. За ними едва поспевает девушка-курсант с огненно-рыжими волосами и непокрытой головой.

Через полчаса врач «скорой» осматривает священника, которого полицейские побоялись трогать и оставили лежать на камнях. Тот уже не издает звуков, кроме хриплого дыхания. Рыжая курсантка подбирает кем-то раздавленные в суете батюшкины очки:

— Выживет?

— Как Бог даст, — вздыхает врач. — Данные по нему есть?

По обморочному лицу священника ручейками стекает пот.

— Отец Димитрий его зовут, — вступает в разговор Точкин.

— А по паспорту?

— А по паспорту неизвестно. Он в Троицком соборе сегодня заутреню пел.

Доктору с медсестрой из «скорой» потребовалась помощь сержанта, чтобы уложить на носилки потерявшего сознание Димитрия. Пропуская носилки, рыжая курсантка посторонилась, неожиданно наступила на что-то мягкое, и теперь с отвращением глядит себе под ноги.

— Интересно, — к курсантке подошел сержант и вместе с ней разглядывал находку. Точкин выглянул у полицейского из-за плеча и притворно ахнул.

Труп с плохо развитым торсом мог принадлежать девочке или женщине малого роста. Верхняя половина тела была совершенно изуродована огнем, лицо кое-где выгорело до кости. На груди у обнаженной покойницы сержант заметил деревянный крест, по размеру значительно крупнее обычного нательного.

Следователь, которого вызвали пэпээсники, появился почти сразу после отъезда «скорой».

— Мы вдвоем были. Я в собор зашел ладана купить, он меня увидел в лавке и попросил помочь какое-то таинство провести, я даже не понял, какое, — начал оправдывающимся голосом рассказывать ему Точкин. — Здесь он зажег кадило, и, когда оно разгорелось, углей себе в рот насыпал.

— Сам? — Молодой полицейский в штатском недоверчиво посмотрел на Николая. По чину он был лейтенант, как и допрашиваемый.

— Сам. Он с самого начала себя необычно вел. Крест зачем-то снял, богохульствовал.

В допрос встрял сержант:

— Зачем вы сюда полезли вообще?! Объект аварийный! От кого, по-вашему, холм загородили?!

Точкин в ответ виновато пожал плечами.

— Документы предъявите, — снова подал голос следователь.

Он принял из рук Николая военный билет, пролистал его и вернул с выражением сочувствия на лице.

— О женском трупе что можете сообщить?

— Ничего.

— Из города в ближайшие дни уезжать не собираетесь?

— Никак нет.

Когда молодой лейтенант в штатском подошел к трупу, чтобы провести первичный осмотр, челюсти ведьмы на его глазах вдруг разомкнулись сами собой. Полицейский отпрянул. Прозвучало несколько слов, которые никто из присутствующих не смог разобрать.

Начальник патруля сделал глубокий вздох, вытащил из-за пояса рацию и вызвал неотложку. Скоро Николай услышал сирену второй по счету реанимационной машины.

Прибывший медик лет сорока посмотрел на обугленные останки и перевел возмущенный взгляд на полицейских:

— Вы издеваетесь? Нам заниматься сейчас, по-вашему, нечем больше?

— Она говорила, — пролепетал следователь. Ему поддакнула рыжеволосая курсантка.

Доктор покачал головой, присел на корточки и аккуратно взял в руку тоненькое запястье с обгорелой кожей. Конечность была холодной. Пульс отсутствовал.

— Что и требовалось доказать, — четверо полицейских не спускали с него испуганных глаз. — Это невозможно. Она мертва.

— Отвити крест, — раздался вдруг отчетливый шепот. Врач отбросил ведьмину руку и, как стоял на корточках, отпрыгнул вбок.

Нервно хихикнула рыжеволосая стажерка, мужчины вжали головы в плечи. Врач достал из чемоданчика стетоскоп и приложил его к коже под почти незаметным холмиком левой груди.

— Мертва, — вторично подтвердил он и поднялся с колен.

— Забирайте, забирайте, — осмелел сержант. — Там разберетесь.

В итоге странную находку переместили на носилки, закрыли наглухо простыней и погрузили в реанимационный фургон.

Точкин пожелал полицейским хорошего дня, и, только когда выбрался в парк, вспомнил о том, что листок с именами вещих женок остался в развалинах, если только кто-нибудь не подобрал его.

На всякий случай он проверил карманы шинели. В одном лежало заклятие для поимки ведьм. Из другого вместе с мобильником он вытащил, к своему изумлению, визитку ворожеи Наталии Заболотской, которую ночью дал ему профессор Эхт и которую он выбросил своей же рукой. Николай поглядел по сторонам, но не увидел урны и сунул фиолетовую визитку с вензелями обратно в шинель.

Архип Иванович не отвечал. После второй безуспешной попытки дозвониться до него Николай набрал сообщение: «Операция переносится на ночь. Утратил имена женщин. Пришлите СМС. Обнимаю и…» — Последнее слово он несколько раз напечатал и потом стер, и в конце концов решил закончить фразу этим многозначительным многоточием. Пока писал текст, он так разволновался, что из-под фуражки с красным околышем на щеку ему скатилась капелька пота.

По дороге к автобусу Николай зашел в лавку при церкви Архангелов Михаила и Гавриила с Городца и приобрел плошку благоуханной «Святой ночи». Особого выбора не было, да и продавщица с благоюродивой улыбкой на некрасивом лице не задавала вопросов. Вспомнив инструкцию Архипа Ивановича, вместе с ладаном он купил простенькую домашнюю лампадку «с паучком», для которой не нужен уголь.

Выбравшись на своей остановке на Завеличье, он перешел проспект и достал телефон. От Архипа Ивановича ничего не было. Аппарат предупреждал, что заряда осталось девять процентов.

Путь домой лежал через несколько дворов хрущевок. Не глядя по сторонам, Точкин шел и чувствовал, как с каждым шагом нарастает его беспокойство. На середине дороги он остановился снова проверить мобильный, который успел разрядиться еще на два пункта, потом поднял глаза и с непониманием заозирался. Местность вокруг была незнакомой.

АГНИЯ

парикмахерская дамская

— Прочел Николай на торце ближайшей пятиэтажки, где по внутреннему ощущению должен был быть круглосуточный алкогольный. В незнакомом дворе на детской площадке стояла странная карусель в виде подсолнуха. Он заблудился в районе, где вырос и прожил всю жизнь.

Над вывеской парикмахерской была табличка: «ул. Народная, 43». Улица и номер дома показались ему знакомым. Он достал из кармана визитную карточку знахарки Наталии Заболотской, посмотрел на ней адрес и понял, что не ошибся.

Не переставая удивляться, Точкин вышел на главную улицу, свернул во дворы за гигантской продуктовой «Пчелкой» и метров через триста опять уперся в Народную, 43, хотя проклятый дом, по его расчетам, должен был остаться позади. Он вытащил из-под шинели волшебный образок и пристально поглядел на древний лик святого Никиты. Для надежности крепко зажмурил глаза, но, когда раскрыл их снова, всё было по-прежнему.

На застекленный балкон четвертого этажа в это время вышла женщина за пятьдесят с пышной, похожей на парик, прической и закурила. Внизу она заметила Николая и громко обратилась к нему:

— Вы ко мне?! Заходите!

Лейтенант вытер ноги о решетку перед подъездом и поднялся по лестнице. Когда он нажал кнопку звонка, сквозь заливистый лай из квартиры мужским голосом раздалось: «Войдите!»

Собака с огромными стоячими ушами, выбежавшая к порогу встречать Точкина, с виду немного напоминала маленькую и пухлую немецкую овчарку. Виляя хвостом, она принялась навязчиво обнюхивать гостю брюки.

— Фу! — Прикрикнула Наталия, выходя с балкона.

— От меня котами пахнет, — заступился Николай и погладил собаку по голове.

Та тотчас полезла обниматься. Хозяйка за противоблошиный ошейник стащила свою питомицу с груди Николая и мягким пинком отправила в комнату.

Из прихожей Николай успел мельком заглянуть в хрущевскую кухоньку. Там он заметил двоих молодых мужчин, одетых чересчур, как показалось ему, по-домашнему. На холодильнике стоял микроскопический телевизор и показывал что-то спортивное. Никто из двоих не обернулся на посетителя.

— Прием — 500 рублей, — назвала тариф чародейка, — всё включено.

В салоне «Козла» Архип Иванович со страдальческой миной и словами: «В запас», — выдал Николаю стопку банкнот. Деньги Точкин спрятал в кителе и сейчас расстегнул шинель, достал пачку и вытащил из нее бордовую пятисотенную, которая перекочевала в карман хозяйкиного домашнего платья. Знахарка изучающе посмотрела ему в лицо и вдруг скомандовала:

— Обернитесь!

Точкин сделал, как сказала Наталия, и через секунду она протянула ему через плечо и продемонстрировала ржавую швейную иголку, которую вытащила из воротника кителя.

— Игла приворотная!

Узор обоев в прихожей закружился в глазах. Он рухнул на тумбу для обуви и закрыл руками лицо.

— Воды принести? — Засуетилась хозяйка.

Николай, не отрывая ладоней от лица, помотал головой.

— К кому приворот был сделан? Поди, к старухе какой?

— К старику! — Всхлипнул Точкин.

— Ахти тошненько! — Наталия всплеснула руками. — Да вы не больно-то переживайте! Что б там ни было, не по вашей то воле. Бог простит!

— Не было ничего, — прошептал он.

Когда с утра Николай прощался в машине со своим обольстителем, то надолго задержал сухую старческую ладонь в своей, а после собрался с духом, неловко приобнял его другой рукой и попытался поцеловать в губы. Колдуну хватило порядочности отстраниться: «Обожди, Коленька. Как ведьм изловим, тогда и намилуемся». «А я еще в кино хотел предложить сходить, — смущенно пробормотал тогда Точкин, — в «Октябре» новые залы хорошие, со стереоэффектом, я сам еще не был». Архип Иванович ласково пригладил лейтенанту погоны на плечах и отворил пассажирскую дверь. «Сходим, сходим, — пообещал он, прощаясь, — и в кино, и в цирк на скоморохов». Николай вспоминал об этом сейчас и от стыда не мог заставить себя открыть глаза.

Хозяйка продолжала возмущаться:

— Ну и срам! Это ж кому сказать!

— Не надо никому говорить, если можно, — взмолился Точкин.

— Либо Михална приворот делала, либо Татьяна из Солоново. Таисия Петровна тоже могла бы, но не стала бы, у нее совесть есть, — Наталия поднесла к глазам ржавую иголку. — Нет, точно Татьяна.

— Не Татьяна.

Знахарка с пышной прической вопросительно посмотрела на Точкина.

— Архипа Ивановича это работа, я точно знаю, — сказал Николай.

— Архипа? Из «Красной Руси»?

— Вы тоже из тех мест? Когда я имя прочитал на визитке, то еще подумал: вы это, или не вы. Мария Егоровна — наша общая знакомая. Мы с ней соседи хорошие были, — начал рассказывать Точкин, поднявшись со скамьи в прихожей. — А этого Архипа мне товарищ из дивизии насоветовал. Под Новый год в «Красную Русь» я к нему возил Ивана, внука Марии Егоровны, когда он болеть начал. Вместо того чтобы вылечить, Архип дал ему заговоренную ладанку, хотел убить. А вчера и ко мне в гости заявился.

— Говорят, что его в усадьбе пожгли наши же мужики, из Болот. Давно уже собирались. Двух человек в Болотах он извел, отца с сыном. От Вероники, подруги моей, мужа отвадил: всю жизнь они вместе прожили, пока одна баба в соседней деревне не решила его колдовством заполучить. Потом врала всем, что еще в школе они встречались.

А в советское время вот что еще было: заказ Архипу поступил на особое зелье, для него нужно было молоко покойницы. Он знал, что у нас в Болотах кормящая мать живет, Аленка, Царство Небесное. Пришел с топором к ней днем, когда в поле все были, обухом по затылку дал и нацедил.

— А милиция?

— Что милиция?! Из города следователи только раз приезжали, и сразу замялось оно как-то, дело это: то ли деньгами Архип подсобил им, то ли еще что. То же самое было, когда он мужиков колхозных на Семена Михалыча, тети Маши мужа, натравил. Знали, кто зачинщик, но никто ничего сделать не мог с ним. Вот и сейчас выжил как-то в этом пожаре. Жалко, что не сгорел он заживо, пусть и грех так думать. Хотя про него не грех.

— Кроме Архипа, в усадьбе и другие люди жили, — с упреком сказал Точкин.

— Там не люди — там ужас!

— Иван — тоже его рук дело?

Наталия несколько секунд молча смотрела на него:

— Вы про Ваню знаете, что он… ненастоящий?

— Узнал этой ночью.

— Чаю не хотите? Может, травяного моего отведаете?

— С удовольствием отведаю! — Точкин понемногу оживлялся.

Он повесил на крюк шинель, разулся и проследовал за хозяйкой в зал.

— Присаживайтесь! — Перед тем как уйти на кухню, она пододвинула к дивану журнальный столик.

Из кухни до комнаты доносились слова разговора. Из того, что услышал, Точкин сделал вывод, что молодые мужчины — неработающие сыновья Наталии.

В отсутствии старших дружелюбная собака забралась на широкую диванную спинку и оттуда пыталась лизнуть Николая в лысину, которая чем-то очень ей приглянулась. Точкин как мог уворачивался.

Вернувшись, хозяйка поставила на столик серебряный поднос с печеньем в стеклянной вазочке, двумя кружками и чайником, после чего сняла с ноги тапок и погрозила собаке. Та взвизгнула и метнулась под стол с поджатым хвостом и явно переигранным испугом.

— Всё в порядке, — вмешался Точкин, — она просто пообщаться хотела.

Наталия только махнула рукой. Гость отхлебнул из фиолетовой чашки с золотым зодиакальным кругом.

— Душица, чабрец, мята, и еще что-то. Тмин? — Попытался угадать он.

— Белена. Всего один цветочек, — стала оправдываться чародейка, когда Николай с подозрением уставился на нее. — Из природных средств это лучшее успокоительное. Вам сейчас как раз нужно.

Едва только гость протянул руку к шоколадному печенью, собака выбралась из-под стола и встала столбиком. В этой позе она была похожа на сурка-перекормыша. Дрожащей от напряжения вытянутой лапой попрошайка отчетливо указала на угощение на столе.

— Ей можно?

— Обойдется!

Точкин виновато развел руками. Собака ответила обиженным взглядом.

— Вы Марии Егоровне с Иваном помогали, я знаю.

— Помогала, — помолчав, призналась Наталия, — и ей на грех, и себе. Всё с этой мелиорации началось. Кому оно надо было?! Колхозы уже разваливались. Отступиться от этой белой топи следовало-то по-хорошему, а Сергей Никитич, председатель наш новый, компромиссы взялся искать. Церковь вот построить решил.

Не сам он придумал, конечно. История такая есть, то ли легенда, что в Пскове, где детский парк сейчас, в древности белая топь была. А князь Довмонт, когда в Псков из Литвы пришел да крестился, решил ее извести: мешала она городу. Там вокруг болотина была сплошная, и только два холма, как раз по краям белой топи. Вот и велел Довмонт на каждом холме по церкви деревянной построить. Теперь вместо них каменные стоят. Ну одна, точнее, осталась сейчас. А в самом парке, рассказывают, если чуть поглубже копнуть, то и почвы нет — одни кости.

Бабка моя, Царство Небесное, говорила: в таких белых топях дух в плоть претворяется, животворенье происходит, но и наоборот тоже. Как последней, мол, не станет, так и всему миру конец. Я и по телевизору тоже недавно видела, ученые что открыли: раньше думали, что жизнь в мировом океане произошла, когда еще суши не было, а сейчас говорят, что не в океане, а в болотах. В старину много их везде было, а теперь и не стало почти. Не болота — это, конечно, если по-научному, — поправилась Наталия, — а только так называют их. Что там под этим туманом белым, никто не заглядывал. Но, кто шел, те рассказывали: как по живому ступаешь, будто по червям копошащимся, или по змеям — ощущение такое.

— А я слышал, что не возвращается из этой топи никто. Неправда, значит?

— Это смотря кто. Возвращаются, конечно. Сила у этих болотец особая есть, великая. Любую болезнь, какая врачам не под силу, исцелить могут — на то и животворные. Чтобы сделать такое, колдуну надо вещь взять — любую, простую тряпочку обычно берут, — пойти в белую топь и заговорить ее. Потом человек больной тряпочку эту к болячке своей приложит — и всё проходит у него. Белая магия называется. Вот только зайти-то в такую белую топь всякий может, а, чтоб выйти, жертву надо принести, что ли. Душу живую человеческую. Обычно колдун младенца там чьего-нибудь оставляет, а вместо него матери выдолбка подкладывает. Знаете, как их делают?

— Чертовы четки, молитва нечистая, вода мертвая, ногти, с покойников стриженные… — Начал перечислять Точкин.

Наталия глядела на него с удивлением.

— Архип Иванович, выходит, белую магию практиковал? — Спросил он.

— Еще как! Рубли лопатой с ней греб! Младенцы-то у нас в районе и век помирали, чаще у пьяниц всяких. Большинство даже не догадывались, что Архипа это рук дело, а для него белая топь эта — что золотник была. Как избавиться от нее в правительстве сверху решили, стал как волк злой ходить. Потом люди сказали: в Порхове морг разломали, я сразу и поняла: ногти ему понадобились, да сразу в большом количестве.

Деток в следующий год девять человек в колхозе померло: говорили, что эпидемия, только никто не мог из врачей болезнь определить. Архип в это время стращать начал местных, что это сама белая топь против людей поднялась. Сначала старого председателя погубил, а потом за батюшку Георгия взялся, который приехал строить церковь по приглашению Сергея Никитича, нового начальника. Против священника не смог он людей настроить, тогда выдолбка ему и подкинул. А тетя Маша и схватила сдуру.

Орал он у нее день и ночь. Из новых островских соседей кто-то покрестить внука насоветовал, да только поп с деревяшкой ейной из собора ее выставил. Тогда тетя Маша в колхоз мне телеграфировала. Мы сами уже на чемоданах сидели. Василий, муж мой, Царство Небесное, давно в Пскове на заводе работал, в общежитии холостяцком жил, и в деревню только на выходные приезжал, а тут как раз комнату в малосемейке выхлопотал.

На автобусе к тете Маше я в Остров поехала. Она-то не смекала, что с дитем не так. Думала, оттого болеет, что от мамки его оторвали. Я рассказала всё, заклинала, молила: хоть на помойку выбрось — одно не жилец! Она — ни в какую! «Даже если и деревянный он, а душа-то есть в нем какая-никакая», — говорит мне, сердечная тетка была. В детский дом отдавать его не хотела. Может быть, из-за того, что она сама детдомовская. Вы слышали, наверное, от нее?

Николай ответил, что не слышал.

— Из огненной деревни родом она, под Порховом. Единственная из жителей чудом спаслась и потом до конца войны у тетки на хуторе прожила. После войны, в голод, тетка померла, вот тетю Машу в детдом и определили. Ясно, добра там не было. Замуж вышла поздно, да и ненадолго, сами знаете. Собака была у них с Семеном, но и та умерла, и осталась она одна одинешенька. Не сумела я ее уговорить да и пожалела, что уж скрывать. Отправила к этой санитарке, к Антонине. Некроматка она, или иначе, матерь мертвых. Так тех зовут, кто на покойниках колдует. Дикое это дело!

— А вы на чем?

— Я — на травах только. Всё экологически чистое, как говорится! — Хохотнула Наталия. — У Антонины голова-то еще в войну такая стала, — рассказчица выразительно покрутила пальцем у виска. — Детки у нее погибли, ходила по деревне, всё кликала их. Потом ее родственница псковская пожалела, к себе взяла и в больницу устроила санитаркой. Сама эта родственница медсестрой работала. Слыхали, может, что в нашей областной больнице во время оккупации врачи-нацисты опыты ставили? Она вот как раз в том отделении была.

— Какие опыты?

— Такие самые! Над военнопленными! Родственница эта любовницей немецкого врача была, вместе с ним в Германию бежала, ее потом тайно КГБ убило — такую я версию слышала, хотя, может, и брешут. А Антонина после войны так и осталась в больнице, только в морг перевели ее. До сих пор работает.

— Работала, — поправил Точкин.

— Успокоилась никак? Ну, земля пухом, — сказала Наталия без сожаления в голосе и не стала выяснять подробностей. — Выдолбок — он ведь ни молока, ни другой еды есть не может и помирает скоро. Так бы и с Ванькой было, кабы Антонина не надоумила тетю Машу его зельем поить. У ней же она и ногти покупать стала. В зелье этом содержится почти всё то же самое, что нужно, чтобы выдолбка сотворить: ногти покойницкие, вода мертвая, ну и опилки еще добавляют: обычного питания не хватает им — целлюлоза нужна. Тетя Маша древесный наполнитель покупала для котов, так проще всего ей было в городе. У нас, у знахарей, так говорят: человеком каждый может быть, да цена за это у каждого своя. С прикормом выдолбок как настоящий человек становится: не видит того, что людям видеть нельзя, пищу нормальную кушает, да и с женщинами как у всех, — подмигнула волшебница. — Только выпивать им нельзя. Спирт из мозга забирает дубильные вещества, и от этого они полностью теряют контроль над собой. Тетя Маша знала об этом и сочинила историю, что у Вани родители пьяные утонули, и ему поэтому пить запрещала.

— Я еще один заговор хотел вам показать, — Точкин вышел в прихожую и вернулся со сложенным вдвое листком бумаги.

Знахарка развернула бумажку, посмотрела и тут же сунула обратно Николаю. После этого боязливо перекрестилась.

Короткий текст на тетрадном листке в клетку был записан размашистыми печатными буквами и начинался с обращения к краснокнижному персонажу русского фольклора — Черному Владимиру, который вдобавок к прочим эпитетам именовался в заклинании «екзархом благомилостивым и добромудрым».

— Вам это Архип дал? И, небось, еще место указал, где прочесть?

Николай подтвердил, что всё так и было.

— Вы понимаете, что для того он вам иглу за шиворот и воткнул? Чтобы по тяге своей сердечной вы эту прихоть для него исполнили!

— Не знаю, прихоть это, или нет. Он говорил, что на Псков легочную чуму наслали ведьмы.

— Что еще за ведьмы? — Удивилась Наталия.

— В древности их целую дюжину сожгли в церкви Василия на Горке, теперь они вернулись, чтобы отомстить горожанам. Архип меня в детский парк и отправил, в развалины, чтобы их пленить. Так, говорит, город спасем.

— Тоже мне, спасатель! — Ухмыльнулась Наталия. — Не верьте ни единому слову! Вы знаете, что раньше людей хоронили в церквях в подвалах? Но не всяких, конечно, а всё больше — знатных. Я слышала, в Пскове до революции какой-то студент таким же заклятием богатых покойников вызывал по криптам и по кладбищам и спрашивал, где какие сокровища у них при жизни были припрятаны. Так несколько кладов нашел. Видать, и Архип что-то подобное задумал. Узнал имена тех, кто в церкви этой похоронен был в старину. Раньше в храм было не попасть, а теперь в развалины влезть — пожалуйста. У него подручных хватает, но все — шаромыги, таким нельзя говорить, где деньги спрятаны. А вы — человек порядочный, сразу видно. Что душу свою загубите, так до этого Архипу дела нет.

— Это какое-то опасное заклинание?

Наталия покачала головой:

— Вы знаете, кто такой Черный Владимир?

— Мне про него одна преподавательница из института рассказывала, но совсем немного.

— Его еще просто Черным называют. Или просто Владимиром. Но лучше никак называть не надо. Что с его именем на устах будет сказано, то всё исполнится. Но сказавшего постигнет страшная участь.

«Княжья грамота», или просто «Князь» — такое имя носил берестяной документ, известный в чернокнижных кругах с древнейших времен. Как выяснил Точкин, оригинальный текст содержал дюжину заклятий на древнем языке, все — обращенные к Черному Владимиру. Подлинник утрачен, но точно известно, что написан он был не на кириллице, а еще на допотопной глаголице.

До наших дней документ дошел только в виде отдельных заговоров, которые за тысячу лет расползлись по домашним гримуарам запасливых деревенских ворожей. Обращались к этим заговорам редко. В отличие от обычного волшебства, применять которое может лишь колдун с особым даром, могущественные заклятья из княжьей грамоты доступны простым смертным, но отплатить за услугу придется самым дорогим, что есть у человека, — собственной бессмертной душой.

Точкин тут же заинтересовался предметом столь необычного колдовства и выяснил, что заклинание на воззвание мертвых, которым он чуть не воспользовался, было едва ли не самым безобидным из всех.

Наталия рассказала, что с помощью княжьей грамоты можно получить неограниченное богатство, власть над людьми в любой земле, или способность прорицать будущее на век вперед. Тому, кто решит стать провидцем, нужно всего лишь найти двух близнецов-мальчиков, выпить их кровь и сказать несколько древних слов, обратившись при этом лицом к северу в ночь при растущей луне.

— А еще я про князя белорусского слышал, который двенадцать женщин в церкви сжег и перестал стареть. Это тоже, наверное, из княжьей грамоты обряд? — Задал вопрос Точкин.

Наталия подтвердила его догадку и еще рассказала, что сожжены должны быть не любые женщины, а только почему-то познавшие мужчину христианки. Перед этим в храме читается специальная молитва, в которой будущий престарец отрекается от образа Божьего, по коему сотворен, и бренного дара Его — человечьего века.

— Ликотрупие, известно вам, что такое? Заболевание, ну или вроде того.

Точкин отрицательно покачал головой.

— Это когда Лик Божий, образ Его, в человеке истлевает. Ну а как истлеет он, вы сами понимаете, что остается.

Точкин вопросительно посмотрел на Наталию.

— Зверь лютый! — Подсказала она. — Волколачить они начинают, вот что! Кто раньше, кто позже. А пределом им чертов век положен: 666 лет.

— Не такие уж и нетленные они, значит, — сделал заключение Точкин, — раз своей смертью, как заведено, умирают.

— Да какое там своей! Охотник на такого волколака найтись должен, который заставит его судьбину принять. Оружие против этих бессмертников одно — серебро, но только не абы какое, а кованое. В самое сердце вогнать надо его, иначе никак. Иглу обычно берут, ну или гвозди тоже. В глубокую старину и мечи, говорят, ковали.

— А если не найдется в срок такого охотника, или одолеет его волколак, то тогда что?

— Да Бог его знает, что!

— Не думаете, что Архип тоже может быть из этих, из волколаков? — Осторожно спросил Точкин.

— Да что вы! Коли бы он оборачивался, то про это не только в «Красной Руси» знали бы, но и во всем Порховском районе. Люди деревенские не то, что городские: всё видят, всё подмечают. Да и сам не стал бы он всё время среди людей жить, волколаки не любят этого. Просто дрянь-человек, без всякого волшебства.

За окном снаружи начинало темнеть. Стараясь не наступить на крутившуюся под ногами собаку, Точкин осторожно пошел к выходу. Когда он оказался в прихожей, взрослые сыновья переместились из маленькой кухоньки в зал, где на тумбочке стоял телевизор покрупней.

Хозяйка квартиры заглянула Точкину в лицо перед дверью:

— Бог вас ко мне привел, чтоб спасти.

— Случайно визитка в кармане оказалась, — пожал плечами Точкин.

Наталия невесело почему-то рассмеялась:

— Вы мне про случайности будете говорить?

На прощание он потрепал шелковые собачьи уши и вышел в подъезд.

Пока он был в гостях, на лестничной клетке кто-то успел наплевать семечек. Николай с неодобрением посмотрел на мусор.

С улицы Народной он вышел на Розы Люксембург и двинулся в направлении областной больницы. По его прикидке, туда должны были доставить пойманную им в церкви непокойницу. Городское пространство вокруг вело себя предсказуемо, но всё равно Точкин на ходу сунул руку за пазуху и проверил деревянный кругляшок с неровными краями, трижды освященный и заговоренный на крови ведьмы.

Из школы возвращались старшеклассники с сумками, возле здания суда курили судьи в одинаковых пальто. За магазином «Чайный дом» в торце старой четырехэтажки Точкин свернул на улицу Горького. В эту секунду в городе вспыхнули фонари.

Несколько зданий областной больницы были построены в разные годы в широком русле реки Великой. По лестнице с железными перилами он спустился на территорию клиники и направился к главному корпусу.

Глубже фойе внутрь здания проникнуть ему не удалось.

В СВЯЗИ С ЭПИДЕМИЕЙ ГРИППА ПОСЕЩЕНИЯ МЕДИЦИНСКОГО УЧРЕЖДЕНИЯ КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕНЫ.

— За подписью администрации больницы сообщало объявление на створке закрытого гардероба. Вход охраняла широкоплечая дама в мундире какого-то ЧОПа. На лице у нее была голубая медицинская маска.

— У меня племянница. На «скорой» к вам привезли сегодня.

— Вы читать не умеете?

— Мне только спросить.

Женщина демонстративно отвернулась.

В это время одна из внутренних дверей открылась и пропустила в фойе немолодого врача в мутно-зеленом халате. Следом за ним Николай вышел на крыльцо.

— У вас родственники иногородние есть?

Точкин обернулся на ступенях:

— В Великом Новгороде. Только мы с ними не общаемся.

— Езжайте. Пообщайтесь. Вопрос жизни и смерти, — доктор тяжело привалился спиной к облупленным деревянным перилам, достал из халата пачку и закурил. — Вне города — ни одного случая заражения. Девочка из райцентра умерла у нас, дочка заместителя ихнего мэра. Так тоже из Пскова привезла, мы выяснили.

— Вирус?

— Вирус?! А почему не бактерию?! Или, может, плазмодий какой?! — Собеседник глядел на Николая взглядом широко раскрытых пьяных глаз. С каждым сказанным словом из его нутра выходили испарения чистейшего спирта. — Да если бы это был вирус, то уже Печоры бы с Островом на карантине были, да и Палкино то же, и Гдов же рядом, и… — Медик замолчал и попытался вспомнить название еще какого-то населенного пункта, но не вспомнил. — В нашей лабола… лаборатории инфекционных следов не обнаружили. А у легких поверхность вся черная, знаете, такая, как бывает от термического ожога, а глубже — все ткани здоровые! Это на излучение больше всего похоже, но излучение, как вы понимаете, контактно не передается, — доктор икнул. — Авто имеется?

Точкин ответил, что нет. Медик с сочувствием вздохнул:

— В общественный транспорт не суйтесь, самое главное. До трассы — на своих двоих, по трассе — автостопом. Такси, сто процентов, не вызовете, а на «нулях» — вообще автоответчик, — помянул врач старейшую псковскую службу такси.

Когда Николай спустился с крыльца, к серому корпусу больницы подъехал полицейский УАЗ. Из автомобиля вышли двое мужчин в форме и следом за ними — долговязый бородач в пальто.

Перед тем, как последний напялил на себя причудливый респиратор с красной кнопкой посередине, Точкин узнал в нем доцента Велесова, который на поминках на кладбище взял у него магическую ладанку для научного анализа.

— Андрей Валентинович! — Окликнул Николай, но как раз в эту секунду на его глазах за приехавшими захлопнулась входная дверь главного корпуса.

Домой Точкин вернулся уже в десятом часу вечера и едва держался на ногах от усталости. Когда он открыл дверь, в прихожую следом за Угольком, потягиваясь, вышел Ворон и с осуждением посмотрел на хозяина: за сутки с лишним, что он отсутствовал, сухой корм в тарелках вышел подчистую, а воды в чашке осталось на самом дне.

2. Крест

Накануне вечером доцента Велесова полиция забрала прямо посреди лекции под встревоженные взгляды студентов.

— Вы точно уверены, что я нужен? — Пытал Андрей Валентинович полицейского. — Может, все-таки Власов с биофака?

В развалинах средневекового храма обнаружили женский труп, и какая помощь может потребоваться от него, специалиста по исторической славистике, Андрей Валентинович не мог даже представить.

— Точно вы. Она разговаривает, — тихо, как будто стесняясь, сообщил полноватый блондин лет тридцати с погонами капитана.

Когда тело, доставленное на «скорой», заговорило в палате реанимации на чужом языке, врачи вызвали переводчика из УВД. Тот, в свою очередь, посоветовал обратиться к Велесову, которого знал по учебе в пединституте.

В салоне «Козла» доценту вручили респиратор с красной кнопкой посередине, похожей на клоунский нос.

— Это клапан. Как наденете, держите открытым, — объяснил капитан, представившийся Александром. Доследственные процедуры ему помогал вести прапорщик по фамилии Захаров, он же был за рулем.

Велесова посвятили в суть странного дела, где, кроме живого трупа и священника с ожогом пищевода четвертой степени, фигурировал мужчина-инвалид в парадной форме офицера ВС РФ. По приметам доцент догадался, о ком идет речь:

— Кочкин — фамилия?

— Точкин, — удивленно поправил капитан. — Знаете его?

— На поминках студента встречались.

По дороге нужно было захватить еще какого-то майора Коваленко из отделения на Инженерной. Было это, конечно, не по дороге, а в другом конце Пскова. К тому часу, когда полицейский УАЗ по мосту Александра Невского въехал на Завеличье, в городе уже зажгли освещение.

Пахнущий водкой майор Коваленко остался в машине. В клинику пошли втроем. В фойе Александр небрежно махнул стражнице своим полицейским удостоверением и провел компанию в коридор, где две санитарки в годах чуть не переехали каталками прапорщика Захарова. На каталках лежали трупы под простынями. Доцент застыл, провожая взглядом короткий траурный поезд.

— Не останавливаемся, — обернулся к нему капитан в респираторе.

Через панорамные окна на лестнице открывался вид на реку Великую. Набережную дальнего берега от жилых домов за ней отделяла древняя крепостная стена. Желтые огни подсветки стены роняли на черную воду зловещий отблеск.

На третьем этаже сразу за входом в «хирургию» располагалась нужная им ординаторская. Доктор без маски, который вышел к капитану навстречу, носил аристократическую фамилию «Трубецкой» и усы с аккуратной бородкой. Без единого слова он провел посетителей в какой-то нехоженый коридорный аппендикс и отпер замок.

Консилиум из хирурга, двух реаниматологов и главврача удостоверил у пациентки полный перечень признаков смерти и разошелся ни с чем. Лечить было нечего. Образцы тканей в контейнерах собирались отправить в два московских НИИ, а само тело пока что переместили в больничную подсобку. Интуитивно находку в церкви связывали с бушевавшей в городе эпидемией неизвестной болезни. Любые контакты, кроме завизированных главврачом, были под строжайшим запретом.

— В респиратор лучше не блевать, — с заботой предостерег Александр, капитан полиции.

Шагнув в безымянную дверь, доцент сделал вдох, но сдержался и только сразу поднял глаза на серый с трещинами потолок, потом перевел взгляд на стену. Окон в помещении не оказалось. Площади едва хватило на то, чтобы втиснуть койку и трехногий табурет в потеках белой краски. В углу стоял огнетушитель.

— Хочеши мя, Андреи Валентиновиц?

Услышав свое имя, Велесов вздрогнул и опасливо глянул на источник звука. Обгорелый девичий труп, укрытый простыней до подбородка, улыбался доценту с больничной койки коричневыми и сморщенными, как сушеные финики, губами.

Капитан дождался, пока к лингвоэксперту вернется дар речи, и подсказал:

— Вы тоже ее имя спросите.

Выяснив, что пострадавшую зовут Варварой, Александр раскрыл блокнот, который уже держал наготове.

С остальными сведениями было труднее. Что такое фамилия, Варвара не знала, замужем не была, детей не рожала, а все известные ей родственники на момент допроса были давно мертвы. Даже года рождения, не говоря уж о точной дате, она назвать не смогла, а на вопрос о возрасте ответила:

— До зела.

Доценту удалось установить, что пациентка разговаривает на псковском диалекте древнерусского языка: на это указывало характерное цоканье, и еще целый ряд маркеров.

— Этого не может быть просто, — пробормотал капитан, хотя на первом допросе сам предположил что-то подобное.

— Отвити крест. Тяжкыи вельми.

— Про крест какой-то говорит, — перевел доцент, — жалуется, что тяжелый очень.

— У нее на шее крест деревянный. С ним доставили. Если надо, можем и снять, наверное, — все трое обернулись к Трубецкому.

Доктор не возражал.

Вниз по изуродованному огнем телу пополз белый покров простыни. Велесов не стерпел и зажмурился, а, когда заставил себя открыть глаза, то обнаружил троих мужчин, стоящих над пустой койкой. Прапорщик Захаров с совершенно потерянным видом крутил головой по сторонам. У хирурга Трубецкого лицо обмякло как под местной анестезией и даже рот был приоткрыт.

На вопрос доцента о том, что случилось, капитан пробормотал что-то в свой респиратор и не глядя протянул ему вещь, которую сжимал в кулаке. На ощупь она оказалась неожиданно холодной, но в остальном представляла собой ничем не примечательное наперсное распятие, изготовленное из мягкой древесины и покрытое прозрачным лаком. Велесов покрутил предмет перед глазами и машинально сунул в карман. Капитан отряхнул руки.

В салоне «Козла» стоял запах перегара. Майор Коваленко крепко спал и открыл глаза, только когда Велесов забрался на заднее сиденье рядом с ним.

— Допросили? — Зевнул майор. От печки, которая работала в салоне на полную мощность, разморило бы и трезвого.

— Исчезла она, Михал Михалыч, — капитан стащил респиратор с потного лица и с пассажирского места обернулся к начальнику, — крест с нее сняли — и исчезла.

— И на хера сняли?

— Сама попросила, — виновато ответил капитан.

Коваленко потянул руку вперед:

— Видео дай погляжу.

— Так камеру Петров забрал.

— И телефон твой тоже?! Язык хоть определили? — Раздосадованный начальник обернулся к Велесову.

Доцент во второй раз, теперь уже с майором, поделился своими лингвистическими наблюдениями. Коваленко медленно переварил услышанное:

— Это, получается, годы какие?

— Век XV–XVI.

— Точно?

— Плюс-минус сотня лет.

Несмотря на жару в салоне, распятие нисколько не нагрелось в кармане и холодило кожу черед пиджачную ткань. Перед светофорами водитель включал мигалку, и не прошло десяти минут, как старый полицейский джип затормозил перед длинной девятиэтажкой на улице Коммунальной.

Внутри Андрей Валентинович поднялся к лифту, нажал на кнопку и услышал за спиной звук открывающейся подъездной двери. С улицы вошла соседка из смежной квартиры. Заметив доцента, она поздоровалась с ним из-под своей медицинской маски, не стала подниматься к лифту и осталась стоять внизу перед дверью. На свой восьмой этаж он ехал один.

— Лемминкяйнен позвоню! — Скороговоркой сообщил глава семейства жене, которая открыла ему, чмокнул ее в щеку и через кухню пошел на лоджию.

— Оля! Велесов! — Почти выкрикнул он, когда из динамика раздалось знакомое певучее «А-алё». — Помнишь, я тебе артефакт посмотреть давал? Мне его передал военный, контуженный, кажется… Кочкин он?.. Ах, верно, Точкин!.. У тебя номера не осталось?.. С собой? Великолепно!

Доцент записал цифры мобильного, попрощался с Лемминкяйнен и набрал Николая. Абонент был вне зоны.

Разочарованный, Андрей Валентинович вернулся на кухню, где ему было объявлено, что ужин остыл час назад.

— Меня полиция с последней пары вытащила, — начал оправдываться он.

— Опять «Велеси на небеси»? — Усмехнулась дочка Даша.

— Тайна следствия, — важно ответил отец.

Прошлым летом Велесова привлекали в качестве лингвоэксперта по группе местных родноверов с подозрением на экстремизм. Опыт работы с «органами» оставил у него тогда тягостное впечатление.

Он воткнул мельхиоровую вилку в кусок политого подливой тушеного мяса, отрезал ножом и положил в рот ломтик, потом еще один, захотел достать квашеной капусты и с протянутой вилкой поднял глаза на супругу:

— Если есть военный офицер, а у него — мобильный, ты же сможешь адрес по номеру узнать?

— Попробовать можно, — ответила она.

Ольга Леонидовна Велесова занимала должность зама отдела в «Балтийском банке», который обслуживал добрую половину предприятий в городе, и 76-ю дивизию — в их числе.

— А ты завтра в Печоры едешь, — услышала в свой адрес Дарья.

— А так-то я учусь как бы.

— А я с Никифоровой поговорю, ты не волнуйся, — сказал отец. Речь шла о декане Дашиного истфака, где Даша училась на музеолога.

Велесова-младшая вскинула брови. Внешностью она пошла в мать, то есть была, в противоположность отцу, невысокая, симпатичная, круглолицая, с глазами бледно-голубого оттенка. Свои волосы пшеничного цвета Даша стригла коротко, почти под мальчика.

Наутро ровно в семь Андрей Валентинович разбудил своим звонком ее бабушку и предупредил, что после обеда привезет погостить внучку.

— Не тащи ты ее никуда. У нас прошлой ночью минус-десять было, застудишь по дороге в своей машине дырявой. В институт, главное, не пускай: умная, чай, нагонит! — Трусливо сопротивлялась теща. — Иммунитет — главное. Малины побольше ешьте, только не магазинной. Есть еще моя, или всю съели?.. А лучок на окошке растите?.. — Андрей Валентинович не стал дослушивать лекцию по народной медицине и, уже готовый взорваться, повторил то, с чего начал: Даша приедет и останется на сколько нужно. С резкостью, которая обычно за ним не водилась, он попрощался с тещей и вышел в прихожую с телефоном в руке.

Перед зеркалом, позевывая, Ольга Леонидовна быстрыми мазками наносила макияж.

— Ты сама не хочешь отпуск взять?

— У нас проверка ЦБ через неделю, документы надо готовить. А ты?

— Посмотрим. Вчера слух прошел, что на карантин закрываемся.

— Ты вовремя сегодня? В полицию не поедешь?

— А им больше не надо, — ответил Велесов.

Когда жена позвонила ему с работы, Андрей Валентинович в кругу пожилых коллег женского пола пил чай с невкусной выпечкой по чьему-то старинному домашнему рецепту. За окнами кафедры было еще темно.

От супруги он узнал, что телефон загадочного лейтенанта в клиентской базе «Балтийского банка» не числится, но адрес помогла выяснить служба безопасности. «Ул. Юбилейная, д. 65», — под диктовку размашисто вывел доцент на голубом стикере для заметок и подписал номер квартиры. Поднявшись от стола, Велесов громко объявил, что отлучится на пару часов. Неуклюже доставая свое пальто из-под навешанной сверху одежды, он чуть не уронил вешалку.

В связи с пока не объявленным, но ожидаемым вот-вот карантином, институт стихийно пустел. Здороваясь по пути с редкими студентами, он спустился на первый этаж и покинул корпус через задний ход. На парковке дожидалась владельца забрызганная грязью «Лада» серого цвета.

Автомобиль он по старой привычке консервировал на зиму, но накануне вечером забрал из гаража в Любятово, чтобы везти Дашу. С Нового года в Пскове не было снега, но за пределами города царила обычная северо-западная зима. Про Печоры теща предупреждала, что городок совсем засыпало. Еще перед институтом Велесов заехал поменять резину, и только благодаря этому на шиномонтаже оказался первым в очереди из таких же, как он, несезонных «подснежников».

Пока дочка собирала вещи на неделю, он решил встретиться с «кладбищенским офицером» — так он окрестил про себя Точкина, — и выяснить всё, что можно, о феномене, которому стал свидетелем. Ну, а если не выйдет ничего узнать, то хотя бы вернуть предмет, в принадлежности которого Велесов не сомневался.

GPS-навигатора в его «пятнадцатой» не было, но перед выездом он распечатал фрагмент карты города на институтском принтере. На Завеличье с Рижского проспекта он свернул на улицу Юбилейную, потом — во дворы и припарковался напротив торца сине-белой блочной хрущевки.

Когда замолкает мотор, снаружи доносятся крики:

— Лорд! Лорд! — Надрывается из двери дома напротив хозяин черного пса. Пес не ведет ухом и чавкает чем-то неаппетитным возле мусорного контейнера.

По луже перед подъездами Велесов старается ступать аккуратно, но всё равно нагоняет небольшую волну и мочит нижние кромки брючин. В клумбе у дома среди цветочного сухостоя накиданы окурки с балконов.

На окне первого этажа нет ни занавесок, ни тюли. Доцент ждет, пока ответят по домофону, и разглядывает нежилую кухню. Укладом она напоминает тещину в Печорах, и даже набор поварешек с шумовками на гвоздиках — той же советской марки.

Никого нет дома, или не отвечают. Он собирается идти уже обратно к машине, но тут слышит голос.

— Вы это к кому? — Из форточки кухни, которая только что была закрыта, торчит седая старушечья голова.

— К Точкину, — сообщает доцент нехотя.

— Так уехал Точкин! Вы не знали, что ли?! Вчера вечером в квартиру зашел в мундире, а вышел в костюме. На голове — парик! Рыжий, длинный, до плеч, представьте себе! В каждой руке по сумке с котом держит! «Уезжаете?» — Это я у него спрашиваю. А он мне: «Да, уезжаю, — говорит, — в Новгород поеду, к дяде. Жалко Псков: старинный город, и людей столько много живет, но ничего не поделаешь, все помрут», — это так врач ему в больнице сказал. В Новгороде у Коли дядька. Еще только когда он заблажил, он уговаривал его квартиру продать в Пскове и в Новгород перебраться, к нему поближе, чтоб перед глазами был, но Коля тогда отказался.

— Заблажил? — Не понимает доцент. — Его разве не на войне контузило?

— Да какая ему война! Он — инвалид детства! — Собеседница злобно хихикает. Доцент замечает в этот момент, что лицо у нее как земля воронками изрыто крупными оспинами. — Мундир ему от Сергея, от брата, достался. Любил он Сергея очень. Отец у них пьянствовал безбожно, да колобродил по-всякому, вот старший брат ему заместо отца с детства и был. Как узнал Коля, что Сергей погиб, то ни плакать, ни кричать не стал, а просто лег — и так лежит лежмя, даже на похороны не пошел. Мать его горемычная не знала, что делать.

Он и в бытность, знаете, простоватый такой, что ли, был, но на хлебокомбинате работал, хлеб возил. Как на работу ходить перестал, уволили его. А он и не заметил этого: лежит и лежит, будто расслабленный какой. Что спросишь — ответит, а нет — так и день молчит, и два. В больницу в Богданово мать его отвезла. Там один врач Коле совет дал: «На диване лежа, — говорит, — своего брата ты не вернешь из мертвых. Но можешь сам стать таким же, каким твой Сергей был, и тогда он будет жив, покуда сам ты жив». Коля доктора послушал: из лечебницы выписался, дома братов военный мундир из шкафа взял да в ателье снес. Стал его носить. Что другое — ни в какую! Мамка, на него в мундире глядючи, и померла с горя, что обоих сыновей профукала.

У брата его Сергея, у погибшего, остался друг-товарищ, Андрей зовут. Они вместе воевали, Сергей его командир был. Этот Андрей узнал ненароком, что Колька совсем заблажил да без присмотра остался, и теперь приглядывает за ним. На работу подъезды убирать — это он ему устроиться помог. Навещать приезжает и на Новый год к себе забирает, а то Коля фейерверков боится. Если оставить его здесь, то будет по двору за детьми со шваброй всю ночь бегать и матерными словами на них ругаться, а соседи на него потом жалобы в домоуправление пишут.

— А как же ранение? С лицом у него что?

— Да сызмальства оно у него — ранение это! Мать как-то раз из груши повидло варила, а Колька на плиту влез, половник захотел облизать да в чан и ухнул. Еле она его выходила. До школы — по больницам всё да по санаториям!

Велесов открыл рот, чтобы спросить что-то еще, но форточка захлопнулась и на прощание обдала его лицо ледяным холодом. Он поднял взгляд на окно второго этажа, которое, по расчетам, должно было принадлежать Точкину, и заметил за стеклом на подоконнике черного кота. Домофон разбудил Ворона, и тот сердито взирал сверху вниз на пришедшего.

Андрей Валентинович уже заводил мотор, когда увидел, как из двери пятиэтажки напротив, где только что скрылся отобедавший на помойке Лорд, появился человек в военной форме невысокого роста. Он волок в каждой руке по набитому мусорному мешку и направлялся в сторону контейнеров.

— Лейтенант Точкин! — Окликнул Велесов.

Николай обернулся и помахал ему рукой, одетой в хозяйственную перчатку с пупырышками. Избавившись от своей ноши, он поспешил навстречу доценту.

— А мне сказали, что вы уехали, — признался Андрей Валентинович, шагая вместе с лейтенантом по направлению к дому. — Как будто в Новгород, к дядьке.

— Кто сказал?

— Да соседка вон, — доцент указал на окно без занавесок.

Точкин отреагировал буднично:

— Никуда я не уехал. Это морок был. Квартира с осени нежилая стоит.

— Да как нежилая? Женщина там была, почтенного возраста, у нее лицо еще такое…

— Никого там нет, — мягко перебил Николай. — Раньше пенсионерка жила, а потом ее в лесу вместе с другой бабушкой зарезали, когда они за грибами поехали. Я вас, кстати, вчера возле больницы видел, — вспомнил Точкин.

— А я как раз по этому поводу и пожаловал. Простите, что без звонка, но вы почему-то — вне доступа.

— Разрядился, наверное. Совсем забыл про него, — Точкин сунул руку за телефоном в карман шинели и убедился, что тот действительно выключен.

В комнате у себя в квартире он тут же воткнул мобильный в зарядку. Было два пропущенных с незнакомого номера (Велесов), два — от Андрея Любимова и целых четыре — от Архипа Ивановича. Все звонки от колдуна были вчерашним вечером. Отчаявшись дозвониться, в 23:37 он отправил СМС: «Evfrosinia, Evpraksia, Anastasia, Agnia, Varvara…» — Список ведьм был набран латиницей: устаревший аппарат колдуна не поддерживал русской раскладки.

Велесов постеснялся без приглашения повесить пальто и стоял одетым в крохотной хрущевской прихожей.

— Раздевайтесь, проходите, пожалуйста! — Опомнился хозяин, выглянувший из комнаты.

Гость еще не успел снять обувь, как раздался звонок мобильного. Это был Архип Иванович. Он только что прочитал сообщение, что абонент появился в сети:

— Коленька! Живой?!

— Божьей милостью, — смиренно подтвердил Точкин. Он сел в кресло и взял трубку, не снимая ее с зарядки.

— Что случилось у тебя?

— Много чего случилось, Архип Иванович.

Николай взялся пересказывать вчерашнее приключение, но при этом ловко обошел стороной визит к колдунье Наталии. Доцент в это время разглядывал книги на полке в комнате. Когда он только подошел к «стенке», Ворон сердито зыркнул на него сверху, но гость даже не заметил кота.

Из трубки пожилой собеседник громко укорял Точкина:

— Почто ты с соборскими разговоры говорить взялся?! Присно они себя многомудрыми мнили, а на деле — пшик!

— Не виноват я, он сам подошел, — промурлыкал Точкин. Тон его явно озадачивал Велесова.

— Отпевать надо в том, в чем воплотились они. Какой прок с мощей ветхих, коль по-новому бабы живы? Да и ектения иная потребна. Меня ведь чрез твое самовольство самого чуть не скончали! Едва отбился от окаянных! Потемну в окно — глядь! Вечер черный, снег белый! А по снегу бесноватые чешут! Двенадцать без одного! В зубах — цыгарки, картузики примятые!

— Незнакомцы?

— Да какое! Соседи наши, болотские! Ими же и центральную усадьбу женки перед этим пожгли! Я сам видел, кто навел! Просителя нищего со Святой Троицы знаешь? Да всяк его знает! Кругломорденький такой старичишка. Как углядел я его, то зараз смекнул: неспроста у нас вертится. Федьке нашему велел: «Сходи проведай, что мошенник ветхий в усадебке нашей позабыл». Воротился да речет, простая душа: «Ничаво дедушка не позабыл. Так, мол, погулять приехал». Как же! Порешить бы на месте пакостника скверного, да пожалился: душа-то христианская!

— А я уже после полуночи в церковь святителя Василия проникнуть пытался, — соврал Точкин. — Да не вышло: у входа постовой стоит. Соваться не стал, чтобы не арестовали. Сегодня опять пойду. Не век же ему там стоять. Как только поймаю всю дюжину, я вас наберу. Сумеете приехать?

— Никак не сумею, — заохал колдун. — Без машины отныне я! Раскурочили ироды «Козлика»! Бери женок — да сам в «Красную Русь» езжай.

Николай не возражал и вслух понадеялся одолжить служебный грузовик у старого друга Андрея Любимова. В кузове, мол, хватит места на всех. Осталось дождаться, пока снимут стражу.

— А есть тебе, Коленька, в чем из дому выйти? Постираться успел? — Ни с того ни с сего забеспокоился о мелочи Архип Иванович. — Небось, запылился с дороги-то дальней?

— Да какое там постирался? Так и хожу! Как в квартиру вчера зашел, в мундире в постель рухнул. Перед работой даже побриться сил не было, — с этими словами Николай машинально провел ладонью по гладкому, как у ребенка, подбородку. — Я, кстати, Архип Иванович, на «Октябре» афишу видел. Там «Мумия» идет в трехмерном формате. Люди в интернете хвалят. Не хотите вместе сходить? — Последнюю фразу он пытался проговорить обольщающим шепотом, но сам понял, что сфальшивил.

Воцарилась напряженная тишина.

— Хочу! — Нашелся колдун наконец. — Страсть, как хочу, соколик мой ясный! Да только боязнь за тебя мне уж сердце изгрызла! Не ходил бы ты боле в храмину ту лютую! Есмь у меня людишки на примете: хоть и не чета тебе, да сладят. Я их к тебе пришлю, а ты кресты выдай да ладан еще, что в Михаила Архангела купил.

— Так нет у меня крестов. Схоронены в месте надежном. Боязно было, что после этакого инцидента полиция с обыском нагрянет.

Колдун в трубке выругался сквозь зубы прежде неслыханным Николаем ругательством. Точкин сделал вид, что ничего не слышал.

— И не надо мне, Архип Иванович, людей никаких, — твердо добавил он. — Я сам всё сделаю.

— Яхонт ты мой! Пощади старика! Пущай они пошли! Как до тебя доберутся, ты их к месту заветному отведи аль координаты дай джи-пи-эс. Пароль от меня будет — «Благодатная Марие».

— А мой ответ — «Господь с Тобою», — подхватил Николай. Он понял, что если продолжит сопротивляться, то сделает только хуже.

— Верно. Господь с тобою! Жди людей!

Велесов тем временем успел обнаружить кота на шкафу: протянул ладонь, чтобы погладить его, был оцарапан и теперь молча глядел во двор через сетку тюли. Когда из кладовки вылез Уголек и запрыгнул на колени говорившему по мобильному Николаю, он понял, что черных котов в квартире — двое.

Точкин долго и сердечно прощался с собеседником. Когда он отложил телефон, Велесов достал на свет холодное распятие:

— Ваш предмет?

— Мой. Спасибо.

— Дурак я старый, сам виноват: она крест попросила снять, а я полиции перевел слово в слово. Упустил такой шанс! Это ведь живая история!

У Николая ведьмин побег не вызвал особых эмоций, он только уточнил:

— Вы с ней говорили?

— На древнерусском, — подтвердил гость и добавил, что совсем немного. Ничего, кроме имени, выяснить не удалось.

— Варвара, — следом за Велесовым задумчиво повторил Точкин. — Блудница Псковская. Лишала мужчин полового члена.

— А эти факты у вас откуда?

— От Архипа Ивановича. Он целитель знакомый мой, эти особые кресты мы с ним вместе мастерили. Чтобы ведьму поймать, надо ей такой крест на шею накинуть.

— А что в них такого особенного?

Николай начал объяснять. Когда рассказ дошел до избушки с говорящим котом и гусями-людоедами, Андрей Валентинович, уже не сдерживаясь, замахал руками. Николай вежливо возмутился:

— Напрасно не верите! Там еще профессор был, который лекции в вашем институте читает. Эхт Фридрих Карлович. Он за всё поручиться может.

— Не слышал про такого.

— А может, он недавно устроился?

Велесов вытащил мобильный и по памяти набрал номер отдела кадров:

— Светлана Ивановна… Велесов… Здравствуйте!.. Подскажите, пожалуйста, у нас работает профессор Эхт Фридрих Карлович?.. Э-ха-тэ… Подожду, разумеется… Не работает?.. Никогда не работал?.. Благодарю вас. Всего доброго!

— Это тоцно ошибка какая-то! — Разволновался Николай. — Фридрих Карловиц у пятого курса филфака современное естествознание ведет, а бабушке из избушки внуком приходится. Она мясо целовецеское готовила, а он — ел.

Андрей Валентинович теперь уже с некоторым испугом смотрел на Точкина:

— А вы тоже с профессором это мясо кушали?

— А я дома еще перед этим покушал. Ну, я так в избушке сказал, — тут же поправился он, но понял, что это не помогло: гость поспешно засобирался. — Может, чаю?

— Нет-нет, спасибо. Я еще с утра на кафедре попил, — Велесов уже был в прихожей.

Только когда за спиной его захлопнулась старая деревянная дверь, Андрей Валентинович выдохнул с облегчением.

Снаружи он еще раз заглянул в окно без занавесок на первом этаже и не уловил за ним признаков жизни. С козырька низко взметнулась чайка и нагадила доценту на бороду. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не услышит, он обсценно выругался, прикрыл бороду ладонью и понуро пошлепал к своей «Ладе» по огромной луже.

3. Варвара

Без Даши дома было скучно. Вдобавок к тому, перед уходом на работу хозяева заперли дверь в спальню, куда уже давно были составлены из квартиры все уцелевшие цветы в горшках. Мушиный сезон закончился еще осенью. С утренних до вечерних сумерек кошка промаялась в гостиной, перебираясь с кресла с противным колючим покрывалом на диван, и обратно. Дважды она запрыгивала посидеть на подоконник, но и за окном не было ничего стоящего ее внимания: до восьмого этажа птицы не долетали, движущиеся фигурки людей внизу были недостойно малы.

Когда в тишине квартиры раздался звук открывающейся двери, кошка с развеселыми воплями бросилась встречать хозяина. В прихожей она запуталась в ногах у Андрея Валентиновича и чуть не уронила его.

Раздевшись и перекусив прямо у холодильника сосиской с куском ржаного хлеба, доцент направляется к шкафу в гостиной, где на нескольких полках расставлен полный корпус древнерусской литературы. С томом из собрания русских летописей он устраивается в кресле. Зрелище перелистываемых страниц, сначала захватывающее, скоро вызывает зевоту. Задремавший здесь же, на плюшевом подлокотнике, зверек тихонько мурлычет, уткнувшись хозяину в теплый бок.

Только после ужина находится дело по-настоящему интересное. Из шкафчика-сушилки с помытых тарелок в кухонную раковину падают капли воды. Кошка стоит, балансируя, на задних лапах, а передними размахивает в воздухе и ловит капли на лету. Поймав одну, она облизывает подушечки и белый мех вокруг, и таким способом терпеливо утоляет жажду. Если редкий дождик перестает хоть на секунду, из розового клыкастого рта вырывается недовольное «мяу».

Закончив мыть посуду, Ольга Леонидовна изучает прямо за столом в кухне очередной, вечерний, запрос ЦБ. Уже не в первый раз она перечитывает пункты с шестого по восьмой, но не может ухватить сути. Дома душно от батарей. В одних семейных трусах Андрей Валентинович варит на плите кофе. Маленькая серебряная ложка мелодично позвякивает о бортик турки.

Вдруг щиколотки доцента обдало морозом. Он обернулся проверить форточку и в тот же миг чуть не подпрыгнул от громыхания за спиной. По полу катится уроненная кошкой чистая банка из-под варенья. Сама кошка, перепрыгнув с мойки на холодильник, испуганно таращит глаза.

Ольга Леонидовна не обратила внимания на шум и продолжает что-то быстро писать за столом. На лице у нее — странное застывшее выражение.

— Оля, — зовет муж.

Жена не отвечает. Велесов подходит к столу, глядит на листок перед ней и вскрикивает:

— Оля!

Он пытается задержать пишущую руку насильно и получает локтем под дых.

Когда он во второй схватил ее запястье, Ольга Леонидовна отклонилась подальше на своем стуле и с треском приложилась головой о столешницу. Солонка упала на бок, по клеенчатой скатерти веером рассыпалась соль.

На плите зашипело. Андрей Валентинович машинально повернул газ под конфоркой и вернулся к жене. На лбу у нее уже надулась большая бордовая шишка.

Доцент теперь боялся трогать ее, но осторожно заглянул через плечо и прочел начало письма на древней кириллице, без знаков препинания и отступов между словами:

«Осподин Андреи Валентиновиц книжник перемудрыи, тебе целом бью я Варварка, Агнии Вольшебницы девка родная, безаконная. Оболгаше мя холопы злосмрадныи да престарец лютыи. Не женка я вещая, бо попом зачна. Не убиица я, бо любяхо человеков и Бога. Не блядница я, то люди брехаха».

Дальше рукой Ольги Леонидовны Варварка писала о том, что в плотский грех ее силой ввел купеческий сын Дорофей. Она клялась в этом самой Святой Троицей, приводила слова соседей и некой горшечницы Феклы и так рьяно пыталась доказать свою невиновность, как будто у псковичей за минувшие с той поры шесть столетий не было пересудов интересней, чем о ее девичьей чести.

Вдвоем с матерью-колдуньей девушка жила в ветхой избе на Застенье, как назывался в древности нынешний район Центра. Тайком к ним хаживал Варварин отец, женатый священник, и с его стороны имелось небольшое подспорье, но всё равно женское хозяйство было небогато, и в мясоед на столе они видали только кошатину с псиной, да и то не во всякий день: большая доля от материных доходов уходила на мзды с откупами.

Незаконнорожденная и бесприданная Варвара, вдобавок ведьмина дочь, не смела и мечтать о богатом женихе, но вдруг к ней посватался Дорофей, старший сын купца Бобра Иванковича. Он был доброго рода и хорош собой, за что Варвара сразу его полюбила. Агния-волшебница предвидела, что дело добром не закончится, но не смогла уследить за дочерью.

Юноша проведал о том, что Варвара обучена чтению и письму, и нацарапал ей грамотку, в которой просил выйти после заката со двора поговорити. Она так и сделала. Дорофей среди ночи повел Варвару через весь город на Запсковье, заманил в выморочный дом старухи Михалихи и там отдал в толоку. Насильники были приятели Дорофея: Микита, Волк, Твердила, Дрочила, Сидор, два Ивана, Филип, Говен, Давыд и Дебелый Карп — все, как и сам обманщик, купеческого рода.

Сотворенного с невинной девицей «жениху» было мало, и он пустил по Пскову слух, что вещица чарами завлекла в навью избу честных юношей и сподвигла к свальному греху.

Агния пошла с Варварой на суд, где преступники принялись лаяти, что стали жертвами волховства. Вдобавок Бобр Иванкович привел послухами своих кощеев. Те якобы слышали, что дочь ведовки собирает христианское семя для своих богомерзких обрядов. Дорофей с друзьями были приворожены ею намеренно, утверждали кощеи на суде, и то, что случилось в избе у Михалихи, черныя чаротвория последство есмь.

Хоть Правда и запрещала иметь послухами своих кощеев, судья смолчал, преступник был оправдан, и штрафов, что причитались новгородскому митрополиту и псковскому князю за изнасилование свободной горожанки, отцу Бобру Иванковичу платить не пришлось. Агния с дочерью возмутились столь явной кривдой и устроили крик. Из крика сталась драка. Силы были неравны, и Варвара потеряла много зубов.

От толоки отроковица понесла и выкинула, когда знахарка-мать сделала то, что было нужно, освященной в соборе сосновой палкой. После такой операции Варвара занедужила, думала, что отойдет, но чудом выкарабкалась.

В тот же год погиб Дорофей, его растерзал на охоте лютый зверь. Но псковичи шептались, что это Варвара своей волшбой напустила на юношу плотоядца. Клеветникам было невдомек, что природным ее родителем был настоятель Покровской церкви Довмонтова города, и девушка лишена колдовского дара, который передается по женской линии только при мирском отце, но не при отце-священнике.

В ночь, когда за ними пришли, чтобы отвести в храм Василия на Горке, Варвара решила, что это месть за Дорофея, и просила пощадить хотя бы мать, но палачи были глухи к мольбам. По дороге в церковь над ними обеими надругались, и за то, что дочь противились, зубов ей выбили еще больше, чем в судебной горнице.

«Мы, женки бесчастныя да обылганыя, в числе два на десяти, из преисподни всташа, абы блядуна лютова Архипа Иванова помертвити да псковичеи лихих иже с ним. Видим же, псковичи сии лихия исдохнувше древе, бо предстоет Псков аки град пренебесныи. Всякыи ако князь в полате живет, да сердцем святыи»,

— вывела Ольга Леонидовна дрожащими от усталости пальцами, отодвинула от себя исписанный лист и протянула руку за новым.

Так начиналась вторая часть послания, в котором непокойница Варвара приносила сердечное извинение за мор, напущенный на новых псковичей, разумных и праведных. Единожды пощадив Николая угоднего, она обещала больше не поднимать на него руку и выразила желание спасти остальных горожан. В одиночку, писала Агниина дочь, ей не под силу остановить поветрие, но другие женки во всем с ней согласны, и условие только одно: покуда жив блядун Архип Иванов, мору быти.

В конце своего длинного письма Варвара объясняла, как уничтожить престарца. Сотворенный огнем, православной кровью и чернокняжным словом обряд сделал его плоть нетленной и защитил от воды, пламени, язвы, булата и всякой иной кузни, за исключением серебра. Из этого металла и следует сковать оружие в форме иглы, затем уловити пагубника хитростью или силою, и насквозь проткнути сердце черныя. В игле смерть его. Как будет сие исполнено, сгинут из Пскова волшебныя кравы, и болезнь вместе с ними. В этом божилась «Блудница Псковская».

Ольга Леонидовна написала последний «юс» и разжала кисть. На линолеум с кухонного стола скатился исписанный карандаш.

Велесов, не сразу осмелевший, погладил супругу кончиками пальцев по русым волосам, потом протянул руку за телефоном. Аппарат лежал на столе, чуть припорошенный солью.

— Лейтенанта своего будешь вызывать? — Полушепотом догадалась жена с шишкой на лбу. Голос ее дрожал и звучал как чужой.

Муж кивнул:

— Его.

Через полчаса в прихожей зачирикал звонок. Доцент только сейчас опомнился и бросился натягивать брюки. На ногах у него были тапочки-котики — Дашин подарок на Новый год.

— Вы правильно сделали, что мне позвонили, — после приветствия объявил Николай, старательно вытирая ноги о коврик. — А мор — дело рук вещих женок, вы можете не сомневаться. Я с доктором из больницы беседовал. В лаборатории у них инфекции никакой не выявили. Проклятие — это, никак иначе, — гость имел деловой вид и был, по обыкновению, при полном параде.

В кухне Точкин поклонился Ольге Леонидовне и уставился на листки бумаги на столе, исписанные карандашом.

— Перевести успели?

Велесов вручил ему раскрытый блокнот:

— Успел кое-как.

Николай читал молча и, только когда рассказ дошел до судилища, задал вопрос:

— Кто такие кощеи?

— Так на Руси назывались рабы, — объяснил Андрей Валентинович, — они же холопы. По закону они не могли давать показания в пользу своих хозяев.

— Кофе не желаете? — Предложила молчавшая до сих пор хозяйка.

Точкин вежливо отказался: напиток был противопоказан ему врачами. Он дочитал подстрочник до конца и поднял взгляд на доцента:

— Как по-вашему, Варвара еще здесь?

— Здесь, — Велесов мотнул головой в сторону холодильника.

На холодильнике сидела миниатюрная черно-белая кошка и с тревогой глядела куда-то за спину Точкину. Лейтенант обернулся и вместо Варвары встретился взглядом с собственным отражением в серванте. За матовым стеклом стояли наборы посуды: хрустальный, два фарфоровых и глиняный псковского завода «Гончар» — у Николая дома в коробке лежал такой же.

— За сервантом она, — услышал он слова Велесова. — Кошка сразу на нее отреагировала. И теперь следит. Правда, наверное, что коты видят всякое, хоть наш биолог Власов из института и говорит, что это суеверия.

— Никакие не суеверия! — Энергично возразил Точкин. — Когда Варвара у меня жила, мои двое с нее тоже глаз не спускали!

Пока непокойница не сбежала, Николай предложил поторопиться с ответом. Древнерусские слова Велесов старательно, буква за буквой, выводил на приготовленном чистом листе формата А4. В тексте говорилось, что преступницам, пускай даже в прошлом они были благочестивые женщины, нет веры после содеянного над невинными новыми псковичами, и если они желают, чтобы Архип Иванов был убит, то волшебныя кравы должны исчезнуть немедленно. Сами женки в назначенный срок без ропота позволят Точкину пленить себя волшебными крестами, после чего он отвезет всю дюжину в «Красную Русь» и покажет, беспомощных, злодею Архипу. Таков единственный способ подманить его на расстояние тычка иглой. Когда Николай окажется рядом с ним, то заколет его и освободит пленниц.

— Этот Архип Иванов… Иванович, то есть, их разозливший, — он ведь знакомый ваш? Тот, с которым вы вместе кресты делали? — Оторвался от письма удивленный Велесов. — Вы его действительно иголкой заколоть собрались?

— Отчего же! — Точкин выпятил свою щуплую грудь колесом. — Заколю гадину скверную! — После этого он склонился к самому уху доцента и одними губами прошептал: — Маневр это тактический, не беспокойтесь.

Ответное послание прикрепили к дверце холодильника единственным бывшим на ней магнитиком в форме памятника Тысячелетию России и подписью: «Новгород».

Грохот упавшего стула заставил вздрогнуть Точкина с Велесовым. Хозяйка дома поднялась с места и направилась к холодильнику широкой резкой походкой. Кошка наверху зашипела и попятилась задом.

«Нет», — нацарапала женщина карандашом поверх письма, прижимая листок к белому металлу свободной рукой.

— Ну, на нет и суда нет, — пожал плечами Точкин.

Перевода не потребовалось. Две половинки с хрустом разломленного карандаша полетели прямо ему в лицо. Николай увернулся и этим только больше разозлил противницу. Женщина схватила за край обеденный стол, неимоверным усилием подняла его над собой и обрушила на голову Точкину. Андрей Валентинович бросился на подмогу, но был сбит с ног страшным ударом кулака в висок.

Она дернула на себя ближайшую кухонную дверцу и принялась с остервенением вышвыривать на линолеум содержимое шкафа. Под ноги полетели терка, набор разноцветных губок для посуды, точильный брусок, старые ухватки, новые ухватки, пакет трубочек для коктейлей. Звонко брызнула осколками единственная остававшаяся в доме ваза. Следом за ней на пол упала и раскололась хранимая зачем-то до сих пор крышка от супницы, разбитой еще по осени — и, конечно, не без участия кошки.

Среди осколков на линолеуме оказалась коробка из-под миксера, а за ней — и сам миксер. Когда на лицо бывшему в обмороке доценту приземлился тостер, от новой боли тот пришел в себя и ухватил супругу за щиколотки. Валясь на пол, женщина успела вцепиться руками в посудный сервант. Шкаф грянул оземь с оглушительным звоном.

В какой момент в женских руках оказалась газовая зажигалка для плиты, Андрей Валентинович не заметил. С нескольких щелчков ей удалось высечь огонь и поджечь доцентову бороду. Велесов завопил, хлопая ладонями по бороде. Кошка подползла к краю холодильника и с азартом наблюдала за представлением: вечер наконец задался.

Когда Николаю наконец удалось выбраться из-под тяжелой столешницы, он сделал бесноватой борцовский захват сзади и сунул под нос старинную ладанку. Из двух фигур на деревянном кругляшке одна принадлежала святому Никите Бесогону, а другая, что поменьше, — субтильному чертенку, которого Христов воин скорее символически, чем жестоко, охаживал плетью.

Обмякшее тело Ольги Леонидовны повалилось на руки Точкину, но у него не хватило сил его удержать. Андрей Валентинович на карачках подобрался к супруге. Та лежала в беспамятстве. Муж осторожно потряс ее за плечи, потом влепил мягкую пощечину. В ответ раздался стон, но глаза не открылись.

Николай подал доценту очки, которые слетели от удара. Тот нацепил их и нашел среди осколков мобильник с треснутым стеклом:

— «Скорую» вызову.

— Не беспокойтесь, это у нее от переживания обморок, — попытался отговорить Николай.

— Нет, я все-таки вызову, — настоял Андрей Валентинович и набрал «03».

Черно-белая кошка спрыгнула на пол и шаг за шагом обследовала кавардак на кухне. Оказавшись перед Николаем, она с любопытством обнюхала ему брючину. Точкин наклонился и почесал ей между ушей.

— Господи… — Пробормотала хозяйка, которая только сейчас пришла в себя. Муж сидел рядом с ней. Он не решился ее перекладывать, лишь приподнял голову и положил к себе на ногу как на подушку.

Когда Николай по разгромленной кухне стал пробираться к выходу, доцент попытался его задержать:

— Подождите хотя бы врачей. Пускай вам голову тоже осмотрят.

— А у меня с головой в порядке всё, — широко улыбнулся Точкин, приподнял помятую фуражку и провел ладонью по совершенно гладкому, не считая рубцов, черепу. Удар не оставил на нем даже синяка.

Солнце давно закатилось, но от тысяч горящих окон во дворе было светло как днем. Машины заезжали внутрь одна за другой и занимали места на парковках.

Когда Николай выбрался из жилого массива на Коммунальную, час пик уже сошел на нет. Со стороны городской больницы доносились сирены «скорых». Навстречу по дороге ему попалась большая семья: стройная дама с мужчиной, пара детей и нестарые еще дед с бабушкой — все шестеро в одинаковых масках из аптеки. Небо разъяснилось впервые за несколько суток. Над гигантским зданием гипермаркета «Империал» висела желтая луна.

Дома в подъезде пахло чужаками, на лестнице были накиданы окурки. Точкин остановился на площадке между этажами, достал из кителя опасную бритву и переложил ее в карман шинели.

Двое поджидали его возле квартиры — и поджидали давно, судя по тому, что привалившийся к двери мужчина уже посапывал. Напарница на корточках набирала сообщение в телефоне. Услышав шаги, она обернулась на лейтенанта.

В свете лампочки Точкин рассмотрел черты гостьи: симпатичные, хотя и подпорченные чересчур выразительным макияжем. Пахло от нее приторно-сладким парфюмом. Хоть парочка успела принарядиться в городском магазине, Точкин без труда узнал их. Это были погорельцы с фотографии из «Красной Руси», брат и сестра Ермолаевы, потерявшие в огне троих совместно нажитых детей.

Молодая женщина встала с корточек и улыбнулась Николаю, по-детски выпятив накрашенную блеском губу. Когда она потрепала брата за плечо, тот сразу проснулся.

— Богородице дево, — сказала сестра.

На Точкина вопросительно смотрели две пары совершенно одинаковых мутно-серых глаз.

— Господь с тобою, — дал Николай ответ на пароль.

Он выдержал паузу и сообщил полушепотом, что вещи, за которыми прислали Ермолаевых, находятся в банке в ячейке, и придется ждать до утра.

— Иваныча не судьба была предупредить? — Ермолаев следом за сестрой поднялся на ноги. Стоя он оказался почти на голову выше Точкина.

— По телефону — никак нет. Полиция теперь все мобильные прослушивает.

— Еще иконка нужна. Никиты Святого.

— Так и она в банке лежит. Вместе с распятиями.

Под новенькой пахнущей кожей дубленкой нараспашку у Ермолаева была надета черная кофта с вырезом. В густой поросли волос на груди поблескивал в свете подъездной лампочки золотой крестик.

— Никиту гони, давай!

— Банк до десяти утра закрыт, — виноватым голосом ответил Точкин.

Ермолаев схватил его за горло и с железным грохотом впечатал в дверцу электрощитовой. Другую руку он засунул за шиворот жертве и рядом с нательным крестиком нащупал образок на шнурке. Сорвать его Ермолаев не успел и почувствовал кожей прикосновение остро наточенного лезвия. Хватка пальцев на шее у Николая тут же ослабла.

— Тише, тише, — забормотал усадебный житель, осторожно высвобождая вторую руку.

Николай отвел бритву от горла противника. Ермолаев шарахнулся назад и врезался спиной в железную дверь квартиры напротив, с которой так и не сняли бумажных лент с печатями.

Сестра тронула брата за плечо:

— Пошли, на фиг.

На прощание она печально состроила Николаю глазки.

Ложь про банковский сейф Николай мысленно подготовил задолго до этой опасной встречи. На самом деле, полотняный мешок, куда он накануне вернул недостающий двенадцатый крест, был надежно спрятан внутри дивана у него в комнате. Там же лежали и деньги колдуна, которые для лучшей сохранности Николай засунул в резиновую перчатку.

Отдышавшись, Точкин отпер замок и прижал к груди Уголька: беднягу перепугал злой шум снаружи. С котом на руках он зашел на кухню насыпать корма, щелкнул выключателем, но тут же выключил свет и приник к стеклу.

Несмотря на темноту и холод на улице, в песочнице возились какие-то дети. Ермолаевы сидели на скамейке на детской площадке и обсуждали, видимо, что делать дальше. С ее пухлых сочных губ не сходила язвительная улыбка. Он всё больше вскипал и после новой гневной тирады потянулся за мобильным в карман дубленки.

Когда телефон вдруг выскользнул из его пальцев и упал на песок, сестра вскинула на брата удивленный взгляд. Мужчина встал со скамьи, выпростал из джинсов свой стильный плетеный ремень, скрутил петлю и набросил на ее шею. Перед тем, как упасть ничком на дорожку из плит, женщина успела коротко вскрикнуть.

Малыши унеслись прочь, оглашая двор испуганным визгом. Ермолаев на ремне тащил брыкающуюся сестру-любовницу по детской площадке. Все движения его были механические и какие-то несогласованные, словно части тела двигались отдельно друг от друга. Он доволок ее до детской горки, двумя руками перетянул свободный конец ремня через верхнюю перекладину и дернул на себя. Сестра взмыла в воздух и засучила ногами.

С балкона раздался угрожающий басистый вопль, потом — другой, женский. Кто-то крикнул, что звонит в полицию. С этажа выше сообщили, что уже позвонили. Молодое плодовитое тело невыносимо долго барахталось и извивалось в петле на виселице, в которую превратилась детская горка.

Следующим на очереди был сам Ермолаев. Он дождался, пока у женщины стихнут последние судороги, отпустил удавку и укрепил петлю на своей крепкой шее. Ремень он примотал к перекладине, на которой перед этим повесил сестру, согнул ноги в коленях и повис над землей. Вскоре удавленник потерял сознание, отпустил ноги и остался висеть, касаясь земли острыми носками туфель. Изо рта вывалился отвратительно раздутый язык.

Свет от газовой конфорки погрузил кухню в таинственный фиолетовый полумрак. Точкин поставил на огонь железный чайник и вернулся на свой наблюдательный пункт. К детской площадке подъехала «скорая». Проблесковый маячок, который не выключил водитель, нарезал вечернюю тьму во дворе на равные короткие отрезки. Врачи сняли с железной горки тело Ермолаева, уложили рядом с сестрой и после беглого осмотра оставили обоих остывать на холодном песке.

Доктор достал из куртки пачку сигарет с зажигалкой и помахал рукой въезжавшей во двор полицейской машине. Из подъездов стекались зеваки. Девушка в бушлате с прямыми длинными волосами уже сновала между свидетелей и составляла протокол.

От звука мобильного у себя в кармане Николай вздрогнул. Архип Иванович звонил справиться о Ермолаевых. Точкин пересказал ему сцену, которой только что стал свидетелем, и попенял на себя, что ничего не предпринял, хотя наверняка мог бы, имея на руках заговоренную ладанку. Колдун успокоил его и пообещал снарядить назавтра экспедицию получше.

К тому времени, когда у Николая снова зазвонил телефон, трупы уже увезли. На связи был доцент Велесов. Куда-то торопившийся, он сообщил, что минуту назад получил еще одно послание от Варвары: она писала, что женки согласны на условия угоднего Николая. На подготовку к делу дают один день. «Мор остановлен, — передал Велесов слова из нового письма. — Никто больше не заболеет волшебной болезнью, но больных, увы, ждет встреча с судьбой».

Николай, обрадованный, тут же принялся строить план:

— Мне послезавтра ваша помощь понадобится. Как переводчика.

— Извините, не смогу, — сухо раздалось из трубки в ответ. — Я в Печоры уезжаю.

— Когда?

— Сейчас.

— Так поздно? — Удивился Точкин.

Велесов промолчал.

Попрощавшись с доцентом, Николай набрал Андрея Любимова и прослушал несколько длинных гудков. У Тани Любимовой телефон был отключен. Он посмотрел на циферблат своих командирских часов и решил, что звонить позже будет уже неприлично.

Теперь безо всякой цели Николай смотрел в окно. В хрущевке напротив один за другим гасли желтые квадраты окон. Соседи расходились по домам. Когда последние голоса во дворе затихли, из подвальной щели выскользнула серая, как все — ночью, диковатая бродячая кошка. Прижимаясь к земле, она добежала до угла дома и одиноко растворилась во мраке.

4. Серебро

— Гэрэушники-то говорят, что вирус рукотворный!

— Да брехня! У Татьяны моей подруга — медсестра в «областной». Сказала, что и возбудителя еще не нашли. Не факт, что вообще вирус.

— Ничего не брехня, Андрюх! Пограничный регион. Почему эпидемия дальше города не распространяется? Только внутри радиуса…

— Биологическое оружие второго поколения. Не слышал, что ли, Любимов? — В разговор вклинился и перебил старлея-хозяйственника майор с седыми казачьими усами. — Есть информация, что на Украине на людях проводили испытания. Я удивлен, почему еще повышенную боевую готовность не объявили.

— Да у нас всегда так. Дождемся, как в 41-м, — проговорил неизвестный Любимову офицер, перед этим выпустивший клуб дыма в пространство уличной курилки за углом штаба.

Прицелившись, Андрей отправил окурок в урну и едва заметно усмехнулся:

— Вы, Григорий Иванович, реально считаете, что коров к нам из-за границы подкинули?

— Каких коров?

— В смысле, каких?! Из детского парка! Вы сами же на этом месте вчера рассказывали, как наши эрхабэзэшники бактериологические пробы поехали брать, а менты их в свой ангар не пустили!

Несколько лиц повернулось в сторону капитана Любимова. Все смотрели с недоумением, и только радист Петров подал неуверенный голос:

— Я тоже что-то про коров слышал. Это же в церкви вроде?

— В церкви. В детском парке, — подтвердил капитан, морщась от боли в спине.

Андрей попятился, привалился к кирпичной стене штаба дивизии и достал из пачки вторую по счету сигарету.

Когда он получил ранение на Северном Кавказе, то собирался комиссоваться и поискать что-нибудь на гражданке, но знакомый майор предложил ему должность в штабе. Андрей посоветовался с женой и остался служить. Перед тем, как выйти на новую работу, ему пришлось перенести несколько хирургических операций, но один осколок снаряда, совсем небольшой, врачи так и не вытащили у него из позвоночника.

В куртке заиграла мелодия из старого детского мультика. Он вспомнил о пропущенном от Точкина, который видел еще дома с утра, но так и не перезвонил. Андрей потянулся за телефоном и снова вздрогнул от боли.

— Да, Коля?

— Андрей, привет! — Звонко раздалось из трубки. — Помнишь, мне тетя Маша, мамина подруга, диван забесплатно отреставрировать обещала у своего знакомого?

— Помню, — соврал Любимов. — Выкинуть тебе этот хлам пора. Забесплатно. Я тебе на день рождения лучше новый подарю.

— Да ты что говоришь такое! Пружины заменишь — он еще лет тридцать прослужит! Ты завтра на грузовике не подъедешь?

— Никак. У Валеры солдатиков только в пятницу взять смогу.

— Не надо солдатиков! Дядя Коля, тот, что сосед через этаж над нами, с сыном обещали помочь. Я уже договорился. Главное — грузовик. Только до одиннадцати утра надо успеть.

— Ну хорошо, — без особого воодушевления согласился Любимов и прислушался к гулу машин в трубке. — Ты не дома, что ли?

— В хозяйственный ходил, — схитрил Точкин, который в это время стоял на крыльце банка на Рижском проспекте и щурил глаза, чтобы разглядеть номер подъезжающего к остановке белого «Мерседеса».

В кармане у него лежала резиновая перчатка, куда он только что запихнул похудевшую пачку купюр вместе с небольшим серебряным слитком. Слиток был немного похож на пряжку его армейского ремня. Вместе с эмблемой банка на благородном металле были выгравированы четыре девятки, обозначавшие пробу.

Он поблагодарил Андрея и, пока ждал автобус, открыл интернет в телефоне. В новостях писали об очередной старушке, которую растерзал маньяк Родионов. Женщину обнаружили на обочине просеки в Гдовском районе, почти на границе с Ленинградской областью. Труп как на кол был насажен на ствол молодой березки, с которой убийца предварительно ободрал ветви.

За чтением Точкин едва не пропустил нужный автобус. В салоне он пробрался к окну и снова открыл статью. Репортер сообщал, что в поисках убийцы гдовская полиция обыскала жилые и особенно заброшенные дома во всех окрестных селениях и начала прочесывать лес. В операции были задействованы внутренние войска, ожидали ОМОН из Пскова.

За стеклом снаружи проплывал дореволюционный классицизм Октябрьского проспекта. За памятником Пушкину и няне автобус свернул к мосту через реку Пскову, и за рекой распахнул двери напротив бывшей лютеранской кирхи.

Еще в советское время церковь заполучили местные баптисты и перестроили до неузнаваемости: от бывшей неоготики не осталось следа, а сам молельный дом сделался похож на американскую виллу. К бывшей кирхе прилегало старинное немецкое кладбище. Когда-то там хоронили псковских лютеран, а потом, во время оккупации, — солдат рейха. О старом предназначении этого места сейчас напоминали только две или три плиты с едва проступающими буквами готического шрифта — все остальные разошлись на городские поребрики и скамейки.

Когда с утра Николай разыскивал по городу серебряных дел мастера и дозвонился до Псковского кузнечного двора, то сразу был огорошен вопросом:

— С Василием не получилось?

— С каким Василием? — Не понял он.

Евгений — так звали собеседника — извинился, что с кем-то перепутал Точкина и принялся объяснять, как добраться до кузнеца. Кроме прочего, из разговора Николай узнал, что мастер Василий находится в бедственном положении, давно не участвует в художественных мероприятиях Двора и перебивается всякой коммерческой мелочью.

Николай перешел дорогу от кирхи и спустился с моста по ступеням в запутанный частный сектор. Среди малорослых домишек ориентиром ему служила Гремячая башня, на которую, как объяснили ему по телефону, смотрят Васильевы окна.

Еще издали он услышал кузнецкого пса. Судя по писклявому голосу, гавкал кто-то не слишком большой, и Точкин весьма изумился, когда увидел зверя. На первый взгляд, тушка пыльно-коричневой масти весила килограммов под шестьдесят. Ни в длину, ни в высоту пес, впрочем, особенно не выделялся из ряда сородичей, но ширины был неимоверной. Посетителя перед калиткой он не заметил и заходился лаем в сторону сараюшки на дворе, из крыши которой торчала ржавая труба.

Неподалеку от собачьей будки пьяно навалился на доски забора исполин с лохматой шевелюрой и с седой бородой. Несмотря на зиму на улице, пускай и теплую, изрешеченный искрами брезентовый фартук был надет у него прямо на голое тело. Калоши на ногах напоминали два кома грязи. В огромных пальцах он держал погасшую сигарету.

— Иглу серебряную сковать можно? — Поинтересовался у хозяина Точкин и вынужден был тут же повторить вопрос: пес опять начал лаять.

— Можно сковать, — отчего-то замялся Василий. — Почему же не можно? Только неровно выйдет.

— Ничего страшного. Мне не для себя.

— Материал имеется?

— С собой! — Николай попытался перекричать смешной писклявый лай.

Слиток высшей пробы мастер осмотрел с неодобрением: оказалось, что даже ремесленное серебро, чтоб не крошилось, приходится подогревать после каждого второго удара, а чистое придется греть после каждого первого.

— Сегодня я уже выходной. Завтра будет готово.

— А если вечером?

Ответ утонул в лае пса, которого, вопреки форме тела, звали не Шариком:

— Мухтар! Мать твою, суку, за ногу! — От удара кулака, обрушившегося на будку, затрещали доски. Перепуганный пес грохнулся на землю, сжался, отчего стал еще более круглым, хотя это казалось невозможным, и заскулил. Точкин отвел осуждающий взгляд. — Да он так-то разумный, — сразу же принялся оправдываться за Мухтара хозяин. — А сдурел, как черт у меня поселился. Уже дней… — Кузнец начал загибать толстые пальцы, но они непослушно распрямлялись обратно, — хер знает сколько. Самое что интересное: ни женка, ни сын не видят его. Только я, да и то если выпивши. А Муха всё время чует. В кузнице вон, — богатырь махнул рукой в сторону сарая с трубой. — Так мало того, что сам явился, еще и табуретку свою припер! «В свинарне твоей присесть брезгую, — говорит. — Хоть бы мух подмел. А то сидишь тут как Вельзевул заточенный». Сам с бородой, в костюме, серьезный типа профессора и пишет чего-то всё, а то книжки читает научные.

Не выдержал давеча, спрашиваю: «Кто такой будешь?». А он как захохочет: «Христов братец я», — говорит. «Чего, братец, забыл в кузне моей?» Отвечает: «Жизнь твою сторожу никчемную, да душу бессмертную». «Обойдусь как-нибудь без сторожей таких», — это я ему в ответ. Сидит. Молчит. Ну, меня и понесло. Табуреточку из-под него эту выдернул да об стену — вдребезги! Сгинул вроде. А потом слышу: стучит что-то. Глядь — чинит! Да еще молоток мой взял!

Тут я уже в открытую пошел: «В церковь схожу, икону куплю и в кузне повешу, так ты у меня, Христов братец, попляшешь». А он с карачек поднялся, брюки свои отряхнул и так мне с угрозой в голосе: «Сходи, — говорит, — сходи, пьянь безбожная. Заупокойню заодно по себе закажи, чтоб супружнице твоей бедной ножки понапрасну не снашивать. Так уж ты ее, негодяй, замучил пьянством своим, что и мне смотреть жалко, а уж я-то всякого на свету повидал. И деньги, — еще добавляет, — посчитать не забудь. Дорого у них нынче всё. А ты вон уже подштанники последние пропил, седалищем голым пред людьми добрыми светишь». А я ведь оттого в фартуке хожу, что в кузне жарко. Одежда у меня всякая есть, — оправдывающимся голосом добавил кузнец.

— Сегодня совсем не успеете? Я хоть до ночи ждать готов, — попробовал снова настоять Точкин.

Василий не уступал:

— Завтра утром — край.

Немного стесняясь, кузнец попросил оплату вперед. Николай не стал возражать и отделил от пачки колдуна две бордовые «пятисотки».

На Гремячей улице он остановился, чтобы разглядеть сооружение, давшее ей название. Круглая шестиярусная башня высотой с девятиэтажный дом таращилась по сторонам неровными бойницами, иные из которых можно было принять за пробоины в стене из белого известняка.

В позднем средневековье, чтобы защитить подступ к городу по воде, между Гремячей и стоявшей тогда через реку Никольской башнями была возведена водобежная решетка. Ныне река Пскова до того обмелела, что не то, что кораблю проплыть, но даже искупаться в ней летом могут разве что собаки да дети.

В последний раз Точкин был тут в советском детстве вместе с братом. Сергей еще на входе в башню учуял запах дерьма и внутрь Колю не повел. С тех пор внешне мало что изменилось, разве что вход закрыли деревянным щитом, уткнувшись в который теперь, спускались по крутому спуску и весело о чем-то спорили на ходу две туристки школьного возраста.

Тут Николай снова услышал Мухтара. Пес пару раз тявкнул и вдруг завыл с такой горечью в своем собачьем голосе, что по спине побежали мурашки. Школьницы, которые успели добраться до дороги, разом замолкли и с тревогой обернулись на обветшалый дом по другую сторону улицы.

5. Охота

Точкин с белым ведром в руке стоял под козырьком своего подъезда и не спускал взгляда с въезда во двор. Наконец из-за кирпичной будки электрощитовой показался армейский ГАЗ-66. Десантник за рулем заметил Николая перед домом и поднял руку в приветствии. Парадный уборщик с радостным облегчением на лице помахал ему в ответ.

Спрыгнув со ступеньки на асфальт, Андрей Любимов скрючился от боли и только погодя пожал протянутую Николаем ладонь.

— В дивизии как обстановка? — Спросил у него Точкин.

— Да как! Савченко умер, который из нашей с Серегой роты. Вчера хоронили, — с мрачным видом доложил Любимов.

— А что про болезнь говорят?

— Много чего. У нас вон в штабе есть радист Петров, алкаш, и он второе утро подряд про каких-то зараженных коров в детском парке твердит. Совсем от бухла поехал, или от страха.

Точкин с удивлением посмотрел на Андрея, но ничего не сказал.

— Никто не понимает, почему дальше Пскова эпидемия не распространяется.

— А заболевших у вас много?

— Позавчера сразу десятерых срочников из казармы в госпиталь увезли. Наверное, с концами, — вздохнул Любимов. — Всего за неделю — человек сорок.

— А вчера?

— Вроде, никого. Не слышал. У нас в дивизии собираются средства бактериологической защиты раздавать. Тебе, может, респиратор привезти по подъездам ходить?

— Уже ни к чему.

— В смысле, ни к чему?! — Возмутился Любимов.

Николай промолчал. Они уже поднимались по лестнице в подъезде.

Войдя, Андрей ударился ногой о тумбу для обуви, которую хозяин передвинул зачем-то к самой двери.

— Перестановку, что ли, сделал?

— Это мелочи. В ванной — самое главное, — таинственным голосом сообщает Точкин.

Хозяин уговаривает Андрея раздеться и одновременно с этим почти силой стаскивает у него куртку с плеч.

— Вот, смотри, — Николай открывает дверь в совмещенный санузел.

Андрей из прихожей заглядывает внутрь и не понимает, что изменилось.

— Да ты зайди.

Капитан послушно делает то, что говорит ему Точкин. В эту же секунду дверь закрывается за ним с тихим щелчком, а снаружи с грохотом валится на пол обувница. Капитан толкает дверь, чтобы выйти, но тяжелая тумба не дает ей открыться.

Камуфляжная куртка Любимова осталась в руках у Николая в прихожей, в кармане — ключи грузовика. В подъезде на бегу Точкин задевает дребезжащие перила ведром, в котором под ветошью для уборки спрятан мешок с волшебными распятиями. Уже на нижних ступенях лестницы он слышит матерный рев своего пленника, который доносится до первого этажа через две закрытые двери.

Вещие женки не обманули, все были здесь. Когда пространство под брезентом наполнилось дымом ладана, Николай насчитал дюжину зыбких теней, сбившихся плотно друг к дружке в дальней части кузова. Он поставил лампаду на пол и достал из ведра деревянный крест. Первое из безымянных тел рухнуло на доски. Тошнотворно пахнуло прокисшим жареным мясом.

Легкие по нынешним меркам женские тела он перетаскивал и складывал на полу поперек кузова. Когда черед дошел до Варвары, самой низенькой и щуплой из всех, Точкин, как умел, не зная языка, стал объяснять ей, что скоро всё будет кончено. В ответном возбужденном шипении он разобрал только одно слово: «смерть».

На выезде со двора его ГАЗ-66 чуть не таранит красный «Рено Логан». Девушка за рулем, из новых соседей, провожает военный грузовик сердитым взглядом.

Минут через двадцать он въезжает в частный сектор на Запсковье. На ветках в садах догнивают неубранные фрукты, придомовые участки чернеют голыми грядами. В одном из дворов муж с женой, оба в резиновых сапогах, меняют стекло в парнике и, судя по дружно насупленному виду, успели уже поругаться. Дворняжка за сеткой-рабицей заходится тявканьем на грузовик, и дальше уже каждая собака по курсу считает своим долгом облаять подозрительно крупный автомобиль.

Николай затормозил у кузнецкого дома и сразу встревожился тем, что не слышит Мухтара. Пес за покосившимся дырявым забором молча лежал головой на лапах перед своей будкой и не спускал взгляда с кузни. Только когда гость во второй раз постучал в приоткрытую калитку, тот рассеянно тявкнул, но так и не повернул головы.

Из дома показалась худенькая женщина в платке.

— Доброе утро! Можно увидеть Василия?

— Он выходной уже.

— Неужели в такое время?

Жена кузнеца подошла к посетителю и начала жаловаться вполголоса:

— Ни свет ни заря комедить начал. Еще глаза не продрала, слышу шум. Гляжу в окно: тащится по двору с дружками в обнимочку. И главное самое: не бомжи какие-то, а приличные люди. На машине. Один — так вообще в костюме, а на ногах не стоит! Охота им с таким голодранцем якшаться?

— Я ему вчера заказ оставлял. Обещал, что утром готово будет.

— Мало ли, что он кому обещал! Забор новый вон уже пятый год ставит, — супруга указала рукой на брешь в изгороди шириной в несколько досок. — Его же тут до чертей допиться угораздило, представляете? Ну, что мне делать? Бригаду по телефону вызвала. Приезжают санитары, крепенькие мальчишечки такие. Смотрят на него: «Извините, — говорят, — не справимся, тетенька, с таким габаритом. По-доброму его к нам в клинику приводите, или таблетку примет пусть». А мне в него этой таблеткой из ружья…

— Может, все-таки зайдем, поглядим? — Вежливо перебил ее Точкин.

Она провела Николая по тропинке мимо Мухтаровой будки и двух старых яблонь и отворила дверь, пропуская его вперед. Сама вошла следом.

По всей кузне вместе с дохлыми мухами и прочим мелким мусором были разбросаны клещи, молотки, отвертки и разные другие инструменты, назначение которых было Точкину неизвестно, и даже сам факт принадлежности некоторых из них к орудиям труда вызывал сомнение. Середину помещения занимал пыльный верстак с прикрученными сбоку тисками и маленькой наковальней на нем. Рядом на полу стояло железное ведро под окурки, почти полное, а под верстаком — пылесос допотопной модели, заменяющий кузнечные мехи.

— Ну вот! Глядите! — Всплеснула руками хозяйка.

Мастер лежал в углу на цементном полу, широко раскидав свои богатырские ноги. Во сне он зарылся с головой в какое-то местное чумазое одеяло, но его хватало только до пояса. Задравшийся брезентовый фартук являл взору обычно скрываемые части тела.

Гость стыдливо отвел глаза к верстаку и увидел на нем рядом с наковальней свой готовый заказ. Длинная игла была вложена в свернутый пополам тетрадный лист, два острия торчали по краям из него. Сверху лист был придавлен чистой рюмкой, невесть откуда взявшейся посреди этого грязного бардака. На бумаге печатными буквами была накарябана надпись:

НИКОЛАЮ. ОПЛАЧЕНО.

— Это я — Николай, — сообщил Точкин.

— Что?.. — Хозяйка обернулась к нему. — Да, забирайте, конечно.

Игла поместилась как раз в широком кармане шинели.

— А не простудится Василий? — Забеспокоился Точкин. — Так ведь и до смерти замерзнуть можно.

— Да что с ним станется?! Только протрезвеет скорей!

В паре шагов от неподвижного тела валялся на полу опрокинутый табурет со следами недавней починки — про него, видимо, говорил Василий при их прошлой встрече с Точкиным.

Женщина еще раз взглянула на супруга и тут почувствовала неладное. Опустившись на корточки, она пощупала огромную волосатую руку:

— Вась, а Вась… Вася!.. Васенька! — Вдруг вскрикнула она, повалилась на колени и по-собачьи завыла.

Тело уже начало остывать. Точкин присел с ней рядом и помог перевернуть огромного Василия на спину. В потолок уставились белки закатившихся глаз кузнеца. Черты бородатого лица были исковерканы ужасной предсмертной судорогой.

Со своего телефона Николай вызвал «скорую», незаметно попрощался и пошагал к машине.

В кабине грузовика он набрал колдуна.

— Архип Иванович, вы на месте? К обряду готовы? Изловил я их. Вся дюжина в кузове. Через час-полтора в «Красной Руси» буду.

Снаружи раздавались крики услыхавшей беду соседки. Вдова Василия сидела на холодной земле у двери кузни и пыталась что-то говорить ей, но не могла совладать с плачем.

— Удалось в храм влезть? — Спросил Архип Иванович по телефону.

— Никак нет. Обманом взял, — отрапортовал Точкин. — Они сами со мною на связь вышли. «Убей, — говорят, — блядуна ветхого, тогда мор в городе остановим». А я им: «Не верю ни слову единому, — отвечаю, — после того, что содеяли вы. Дадите себя пленить добровольно, так вместе в «Красную Русь» поедем, там и порешу его на ваших глазах».

— Дивлюсь хитрости твоей, — крякнул колдун. — А меня не обманешь? Али право, и порешишь заодно?

— Напрасно вы всех аршином своим мерите! Судья я вам разве?

На днях в интернете Николай читал статью местного синоптика — тот объяснял аномально долгую оттепель в Пскове одновременным воздействием царившего над соседней Прибалтикой антициклона и воздушных потоков со стороны Псково-Чудского озера. Температурная граница проходила километрах в десяти от городской черты. После поворота с Ленинградской трассы с неба повалили белые хлопья. Николай оторвал руку от руля и включил дворники.

В деревнях вдоль дороги дымили печные трубы. Легковушки то и дело мелькали в зеркале заднего вида, обгоняя медленный грузовик. Показался указатель деревни Болоты, а после него — знакомый железный штырь, обозначавший автобусную остановку. Снег здесь не шел. Армейский ГАЗ-66 сбавил скорость и свернул на проселочную грунтовку.

Еще на подъезде к пепелищу «Красной Руси» Точкин заметил вдали, за полем, транспорт Архипа Ивановича. Он не стал останавливаться в бывшей усадьбе и направил свой грузовик прямо через припорошенное снегом жнивье. По пути его машина подняла в воздух стаю галок, клевавших что-то с мерзлой земли.

«Козлик» колдуна с православными крестами на дверях и начертанными на брезентовом тенте охранительными молитвами был цел и невредим, как и предполагал Точкин. Машина стояла у кромки леса. Черные ветки берез неприветливо нависали над опушкой.

Наружу из «Козла» высунулась голова в священническом клобуке:

— Хлеб да соль, Коленька!

— Ешь да свой! — Николай из-за опущенного стекла грузовика сверху вниз угрюмо поглядел на принарядившегося старца. За трое суток, что они не виделись, лицо Архипа Ивановича обросло седой щетиной.

— Женок привез? Покажи!

Лейтенант не стал глушить мотор. Спрыгнув со ступеньки кабины на твердую морозную почву, он направился к кузову. В это время автомобиль колдуна завелся. Когда Николай забрался на борт и открыл брезент, «Козлик» двинулся с места и подъехал к грузовику сзади, почти вплотную.

Только на одну секунду ноги Архипа Ивановича коснулись земли. Заглянув в кузов, он тут же забрался обратно в салон своей заговоренной машины и захлопнул дверь. Времени ему хватило, чтобы разглядеть тело, лежавшее крайним.

В блондинке средних лет он опознал известную на весь город литовку Бируту Поганую. В Пскове Бирута была крещена Евфросинией, но продолжала втайне приносить кровавые жертвы своим литовским идолам. Когда за ней пришли, чтобы вести на казнь, то обнаружили в одном из ее сундуков деревянную змею с короной на голове.

После раздумья, которое показалось Точкину нарочито долгим, Архип Иванович скомандовал из окна:

— Добро. За мной езжай.

Машины двинулись одна за другой по узкой просеке, которая местами уже поросла кустарником. По стеклам скрежетали ветки обступавших дорогу деревьев.

За поворотом открылся просвет в лесу. Церквушка из почерневшего бруса стояла на краю большой поляны. Древесину за годы изъела плесень, светлые разводы которой Николай сперва принял за иней. Единственный крохотный купол храма был увенчан простым стальным крестом.

Точкин выбрался из кабины и прошелся вдоль церкви. За дальней стеной земля без предупреждения обрывалась вниз. Дно гигантской впадины легонько курилось белым дымом. Кое-где из почвы проглядывали кости оттенка от молочного до темно-коричневого.

Николай услышал шаги за спиной и обернулся. Поверх шерстяной рясы на груди у Архипа Ивановича теперь была надета обветшалая епитрахиль с шестью крестиками, вышитыми золотой, но потускневшей от старости нитью. На шее висело золотое распятие с самоцветами.

— Белая топь?

— Бывшая, — поправил его колдун. — Много тут силы было зелой. Как в храм мощи святые внес, такая дымовуха поднялась! Боялся, что из Порхова огневщики приедут!

— В колхозе людей губили, чтобы белую топь сохранить, а теперь уничтожили ее своими руками?

— Для обряда храм нужен, и медлить нельзя ни дня. При советах нашел бы я другой — много тогда их заброшенных по Псковщине было. Да и нынче уже почти с настоятелем в Карамышеве договорился, только в последний день он попятную дал и деньги вернул. Испугался, что ли, или слухи какие пошли. «Ночью, — говорит, — еще пустил бы, а днем — нет». Да ночью я, его и не спрашивая, женок бы туда привез! Только обряд до захода солнца свершить нужно. Пришлось этот, колхозный, мне самому освящать — доделывать за батюшкой Георгием то, что закончить тот не сумел. Знамо было, иссохнет белая топь.

— Как же вы храм освятили, раз от образа Божьего отреклись? — Искренне удивился Николай.

— Да мало ль, кто от чего отрекся! Главное, что духовный сан есть. Один только Архиерейский собор имеет право иерея из священства извергнуть. Да что священство, подумаешь! Ты Христофора-псоглавца на иконах видал? В святые престарец записан!

Лейтенант подошел к самому краю ямы и разглядел неглубоко на склоне под собой младенческий черепок, покрытый шапочкой свежего снега. Ниже из земли выступал скелет с руками, закованными в блестящие полицейские наручники. Он всё больше суровел лицом:

— Смотрю, частенько вы тут гекатомбы свои приносили?

Колдун даже ахнул от возмущения:

— Сами они в болото перли! Ако тварь неразумная! Вон у Вовы-скотника зараз десять детей засосало: семь сынов и три дочери. Жена с горя померла, да он сызнова женился потом. Так ему новая супружница еще десятерых родила. Черт взял — Бог дал!

— Чего же не огородили место проклятое? — Упрекнул Точкин. — Неужели в колхозе рук не хватало?

— Богу — Богово, черту — чертово. Грех, в народе сказывают, порядки их нарушать!

— А еще сказывают, что грех двум господам служить.

— Не грех и трем, коль раб расторопный! — Архип Иванович развернулся и пошагал ко входу в церковь. Перед самой дверью он остановился и снова обратился к Точкину: — Как будешь входить, крест на грудь положить не забудь.

Николай отворил дверь, с неохотой перекрестился и вошел в полутемную церковь. Внутри он заметил брошенный на полу матрас, из дыр в нем торчала солома:

— Вы никак теперь в храме живете?

— А ты что прикажешь? В машине день и ночь от баб хорониться?

Не считая дырявого матраса, единственный предмет в помещении — аналой со старинным списком с «Троицы» Рублева. Триединый лик освещает тонкая свеча в лампадке.

Из четырех окошек по периметру пробивается пасмурный зимний свет. Стены без единой иконы покрашены светло-серой краской. Своей пустотой храм напоминает жилье, из которого только что съехали, или еще не успели вселиться хозяева.

Алтарная перегородка в церкви составлена из четырех фанерных щитов. По православному распорядку над входом в алтарь должна находиться «Тайная вечеря», но вместо настоящей иконы на фанеру приклеена скотчем маленькая глянцевая репродукция Леонардо да Винчи, вырезанная то ли из книги, то ли из календаря.

Точкин не удержался от насмешки:

— На том, что было, собираться пришлось?

— Что освятили, то и свято! — Недовольно отозвался Архип Иванович.

— Неужто и мощи для алтаря в арсенале имелись?

— Того не имелось, да Бог дал диакона знакомого. В Святой Троице служит, клиент мой, — похвастал колдун. — Телефонировал я ему: «Отломи-ка мне по знакомству Довмонта святого кусочек». А он: «Грех сие», — говорит. «А ежель настоятель святотроицкий проведает, — спрашиваю, — чрез что ты у меня бессилье свое мужеское лечил? Али не грех это — уд свой срамной в чашу для причастия макать? А что вдовиц-прихожанок ты в ризнице ёб?» — Это последнее я уж наугад рёк, да чую чрез трубку, что ажно трясется весь. «Грех сие великий», — соглашается. Назавтре же у меня с мощами был, — при воспоминании о несчастном диаконе губы колдуна искривились в злорадной усмешке.

— Что средствами вы никакими не брезгуете, я уж давно понял, — поморщился Точкин.

— Ежель ты про приворот говоришь, то не серчать, а благодарить меня должен, что похотение твое удержал. Вспомнить тошно, как в «Козлике» под тулуп ты мне рученьки свои игривые совал!

Лицо Николая вспыхнуло бордовым румянцем. Не говоря больше ни слова, вместе с Архипом Ивановичем он принялся за работу.

Точкин мысленно порадовался тому, что на руках у него были хозяйственные перчатки: трупы сочились холодным гноем. Непокойниц сносили в храм и складывали на расстоянии шага друг от друга на нестроганые доски пола, местами уже начавшие гнить.

В очередной раз он забрался под брезент и взял за подмышки Варвару. Та хрипло прошептала: «Блядун». Мертвая девушка открыла рот и попыталась плюнуть ему в лицо, но не сумела: из уголка губ потекла по подбородку черная жижа, похожая на смолу. Точкин ничего не ответил и потащил ее к краю кузова. Снизу тельце ловко подхватил напарник.

Когда последнюю женку уложили на пол в церкви, Архип Иванович с Точкиным присели передохнуть. Рядом с ними обгорелым лицом вверх лежала старуха Анастасия, единственная из казненных бывшая при живом муже. Околдованный ею, старик-бондарь отказался добровольно выдать супругу людям и был убит.

За Анастасией лежали одна за другой молодые вдовицы Евдокия и Евпраксия. Первая выблевала во время причастия дары Христовы, а вторая совратила какого-то монаха бесовскими чарами. Последнее открылось, когда отец-настоятель нашел их спящими вместе прямо в монастырской келье.

Марфу-чернотравницу, как подумалось Точкину, колдун смог опознать разве что способом исключения: тело женщины было настолько изуродовано огнем, что даже половая принадлежность угадывалась с трудом. У второй Марфы сгорели ноги и нижняя часть туловища, но пламя пощадило лицо. Опалены были только брови с ресницами, из-под которых купеческая вдова с ненавистью взирала на двоих мужчин в церкви. Курносая и голубоглазая, с почти белыми волосами — внешностью она напоминала чухонку.

Эта Марфа была одной из самых богатых женщин в городе. Пока одни разорялись, у нее сундуки только полнились золотом. Неравнодушные граждане подозревали вдову купца в колдовстве. Однажды в дом к ней случайно попал юродивый Филофейка. Он зашел в подвальную клеть, где хранилась еда и прочие припасы, и там застал хозяйку совокупляющейся с нечистым. Вдова, обнаружившая у себя в клети Филофейку, обвинила его в татьбе и вызвала в суд. Там юрод честно поведал сотскому обо всем, что видел. Суд завершился полем, или иначе, судебным поединком, на который богачка вместо себя выставила конюха из дворовых. Тот зашиб слабоумного одним ударом, но простые люди не забыли слов покойника и в ночь казни пришли за ней первой.

Дослушав рассказ о собственной злокозненности, светловолосая Марфа что-то прошипела на своем древнем языке. Архип Иванович в ответ весело погрозил ей кулаком.

Он прошелся по церкви, скрестил вещим женкам руки на груди по-покойницки и сунул каждой в персты не образок, как положено по русскому упокойному обычаю, а кусочек бересты с нацарапанным на нем то ли заговором, то ли короткой молитвой. После этого отец Архип скрылся в алтаре и скоро явился из царских врат, или попросту, из центрального выхода, с разобранным кадилом и коробком спичек. Предметы он вручил Точкину.

— Разжигай, — приказал он.

Лейтенант стащил с рук хозяйственные перчатки и взялся за дело. Спички отсырели, и он испортил несколько кряду, пока наконец одна из них не загорелась. Точкин сунул огонек между углей и принялся дуть в жаровню изо всех сил, но пламя только облизало угли и погасло.

— Брате, еби лежа!

Точкин обернулся. Архип Иванович с усмешкой на губах протягивал ему сложенную вчетверо газету. Пока Николай рвал на мелкие лоскуты бесплатный номер «Здоровья в дом», он успел прочесть один из заголовков: «Доктор Правдин предостерегает от поддельных средств».

Вперемежку с бумагой угли занялись. Точкин передал кадило Архипу Ивановичу и через минуту принюхался. Вместе с запахом ладана он чувствовал знакомую луково-чесночную вонь.

— Асафетида?

Ответом Николаю был непонимающий взгляд.

— Чертов кал, то есть?

— Он самый, — подтвердил колдун. — А еще уд Гамаюнов, и нечуй-ветра цветы. Вельми дорогой букет да вельми редкий.

Панихиду отец Архип запел не по Псалтыри, а по старой исписанной тетради, которую перед этим вытащил из-под рясы. Начал он как будто с конца, да и слов таких в ектении лейтенанту прежде слышать не приходилось:

— Боже Сущий! Ис полла эти деспота! Упокой неусопших раб Твоих Евфросинию, Евпраксию, Анастасию, Агнию, Варвару, Евфросинию, Марфу, Ксению, Евдокию, Наталию, Анастасию, Марфу и во плоти, и в духе в месте жарке, в месте преисподне, отнюдуже отбеже злокозние, нелюбие и безчеловечество.

Николай при каждом «Господи помилуй!» творил крестное знамение. С пола церкви звучали проклятья на древнем языке. Дым из кадила становился все более едким и черным и валил наружу как из дымовой шашки, вроде той, что маленький Коля с братом однажды в детстве смастерили из двух материных целлулоидных расчесок. Церковь погрузилась во мглу, которая скрыла фигуры и убранство. Николай закрыл начавшие слезиться глаза.

Вокруг нарастал какой-то гул, и слова тайной нечистой панихиды почти растворялись в нем. Чтец возвышал голос и в конце был вынужден перейти на крик:

— Бога человеком невозможно видети! На Негоже не смеют чини Ангельстии взирати! C небесными вои Тя ублажаем! Кирие! Элеисон! Осанна!

Пространство по ту сторону век озарил электрический всполох. За спиной раздался первый громовой удар. Он был такой силы, что у Николая чуть не лопнули перепонки. Как подкошенный он повалился на нестроганые доски и от ужаса сжался в комок.

Молнии били одна за другой, а потом, заглушая громовые раскаты, грянул трубный глас. В этот миг Николай почему-то подумал, что обязательно должен открыть глаза. Он сделал это, но не выдержал зрелища перед собой, тонко вскрикнул и опять зажмурился. Звук трубный становился сильнее и сильнее.

— Господи, помилуй мя, — пропищал он в пылающую черноту.

Ему показалось, что он потерял сознание, а, когда очнулся, дым уже развеялся. Воздух был прозрачен, в окно струился свет невесть откуда взявшегося солнца. Николай лежал на полу светлой церкви с широко раскинутыми руками.

Он подождал, пока к нему вернутся силы, и поднялся с досок. В храме они были вдвоем с колдуном. О вещих женках напоминали только деревянные распятия, разложенные на полу церкви в два ряда по шесть на равном расстоянии друг от друга.

Архип Иванович задрал к оконцу улыбающееся лицо и смотрел на ясное небо. В серебряной щетине на подбородке у него играло солнце.

— Видал? — Он обернулся к Точкину.

Точкин тяжело качнул головой в ответ.

— Ну ступай.

— Я еще побуду лучше, — хриплым, не своим, голосом выдавил Николай.

— Воля твоя, — колдун снова стал смотреть в окно.

Николай достал иглу из кармана шинели. На его шаги Архип Иванович сначала не обернулся, а потом было слишком поздно. Престарец не сделал попытки защититься и только глядел на убийцу с обреченным видом.

На правую руку перед этим Точкин натянул хозяйственную перчатку с пупырышками. Как мог крепко, он стиснул в ладони свое оружие и с силой погрузил острие в нетленную плоть.

Колдун схватился за воткнутую в него иглу, по-бабьи вскрикнул и повалился на бок. На полу он несколько раз судорожно дернул ногами и затих. С головы скатился клобук и обнажил круглую лысину в форме тонзуры.

Убийцу сотрясала дрожь. Не сразу нашел он в себе силы посмотреть на дело своих рук. Лицо престарца, на котором, как понял он только теперь, и прежде лежал тяжелый мертвенный отпечаток, ничуть не изменилось. Веки были закрыты словно у спящего. Длинная игла торчала наполовину из бескровной раны в левой стороне груди.

Николай стащил с руки грязную перчатку, бросил ее на пол и, оставив позади убиенного, нетвердым шагом двинулся к алтарю. Преклонив голову, он прошел в диаконский вход меж двух листов фанеры, один из которых едва не обрушил, когда зацепился погоном о гвоздь.

Первым предметом, на который упал взгляд Точкина, была трибуна с большой пятиконечной звездой. Когда-то, наверное, она стояла в колхозном актовом зале, а теперь была приспособлена под жертвенник в алтаре. Бывший красным, пентакль на ней выцвел за годы до коричневого оттенка.

Низенький престол в центре оказался обычной тумбой под телевизор. Николай бережно, стараясь не задеть богослужебных принадлежностей, отвернул наверх сначала узорчатый шелковый покров, а затем тайную срачицу из белого полотна, под которой бугорком топорщился спичечный коробок с кусочком святых мощей. Точкин проверил содержимое незатейливого ковчежца и спрятал его в нагрудный карман.

Когда он распахнул дверцы тумбы, то обнаружил внутри несколько сундуков и сундучков старинного вида, составленные друг на друга. Древесина выглядела трухлявой, железная оковка на некоторых проржавела.

Стоя на коленях, Николай вытащил наружу и открыл единственный ларь, на котором не было навесного замка. Он был набит купюрами и пахнул плесенью. Среди долларов и современных рублей крупного номинала попадались советские двадцатьпятки и полтинники с Лениным. Еще немного порывшись, он вытащил на свет перевязанную шнурком пачку ветхих «екатеринок».

Наугад Точкин потянулся за следующим сундуком, но не смог его удержать. Из лопнувшего деревянного нутра под колени ему хлынула вечная валюта в номиналах имперской эпохи. Среди золотых крестов, орлов и романовских профилей обоих полов иногда попадались и более давние образцы, вроде маленькой черной деньги, похожей по форме на рыбью чешую.

Он был так увлечен разглядыванием старинных монет, что не услышал шагов снаружи. Голос за спиной заставил его испуганно вздрогнуть.

— Не гадал я, что в алтарь полезешь! Благословение тебе было на то — поверхность святую сапожищами солдатскими топтать?! — Отругал его недавний мертвец. — Спасибо, фуражку снял!

Сам без клобука, с негорящим кадилом в руке отец Архип стоял в алтаре перед царскими вратами. Торчащая из него игла размером с вязальную спицу делала его похожим на куклу вуду в натуральную величину.

— Думал, перемудриша мя?! Да я тоже не перстом делан! Иглу мне эту как раз на такой случай еще Ефимыч, кузнец наш колхозный, сковал, Царствие ему Небесное. Из булата она — да не отличишь от серебра! — С этими словами Архип Иванович одним легким движением выдернул у себя из груди орудие несостоявшегося убийства и спрятал его в карман рясы.

— Тоже его отравили, или другое что? — Мрачно поинтересовался Точкин, который не сразу обрел дар речи.

— Да что ж ты меня всё в кровопивцы рядишь?! — Заохал «воскресший». — Ажно это не ты, а я тебе сердце насквозь проткнул и после этого в сундук твой за деньгами полез?! Ефимыч первейший бражник на весь колхоз был, оттого и преставился раньше срока. Такоже и Василий твой горемычный. Как к нему ехать, взял я водки, на белене настоянной, какую для деток беспокойных даю. Так думал: коль не сложится разговор, угощу рюмкой — нехай до вечера почивает. Гадал ли я, что он всю бутыль ако пиявица высосет? — Отец Архип сделал несколько шагов внутрь алтаря, расправил и пригладил сбившуюся на шее епитрахиль. — Едва псину его писклявую услыхал, зараз смекнул, кого мне в кузне ждать. Не зря мы с тобой у бабушки крестами обсчитались. Эрахта и моргнуть не успел, как я распятие на него накинул. Ловко, думаю, вышло! Отыгрался игрец! Да тут Василий окаянный меня чуть кувалдою не зашиб. «Не трожь, — вопиет, — моего черта!» Я ему толкую: «Не он твой, а ты — его уже сделался. Вокруг оглядись, всю твою жизнь он во тлен обратил». Насилу меня послушал!

Снесли нечистого в «Козлика», а, как воротились, стал я Василия увещевать иглу переменить. Он опять напоперек! «Цеховая репутация у меня есть! Как вскроется подделка, что люди про меня скажут?!» А нынче что говорят? Хорошее али что? Тогда я только бутыль достал: «Давай посидим как простые смертные да пересудим всё по-християнски». Сели. Выпил он рюмку, вдругорядь выпил. «Довольно буде», — говорю. А Василий мне: «Я свою норму знаю! Отец ты мне родный, чтоб учить?!» Гордец был, покой его Господи!

Еще тем летом я к нему заезжал, свой номер оставил: «Ежели кто иглу из серебра придет ковать, — говорю, — ты мне телефонируй». А он мне в ответ: «Я так не работаю!» Тогда я сумму назвал. Как расчет произвел, худизна, что на тын новый хватит да паче и впрок останется, то по-другому заговорил. Всякий так работает! — Заговорив о насущном, Архип Иванович с прищуром уставился внутрь открытой тумбы.

— Время — деньги? — Съязвил Точкин.

— Золото, — почтительно поправил его колдун. — А бумажки сии — прах да плесень есмь! Тьфу! Пшик! Это прежде в самой Правде курсы обменные записаны были. А нынче? Вон «евро»! Это что за деньга?

Кадило угрожающе звякнуло в его пальцах. Николай стал маленькими шажками пятиться к дальней части алтаря и почувствовал, как под ногой хрустнула лампадка. Мягкий воск раздавленной свечки растекся по подошве армейского сапога.

Одним длинным звериным прыжком отец Архип оказался в паре шагов от него. Точкин отпрянул, поскользнулся и оказался на полу. Старик не спеша наступал. Николай отполз к стене и остался сидеть под изъеденной древоточцами старинной иконой, с которой взглядом почти неразличимых на темном лице глаз наблюдал за происходящим в алтаре Христос Спаситель.

Старик в рясе с кадилом в костлявой руке стоял прямо над Точкиным. Ни один больше не смотрел другому в лицо. В воздухе мелькнула золотая молния. Лейтенант дернул, было, рукой, чтоб защититься, но не успел. Тяжелое старинное кадило врезалось ему в висок.

6. Исповедь

Под зимними шинами мерно гудит асфальт. Черные деревья на разделительной полосе Гдовской трассы присыпаны свежим снегом. Впереди по курсу уже виден Свято-Троицкий собор в Пскове. Отсюда, из-за города, огромный главный купол, на котором пока не разглядеть креста, похож на новогодний шарик. Золото сверкает в лучах мартовского солнца.

Андрей Любимов прислушивается к тишине в салоне:

— Ты чего такой смирный, Коль? Музыку, может, включить?

— Не надо, — помолчав, отвечает Точкин.

С промежутком в пять минут черная «БМВ» проезжает две деревни: Струково и Солоново, уже на самом подъезде к городу. Скоро за окнами показались первые многоэтажные дома.

Водитель побоялся простудить своего пассажира после жаркой больничной палаты и перед тем, как посадить его в машину в Богданово, повернул регулятор печки в салоне на крайнее деление. Точкин на секунду снимает фуражку и утирает пот с лысого черепа рукавом своей спортивной кофты: глянцево-красный спортивный костюм Андрей Любимов купил ему специально для больницы. В руках Николай держит прозрачный пакет со сложенной военной формой.

Из-за того, что Андрею по дороге нужно забрать из ГИБДД какие-то справки для дивизии, им приходится сделать крюк через полгорода. На Запсковье возле Милевки собралась огромная стая уток. Диким и опасным югам птицы уже давно предпочли сытый спальный район, где их кормление превратилось в обычное зимнее занятие, вроде санок или коньков. Мама с дочкой детсадовского возраста спустились к реке и угощают птиц кусками багета. Никуда не торопясь, их подбирают коричневые самочки и два жирных селезня с изумрудными головами. Ржаные корки на снегу, которые кто-то накидал раньше, утки обходят стороной.

Узкая и мелководная Милевка, больше похожая на ручей, чем на реку, не покрывается льдом даже в довольно сильные морозы, но в этом году и остальные реки в городе встали только в конце февраля: зима с большим опозданием пришла в Псков в те календарные числа, когда по правилам приличия ей пора было уже начинать собираться в обратный путь. Автомобиль проезжает по мосту над заснеженной Псковой. Вдалеке за излучиной реки виднеется Гремячая башня.

На Октябрьском проспекте за памятником Пушкину и няне черная машина Любимова обгоняет белый автобус-гармошку и застревает на «красном». Через дорогу на другой стороне перекрестка — доходный дом купца Гельдта. До революции это было самое большое жилое здание в Пскове. Постройку из темно-коричневого кирпича с флюгером на углу украшают причудливые карнизы и над каждым окном — маленькие арки в форме открытого глаза с лепниной-зрачком посередине. Николай никогда раньше не замечал эти кирпичные глаза, а сейчас впервые заметил, но не испытывает по этому поводу ровным счетом никаких переживаний.

— Татьяна говорила, что, когда она заходит, Уголек даже есть не бежит. Стоит перед дверью. Ждет, что ты следом за ней зайдешь. Похудел.

— А Ворон как? — Оборачивается к водителю Точкин.

— Да так же вроде.

Ряд машин пришел в медленное движение мимо «зрячего» дома. На другой стороне проспекта в детском парке малыши с родителями гуляют по расчищенным от снега дорожкам. Ходят наряженные лошади и пони. Воздушные шарики в форме разных цветных фигурок покачиваются на ленивом ветру над лотком с попкорном и сахарной ватой.

Впереди между деревьями показался храм святителя Василия Великого. Тент убрали. Как новая, а вернее, как старая, церковь стоит на своем холме на краю парка. Ничто не напоминает о вчерашних развалинах.

— Восстановили, — выдыхает Точкин и тычет пальцем в сторону храма.

— Кого восстановили?

Николай делает вид, что не расслышал вопроса. За всю дорогу до своего дома он не произносит больше ни слова.

«БМВ» мягко тормозит перед подъездом сине-белой хрущевки.

— Коля, ты нормально себя чувствуешь? — С беспокойством глядит на него Любимов.

— Нормально.

— Таблетки не забыл?

— В шинели они, — Николай медленным поворотом головы указывает на заднее сиденье.

— Ты стремный какой-то, слушай. Тебе точно не плохо от них?

— Это новая фармакопея, германская. Иван Иванович хвалил.

— В прошлый раз польская была. Тоже хвалил. И вот, — бубнит Любимов и жмет Точкину вялую ладонь на прощание.

Еще с улицы Николай замечает новые стеклопакеты на втором этаже. Поднявшись по лестнице в подъезде, он видит, что печать с двери напротив его квартиры сняли, заменили и саму дверь.

У себя в прихожей он поднимает с пола и прижимает к груди Уголька. Кот мурчит в его объятьях. Андрей не соврал: за месяц, что Николай не брал его на руки, стосковавшийся по хозяину питомец стал легкий как пушинка.

Ворон тоже вышел поздороваться, но ненадолго. Николай отметил про себя, что на довольствии семьи Любимовых тот ощутимо раздался вширь. Черный кот принюхивается к непривычным запахам, коротко трется о ноги и вразвалку удаляется, дважды чихая на ходу.

Николай ставит на пол Уголька, глядит на свои пустые руки и только тут понимает, что забыл пакет с военной формой в салоне «БМВ». Когда он снимает шинель, от его больничного костюма по прихожей распространяется лекарственный дух.

В ванной Николай кладет в стиральную машину спортивную кофту со штанами, избавляется от белья, носков и остается в одной фуражке. Дома холодно, кожу тотчас покрывают мурашки. По привычке он тянет руку к груди и не может нащупать серебряного нательного крестика, который потерял где-то в больнице.

От электрической искры возгорается пламя. С зажигалкой в руке Точкин подходит к окну. Капли растопленного снега стучат по подоконнику кухни. По тропинке мимо детской площадки из магазина возвращается пожилая соседка с четвертого этажа с цветастой хозяйственной сумкой, набитой так, что не сходится молния. Сверху торчат батон в пищевой пленке и неаппетитная серая колбаса. Из подъезда появляется другая соседка, тоже пенсионерка. Первая старушка ставит свою ношу на утоптанный снег и что-то доверительно шепчет второй на ухо.

За спиной свистит чайник. Точкин подходит к плите, заливает кипяток в заварник с прессом и долго всматривается в его прозрачное содержимое. Не сразу, но он понимает, что забыл засыпать своего травяного чая из банки.

Николай зачем-то выливает горячую воду в раковину, снова зажигает огонь и глядит на командирские часы на запястье, которые вместе с фуражкой на голове составляют всё его облачение. Времени пять минут первого. Он идет в прихожую, достает из шинели яркую упаковку с таблетками и возвращается на кухню.

Двухнедельный курс нейролептиков назначил ему доктор Иван Иванович, приятный невысокий мужчина с усами на круглом лице и очень обходительными манерами. В больнице в Богданово Иван Иванович заведовал пятым общепсихиатрическим мужским отделением. Когда месяц назад он встретил Николая в приемном покое, то был нисколько этим не удивлен: по причине того, что сам доктор назвал «преждевременным сезонным обострением на фоне погодной аномалии», в клинике появилось много знакомых лиц. Заведующий лично проводил Николая и представил ему соседей по палате. Поздно вечером в больницу приехал офицер-десантник, который назвался другом поступившего Точкина, и передал вещи.

Из заточения в ванной комнате Андрея Любимова спасла старушка с четвертого этажа. Не выдержав его криков, она спустилась в незапертую квартиру на втором и, кряхтя, отодвинула тумбу от двери в санузел. Грузовика во дворе уже не было. Андрей позвонил своему бывшему однополчанину, который теперь работал в городском ГАИ, и ближе к обеду получил сообщение, что ГАЗ-66 с черными военными номерами видели в Порховском районе. Неподалеку от колхозного пепелища, в лесу, патруль скоро обнаружил грузовик, припаркованный у заброшенной церкви. В кабине было пусто. Гаишники обыскали храм и нашли водителя в алтаре: без сознания и с признаками черепно-мозговой травмы.

Женщина-врач в Порховской клинике стала расспрашивать Точкина о случившемся, а тот был слишком измучен, чтобы врать. Тяжесть сотрясения мозга у него была оценена как средняя, к генезу галлюцинаций отношения не имеющая, и тем же днем на карете скорой помощи его отправили в областную психбольницу.

Очевидцы паранормальных явлений начали массово поступать в больницу в Богданово с первых чисел января. Среди них был и старообрядец Никита Давыдович, он лежал в одной палате с Точкиным. В святой праздник Крещения Господня старик молился и обильно курил ладан у себя в квартире, когда вдруг в дыму прямо рядом с собой увидал голую бабу. Старик так испугался, что собрал из дома иконы, самую необходимую утварь и перебрался жить на лестничную клетку в своем же подъезде. Супругу дед Никита схоронил в прошлом году, с четырьмя детьми-отступниками давно порвал отношения, и позаботиться, кроме минздрава, о нем было некому.

В палате старообрядца положили между двух молчаливых пенсионеров, которых он посчитал своим долгом обратить в истинную веру. Старики к его проповедям остались глухи, но за них обоих деду Никите отвечал с другой стороны прохода родновер Лучезар. Бывший когда-то Алексеем, он успел сменить паспорт еще до своей первой, принудительной, госпитализации.

Между ново- и староверами Алексей-Лучезар различий не делал, мощи святых кощунственно именовал «человечьей бастурмой», а самих носителей веры — «упырями» и «богоедами», имея в виду святое таинство причащения плоти и крови Христовых. Лишь подлинно христианская смиренность деда Никиты не давала довести дело до драки. В другое время Алексея-Лучезара уже перевели бы в соседнюю палату, где как раз была свободная койка, но врачи опасались, что тот окажет дурное влияние на бывшего там и уже готовившегося к выписке Добросвета.

Буйный, хотя и не жестокий, язычник Лучезар был неплохо начитан по древнерусской истории. В затишье от его споров с дедом-старообрядцем Точкин нашел в нем любопытного собеседника. Когда выяснилось, что Лучезар приходится ему ровесником, Николай очень удивился: из-за глубоких морщин и седоватой бороды Точкин приписывал ему возраст лет на двадцать больше действительного.

Завотделением Иван Иванович разрешал Лучезару, единственному в палате, пользоваться мобильным. Точкин узнал, что у него по тарифу подключен интернет, и попросил смартфон посмотреть новости. Лучезар не сразу, но согласился — в обмен на это договорились, что Николай плюнет один раз на свой нательный крестик. Это случилось дней через десять после того, как Точкин оказался в больнице.

Оба псковских информагентства сообщали о задержании серийного убийцы Родионова. Совершивший еще два зверских преступления уже на территории Ленинградской области, он добровольно сдался властям и был помещен в спецлечебницу в Санкт-Петербурге. Единственное, о чем просил раскаявшийся преступник, — обеспечить вход к нему в клинику православного духовника. Хоть и не без ходатайства питерских правозащитников, это было исполнено.

Об эпидемии легочной чумы, коровьих трупах и разрушенной церкви, как и прежде, в новостях не писали. Единственное упоминание Николай обнаружил на сайте министерства культуры. В тексте говорилось, что, среди прочих архитектурных памятников Псковского региона, на реставрацию церкви Василия на Горке по федеральной целевой программе «Культура России (2006–2011 годы)» в текущем году было выделено пять миллионов рублей. Сумма удивляла своей незначительностью.

Точкин собрался уже вернуть телефон, но заглянул напоследок в главный по части сплетен псковский паблик и там наткнулся на длинный пост некой Анны Ивановой. Анна рассказывала об ужасном явлении, свидетельницей которого стала в древней Спасо-Елеазаровской обители.

Мужской монастырь в тридцати километрах от Пскова по Гдовскому направлению, возведенный еще в XV веке и знаменитый рожденной в его стенах концепцией «Москва — третий Рим», после революции был закрыт и отдан под нужды детского тубдиспансера, потом — летнего лагеря. Только в 2000-м году землю с постройками передали обратно Епархии, где и было принято решение переменить его тип на женский. Спустя несколько лет в федеральных СМИ прогремела история об устроенном в Елеазаровском монастыре доме терпимости с Христовыми невестами в роли путан. Ходили об этой обители и другие, еще более неприятные слухи.

История Анны Ивановой «ВКонтакте» начиналась с запаха серы в воде из освященного придорожного источника. Запах стали чувствовать монахини, которые ходили к колодцу за питьевой водой. Когда в первых числах февраля Анна временно перепоручила кормление своих дворовых кошек соседке и в качестве трудницы приехала в монастырь, пить из колодца уже было нельзя.

Аббатиса вызвала из города специалистов. В попразднство Сретения Господня они разобрали колодец и извлекли со дна труп существа, которое сначала было принято за человека. Но, когда с ног его упали лакированные туфли, взору ужаснувшихся инокинь предстала пара копыт. Существо было наряжено в черный костюм из дорогой материи и в белую рубашку, вместе с которой от костей отходили куски плоти — так, будто тело несколько часов варилось на медленном огне. Увенчивал картину большой деревянный крест, надетый на шею дьявольскому созданию.

Точкин бегло проглядел диалог под постом, в котором было 664 комментария, но так и не нашел ответа на свой вопрос, и решил спросить сам, что стало с телом. Скоро появилось сообщение от автора. Анна писала, что колодезники, когда обнаружили мертвечину, собрались звонить в полицию, но настоятельница запретила это делать угрозами и вызвала из деревни рядом с монастырем некоего Ивашку. Обликом пришлец напоминал скорее скота, чем человека. При помощи вил он погрузил останки на тачку и увез в лес.

Ночью Анна пробовала молиться, но ее обуяло странное беспокойство, что никак не давало сосредоточиться на священных словах. То ли келья, в которой она находилась, то ли сам монастырь, то ли что-то другое стало тому причиной — трудница этого понять не смогла, но только утром она собрала свой небольшой багаж и первым автобусом возвратилась домой в Псков.

Точкин заглянул в профиль Анны «ВКонтакте» и увидел лицо невзрачной женщины лет пятидесяти с добрыми глазами. На «стене» были тексты молитв и изображения чудотворных икон вперемежку с объявлениями о бездомных котах на пристройство.

Воздух в палате в тот день казался особенно спертым, а чай — отвратительным. После ужина с чашкой в руке, из которой он отхлебывал маленькими глоточками, Точкин вышел в коридор. Родновер Лучезар увязался за ним. Через минуту из двери соседней палаты вышел пожилой мужчина с такой же больничной кружкой и присел на скамью. Он отпил дрянного чая и поморщился:

— До чего же пойло богомерзкое. Мяты бы, ироды, хоть листик кинули.

— А ромашки бы еще лучше, душицы да почки сосновой, — подхватил Точкин.

— Никак, вы тоже травяного чая любитель? Я-то уже двадцать лет его не пил, — дребезжащим голосом пожаловался собеседник.

Николай ахнул, возмущенным больничным порядком:

— Я вам, как выпишусь, килограмм сбора пришлю!

— Думаете, позволят мне тут что-то свое заваривать? Вы-то сами, небось, не режимный!

Тут оказалось, что принудительное лечение было назначено новому знакомому Точкина еще по заключению советского суда. Статья 102 УК РСФСР, «Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах». Пятнадцать лет он провел в одной из палат с решетками в другой половине коридора, пока какой-то известный в своих кругах пироман-рецидивист не устроил там пожара при помощи украденной у санитара-курильщика зажигалки. Когда расселяли погорельцев, то за нехваткой коек нескольких наиболее тихих и надежных определили на обычный стационар. О том, чтобы после ремонта пожилого пациента оставили на новом месте, похлопотал по профессиональной солидарности больничный духовник отец Лаврентий.

Хотя сидевший рядом с Точкиным старик с растрепанной седой бородой был облачен вовсе не в рясу, а в застиранный костюм «Адидас» с рынка, Николай с первого взгляда безошибочно опознал в нем священника и вздрогнул, только когда услышал имя.

— Отец Георгий, — представился пожилой мужчина и усмехнулся. — В дурдом спровадили, да сана не лишили.

— Это не вы в «Красной Руси» церковь строили?

— Вы откуда знаете? — Не сразу промолвил он тихо.

Мимо лавки мужицкой походкой прошагала медсестра и бросила на собравшихся по-тюремному тяжелый взгляд: дружбу тут не приветствовали. Когда она ушла, Николай поглядел с некоторой опаской на язычника Алексея, но всё же нашел компанию и место достаточно подходящими и пустился в рассказ. Об увиденном в церкви в «Красной Руси» Точкин говорить не стал, ограничившись тройкой слов об обряде, после чего надолго замолчал: признаваться в убийстве, даже в несостоявшемся, было тяжело.

Сидевший рядом на лавке родновер Алексей внимательно слушал Точкина и глядел на него со всё нарастающим уважением. Обстоятельства появления соседа в больнице прежде были ему неизвестны. Самого язычника банальным обманом доставили на стареньком «Москвиче» родители-пенсионеры, когда выяснилось слишком поздно, что сын соскочил с таблеток.

— Филаретов! На родину захотел?! Чтоб через пять минут в койке был! — Рявкнула сестра на обратном пути.

Отец Георгий, к которому были обращены слова, смиренно склонил седую голову. Алексей проводил взглядом надзирательницу:

— Вторник. Малахова пошла смотреть.

Из сестринской и правда доносились голоса телевизионного ток-шоу. Других звуков в больничный коридор не проникало.

— А мощи, получается, Архип с собой забрал? — Тихо поинтересовался у Точкина отец Георгий.

— И мощи, и сокровища, конечно, и даже у меня остатки своих денег взял, — подтвердил Николай. — Я еще в Порхов когда в «скорой» ехал, шинель свою взял посмотреть и в карманах только бумажник нашел и военный билет. Не постеснялся он меня обыскать, пока я без сознания в алтаре лежал. Друга своего я потом попросил поглядеть в той церкви. Вечером поехал, да ни монетки не нашел. «Только хлам один, — говорит. — Бомжи, видать, натащили».

— Что есть, то есть. Своего Архип не упустит. Батюшка мой, царствие ему Небесное, до перестройки единственный на весь Северо-Запад экзорцист был. Отец Павел. Слышали, может быть? — Николай закивал. — К нему в храм и с Ленинграда ехали, и с Прибалтики всей. А тут чародей какой-то колхозный меня фокусами своими запугать надумал! Хожу, гляжу на него да посмеиваюсь. А он лютым зверем скалится. Очень уж с болотиной сей белой в «Красной Руси» расставаться не хотел, за собственность личную почитал.

Раз домой захожу — глядь перед дверью под ковриком какая-то выпуклость. Поднимаю, а там — ветки еловые, волосы, бумажки, и всё это еще, прости Господи, с говном вперемежку. Соседка с квартиры напротив высунулась, очень женщина суеверная: «Сделано», — говорит. А я ей: «Мало, что сделано, так еще и насерено», — посмеялся я вместе с ней, да и за тряпкой пошел в квартиру: Танюша моя на сносях была, нагибаться врач не велел. Другой раз пальто надеваю, а из кармана мышь летучая как вылетит — да давай по комнате биться! Пока в тюль не замоталась.

Архип в «Красной Руси» был вроде кардинала серого. Как понял, что запугать не получается, взялся против меня приход будущий настраивать. «Молодой поп, неопытный», — так судачить стали. Только деревня-то на то и деревня: люди верующие, поговорили, да и разошлись с Богом. Танюша моя родила тем временем, уже втроем с сыном в квартире нашей маленькой жили. Храм почти готов был, технику угнали, строителям только отделка какая-то оставалась внутри, да еще свет провести председатель обещал. Архип понял, что все замыслы его воинственные провалились и решил миром дело уладить. Ну, это мне тогда показалось так. Вечером по дороге с работы своей из колхозного гаража стучится ко мне: «Приди посидеть, разговор есмь».

Танюша, царствие Небесное: «Не смей идти, — говорит. — Поехали в Псков лучше. Дал Бог сына, даст и приход. Меня не жалеешь, так его пожалей хотя бы», — на табуретку упала да зарыдала. Никогда с ней такого не было прежде. Решил я, что из-за недавних родов у нее истерика эта, а ей Господом предвиденье явлено было. «Пойду, — отвечаю ей, — всё равно», — упрямец был, не мог уступить.

И вот, считай, что полжизни с того вечера прошло, а беседу в квартире его слово в слово помню. Постучался, слышу: «Заходи!» — Из-за двери. Вошел — обомлел! Сидит хозяин посередь комнаты в кресле огромном будто в троне каком, руки по бокам сложил, важный и, что самое главное, одеяние священское на нем: ряса, клобук, епитрахиль, мантия еще златотканая — вылитый митрополит! Гляжу и думаю: нового механизатора колхозу искать придется, тронулся Архип по ветхости лет.

Приказывает мне: «Одрец возьми», — я растерялся сначала и даже не понял, что табуретку он так называет. Поставил, уселся. Как немного пришел в себя, говорю ему с усмешкой: «Слыхал, что в Пскове к отцу Петру из Козьмодемьянской церкви тати на днях в жилище проникли. Что было в квартире, всё вынесли. Уж не ваша ли работа, прости Господи?» А он: «Нет, — отвечает серьезно, — не моя. А ежель про одеяние ты говоришь, то оно собственное мое, по званию положенное, хоть и облачаюсь нечасто. Али старины не примечаешь?» Пригляделся, а и правда: ткань-то древняя очень, лет сто, а может, и того больше, и запах исходит нафталиновый от него. «Одного сана мы с тобою, ты и я, — он мне говорит, — хотя выслуги священной у меня поболе весьма будет: хиротонию надо мною владыко Алексий совершил, архиепископ Новгородский, вечная память ему. А в Пскове тогда своей митрополии еще не было». Верил я вроде бы ему, а с другой стороны, и не верил. До сих пор, наверное, поверить до конца не могу.

«Мне, — Архип рассказ свой начал, — только приход дали в церкве Василия Святого, как повадился по Пскову волк шастать. Волк не из простых, — говорит, — случалось, что и раньше он в город заглядывал, и матка его помнила, и матка маткина. Сказывали, то князь Всеслав Брячиславич лютует, волколак древний полоцкий, что на Псков злобу имеет. Ночью зверь на дворы нападал, да скотины не разил, а людей только. Собак зашептывал, ни одна не брехала, сам неслышимый был, а, кто капканы ставил, то заутра глядят: надворие следами истоптано, капканы захлопнуты стоят, а у тещи иль у женки, как повезет кому, голова отгрызена да мозги выжраны. Хоть двери запирай, хоть ставни, хоть заграду печную! Тутова смекнул я, — хвастается, — капкан взял да святою водой обрызгал».

Третью ночь — то ли вой, то ли вопль. Высунулся он со свечою, глядит: попался! Как подошел к нему с топором, молвит плотоядец человеческим голосом: «Не убий». То ль от жалости, то ль от страха топор отпустил да высвободил лапу ему. Тут обернулся зверь человеком, и оказалось, что Всеслав Брячиславич — это и есть, оборотень, которым мамка его пугала. «Еще и дитем-то я ей не верил, — признавался, — и не поверил бы, коль очами своими бы не увидал».

Пригласил Архип князя в избу к себе. Жену в подклеть за медом послал, хоть и седмица постная. Детей велел не казать. Как подпоил гостя, стал допытываться, как с ним такое чудо приключилось. Он отнекивается всё, а потом как подскочит: «Прости, святой отец, идти пора: брюхо скрутило, что мочи нет». Сказавши это, в лес убежал, да еще воротиться обещал. Не обманул. Прибегал потом в Псков не раз в гости к нему и горожан больше не трогал. «И добрый муж оказался», — так Архип говорит мне. Как меда выпьет и повеселеет, то смехотвория разные пересказывать начнет. До икоты Архип от шуток его хохотал. Выпивали они, закусывали, с семейством своим волколака он познакомил. Да раз не стерпел снова и про чудо спросил, а князь давай снова отнекиваться: «Живот, — мол, — скрутило», — да бежать! Только еще крикнул напоследок, что не чудо это, а проклятье лютое, и не появлялся с тех пор.

Супружница у Архипа очередными родами померла, а за ней и дети — пятеро все. Бобылем остался. Когда мор великий в Псков пришел, он уже старцем был. «Трупики детские лодьями по реке вывозили», — вспоминал. Семьями целыми в одну яму бросали, и не на кладбищах уже, а где попало. Волки чуяли, рыть приходили: «Издревле столько волков не видал. Опосле заката ако собаки по улицам ристали». Тьму и еще одну тысячу новопреставленных священники насчитали, соседей вокруг не осталось, только избы выморочные. «У купца одного, — говорил, — троих чад зараз отпевал: сына и двух дочерей». Родитель подходит к нему после службы: «Вот тебя ужо, отец святой, на том свете со свечою ищут, а Господь всё не приберет, а мои трое мал мала меньше. Отчего так?» — Спрашивает. Архип ответил ему: «Коли прибрал, то, значит, улюбились ему вельми. В хоромах пренебесных чада твои теперь вина фряжские с ангелами распивают. Привечает Бог наш младенцев. Ты сам скажи, кого завсегда боле мрет, старцев аль деток безгрешных?» В старину-то, и правда, большинство детей до взрослого возраста не доживали: что в мор, что так, — отец Георгий на больничной скамейке допил остатки чая.

Точкин рядом уже давно сидел с пустой кружкой в руках и вместе с Алексеем слушал священника, не перебивая.

— Божьей милостью развеялось поветрие, — продолжал тот, — лета дальше шли, да не молодел Архип с ними. В груди колотье началось. То колотье, а то будто душит кто. И ладно бы еще это, а иногда, говорит: «Так чувствую, будто в яму бездонную черную проваливаюсь, и так уж не хочется мне в яму эту!»

Пошел к Агнии-знахарке. Весь Псков лечила она, женка красная вельми была, так что и здравый иной ее за грех не считал посетить. Посмотрела его, послушала. «Грудная жаба это у тебя», — заключение дает. «Ну так и дай снадобье от твари сей, — он Агнию просит. — Я за ценою-то не постою». А она ему: «В твое лета, — отвечает, а Архипу седьмой уже десяток шел, — одно снадобье потребно: плоть да кровь Христовы. А уж за этим к своим ступай». Тут он про Всеслава Брячиславича и вспомнил ненароком, спрашивает у ней: «Ты — чародейница нарочитая, и ведаешь, небось, заклятие какое на долгие лета?» «Не ведаю ничего», — отвечает, а сама такое лицо сделала, что понял он: ведает.

У Агнии дочка была незаконнорожденная. Варварой, что ли, звали ее. Грех с ней случился большой, но про тот грех весь Псков знал, а вот про Агниин — немногие. Архипу, однако, известно всё было. Пировал он раз с настоятелем неким, а тот и пожаловался, что сын его тайно на две семьи живет. И всё бы ничего, да сын сам — настоятель в Покровском храме в Довмонтовом городе. Хоть имени Агнииного и названо не было, но Архип как-то косвенно догадался и припугнул ее, будто митрополиту челобитную подаст. Тогда и согласилась она.

Ведьма буквы знала, но дочка грамотней была: отец незаконный потехи ради по требнику ее обучил. Вызвала мать дочку и велела заклятие такое-то по порядку из Княжеской грамоты переписать. Архип подумал тогда, что это в честь Всеслава Брячиславича грамота названа так: не сразу смекнул, о каком князе речь.

Замысел родился у него хитрый, и в монастырь Иоанна Предтечи он той же ночью полез: в храме спрятался, обмотался холстиной белой, из-за колонны выпрыгнул перед инокинями, дурочками несчастными, да мором грядущим давай стращать! «Аз есмь Христос», — говорит им. Ну, а назвался Христосом, значит Христос и есть! А каков ликом сам, до того дела нет! На Седьмых Небесах он, что ль, Господи прости, одряхлел так?! — Во время своего рассказа завозмущался священник. — Сказал им Архип, в Христа ряженый, что для того, чтоб избежать нового поветрия, церковь надо выбрать какую не жалко и всех псковских ведьм в ней заживо сжечь.

Слова Иисуса явленного скоро по городу разнеслись, каждый пскович их словно своими ушами услышал. А что же? Боялись, помнили люди мор великий — мало лет прошло. На вече крик подняли, да епархия невинных женщин казнить не велела. Тогда-то Архип сам на зачинщиков вышел да церковь свою к услугам предложил. Опасался, что дюжину не наберут. А как к храму, говорит, явился в назначенную ночь — остолбенел! Народу больше, чем в Пасху! От светочей как днем светло! Боялся, что прежде обряда ненароком церковь попалят.

Один мужик ажно из Борисовичей свою тещу привез. Та, горемычная, сидит в телеге, не разумеет: «Зачем приехали? Какая такая ярмарка ночью?» Другой двух девчушек тащит, мала малой меньше. «Сестры мои, — святому отцу сообщает, — давно мною в волшбе замечены. Как батюшка помер, спутались с силой нечистой». Какой с них грех, с малявок, спаси Господи?! А братец молвит: «Семь лет одной в том году сполнилось, а другой — в позатом, грешницы нарочитые. Ворожеи в живых не оставляй». Семь лет — это срок, после которого в старину человек переставал неразумным считаться и за грехи свои должен был отвечать, — пояснил рассказчик. — Ясно, что неправду про девчачью ворожбу злодей говорил. По обычаю людскому должен был он после батюшкиной смерти позаботиться о сестрицах, приданное собрать к свадьбе, ну а тут подвернулся повод избавиться сразу от обеих. Так же, как другому с тещей, чтоб не кормить старуху.

Архипу для обряда женщины были нужны, именно в плотском смысле. Вдовиц всё больше брал да тех, про кого точно знал. Из молодых одна Агниина дочка в храм вошла. Как поняла, что будет, завопила, омочилась даже. Пожалел, говорит Архип, что не отпустил ее, но поздно было. Другие одиннадцать тоже кричать начали. Испугался казнитель, что народ дрогнет. Да не дрогнули, — Георгий вздохнул и устало прислонился к больничной стене, окрашенной зеленой краской.

— Удивительно, что ликантропия, как у прочих, у него от этого от заклятья не развилась, — через несколько секунд нарушил молчание Точкин.

— Отчего же не развилась? Развилась, — священник сглотнул пересохшим горлом. — Да сумел он и эту хворь перехитрить. «Спас, — рассказывает, — жизнь свою чрез злодейство ужасное, да что теперь делать с жизнью оной не ведаю». Грех наперво решил замолить. В скит лесной за сотню верст от Пскова ушел, землянку вырыл да семь лет там постился грибами с ягодами. Людей не встречал все годы, только зверье одно, да слышит вдруг голосок детский, тоненький: «Дедушка пресвятой, не видал ли овечи моей? — Спрашивает отрок. — Агница белая, в лес побегла, день-деньской ищу». «Видал, — ему Архип отвечает, — залазь в пещеру мою».

Сам не понял он, как пастушонка того сожрал. Больше него испугался. Сначала подумал, что от поста семилетнего утроба сама собой разговеться решила, а потом глядь на руки: в крови они, конечно, но это не самое страшное, а самое страшное, что в шерсти серой звериной. Через три дня только волос сошел.

Стал потихоньку вызнавать, кто от сей напасти его избавить сможет. Городок там был, Котельно звался, от нынешнего Новоржева дело было невдалеке. Церквушка в Котельно стояла, да что проку к попу идти, коли сам поп? Знахарь в городишке еще дряхлый жил. К нему и явился Архип да поведал всю правду, а ведун ему отвечает: «Сам же в молитве к Владимиру Черному клялся, что от образа Божьего отрекаешься. А ежели образ выйдет, то останется что? То-то же!» Стал его Архип пытать, как волколачества ему избежать. «Это вон Всеслав Брячиславич любезный, — говорит, — на свою пущу триста лет наглядеться не может, а мне под елкою охоты срать нет. Неужто ничего сделать нельзя?»

И вот что старик сказал ему: заклятьем особым можно в себе этого зверя удержать, но простому человеку то недоступно, а колдуну только, и предложил он Архипу учеником его стать. Знахарь сам свою выгоду имел. Три дочери у него было, а сыновей Господь не дал. Дар же колдовской мужчинам по мужской линии передается, а женщинам — по женской. Если нет сына у колдуна, то надо найти кого-то, чтобы этот дар передарить, иначе смерть дюже лютою будет. Так он и оставил Архипа-старика при себе на побегушках. А как отошел учитель, стал ученик вместо него людей лечить да прочее всякое делать.

Скоро сгорел Котельно. Горожане бывшие начали новое место выбирать, где отстроиться, а Архип решил в Дубков перебраться. Следующие сто лет там прожил. Оттуда во Врев переехал, и во Вреве встречу имел со знаменитым псковским юродивым Христа ради. Слыхали, наверное, про Николая нашего Блаженного? Он кинул в Ивана Грозного кусок сырого мяса да тем псковичей от правежа уберег. — Точкин кивнул. — Вот Архип это на себя принимал. Рассказывал, что не простое это мясо было, а им заговоренное. За сто верст к нему во Врев юрода за говядиной сей привезли, целую экспедицию псковские богачи снарядили.

Через десять лет король польский Стефан Баторий осадил Псков. Из Москвы на помощь сюда направлен был воевода Василий Шуйский. Про колдуна вревского уже слухами вся Псковщина полнилась, и якобы изволил воевода его посетить по дороге: вдруг чего дельное посоветует. Ларь монет ему золотых дал, а Архип взамен — икону волшебную, Покров Богородицын. Сказал, чтоб на стене ее держали, когда паны ясновельможные полезут. «Так, — мол, хвастается, — во второй раз я Псков спас».

Врев оскудел во время смутное, тогда в Воронич он перебрался, оттуда — в Велье, это уже с Пушкинскими горами недалеко. Про то другую басню сказывал. «Случилось, — говорит, — мне Пушкина Александра Сергеевича, пиита великого русского, от пианства лечить». Мол, няня его любимая Арина Родионовна в Михайловском под старость спилась совсем. А, когда воспитанника из Петербурга в поместье к ней сослали, то и он вместе с нею начал за воротник закладывать, да во всю горькую. В Новоржев из своего Михайловского в карты ходил играть к барину тамошнему. В народе даже потом поверье пошло, что от Пушкинских Гор до Новоржева дорога кривая как раз от того, что возвращался он с этих карт во хмелю.

— Велье — это деревня в Пушкиногорском районе? — Уточнил у священника Николай.

— Нынче деревня, а в старину большой город был. Сейчас там только вал от городища остался, под ним крепостная стена похоронена. Будете в тех краях — поглядите. Врев в маленькую деревеньку превратился. Котельно сгорел, как известно, дотла, а, что с Вороничем и с Дубковым сталось, неизвестно. «Каждый человеком может быть, да цена за это своя у каждого», — такое услышал я от Архипа. Не признался он только, какая цена лично ему назначена была и что за обряд такой, который ему учитель-колдун передал. Но только пустели грады на Псковщине один за другим. Вон и с «Красной Русью» что сталось!

Где Архип обе войны пересидел да потом профессию получил, этого я не узнал от него. Только в колхозе он уже в конце 70-х появился: в машинно-тракторный парк работать устроился, а в усадьбе квартиру получил, чтобы к белому болотцу своему быть поближе.

«Последняя белая топь на всю Псковщину уцелела. Других нет. Уезжай отсюда и ставь храмину свою в месте ином, и будет тебе благословение и мое, и Всевышнего», — говорит мне и глазами на меня так по-волчьи зыркает. Сижу пред ним на одреце его, знамением себя крестным осеняю, а этот Мафусаил нечистый будто дразнится — и тоже давай в такт кресты на грудь класть, каждое движение мое повторяет! Словно в зеркале я в каком сатанинском отражаюсь! Ужас меня объял, но Бог крепости дал: «Не поеду, — ему отвечаю, — никуда, иссохнуть должна болотина эта, да и ты вместе с ней», — на «ты» я уже перешел с ним после услышанного всего. Он схоронился в уборную вроде как, а возвращается с рублем золотым старинным. «Держи, — дает, — вот тебе копеечка на дорожку». Не взял я его рубля и ушел.

После беседы этой решил я в епархию поехать в Псков и родных с собой взял, побоялся одних оставлять. Поведал в епархии про Архипа. «Понимаю, что непросто, — говорю, — но надо в Архиерейский собор прошение подавать да извергать из сана волколака нечистого». А они мне: «Ты посмотри вокруг! Страна бурлит, вера христианская возрождается, купола на Святой Троице златом как встарь кроют, а тут ты со сказками своими про Кащея Бессмертного да серого волка! Люди — образованные нынче. Что о Церкви православной скажут?» Еще и отца мне моего, что совсем уже неприлично, припомнили: «Всю митрополию, — мол, — своим мракобесьем позорил, так что и в Ленинграде, и в Прибалтике всей издевались, бесогоном скопским за глаза называли. По его стопам пойдешь?» — Спрашивают.

Не сдаюсь: «По Христовым стопам пойду», — отвечаю. Еще перед епархией я на Завеличье к старцу Афанасию заехал — батюшку он моего крестил и всю жизнь духовником ему был. Каждому слову моему отец Афанасий поверил, еще и совет дал: коль извести такого волколака задумаешь, в сердце ему острие серебряное воткни, кованое только чтоб было — не литое.

Пересказал я его совет и благословения испросил — а они, в епархии, давай хохотать! Один еще, низенький среди них такой был, Ван Хельсингом обозвал: персонаж это литературный из романа про вампиров, «Дракула» назывался — все его в перестройку читали. Послушал я их смех и понял, что без пользы всё это, ничего не добьюсь. Ушел, не то чтобы дверью хлопнувши, но перекреститься «забыл».

В Пскове у нас с Таней квартира была двухкомнатная, с удобствами, от тещи с тестем, Царствие им Небесное, в наследство перешла. Он монтером на подстанции всю жизнь отработал, вот ему к пенсии электросети жилье и выделили: на Нарвской улице домик двухэтажный кирпичный, от ипподрома через перекресток. Там ночевать остались.

В «Красной Руси» я бдел, а тут расслабился, как говорится: не поедет же он, думаю, в Псков за мной. Да ночью проснулся от того, что окно ударило. Гляжу — рама открыта! Подбежал я к окну — а во дворе уже «Козел» заводится. Что делать?! Через подоконник прямо за ним перемахнул — и догонять!

Там недалеко, рядом с остановкой автобусной, стоянка такси была. Я — к таксисту: «Давайте скорей в Порховский район». А он мне: «Деньги вперед покажи». «Нет денег, — отвечаю. — Бери, что хочешь другое». Но второй водитель там еще оказался, верующий человек. Как узнал, что я — священник, предложил бесплатно отвезти. Доехали до колхоза, но уже никого не застали. Опоздал. В город вернулся с тем же таксистом, еще до рассвета. Танюша спала, не стал ее будить. Подхожу к люльке и вижу: Ванька мой в ней лежит, да сердцем иное чую.

— А в колхозе ходили слухи, что Архип детей подменял? — Спросил у Георгия Точкин.

— Ходили, конечно. Слышал я даже о том, как одни родители в город переезжали и прах детский хотели с собой с тамошнего кладбища увезти, да гроб подняли, а в нем — кукла. Спросил я у соседки, которая болтала про это, что за люди такие, удостовериться хотел. А она сама не знала толком. Сказки деревенские — я такой вывод сделал, хоть и батюшка мой, Царствие ему Небесное, мне о выдолбках рассказывал, и я сам читал об одном из них в житии Евсея Палкинского. Святой был такой, малоизвестный сейчас, — пояснил Георгий, — вокруг нашего Палкина в лесах он несколько монастырей основал, да не устоял ни один до дней наших.

В житии говорится о том, как Евсей в одну деревню явился. Весь люд ему навстречу высыпал, кроме молодки одной. Он приметил сие, вошел в избу к ней, а за ним — крестьяне. Глядят: стоит возле печки мать молодая и младенца качает. И тут Евсей, хоть сентябрь был на дворе, начал на холод жаловаться. «Ой и зябко у тебя, матушка!» — Ей говорит. Хозяйка молодая дров в печь подкинула, а он еще сильнее: «Ай холодно! Ай околею!» Та еще немного тогда положила. А святой всё причитает, не может угомониться: «Ох зябко, не могу, ажно пузо стынет! Ох, леденит!» Сгребла она до последнего поленья все, бросила в печь, а Евсей так поглядел на нее хитро и спрашивает с подначкой что ли: «Все ли положила, голубушка милая?» «Не все, — плачет, — прости, батюшка», — отворяет заслонку и дитя свое — прямо в пламя! Тут якобы и увидали крестьяне, что кукла, а не ребенок в огне полыхает. Странная история. Да и Евсей этот Палкинский не особо где почитаем. Прочитал и забыл. Вспомнил только, как сам столкнулся.

Когда из Пскова на следующий день в «Красную Русь» вернулись, я по квартире колхозной хожу как в воду опущенный. А Танюша словно почувствовала: «Когда Ванюшу крестить будем?» Не знаю как, но нашел в себе силы это сказать: «Некого, — говорю, — нам с тобой крестить уже». Водой святой побрызгал на выдолбка. Она ожог увидела — и тоже поняла всё. Решили мы поступить с ним так, как с деревянным и полагается. Она мне: «Не могу на это смотреть, сделай сам, молю тебя». И в уборной пошла спряталась. Кто же знал, что так обернется? За одно я Марии, соседке моей, благодарен: что от чужой руки Танюша умерла, а не от своей. Каждый день Господу нашему за здравие ее молился, а теперь вот буду за упокой. Спасибо, что сказали.

Лучезар рядом с ними на больничной лавке не сдержался:

— Бесям своим пархатым молитесь, а истинных, русских, богов не ведаете!

Георгий тут же метко перекрестил ему губы. Родновер в ответ плюнул священнику на руку. Святой отец со спокойным видом вытер ладонь об «адидасовские» штаны.

— Архип — вот не меньший кощунник, чем он, — снова обратился он к Точкину и мотнул головой в сторону соседа-язычника. — А может, и больший. Да неграмотный хуже старовера. Все время мне про молитвы какие-то тайные твердил, которые работают — вот именно так и выражался. Представляете: «Секрет, — говорит, — тебе открою малый. Если «Отче наш» не по службе читаешь, а по делу какому, то вместо: «Да прибудет воля Твоя», — «Да прибудет воля Моя», — говорить надо, а то как же Господь поймет что, ты чего-то от него желаешь? Возьмет и наворотит всё по-своему, как обычно».

У меня аж рот открылся! Таких богохульств даже в «Науке и религии» не печатали, а уж там-то на что мастера были! А он мне: «Ты покуда, щегол, в сортире от батьки тайком журнал этот нечестивый читал, то сам атеистом сделался, да еще коммунистом в придачу. Понеже и не веруешь ни в чудо какое».

Долго гадал я потом: для чего мне Архип судьбу свою рассказать решил? И правду ли говорил? Прихвастнуть что ли хотел, или значимость свою показать, чтобы запугать посильнее? Только здесь, когда сам уже старцем стал, то понял: исповедь это его была. Да кто ж, вы скажете, исповедь тоном таким надменным произносит? Вот именно! В исповеди что? В ней смирение — самое главное, да не пред священником, а пред Богом.

Когда я уходил из его квартиры, то спросил: «Понимаешь ли ты сам, с какой личиной связался? Черный Владимир твой — это же сам князь мира сего, враг рода человеческого!» А он мне в ответ: «Думаешь, врагом он уродился? Добрым князь в бытность был, да потом, говорят, в каком-то селе его людишки лихие обидели». А еще… — Священник не успел договорить, когда над его головой вдруг раздался звонкий женский голос. Он поднял лицо.

— Здесь в районе где-то село Вишенка есть. Не подскажете, как добраться?

Перед их лавкой стояла девушка, неизвестно откуда появившаяся вечером после ужина в коридоре мужского отделения больницы. Она была очень хороша собой и дюжего роста: если навскидку, на полголовы выше отца Георгия, самого высокого из троицы. На гостье была шуба необычного фасона, надетая словно наизнанку, мехом внутрь, и бывшая ей вдобавок не по размеру: нелепое одеяние только-только прикрывало нагие бедра. На полу она стояла босиком.

Первым нашелся Лучезар-Алексей:

— Вы записали неверно: это не село, а садовое товарищество.

— Садовое товарищество?

— Садовое товарищество, — подтвердил он. — У нас в соседней «Псковитянке» дачный участок, у меня и у родителей. Вам для чего в «Вишенку» надо?

— Там клиент наш поселился. Раньше он в колхозной усадьбе жил, а потом пожгли его, вот и перебрался на дачу, получается. С трудом адрес разыскали.

— А для чего разыскивали? — В разговор вступил Точкин.

— У него договор по страхованию жизни закончился, навестить надо.

— Вам по Гдовской трассе на город ехать нужно, километра три-четыре, перед Струковым направо поворот будет, то есть, налево. Это, в смысле, если из Пскова ехать, то направо, — стал объяснять Алексей, запинаясь и стараясь не смотреть на голые бедра собеседницы в нескольких сантиметрах перед своим лицом. — Продлевать договор собираетесь?

— У нас пролонгация не предусмотрена, — раздалось в ответ похолодевшим тоном.

Николай с отцом Георгием одновременно задрали головы и пристально вгляделись ей в лицо, потом подняли глаза выше и увидели кончики рожек, похожих на козлиные, которые торчали из пышной копны волос.

Георгий рывком сунул руку под «адидасовскую» кофту за нательным крестом, но тут же был сбит на пол с больничной скамейки пудовой оплеухой. Следующим ударом она зафутболила несчастного под лавку. Язычник Алексей сидя закрылся руками и забормотал: «Щедры Велесе, Зри на ны с небеси. Житом одари, Поле возроди, Благо дари веси…»

На шум в коридоре показался лысый красномордый санитар. При виде внеурочной посетительницы он состроил деловое лицо:

— Женщина! У нас часы для посе… — Он не договорил. Взгляд упал сначала на босые ступни девушки, а затем переместился на низвергнутого отца Георгия под лавкой.

Без предупреждения он напрыгнул сзади на незваную гостью, но тотчас оказался на полу в руках с шубой, лишившись которой, девушка осталась совершенно голой.

Санитар стоял на карачках. Амазонка наклонилась, схватила его обеими руками за мясистый затылок и приложила лицом о кромку скамьи. Раздался треск ломающихся зубов. Лежавший под скамьей Георгий всхлипнул.

Точкин в своем красном спортивном костюме с пустой кружкой на коленях сидел на лавке и молча наблюдал за происходящим. Нагая красавица одарила его лукавым взглядом, развернулась и вальяжной походкой прошлась до окна с решеткой в конце больничного коридора.

Там она с ногами забралась на широкий подоконник и, устроившись поудобнее, вдруг запела песню на древний народный мотив, который легонько выбивала ладонями по голым бедрам. Не то чтобы сам голос певицы, дьявольски прекрасный, но скорее его интонация показалась Точкину смутно знакомой, но откуда именно, он вспомнить не смог:

Ехал по свету вещий Владимир,

Добрый князь поднебесного мира.

Ехал лесом, и ехал болотом,

Ехал полем, и лугом, и пашней.

Умилялся забавам звериным,

Любовался полетом птичьим

Да повадкой предивных гадов.

Вдруг въезжает в селенье и чует

Смрад, как будто в уборную въехал,

Мерзость зрит, что раззрится нескоро.

«Кто ж, — гадает, — устроил такое?»

Малоумны лихие селяне,

Своим обликом вони не краше,

В князя светлого пальцами тычут

Да всё ржут как на что-то смешное.

Светлый лик закрывая десницей,

Князь спешит поскорее проехать,

Только слышит вдруг вопль несчастный,

Видит бабу и видит собаку,

Древо, сук, и веревку с петлею,

И собачьи несчастные очи.

Тут же спешился вещий Владимир:

«Ты за что же казнишь горемыку?

Ведь любила тебя как родную

Да служила верою-правдой,

Охраняла от всякого татя

И, глядишь, от кого и похуже?»

А в ответ: «Послужила — и будет,

Полюбила — полюбит другая.

Уж хромая она да глухая,

Сам ли будешь кормить оглоедку?»

Не два волка в селеньи грызутся,

Князь Владимир и баба бранятся:

«Злом единым питаете души,

Только в подлости вам и потеха!

Вероломное, скверное племя!

Гаже твари на свете не сыщешь!»

А у бабы детей той без счету,

Все некормлены да неумыты,

Средних старшие бьют кулаками,

Те вопят так, что слушать несносно.

Младший рьяно на битву взирает

И с горшка лютым смехом хохочет.

С-под младенца сосуд злосмородный

Мать взяла да извергнула в очи

Князю древнего мира под солнцем.

Стал искать он, чем утереться.

Не нашел, и у бабы не спросишь.

Осерчал еще боле премудрый.

Ликом сделался грозен, как туча,

И в зеницах перуны сверкают.

А обидчице только смешнее:

«Не по нраву, что ль, князь, угощенье?»

«Слать войну и вражду вам не буду —

Ей князь мира сего отвечает. —

На то злобы своей вам довольно,

Но найду, чем иным вас потешить,

Не забудете дар мой вовеки!» —

Молвил так, ногу в стремя закинул

И собаку позвал за собою.

Только гость за околицей скрылся,

Замечает на месте, где был он,

Баба дивный ларец самоцветный:

«Видно, — думает, — всадник потешный,

Обуянный немощною злобой,

Свой сундук позабыл ненароком», —

Потянулась и ларь распахнула

Жадно баба, не чуя лукавства.

А под крышкою — скорби, болезни,

Лютый голод, пожары, да черти,

Да нетленный березовый свиток,

Волошбой заповедной исчертан:

«Буде надобе что, обратитесь,

Всё исполню за плату ничтожну».

Разбежалися черти по баням,

Запылали пожары по избам,

Разползлися глады и моры

По селениям, хуторам, градам.

Скорбь увидя да ужас великий,

Догадалась она, завопила:

«Будь же Богом проклят ты, черный,

Супостат человечьего рода!»

С той поры князь вещий Владимир

У людей прозывается Черный.

А коль сраный горшок упомянут,

То еще добавляют: нечистый.

Content

Максим Николаевич Николаев
Асафетида

Книга первая

1. Бабушка

2. Девочки

3. Покойник

4. Парная

5. Целитель

6. Праздник

Книга вторая

1. Панихида

2. Храм

3. Ногти

4. Коровы

5. Мор

6. Древесина

Книга третья

1. Ектения

2. Крест

3. Варвара

4. Серебро

5. Охота

6. Исповедь