Олег Солод

Пульс за сто

Пролог

23 мая

12.20

— Вы хотите сказать, что вы меня… убьете?

Лицо Геннадия Ивановича Карпова приобрело странное выражение. Видимо, потому, что одна его половина выражала недоверие, а вторая — страх.

— Я? Что вы! Конечно нет, — ответил Орлов.

Геннадий Иванович заметно перевел дух. Как выяснилось — преждевременно.

— Для этого есть специально обученные люди, — будничным тоном закончил Орлов. — Каждый должен заниматься только тем, что умеет делать по-настоящему. Вы со мной согласны?

Карпов не смог ответить. Мышцы его лица, только что выражавшие недоверие, присоединились к тем, которые отвечали за страх. Геннадий Иванович смотрел на Орлова так, будто видел его впервые. И немудрено. Еще неделю назад он знать не знал этого человека. Сейчас Карпов многое отдал бы за то, чтобы не знать его вовсе. Но такую возможность он упустил…

Часть первая

Глава первая

16 мая

11.00

Геннадий Иванович не любил начинать день с раннего утра. Слава богу, должность редактора литературного журнала позволяла этого не делать. На работе Карпов обычно появлялся в двенадцать. А если бы даже и позволил себе опоздать минут на тридцать-сорок, вряд ли кто-нибудь стал бы его за это корить. Но опаздывать Геннадий Иванович тоже не любил. Его давно лишенная сюрпризов и внезапных событий жизнь текла предсказуемо и размеренно, как вода по пробитому руслу. Двадцать лет назад родители Карпова погибли в автомобильной катастрофе, оставив немудреное наследство в виде стандартной «двушки» в панельном советском доме и крошечного дачного участка. С тех пор он сменил одну газету на другую, потом газету на журнал. Больше не случилось ничего примечательного. Все тот же дом. Все то же одиночество. Впрочем, ничто из перечисленного Геннадия Ивановича не тяготило. К земным благам, за исключением книг, он был довольно равнодушен. Зарплата и разовые гонорары вполне позволяли Карпову раз в месяц посещать хороший театр, посидеть в кафе со знакомыми. Тем более, женщины — основной источник мужских расходов — не проявляли к нему большого интереса. Был ли Карпов счастлив? Таких вопросов Геннадий Иванович себе не никогда не задавал, что говорило, как минимум, о душевном спокойствии.

Надев купленный во времена позднего Ельцина, но все еще вполне добротный костюм, Карпов прихватил со стола портфель той же эпохи и вышел в прихожую. Перед тем как покинуть квартиру, он как всегда посмотрелся в зеркало. В нем обнаружился хорошо выбритый ничем не примечательный брюнет в возрасте под пятьдесят. Карпов пригладил волосы — непритязательность всегда соседствовала в нем с аккуратностью — и вышел за дверь.

12.10

На работу Геннадий Иванович пришел не в лучшем настроении. Виной тому была девушка, усевшаяся прямо напротив него в метро. Девушка, что тут скажешь, была хороша. Настолько, что Карпов довольно бесцеремонно на нее уставился. Он не строил никаких иллюзий. Заинтересовать своей персоной такое создание? О чем тут говорить? Но, черт возьми, она могла хотя бы возмутиться, что на нее беспардонно пялится посторонний мужчина! Так нет же, просто ноль внимания! Похоже, он в ее глазах вообще не мужчина.

В редакцию Геннадий Иванович вошел уже остывшим, но неприятный эпизод никак не выходил из головы. Карпов успокаивал себя тем, что случайная спутница по любому не из его лиги. И поговорить с ней наверняка не о чем, и вести такую девушку некуда и не на что. То есть почему? Есть на что. Правда, не такую.

«А когда тобой интересовались другие? — ехидно спросил внутренний голос, когда Геннадий Иванович выкладывал из портфеля принесенные из дома рукописи. — Вот хотя бы Леночка? Когда она в последний раз подходила к тебе просто так, не по делу?»

Леночкой звали редакционную секретаршу, и Карпов действительно не помнил, когда она в последний раз подходила к нему поболтать. Если вообще подходила. В сердцах он раздраженно дернул из портфеля очередную папку. Вложенные в нее бумаги хлынули на пол. Чертыхнувшись, Карпов полез за ними и принялся собирать, как вдруг услышал голос Леночки:

— Геннадий Иванович? Вы сейчас свободны?

Карпов приподнял голову. Секретарша стояла перед его столом.

«Свободен. Ты, безусловно, свободен», — подсказал внутренний голос.

Но разговор, увы, оказался деловым.

— К вам пришли.

Лена шагнула в сторону. За ее спиной обнаружился блондин сорока с небольшим лет, похожий на артиста Олега Янковского. Его неброский деловой костюм явно стоил немалых денег. Впрочем, Карпов мало понимал в этом. В отличие от Леночки, которая уж точно не упустила ничего.

— Здравствуйте, я к вам, — сказал гость. — Разрешите присесть?

— Пожалуйста.

Геннадий Иванович освободил стул, с вечера заваленный рукописями, поскольку на столе они уже не умещались — редакция журнала «Путеводная звезда» ютилась в двух крохотных комнатушках. Леночка вернулась на свое место походкой, явно рассчитанной на мужское внимание. Геннадий Иванович не сомневался — его внимание тут не в счет. Он вновь ощутил прилив раздражительности и сухо спросил:

— Чем обязан?

Гость присел на скрипнувший стул и представился:

— Олег Валентинович Орлов. Я представляю интересы Михаила Петровича Сергеева.

Собеседник выдержал паузу, после чего кивнул.

— Как я и думал, вам ничего не говорит это имя. Понимаю. Михаил Петрович не любит публичности. Но он весьма обеспеченный человек.

— И?

— Господин Сергеев задумал написать книгу и хочет, чтобы ему немного помогли.

— Другими словами, ему нужен литературный «негр». — Карпов решил сразу расставить точки над i.

Гость чуть заметно поморщился.

— Я бы не стал пользоваться подобной терминологией. Скажем так, Михаил Петрович предпочитает, чтобы за его первыми шагами присматривал профессионал.

«А что? Может, взять халтурку?» — подумал Геннадий Иванович.

Финансовых проблем он сейчас не испытывал, но… Эта утренняя встреча в метро…

— В каком жанре пишет господин Сергеев?

— В нескучном. Детектив… Возможно, триллер.

— Триллер? — Карпов покачал головой. — Простите, в этом случае вряд ли смогу помочь. Я не любитель подобной… литературы.

Последнее слово он добавил, чтобы не обижать гостя. В глубине души Геннадий Иванович вообще не считал массовое чтиво литературой.

— Кстати, почему вы обратились ко мне? Я не писатель. Скорее, литератор, точнее, литературовед. Беллетристика — уж точно не мой профиль.

— Михаил Петрович следит за вашим творчеством и оценивает его весьма высоко. Кстати, та работа, которую он вам предлагает, тоже будет оценена по высшему разряду.

Если это была лесть, цели она достигла. Конечно, Карпов всегда лелеял надежду на то, что его статьи не остаются без внимания. Но еще никто не называл то, чем он занимался, творчеством. Геннадий Иванович растерялся.

«Возможно, там достаточно лишь выправить стиль и проверить грамотность…»

Гость прервал его размышления короткой фразой:

— Ваш гонорар составит пятьдесят тысяч долларов.

Карпов недоверчиво посмотрел на собеседника.

— Пятьдесят тысяч?

— Да. И он может быть пересмотрен, если результат… превзойдет ожидания. Мы щедро воздаем по заслугам тем, кто этого заслуживает.

Взгляд Орлова был острым и пристальным. Это не очень соответствовало потоку посулов и дифирамбов. Геннадий Иванович не сомневался — его сейчас тщательно изучают. Изучают, чтобы — что? Убедиться в правильности выбора? Тому ли они отдают такие деньги? Пятьдесят тысяч долларов! Три миллиона рублей. В «Звезде» столько не заработать за восемь лет.

— А… сроки? — спросил Карпов, невольно оглядывая заваленный рукописями стол.

— Михаил Петрович полагает, что работа займет около трех месяцев. И у него есть определенные условия.

— Условия? Какие условия?

— Все это время вы будете жить в его загородном доме.

— Как это?

— Когда господин Сергеев реализует серьезный проект, он погружается в него целиком. Ничто не должно отвлекать от решения главной задачи. Того же он требует от остальных. Вам предоставят коттедж, полностью приспособленный для работы. Ваши бытовые проблемы также будут решены. Условие — до выполнения всех условий по договору вы ни на что не должны отвлекаться.

— Но… это невозможно, — растерялся Карпов.

— Почему? Насколько нам известно, семьи у вас нет. В редакции можно взять отпуск за свой счет — сумма гонорара с лихвой компенсирует потери. А в сентябре вернетесь к привычным делам, существенно увеличив уровень своего благосостояния.

Шеренга нулей настолько застила глаза Геннадию Ивановичу, что он пропустил мимо ушей странное знакомство гостя с личными деталями его биографии.

Карпов в очередной раз посмотрел на стопку рукописей, которую предстояло прочесть. Сколько времени это займет? Три недели? Месяц? А в результате, девять из десяти гарантированно окажутся в мусорном ведре. Если не все десять.

«И кому это нужно?» — подумал он.

Но если пойти сейчас к главному и попросить отпуск до сентября за свой счет… Можно представить, что тот ответит.

— Меня не отпустят, — с сожалением произнес Карпов.

— Очень жаль. — Против ожиданий, гость не стал продолжать уговоры. — Кстати, Геннадий Иванович, убедительно прошу при любом исходе оставить предмет нашей беседы в тайне. Михаил Петрович не любит, когда о его личных планах становится известно посторонним людям. В таких случаях он бывает непредсказуем.

— Непредсказуем? Что вы имеете в виду?

— Нет нужды говорить об этом. У нас нет сомнений в вашей порядочности. А если вы все же найдете возможность принять наше предложение, — Орлов вновь перешел на предупредительно-любезный тон, — ждем вас 23 мая в 12 часов по этому адресу…

Он положил на стол перед Карповым визитную карточку.

— К этому сроку вам надо полностью урегулировать все дела. И, чтобы вы не думали, будто это — чей-то розыгрыш, вот — возьмите…

Рядом с визиткой на столе появился пухлый конверт.

— Что это? — спросил Геннадий Иванович.

— Аванс. Десять процентов.

— Но ведь я пока не принял ваше предложение. Что, если…

— Просто вернете деньги назад.

Орлов встал, предусмотрительно придержав рукой хлипкий стул, но тот все равно попрощался с ним резким звуком. Пожимая руку гостю, Карпов вновь ощутил его цепкий взгляд.

Деньги, конечно, следовало вернуть прямо сейчас. Какой смысл потом ради этого специально куда-то тащиться? Но Геннадий Иванович промолчал.

Когда Орлов скрылся из вида, он прикрыл конверт первой попавшейся папкой и смахнул его в ящик стола. Похоже, никто из сослуживцев этого не заметил.

Надпись на оставленной визитке была весьма лаконичной:

«Орлов Олег Валентинович. Консультации и инвестиции. Жуковка, ЖК «Оазис», строение 10».

На обороте обнаружилась подробная схема проезда к указанному строению.

Карпов придвинул к себе клавиатуру и вбил имя заказчика в гугл. Орловых, как и следовало ожидать, нашлось несть числа. Олегов Валентиновичей — немногим меньше. Сергеевы дали тот же результат.

Геннадий Иванович почувствовал на себе чей-то взгляд и быстро поднял глаза, решив, что посетитель вернулся. Но, судя по тому, как пристально изучала бумаги Лена, дело было в ней. По-видимому, несомненная статусность гостя косвенно повысила акции Карпова.

«Может, взять ее с собой в качестве помощницы? — мелькнула шальная мысль. — Стоп! — одернул себя Геннадий Иванович. — Взять — куда? Я еще ничего не решил».

Он придвинул к себе первую попавшуюся рукопись и сделал вид, что погрузился в работу. Но в действительности думать сейчас мог только об одном: неужели в том конверте под столешницей действительно лежать пять тысяч долларов?

Глава вторая

23 мая

12.00

Строение 10 было ограждено высоким глухим забором, но не успел Карпов дотронуться до звонка, как ворота поехали в сторону. За ними обнаружилась блондинка в темно-бордовом брючном костюме с прекрасной фигурой, напомнившая Геннадию Ивановичу Кристанну Локен[1]. Ее волосы точно так же были стянуты в пучок на затылке. На первый взгляд женщине было в районе тридцати, но такие ухоженные дамы всегда выглядят моложе.

— Здравствуйте. Меня зовут Кристина. Мы рады вас видеть. Проходите в дом.

«Надо же, и имя созвучное». — Карпов понял, что ему представляться не надо. По-видимому, здесь нисколько не сомневались в том, какое решение он примет. Это слегка покоробило Геннадия Ивановича. В конце концов, он ведь мог и отказаться. Разве нет?

Посреди уютного двора с безукоризненно подстриженной лужайкой стоял каменный особняк. Он выглядел так, как и представлял себе Карпов жилище современного российского олигарха: красный кирпич, финская кровля, башенки, флюгеры и все остальное.

— Если что-то в обустройстве быта вас не устроит, — сказала Кристина, открывая массивную входную дверь, — достаточно только сказать.

Они вошли в просторный холл.

— Ваш рабочий кабинет — там. — Спутница показала на дверь в стене справа. — А сейчас прошу немного подождать. — Она направилась в широкий арочный проем и вскоре скрылась во внутренних помещениях.

Карпов огляделся. Холл более соответствовал охотничьему домику, чем каменному замку. Плазменная панель на стене находилась в очевидном диссонансе с обстановкой. В остальном же… Деревянная мебель, плетеное кресло у камина, винтовая лестница, ведущая на второй этаж, два кресла рядом с журнальным столиком. Столик Геннадия Ивановича заинтересовал. Он подошел поближе. Так и есть. Поверх остальных газет и журналов лежал свежий номер «Путеводной звезды».

Карпов оценил не только предупредительность хозяев, но и их возможности. В редакцию этот номер из типографии еще не поступил. С удовлетворением обнаружив на 32-й странице свою статью о творчестве Блока, Геннадий Иванович положил журнал на столик и, поддавшись любопытству, направился к двери будущего кабинета.

Целую стену довольно солидной комнаты занимала библиотека. И очень неплохая. Карпов оглядел полки с нескрываемым восхищением. Немалое место на них занимали справочники и энциклопедии. У окна стоял письменный стол с компьютером. Рядом — удобный диван, на котором наверняка приятно отдохнуть в перерывах между работой.

«Ничего не скажешь, — подумал Геннадий Иванович, — размах».

На столе рядом с компьютером примостилась рамка с фотографией неизвестного пожилого мужчины. Карпов взял ее в руки. Мужчина на снимке так жизнерадостно улыбался, что губы Геннадия Ивановича поневоле дрогнули в уголках.

— Это и есть Михаил Петрович Сергеев.

Голос за спиной раздался так внезапно, что Карпов чуть не выронил фотографию.

В дверном проеме кабинета стоял Орлов. Бесшумность его появления могли объяснить две причины: идеально подогнанный паркет и мягкая кожа домашней обуви. Сегодня Олег Валентинович был одет не так официально, как в прошлый раз, но столь же безукоризненно. Небесно-голубую рубашку и белые брюки секретарша Лена, окажись она рядом, оценила бы по достоинству.

— Простите, я вас напугал, — извинился Орлов. — Поскольку ваша работа непосредственно связана с Михаилом Петровичем, я решил, что фотография будет кстати.

Карпов не очень понял смысл фразы — ведь этого человека ему, по всей вероятности, предстоит видеть каждый день живьем. Зачем же еще и фото? Но задать вопрос не успел.

— Давайте вернемся в холл, — предложил Орлов.

Геннадий Иванович полагал, что, расположившись у журнального столика, они сразу перейдут к делу, но вместо этого представитель заказчика бесцеремонно смотрел на него в упор, будто хотел запомнить лицо собеседника во всех деталях.

Карпов заерзал в кресле.

— Мы ждем Михаила Петровича?

— Да-да, — словно бы спохватился Орлов. — Пора перейти к главному. С Михаилом Петровичем вам встретиться не удастся. Все дела будете вести со мной.

— Как это? — не понял Карпов. — Нам же с ним вместе работать над рукописью.

— У вас была такая возможность. Но вы ее упустили.

Геннадий Иванович приподнял брови.

— Что значит — упустил? Я отлично помню, когда мне сказано было прибыть: двадцать третьего мая в двенадцать часов. Сегодня двадцать третье. И на часах половина первого. Если вы за это время договорились с кем-то другим, следовало по крайней мере…

— Помолчите, Карпов, — резко оборвал его Орлов. — Лучше послушайте.

Сердце Геннадия Ивановича забилось чаще. Он понял, что попал в какой-то переплет. Только пока неясно в какой.

— Я немного расскажу вам о Михаиле Петровиче. Вопреки вашим ожиданиям, он никогда не был ни богачом, ни какой-либо иной значимой персоной. Просто человеком, честно выполнявшим свой долг перед близкими и обществом. Когда-то у него была мечта — стать писателем. Но это занятие не казалось Михаилу Петровичу серьезным, да и времени на него не оставалось. А любое дело нужно делать хорошо или не делать вовсе. И вот однажды Михаил Петрович понял: нельзя откладывать мечту бесконечно. Иначе она навсегда останется мечтой. Тогда он написал рассказ. Свой первый рассказ, который впоследствии мог стать частью большой книги. А потом отправил его в редакцию. Редакцию журнала…

— «Путеводная звезда», — закончил за Орлова Карпов.

— Совершенно верно.

— Дальше можете не продолжать. Рукопись попала ко мне, я ее «завернул», автор, конечно, возмущен. Только не понимаю, зачем понадобилось тащить меня сюда, чтобы высказать это, выдумывать историю про мифический гонорар…

Геннадий Иванович остановился. Если гонорар действительно мифический, откуда взялся уже частично потраченный им аванс? Похоже, он понадобился лишь для того, чтобы надежно заманить его в это место. Теперь деньги потребуют вернуть. Придется влезать в долги…

«Но зачем я им здесь нужен?»

— Послушайте, — продолжил Карпов, — вы ведь умный человек — это видно. Неужели не допускаете, что рассказ действительно плох? Ведь это первая проба пера, как я понял. Помилуйте, ни один даже самый великий писатель не публиковался с первого раза.

— Дело не в том, плох рассказ или хорош. Попав на ваш стол, он просто канул в Лету. Как будто его никогда не существовало.

Геннадий Иванович недоверчиво посмотрел на собеседника.

— Вы хотите сказать, автору не ответили? Но мы не обязаны…

— Я хочу сказать, что вы даже не прочли этот рассказ.

— Такого не может быть. Все поступившие рукописи регистрируются. Они получают входящий номер, а после того, как рецензент дает заключение, в журнале делается отметка…

— Или по прошествии пары месяцев Лена сама вписывает в соответствующую графу «В публикации отказано», если до тех пор рецензент не сообщил иное. Разве не так?

Геннадий Иванович остолбенел. Откуда Орлов знает такие подробности? Впрочем… понятно. Для подобного мужчины Лена готова на все.

— Иногда это случается, — нехотя согласился Карпов. — Вы не представляете, какой вал корреспонденции проходит через наши руки. Хотя почему? Вы же видели мой стол. Не удивительно, что какие-то письма могут… затеряться. Но это совершенно исключительный случай. Если вы уверены, что с вашим… то есть, с рассказом Михаила Петровича произошло нечто подобное, я от имени журнала приношу вам и ему свои искренние извинения.

Карпов готов был к тому, что его покаяние будет сочтено недостаточным. Но на лице Орлова вообще не дрогнул ни один мускул. Геннадий Иванович занервничал. В конце концов, он здесь один в чужом доме…

— Послушайте, давайте сделаем так. Раз уж я все равно здесь, мы прямо сейчас посмотрим рассказ — ведь текст у вас наверняка есть. И если там не совсем безнадежно, — Карпов мысленно обругал себя за невольно вырвавшуюся фразу, — обещаю вместе с Михаилом Петровичем бесплатно поработать над ним, чтобы довести до ума.

— Это невозможно.

— Невозможно? Почему?

— Михаил Петрович умер.

Карпов замер.

— Приношу свои собо… — Он вдруг похолодел. — Вы ведь не хотите сказать, что эти события…

— Михаил Петрович скоропостижно скончался от инфаркта. У него было слабое сердце. Накануне он сказал сыну, что больше не будет писать.

Настенные часы, чуть слышно отбивавшие ход, внезапно остановились для Карпова.

— Поэтому у меня к вам встречное предложение, — сказал Орлов.

— Какое?

— Я предлагаю вам самому побыть в шкуре автора. Написать и опубликовать рассказ. Но не под собственным именем, а под псевдонимом. Пусть ваше имя не слишком известно, в профессиональных кругах его знают, а в этом случае качество текста часто отходит на второй план. Во избежание случайностей вам дается три попытки. Если хотя бы один из трех рассказов одобрят в печать — будем считать, вы прошли испытание и искупили вину. Разумеется, необходимо полностью исключить возможность использования личных связей, поэтому вы, как мы и договаривались, проведете три месяца… или меньше — если положительный ответ поступит раньше — в этом коттедже. Здесь нет Интернета, не работает мобильная связь…

— Что за чушь? — вырвалось у Карпова. — Какие рассказы? Я не пишу рассказов. Я литературовед.

Орлов оставил его эмоциональный всплеск без внимания. Часы с кукушкой на стене отбили очередные полчаса, но и после этого комментариев не последовало.

— Понятно. Ваше предложение, как я понимаю, из категории тех, от которых невозможно отказаться? — уточнил Геннадий Иванович.

— Вовсе нет. Решение принимать вам.

— И что будет, если я с ним не соглашусь?

— Вы умрете.

Орлов произнес это таким будничным тоном, что смысл фразы не сразу дошел до Карпова. Но даже когда он осознал истинное значение произнесенных слов, то не смог в него поверить и спросил:

— Вы хотите сказать, что вы меня… убьете?

Лицо Геннадия Ивановича приобрело странное выражение. Видимо, потому, что одна его половина выражала недоверие, а вторая — страх.

— Я? Что вы! Конечно нет.

Карпов заметно перевел дух. Как выяснилось — преждевременно.

— Для этого есть специально обученные люди, — будничным тоном добавил Орлов. — Каждый должен заниматься только тем, что умеет делать по-настоящему. Вы со мной согласны?

Геннадий Иванович не смог ответить. Мышцы его лица, только что выражавшие недоверие, присоединились к тем, которые отвечали за страх. Карпов смотрел на Орлова так, будто видел его впервые. И не мудрено. Еще неделю назад он знать не знал этого человека. Сейчас Геннадий Иванович многое отдал бы за то, чтобы не знать его вовсе. Но такую возможность он упустил…

— То же самое произойдет, если ни один рассказ не будет принят, — продолжил Орлов. — Но что вас так волнует? Одна публикация — пустяковая задача для профессионала вашего уровня. Разве не так?

— Слушайте, это невероятно! — взорвался Карпов. — Убивать человека за то, что какая-то папка случайно затерялась на его столе? Да вы просто неадекватны! Похищение, теперь эта дикая угроза…

— Вряд ли имеет смысл говорить о похищении. Вы можете свободно уйти отсюда в любой момент, никого не спрашивая. Достаточно нажать кнопку у ворот.

— Уйти? — Геннадий Иванович одарил Орлова недоверчивым взглядом. — Уйти и… все?

— Нет, разумеется. Периметр круглосуточно контролируют камеры. Если вы самовольно покинете территорию, возврата не будет. Договор расторгается в ту же минуту. Мы больше не увидимся. Какое-то время после этого вы проживете обычной жизнью. Но когда-нибудь… может, на следующий день… или через неделю… месяц… а то и год — к вам подойдет человек, которого вы никогда ранее не встречали. И все закончится. Только представьте, с каким ужасом вы, покинув этот дом, будете всматриваться в каждое новое лицо?

— А что, если, выйдя отсюда, я сразу направлюсь в полицию?

— Не вижу в этом особого смысла. Во-первых, кто вам поверит? Во-вторых, исход останется тем же. Разве что увеличится срок, в течение которого вы будете шарахаться от каждого незнакомца. Такая жизнь быстро покажется адом. Вам понятны условия?

— Вы сумасшедший, — только и смог выговорить Геннадий Иванович. — Какое вам вообще до всего этого дело? Кто он вам, этот Сергеев — сват, брат?

— Разве я еще не сказал? Извините. Мое настоящее имя — Олег Михайлович Сергеев. Михаил Петрович — мой отец.

Сердце Карпова пропустило удар. Теперь он понял, насколько все серьезно.

Бывший Орлов, с этой минуты Сергеев, встал.

— Будем считать наш договор вступившим в силу. Конкретные детали обсудим позже, когда вы окончательно придете в себя. Кристина…

Помощница немедленно появилась в холле. Теперь она еще больше напоминала Геннадию Ивановичу бездушного робота из фильма о Терминаторе.

— Можете обращаться к ней по любому поводу. Отношение будет самым предупредительным.

Карпов попытался использовать последний шанс.

— Меня будут искать.

Сергеев снисходительно улыбнулся.

— Кто, Геннадий Иванович? Вы же сами предупредили всех, что уезжаете на три месяца. Давайте не будем об этом. Тем более, сейчас вас ожидает приятная встреча. Кристина, попросите Павла Борисовича присоединиться к нам.

Помощница направилась к лестнице.

Карпов вопросительно посмотрел на Сергеева, но тот никак на это не отреагировал. Вскоре на лестнице послышались шаги.

— Ба! Карпов? «Путеводная звезда», кажется? Значит, это вас мы ждали?

Глаза Геннадия Ивановича округлились. В холл с бокалом в руке спускался известный критик Лучинский — импозантный мужчина возраста первой молодости старости. Курчавой седой шевелюрой он напоминал то ли Альберта Эйнштейна, то ли журналиста Венедиктова. На ногах критика были домашние тапочки.

— Павел Борисович? — удивился Карпов. — Что вы здесь делаете?

— Странный вопрос, — ответил за Лучинского Сергеев. — Вы полагаете, Михаил Петрович послал рукопись в одно-единственное место?

Глава третья

20 мая

16.12

Лучинский ввалился в бунгало, едва переводя дух. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Шестьдесят пять лет и пятнадцать килограммов лишнего веса сами по себе заслуживают внимания, а тут еще бокал «Б-52»[2] в баре пляжа на тридцатиградусной жаре. Но как отказать себе в маленьких радостях?

Павел Борисович вынул из холодильника бутылку «Перье»[3], сделал несколько жадных глотков и с облегчением плюхнулся на кровать.

Широкие лопасти вентилятора над головой энергично перемешивали кондиционированный воздух.

«Все-таки отдых — это тоже работа», — подумал Лучинский, ощущая, как постепенно успокаивается сердце.

Когда пульс вошел в привычные рамки, он стащил с прикроватной тумбочки ноутбук и, устроившись поудобней, откинул крышку. Красный кружок на голубой эмблеме скайпа тут же сообщил, что за последний час с ним трижды пытались связаться. Аватарка звонившего и его имя ничего не говорили Лучинскому, но просто так трижды за час никто звонить не будет. Он не без труда приподнялся, сбросил ноги на пол и, вернув комп обратно на тумбочку, нажал кнопку вызова.

Ответ не заставил себя долго ждать. В черном прямоугольнике экрана проявилась импозантная блондинка со стянутыми в пучок волосами.

— Здравствуйте, Павел Борисович! Спасибо, что перезвонили. Меня зовут Кристина.

Лучинский поспешно изменил ракурс камеры, чтобы в кадре осталось только его лицо. Обнаженный торс, заплывший жиром, импозантным блондинкам показывать не следовало.

— Мы знакомы? — спросил он.

— Вряд ли. И, тем не менее, у меня… точнее, у того, кого я представляю, есть к вам просьба. Просьба очень серьезная.

— В чем же она заключается?

Лучинский потянулся за минералкой, на сей раз не слишком заботясь о том, чтобы невыигрышные части тела оставались вне кадра. Блондинка, заводящая такой разговор, — уже не блондинка, а деловой собеседник.

— Вы — председатель жюри премии «Мастер». Я не ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь.

— В таком случае, вот в чем суть нашей просьбы: в шорт-лист «Мастера» должна войти книга Сергеева.

Павел Борисович чуть не поперхнулся.

— Вы шутите?

— Ни в коей мере.

«Я думал, такие персонажи вымерли в конце девяностых, — подумал Лучинский. — Кстати, что еще за Сергеев вообще?»

Он не закончил разговор прямо сейчас лишь потому, что всегда был галантен с дамами. Особенно интересными.

— Девушка, — в голосе критика появились покровительственные нотки. — Передайте тому, кто поручил вам это дело: литературный мир — не воинская часть. Здесь приказам не подчиняются. И потом, вы опоздали. Шорт-лист «Мастера» был утвержден перед моим отъездом.

— Утвержден, но не опубликован.

— Да какая разница! Вы не поняли? Жюри подвело итоги, они внесены в протокол.

— Разве протокол нельзя переписать?

— Всего хорошего. — Лучинский потянулся к клавиатуре. Слушать подобный бред, пусть даже от красивой женщины, смысла не было. Совсем офонарели нувориши.

— Подождите! — Кристина подняла руку. — Я хочу показать вам один документ.

Она поднесла к камере нечто, выглядевшее официальным бланком.

— Что это?

— Представление к государственной награде. Медали ордена «За заслуги перед Отечеством» третьей степени. Здесь стоит ваше имя. Посмотрите внимательно.

Лучинский всмотрелся — и опешил.

— Я… награжден?

— Пока нет. Но если вы окажете нам требуемую услугу, так оно и будет. Можете не сомневаться.

Павел Борисович окончательно растерялся.

— Но… Поймите, я не в состоянии… Решение принято. На сайте его разместят в ближайший понедельник. К тому же все члены жюри давно разъехались кто куда. И как я им объясню? Тем более, находясь здесь, посреди Индийского океана.

— Последнее легко поправимо. Вам заказан и оплачен билет на ближайший рейс из аэропорта Мале. Получить его можно на стойке «Катарских авиалиний». Вылет сегодня в 21.30. По прибытии вас встретят. А как только вопрос будет решен, мы, если пожелаете, за наш счет отправим вас обратно. Вас устраивают условия?

«Это не нувориши», — подумал Лучинский.

— Павел Борисович?

Лучинский представил, как будет выглядеть медаль у него на груди.

Он поднес к горлу бутылку, допил остатки минералки и произнес:

— Встречайте.

Всю дорогу от острова до аэропорта критик пытался вспомнить, кто такой Сергеев. Что-то эта фамилия ему все же напоминала.

Глава четвертая

23 мая

13.10

— Раз все в сборе, — сказал Сергеев, когда Лучинский присоединился к ним, — настало время обговорить детали. Как уже было сказано, вы должны написать три рассказа…

— Хватит и одного, — перебил Павел Борисович, от которого, несмотря на раннее время, шел устойчивый коньячный дух. — Вам ведь достаточно одной публикации, чтобы прекратить эту безумную игру?

— Вполне. Но, если позволите, я буду исходить из базовых условий. Итак, вы можете, — Сергеев изменил формулировку, — написать три рассказа. Объем текста не имеет значения. О готовности рукописей извещайте меня через Кристину. Я организую их немедленную отправку по указанному вами адресу, и я же извещу вас в случае получения положительного ответа редакции. Учитывая, что, насколько мне известно, максимальный срок рассмотрения рукописей — два месяца, плюс… добавляем время, которое потребуется на написание рассказов, какие-либо итоги могут проявиться не ранее середины июля.

Сергеев замолчал. Геннадий Иванович решил, что беседа окончена, но Лучинский оказался проницательней.

— Кажется, это не все, — заметил он.

— Вы правы. Рассказы должны быть написаны в том же жанре, что и направленная вам рукопись. Впрочем, не будем слишком сужать рамки. Подойдет все, что укладывается в термин «остросюжетная проза».

— Нет! — вырвалось у Карпова. — Это невозможно!

— Боюсь, не только возможно, но и обязательно, — подчеркнул Сергеев. — При этом вы оба окажетесь в равных условиях, поскольку до сих пор не писали ничего подобного.

— Не писал — и не собираюсь! — Геннадий Иванович повернулся к Лучинскому: — Павел Борисович, вы-то почему молчите?

Критик сделал очередной глоток из бокала и пожал плечами.

— Да мне, в общем, по барабану.

— По барабану?! Если мне не изменяет память, ваша недавняя статья называлась «Мейнстрим как суррогат искусства».

Лучинский сохранял завидную безмятежность.

— Голубчик, при чем тут моя статья? Вы полагаете, у нас есть возможность выбора?

Карпов по-настоящему растерялся.

— Но я просто не смогу написать ничего подобного! Даже если меня пригрозят убить прямо сейчас!

Сергеев посмотрел на него с интересом.

— Правда? Как же вы собирались помогать Михаилу Петровичу? Мы ведь оговаривали, что он пишет именно в этом жанре. Неужели желание получить три миллиона рублей сильнее страха смерти?

В тишине раздались аплодисменты.

— Браво! — воскликнул критик. — Они вас, оказывается, неплохо ценят. Три миллиона — еще не высшая лига, но уже на подступах.

Карпов почувствовал себя так, будто ему ударили под дых. Это было нечестно. Раскрывать все детали при Лучинском… И потом…

— Но… я даже не знаю, куда направлять подобные… произведения, — пробормотал он.

— Это не проблема.

Сергеев открыл дипломат и достал файл с вложенными листами.

— Вот адреса отечественных журналов подходящего направления.

Он положил файл на стол.

— Надеюсь, это все сюрпризы? — спросил Лучинский.

— Почти. У меня есть одна идея, но ее вы можете не брать во внимание.

— Писать гусиными перьями и при свечах? — съязвил Геннадий Иванович. Время, когда он боялся быть дерзким, ушло в прошлое.

Сергеев сделал вид, что ничего не слышал.

— Вам известно, чем объясняется успех франшизы об агенте 007?

— Это еще здесь при чем?! — воскликнул Карпов.

— Продюсер проекта Джеймс Брокколи разработал семь строгих правил. Каждую серию открывает короткий мини-фильм с завершенным сюжетом, действие разворачивается в экзотической стране, Бонда сопровождает красивая девушка… и так далее.

— Действительно, при чем тут это? — поддержал Карпова Лучинский.

— Мой отец планировал написать серию новелл под условным названием «Пульс за сто» по схожим принципам: разные герои, разные страны со своим колоритом, разные жанровые оттенки, но всякий раз напряженный сюжет, подчеркивающий главную мысль: страх — интернационален, он не знает границ. Ваше согласие реализовать подобный замысел стало бы актом уважения памяти Михаила Петровича.

Лучинский усмехнулся.

— Могу предложить хороший псевдоним для подобного проекта. Один на двоих. Кевин Стинг. Как вам?

У Карпова возникло стойкое ощущение, что он видит кошмарный сон и сейчас неминуемо проснется.

— Еще раз повторяю: последнее пожелание не является обязательным. Отказ от него не вызовет последствий. Пожалуй, все.

Сергеев встал.

— Хотя, нет. — Он поочередно посмотрел на собеседников. — Подозреваю, рано или поздно у вас возникнет соблазн проверить, насколько серьезны мои угрозы. Какое-нибудь легкое нарушение, за которым, как вам покажется, последует предупредительное наказание — возможно, неприятное и болезненное, но не слишком опасное. Призванное подтвердить, что я не шучу. Так вот, я действительно не шучу. Поэтому наказание, вне зависимости от степени проступка, будет только одно — смерть. Никаких полутонов и последних предупреждений. Никаких сломанных пальцев и прочих угроз. Либо вы соблюдаете правила, либо нет. Либо живете и пытаетесь доказать свое право на жизнь, либо аннулируете эту возможность. Бесповоротно и сразу. Предупреждений не будет. Запомните это.

13.40

Когда Сергеев ушел, критик направился к бару, спрятанному за деревянной панелью в стене, и плеснул в бокал новую порцию коньяка.

— Хотите? — предложил он Карпову. — У них тут первоклассный выбор.

— Нет, спасибо, — отказался Геннадий Иванович. — Сейчас не до этого. Вы-то как влипли в историю?

— Рукопись пришла прямо на дом. С конвертом для ответа.

— И что там было? Я ведь, как назло, даже фамилии такой не помню — Сергеев.

— Чушь полная. Детектив из советской жизни про убийство водителя трамвая. Кто сейчас станет такое читать?

— Вы хоть прочли. У меня она вообще куда-то пропала.

— Если бы только прочел! Мой грех куда серьезней. Накануне пришлось на правлении Союза ставить на место одного молодого хлыща. Так что автор получил развернутый ответ во всю глубину моего таланта.

Лучинский отхлебнул коньяк и одобрительно посмотрел на бокал.

— Эти люди не лишены вкуса.

Карпов поморщился. Как можно заниматься дегустацией спиртного в то время, когда на карту поставлена жизнь?!

— Вы верите в то, что угрозы Орлова реальны? — спросил он. — Мне все же кажется, нас просто хотят проучить. Не могут ведь они действительно пойти на убийство?

— Почему нет? В феодально-бандитском обществе убийство не является проблемой. А уж если ты наступил на мозоль серьезному человеку…

— Думаете, Сергеев — бандит?

— Голубчик, у вас устаревшие определения. Столь узких специализаций давно не существует. К тому же это был бы не худший вариант. У тех, кого вы называете бандитами, есть определенные понятия. С бандитом можно договориться. Или найти другого бандита, с которым у него… разногласия. Нет, боюсь, мы отдавили пятку кому-то из власть предержащих. Вас ведь предупредили, что в полицию обращаться бесполезно?

— Да, но одно дело я, а другое — вы. У вас большие связи. Вы — человек публичный, с вами нельзя расправиться просто так.

— Бросьте! С их точки зрения между нами лишь одно отличие: я — звезда крепостного театра, а вы — уж, извините — из массовки.

— Вот именно! Вы можете привлечь внимание СМИ, дать интервью газетам, телевидению, и потом…

— И потом, когда шум уляжется, а уляжется он быстро… Когда в полиции скажут, что факты не подтвердились, а они не подтвердятся… В общем, когда все обо всем забудут, со мной случится банальный сердечный приступ. Или что-нибудь еще.

— Вы действительно верите, что они это сделают?

— Вполне. Большие люди никогда не позволяют себя нагибать. Ни-ко-гда! Потому что, если кто-то из ближнего круга увидит — тебя можно нагнуть, обязательно попробует. В общем, придется принять их условия. Один рассказ я уж как-нибудь опубликую. А потом… Потом можно изучить возможности дать сдачи.

Карпов вскочил.

— Нет! Я не могу в это поверить! Расправиться с человеком из-за…

— С человеком! — Лучинский неожиданно засмеялся. — Эк вы хватили! Для них мы не люди. В этом со времен царя-батюшки ничего не изменилось. Люди — там. — Павел Борисович ткнул пальцем наверх. — А здесь — мертвые души. Одного не пойму, почему нельзя было сделать все по-людски? Позвонить, объяснить, чья это рукопись. Получили бы отзыв, с которым на Букера не стыдно подать. С нашим удовольствием.

Часы на стене пробили дважды.

— И что теперь делать? — спросил Геннадий Иванович.

— Как — что? Вам же объяснили. Писать рассказы — и ждать публикации.

Лучинский опрокинул в себя остатки спиртного. Это все больше раздражало Карпова.

— Вы так спокойно об этом говорите! Какие гарантии? Рукопись уйдет самотеком, имя автора никому ничего не скажет… А связи с миром они нас лишили.

— Есть много способов дать понять, что рассказ написан не новичком.

Геннадий Иванович при всем желании не мог разделить подобной уверенности. Должны быть другие пути! Должны!

— Разве на ваше исчезновение не обратят внимания?

— Вряд ли. Лето, сезон отпусков. Я сейчас на Мальдивах.

— Где?

— На крошечном острове посреди Индийского океана. О том, что я улетел, знают многие. О том, что внезапно вернулся, — никто.

— Внезапно вернулись с острова? Чем же они вас взяли?

Карпову тут же стало неловко за некорректный вопрос. Но Лучинский и не думал на него отвечать. Он с интересом рассматривал этикетку на бутылке.

— Какой благородный напиток. Надеюсь, последствия его потребления тоже будут благородными. Все еще не хотите присоединиться?

Геннадий Иванович с трудом подавил бушевавшее в груди раздражение.

— Нет, спасибо.

Критик вдруг посмотрел на него с тревогой.

— Только не говорите, что вы трезвенник! Два месяца пить в одиночку — этого я не переживу.

В холл вошла Кристина.

— Господа, для вас накрыт обед.

По дороге в столовую Лучинский приблизился к девушке и, наклонившись к ее уху, вполголоса спросил:

— Вы действительно можете выполнить любую просьбу?

Его ладонь по-отечески легла на талию Кристины.

— Лучше обнимите меня левой рукой, — ответила та.

— Почему?

— Если я сломаю правую, вам трудно будет писать.

Лучинский поспешно убрал руку.

15.00

После того как товарищи по несчастью вновь вернулись в холл, критик спросил:

— Ну что, Геннадий Иванович, какую страну выбираете?

Карпов посмотрел на него.

— Знаете, Павел Борисович… Я не могу отделаться от мысли, что вы с ними заодно.

Лучинский поморщился.

— Если вы всерьез полагаете, будто меня наняли с целью доставить вам неприятности, — у вас мания величия. Лучше оцените по достоинству мою идею с одним псевдонимом на двоих.

Поймав недоумение в глазах Карпова, критик пояснил:

— Тот, кто первым опубликует рассказ Кевина Стинга, пробьет дорогу второму. Сергеев этого не раскусил, но вы — профессионал — могли бы и догадаться.

Даже легкий укол задел потрепанную нервную систему Геннадия Ивановича.

— Твердо решили прогнуться?

Он приготовился к резкому ответу, но Лучинский, похоже, не был расположен к военным действиям.

— Слушайте, Карпов, не будем ссориться. Что касается вашей антипатии к жанру… Насколько я понял, при определенном размере гонорара мейнстрим начинает вам нравиться. Все-все! — Павел Борисович примирительно поднял руки. — Не заводитесь. Лучше подумайте хорошенько о моих словах.

Карпов отвернулся. В принципе, Лучинский, конечно, прав…

— Пожалуй, возьму Румынию, — сказал Павел Борисович. — Вампиры сейчас в тренде.

Геннадий Иванович обхватил голову руками:

— Не верю, что все это происходит со мной!

— Еще поверите. Человек быстро ко всему привыкает.

Глава пятая

16.30

Возможно, какие-то люди действительно способны быстро привыкать к внезапно изменившимся обстоятельствам, но за послеобеденный час, проведенный наедине с самим собой, Карпов окончательно уверился: он к ним точно не относится. Укрывшись в предоставленном кабинете, Геннадий Иванович даже не включил компьютер. Его занимали совсем другие мысли…

«Играть по предложенным правилам, писать бредовые рассказы и надеяться, что кто-то их опубликует, — не выход. Более того, эти правила наверняка и рассчитаны на то, чтобы загнать нас с Лучинским в тупик. А до тех пор — унизить. Заставить поступиться принципами, делать то, что противно и противоестественно твоей природе. Наказать мучительным многодневным страхом ожидания. А затем… Затем, возможно, и впрямь наступит то, что эти люди с их больным воображением считают заслуженным возмездием. Таков их план. И расстроить его может лишь очень неожиданный ход. Такой, которого они не ожидают. Открыто обратиться к полиции — не вариант. Сергеев доходчиво объяснил последствия. А вот если силовики нагрянут внезапно, до поры до времени ничего не подозревая о нашей участи… Если нас скрутят вместе со всеми, вывезут в город… Тогда появится шанс».

Карпов подошел к книжным полкам. В другое время и в другом месте, увидев такую библиотеку, он завис бы надолго. Но сейчас даже книги не могли его отвлечь.

«Как организовать такой рейд? Понятное дело, органы должны получить сообщение. Допустим, я придумаю способ его доставить. Что же в нем написать? У силовиков должен быть весомый повод для захода на частную территорию. Излагать реальную ситуацию нечего и думать — никто не поверит. Максимум, пришлют участкового. А чтобы слетелись все разом… В доме бандитский притон? Слабовато… Лаборатория по производству наркотиков? Уже лучше. Тут есть шансы заполучить ФСБ. Или… — Карпов аж потряс руками, настолько ему понравилась новая идея. — Здесь готовится террористический акт! В этом случае даже аргументации особой не надо. По нынешним временам проверяют любой сигнал».

Геннадий Иванович сел на диван и принялся додумывать ситуацию.

«Итак, спецслужбы получают информацию, что в этом доме укрылись террористы. Возвращаемся к предыдущему вопросу: как они ее получат? Допустим, я напишу записку и — что? Перебросить через забор? Невозможно. Камеры. Дождаться темноты? Все равно рискованно. Кто знает, какая у них чувствительность. Нужен абсолютно безопасный вариант. Цена ошибки известна».

Карпов подошел к окну. Окно выходило на лужайку. За ней взгляд упирался в глухой забор двухметровой высоты. Геннадий Иванович немного посмотрел на него и покинул кабинет…

На втором этаже лестница почти сразу превращалась в коридор, по бокам которого находились четыре двери. За одной из них, очевидно, скрывалась комната Лучинского. Идя по коридору, Карпов старался не шуметь. Встреча с критиком не входила в его планы. Коридор завершался небольшой круглой площадкой с высокими окнами. По-видимому, это была башенка, которую он заметил, входя на территорию. Вид не отличался разнообразием. Все та же лужайка. Все тот же забор. Но отсюда Геннадий Иванович уже мог видеть то, что находилось за ним: дорогу, а главное — соседский участок с неказистым «пролетарским» домиком. Его хозяева явно жили тут до «эпохи Возрождения». Это хорошо, даже здорово. Такие соседи легко поверят, что у «нуворишей» напротив творятся безобразия. Небось еще и с радостью «настучат».

«До нашего забора отсюда метров двадцать. Дорога — шесть. Тротуары — по метру. Значит, до соседнего участка не больше тридцати. Для хорошего броска — не расстояние».

Карпов осторожно открыл окно, распахнул створку, потом отошел на несколько шагов. Вряд ли камеры развернуты в сторону дома, но лучше подстраховаться.

«Дождаться темноты. Хорошенько размахнуться и бросить. Бросать нужно что-то весомое, но максимально компактное. Даже если какая-то камера засечет движение, что с того? Может, это птица пролетела».

Настроение Геннадия Ивановича заметно улучшилось. У него появилось много дел в ближайшее время, а главное — надежда выбраться из жуткой ситуации, в которую он попал…

18.00

До ужина Карпов составлял записку. Он решил сначала придумать текст, а уже потом сжать его до приемлемых размеров. Слава богу, в бумаге недостатка не было. Вскоре пол у стола оказался усеян смятыми комками. Первый вариант занимал половину страницы формата А4. Второй сократился вдвое. Над ним Геннадий Иванович бился еще полчаса. После чего плюнул, отшвырнул очередной черновик, взял чистый лист, задумался и вскоре вывел:

«Прошу нашедшего немедленно передать эту записку в полицию.

В поселке Жуковка (ЖК “Оазис”, строение 10) готовится крупный террористический акт. Все случится в ближайшие дни».

Он посмотрел на написанное, подчеркнул слово «немедленно» двумя чертами, заменил «террористический акт» на «теракт» и добавил в конце: «Это не розыгрыш!»

Разумно заключив, что лучшее — враг хорошего, Карпов аккуратно, высовывая от старания язык, вывел весь текст максимально маленькими буквами, плотно пакуя строки. Потом вырезал полученный прямоугольник, отложил его в сторону, тщательно собрал все черновики и запихнул их в полиэтиленовый пакет, найденный в одном из ящиков.

Теперь осталось подумать о том, к чему приложить записку. То есть, что, собственно, он будет бросать. Геннадий Иванович решил прогуляться по дому — что-нибудь подходящее обязательно попадется на глаза.

Коттедж выглядел тихим и пустым. Какие-то звуки доносились только с кухни. Лучинский не объявлялся. Видимо, писал. Карпов не боялся, что его странные перемещения зафиксируют камеры. Следить за «постояльцами» внутри дома вроде бы ни к чему. А если он и ошибается, эти рысканья вполне сойдут за любопытство. В конце концов, что может быть более естественным, чем знакомство с домом, в котором тебе предстоит прожить не один месяц.

К удивлению и досаде Геннадия Ивановича, ничего достаточно компактного и в то же время весомого во время своего обхода он так и не нашел. Фигурки нэцке[4] на камине подходили идеально, но их пропажа могла привлечь внимание. Только перед самым ужином, моя руки в ванной, Карпов решил задачу. Причем решение в буквальном смысле упало ему в руки. Мыло! Отрезать от бруска нужный по весу фрагмент труда не составит. Можно даже безо всяких опасений сделать их несколько. Кто обратит внимание на исчезнувшее мыло? Просто достанут из кладовки другой кусок. Конечно, мыло может расплыться в случае дождя, но дождя, насколько помнил Геннадий Иванович, в ближайшее время не обещали. Во-вторых, что будет с этим мылом после того, как оно успешно перелетит через два забора, не так и важно.

За ужином Карпов испытывал нестерпимое желание поделиться планами с Лучинским, но при здравом размышлении решил этого не делать. Когда нагрянет полиция, будет лучше, если хоть одному из них не придется притворяться, что он тут ни при чем. И еще… Чванливый критик наверняка захочет сделать все по-своему. Начнутся споры, препирательства, в которых нет никакой нужды. Ведь все уже придумано. Придумано им, Карповым, «человеком из массовки». Так что пусть лучше «звезда крепостного театра» узнает все пост-фактум.

Когда критик покинул столовую, Карпов порылся по ящикам, быстро нашел подходящий полиэтиленовый пакет, положил в него несколько кусков колбасы и немного хлеба, прихватил со стола нож и вилку и отправился к себе. Если кто-то следил за ним, вряд ли тут можно было что-нибудь заподозрить. Просто человек любит перекусить за работой. Кусок мыла присоединился к этому набору по дороге.

21.00

Карпов готов был проклясть солнце за то, что в мае оно так поздно уходит за горизонт. С другой стороны, это позволило ему не только подготовить «посылку», но и основательно продумать свои действия, предусмотреть различные варианты развития событий. Правда, по закону подлости случилось то, на что Геннадий Иванович не рассчитывал.

Поначалу все шло удачно. Главной удачей стал свет в доме напротив. Значит, там действительно есть люди. Окно, как и днем, открылось бесшумно. Карпов распахнул створку настежь, освободив весь проем, отошел назад ровно настолько, чтобы быть уверенным — с улицы в темном коридоре его никто не заметит… Потом достал из кармана три подготовленных куска мыла размером с толстый мизинец. Все они были плотно затянуты полиэтиленом. Хотя восьмичасовые новости осадков не обещали, Геннадий Иванович решил не рисковать. Известно, чего стоят прогнозы погоды. Если мыло растает, оставшуюся бумажку может унести ветром бог знает куда.

Один брусок был «пустышкой» — только мыло. Его Карпов собирался бросить на пробу. К двум другим он прикрепил одинаковые записки — так больше шансов, что найдут хоть одну. Кроме записок эти два бруска содержали еще кое-что. Геннадий Иванович здраво рассудил: «посылка» должна не только не затеряться в траве, но и однозначно привлечь внимание. Иначе ее могут принять за мусор. Оба бруска с записками были завернуты в денежные купюры. Первый — в сторублевку, а для второго Карпов не пожалел пятисот. Не тот случай, когда стоит мелочиться.

Он еще раз прислушался — тихо — и, размахнувшись, швырнул в окно «пустышку». Куда конкретно она упала, Геннадий Иванович не понял, но мог поклясться — оба забора перелетела с гарантией. Пока рука хранила «память» удачного броска, Карпов быстро швырнул вслед груз с запиской — и еще более удачно. На сей раз он заметил, как дрогнула листва дерева на соседском участке. От радости Геннадий Иванович безмолвно потряс руками — и зря. Непреднамеренный жест явно сбил его с ритма. А может, он просто расслабился. Так или иначе, третий брусок, покинув руку, глухо шмякнулся об оконную раму. Звук был не очень громким, хотя и показался Карпову оглушительным. Куда хуже оказалось другое. Угодивший в раму брусок не отскочил в дом, а вывалился наружу.

Геннадия Ивановича мгновенно окатило жаром. Если сейчас где-нибудь там бродит охранник… И если он, повернувшись на звук, заметил, как что-то выпало из окна… И если он сейчас подбирает его «посылку»…

Не в силах вынести картину, которую в красках живописал мозг, Карпов бросился к лестнице, уже не думая, что может потревожить Лучинского. В конце коридора он опомнился и сбавил темп — в случае неожиданной встречи трудно будет объяснить, куда и почему он так несется.

В холле, к счастью, никого не оказалось. Геннадий Иванович направился к выходу.

«А что, если на ночь они запирают двери?» — с запозданием пришла в голову неприятная мысль.

Но проверить он не успел. Стоило Карпову взяться за ручку, как сзади раздался голос Кристины:

— Куда вы?

Геннадий Иванович резко обернулся.

Женщина, по-видимому, только вошла в гостиную. Иначе он просто обязан был ее заметить.

— Я? — переспросил Карпов и тут же увидел себя со стороны. Растерянного, застигнутого врасплох. От этого на него нахлынула спасительная злоба. — На улицу, — произнес он с заметным вызовом и добавил: — Что, нельзя? У меня привычка гулять по вечерам.

— Пожалуйста, — согласилась Кристина. — Но вы уверены, что вам будет удобно гулять босиком?

Геннадий Иванович только сейчас вспомнил, что, «отправляясь на дело», снял обувь. Он вновь превратился в растерянного мальчишку. Все заранее заготовленные ответы куда-то подевались.

— Простите, — только и смог выдавить он. — Когда работаю… я очень рассеян…

Быстро надев туфли, Карпов вернулся в холл. Кристины там уже не было. На сей раз он покинул коттедж беспрепятственно. Фонари заливали участок ровным неярким светом. Это было хорошо. В темноте труднее найти «посылку». И это же было плохо. Потому что увеличивало шансы на то, что за это время ее нашел кто-то другой. Например, Кристина. Куда она подевалась? Смотрит из укромного уголка, что собирается делать на улице на ночь глядя ее подопечный?

Уняв новую волну страха, Геннадий Иванович пошел по тропинке, проложенной вдоль дома. Он всячески старался делать вид, будто просто гуляет, дышит воздухом, не имея ровным счетом никаких планов, ровным счетом никаких…

Опасная улика лежала на траве под окном. Карпов заметил ее издалека. На тот случай, если за ним все же наблюдают, Геннадий Иванович, замедлив шаг, как бы ненароком наступил на «посылку», остановился, присел и, делая вид, будто завязывает развязавшийся шнурок, неловко выковырял ее из-под подошвы. Потом встал и отправился дальше, вместе с кулаком опуская находку в карман.

Блюдя легенду, он честно слонялся по участку еще минут пять, хотя давно понял — никто за ним не следит. Ведь нет никаких сомнений, что, изображая проблемы со шнурками, он выглядел не тем, кем надеялся, а тем, кем был: до смерти испуганным человеком, нашедшим на траве что-то очень важное…

Глава шестая

24 мая

9.15

— Вы с ума сошли?!

Такого ответа Геннадий Иванович никак не ожидал и недоуменно посмотрел на Лучинского.

— В каком смысле?

— Да в прямом. Более идиотский поступок трудно себе представить!

Карпов вспыхнул.

— Ну, знаете…

8.30

Встал он непривычно рано, в половине девятого. Да еще с такой головой, будто накануне пил, не просыхая. Первое, о чем подумал Геннадий Иванович, проснувшись, была, конечно, записка. Нашли ли ее? А может, уже передали в полицию? Или соседи любят подольше поспать? Или вообще не заметили маленький предмет, лежащий в траве? Хотя, трава у них вроде бы не густая…

Промаявшись подобным образом минут десять, Карпов сел на кровати и потряс головой. Так нельзя. Дальше от него ничего не зависит, остается лишь ждать. Ждать, сколько бы времени для этого не понадобилось. Ждать, по возможности не показывая вида. Ждать, храня все в себе. Геннадий Иванович даже не подозревал, насколько это трудно. Возможно, поэтому он продержался менее часа.

Лучинский уже сидел в холле, листая «Путеводную звезду». Заметив вошедшего Карпова, он отбросил журнал на диван.

— Сколько у вас подписчиков? Сто? Двести? Впрочем, не буду давить на больную мозоль. Вы, я погляжу, тоже жаворонок. Хотя… — критик посмотрел на часы. — Почти девять. Для жаворонка поздновато. Для совы — рано. Видно, вы — птица особая. Не хотите прогуляться перед завтраком?

Хоть Павел Борисович и опрокинул в себя накануне минимум полбутылки коньяка, выглядел он весьма бодро. Про себя Карпов так бы не сказал. Похоже, прогулка действительно не повредит…

За территорией вокруг коттеджа явно присматривал профессиональный садовник. Геннадий Иванович мог бы отметить это еще накануне, но накануне ему было не до этого. Сейчас он заметил другое. Ворота на улицу приоткрыты примерно на треть. Демонстрация мнимой свободы?

— А вот и камеры. — Лучинский показал на два устройства слежения под крышей дома. — На жесткий диск пишут.

У Карпова екнуло под ложечкой. Вроде бы обе камеры были направлены на забор, но что, если они записали его фокус со шнурками?

— Давайте присядем, — предложил Лучинский. — Физические упражнения пока не для меня.

Они примостились на скамейку под кустом сирени.

— Как ваши творческие успехи? — поинтересовался критик.

— Более-менее, — отделался неопределенным ответом Геннадий Иванович, но матерого коллегу было не провести.

— До сих пор не верите в возможность опубликоваться под псевдонимом?

— Какая вам разница? — огрызнулся Карпов и сразу почувствовал себя виноватым. Все же Лучинский стоит куда выше на иерархической лестнице. Да и по возрасту старше.

Но Павел Борисович был настроен миролюбиво.

— Позвольте дать совет — не думайте об этом. Упрямые мысли имеют свойство овеществляться. И заодно отбросьте предубеждение к тому виду литературы, который нам навязали.

— Это не вид литературы. В лучшем случае, вид ремесла. Литература рождает смыслы. Литература заставляет чувствовать, сострадать…

— Литература прежде всего рассказывает истории. Придумайте интересную историю. Такую, чтобы каждому захотелось узнать, что будет дальше — и никакой редактор не выбросит рукопись, не дочитав ее конца.

— Да прямо! Какую же историю рассказывает Джойс в «Улиссе»?

— Понятия не имею. Не читал.

Карпов удивленно уставился на собеседника.

— Вы не читали «Улисса»?!

— И что с того? У вас сейчас такой вид, будто я сообщил, что жду ребенка. Ну, не читал. Кстати, это не мешает мне обсуждать творчество Джойса. Хотите поговорить об «Улиссе»?

— Забудем про «Улисса», — отмахнулся Карпов. — А как быть с вашей статьей о Васильевой? Вы же от нее камня на камне не оставили.

— Понравилось? — Лучинский удовлетворенно кивнул. — Неплохо получилось. Знали бы вы, кто ее заказал…

— Так статья была заказная? И вы открыто об этом говорите?

— Ужас, правда? Кстати, это плохой пример. Жанр тут ни при чем. Просто Васильева — хреновая рассказчица. Во всяком случае, с тех пор как начала угнетать «негров». Хотя, тысячи российских граждан имеют другое мнение. Если же рассказчик первоклассный… Например, Конан Дойл. Согласны, что «Записки о Шерлоке Холмсе» — литература?

— В какой-то мере.

— Бросьте! Это уже отдает снобизмом.

— Хорошо, согласен. Но там есть живые герои. Со своими характерами, страстями…

— Кто мешает вам их создать? Придумайте живых, настоящих героев. Придумайте увлекательную историю, которая с ними приключилась.

— Соседи! — раздалось совсем рядом.

В проем ворот заглядывал какой-то мужчина. Карпов заволновался.

«Приехали? Уже?!»

— Я с глупым вопросом. У вас случайно шуруповерта нет?

Для спецгруппы силовиков заход был слишком «киношным». А что, если этот мужчина — из дома напротив? Нашел записку и все же решил проверить, не розыгрыш ли?

Геннадий Иванович вскочил, но Лучинский крепко схватил его за руку и крикнул:

— Кристина!

Вместо помощницы Сергеева из дома вышел незнакомый молодой парень. Наверное, новая смена охраны.

— Тут к вам пришли.

Охранник направился к воротам. Карпов выдернул руку.

— Нельзя ли полегче?

— Извините. Мне показалось, вы сейчас сделаете большую глупость.

— За кого вы меня принимаете? Я способен держать себя в руках. — Геннадий Иванович не удержался и добавил: — И, между прочим, в отличие от вас, уже кое-что сделал.

— Неужели? Что именно? — поинтересовался Лучинский.

Тогда-то Карпов все ему и рассказал.

9.15

— Вы меня спросили, хочу ли я в этом участвовать?! — продолжал бушевать Лучинский. — Какого дьявола вы подставляете нас обоих под удар? Если не в состоянии написать один вшивый рассказ, который хоть кого-то заинтересует, — прямо скажите об этом Сергееву!

— Я? Не в состоянии? — захлебнулся от гнева Карпов.

— Судя по всему — да! Хотя себя, наверное, убеждаете, что просто не хотите! Так? Впрочем, мне ваши проблемы до лампочки. А вот визит по вашей милости полиции — нет. Бог знает, к чему это приведет. Остается только молиться, чтобы ваша записка так и сгнила в траве.

— Молиться? Ну и молитесь! А я…

Геннадий Иванович не успел закончить фразу. Его прервал вернувшийся от ворот охранник, о котором оба литератора в горячке спора совершенно забыли.

— Вам просили передать, что завтрак накрыт. Если желаете…

— Не желаю! — перебил его Карпов. — По крайней мере, пока вот этот господин будет в столовой.

Одарив критика гневным взглядом, Геннадий Иванович ушел в дом.

9.45

Завтракать Карпов не пошел. Даже мысль о встрече с Лучинским сейчас была для него невыносима.

Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что причина столь острой реакции — поведение критика, отчитавшего Карпова как мальчишку. Но сам Геннадий Иванович (особенно после того, как немного остыл) понимал — причина в другом.

«Не можешь написать один вшивый рассказ, который хоть кого-то заинтересует».

Именно эти слова его так задели. Казалось бы, почему? Разве может оскорбить упрек в неумении делать то, чего никогда не делал и не собирался делать?

Карпов действительно никогда не писал рассказов. Ни остросюжетных, ни обычных. Никаких. Но Карпов писал роман. Большой роман под названием «Герой павшего времени». Точнее, собирался писать. Пока дело ограничивалось набросками. Настоящую работу Геннадий Иванович откладывал «на потом». Роману следовало явиться миру тогда, когда его автор по-настоящему «созреет». Обрастет связями, выгодными знакомствами, приобретет имя, достаточное для того, чтобы в издательстве его встретили словами: «Давно ждали от вас серьезную вещь», а не предложили оставить рукопись у секретаря. Этот роман — что тут скрывать! — Карпов считал главным делом своей жизни. «Герой» должен был стать литературной летописью девяностых. Полной, всеобъемлющей, окончательной, закрывающей тему раз и навсегда. Летописью, которую, как ни странно, никто до сих пор не создал. Геннадий Иванович не боялся, что его опередят. Невероятная фабула романа, основанная на реальной истории, давала ему серьезный козырь в конкурентной борьбе. Так что он мог подождать. Но… не только это было причиной ожидания. Подспудно Карпов боялся. Боялся, что не сможет. Просто не потянет. Ему не хватит способностей. Не хватит литературного мастерства. Только работа могла бы развеять эти опасения. Но работа могла и отнять надежду. Надежду на то, что опасения беспочвенны. Пока Геннадий Иванович предпочитал надежду.

И вот, глупая история с рукописью безвестного графомана внезапно поставила его перед фактом — отвечать на вопрос, может ли он писать, надо прямо сейчас. Немедленно. Причем отвечать на условиях, похожих на издевательство. Геннадий Иванович собирался воздвигнуть храм. Ему предложили построить общественный нужник. Уже это серьезно пошатнуло внутренний мир Карпова. А теперь Лучинский открыто усомнился в том, что и нужник ему по силам. Вот Карпов и взорвался…

Он вдруг почувствовал, что голоден. Где-то в тумбочке должна была лежать вчерашняя колбаса, прихваченная из столовой для маскировки. Но можно ли ее есть?

«Какого черта?! — внезапно разозлился Геннадий Иванович. — Почему я должен голодать из-за одного придурка?»

И он решительно направился в столовую.

9.55

Вопреки ожиданиям Карпова, Лучинский все еще находился там. Геннадий Иванович остановился в дверях, но критик сделал приглашающий жест.

— Заходите. Я специально дожидаюсь вас здесь. Глупо, имея кругом врагов, наживать еще одного среди союзников. Особенно, когда союзник один. Приношу вам свои извинения за излишнюю резкость.

— Излишнюю? — Геннадий Иванович прошел к столу, на котором осталось вполне достаточно еды, чтобы утолить голод.

— Хотите полного раскаяния? Но это была бы ложь — не самый удачный способ примирения. Продолжаю считать, что вы сглупили со своей затеей. И, кстати, большое свинство с вашей стороны — не предупредить меня о ней заранее. Не находите?

— Я полагал, чем непосредственней будет ваша реакция в случае… драматического развития событий, тем безопасней для вас.

— Вот как? Нет, сама по себе идея неплоха, но только в качестве последнего средства. Когда испробованы все остальные пути. Только тогда риск действительно оправдан.

— Слушайте, Лучинский, — Геннадий Иванович отложил только что приготовленный бутерброд, — никак не могу понять: на чем основана ваша уверенность в том, что вы сможете победить, играя по их правилам?

— Для начала на том, что у меня нет уверенности в обратном. И, уж простите, на трезвой оценке своих возможностей. Кстати, вам, хотите вы этого или нет, теперь точно придется писать.

— Теперь? — не понял Геннадий Иванович.

— Именно. Вы ведь надеетесь уверить хозяев, что не причастны к событиям, которые… могут произойти.

— И что?

— А то, что если к моменту их наступления вы не напишете ни строчки, поверить в это будет трудно. Я бы, например, не поверил. С чего это вы ничего не писали, зная о последствиях? Чего ждали?

Карпов так и не донес до рта бутерброд.

«А ведь он прав».

— Так что, пока не поздно, выбирайте страну. Я же вернусь к своим вампирам. Пока незваные гости не нагрянули. — Критик поднялся из-за стола. — Так как, мир?

— Ладно, — буркнул Геннадий Иванович.

— Вот и договорились. Творческих успехов.

Павел Борисович покинул столовую. Руки друг другу они пожимать не стали.

16.00

День начинал клониться к вечеру, а на экране компьютера чернели всего две неполных строки. И обе они внушали автору искреннее отвращение.

«Когда на Гизу опустилась ночь, Имхотеп открыл глаза и восстал из саркофага», — в который раз перечел Карпов.

Он не был уверен, что из саркофага действительно восстают. Хотя, саркофаг — разновидность гроба, а «восстать из гроба» — вполне допустимый оборот.

— Господи, о чем я думаю! — простонал Геннадий Иванович и потянулся к клавиатуре.

Через секунду экран вновь обрел тот вид, который имел три часа назад, когда Карпов приступил к написанию рассказа. Раздумывал он не очень долго. Прежде всего, приходилось признать, что Лучинский прав. Бездействие жертвы, оказавшейся в отчаянном положении, действительно выглядит подозрительно. Потом, в ожидании развязки чем-то нужно было себя занять. И, наконец, в-третьих, вызов, брошенный утром критиком, требовал поднять перчатку или безропотно признать себя проигравшим. А этого Карпов не мог допустить. Поэтому где-то в половине первого он включил компьютер.

За выбором страны дело не стало. Писать, хотя бы на первых порах, лучше о том, что хорошо знаешь, и о тех местах, где побывал сам. А здесь Геннадий Иванович мало чем мог похвастаться. Страстью к путешествиям он не отличался и посетил всего две страны — Турцию и Египет. Египет выглядел более привлекательным вариантом. Тем более, в Турции Карпов все время валялся на пляже, а в Египте, напротив, приобщался к культурным ценностям. Поэтому с местом действия Геннадий Иванович определился быстро. А дальше начался ад, в самом нижнем кругу которого Карпов и ощутил себя в конце третьего часа сидения за компьютером.

Он решил сделать перерыв, а потом начать все сначала…

20.15

Перерыв затянулся надолго. Чем больше проходило времени, тем чаще, мешая сосредоточиться, возвращались мысли о записке. Если ее не нашли утром, то… Неизвестно, находится ли хоть кто-нибудь в том доме днем. А вечером, в темноте, шансов мало.

Еще Карпова волновали черновики — ворох мятых листов с пробными вариантами записки. Пакет с ними он убрал в ящик письменного стола. Выкидывать в мусор было страшновато.

Геннадий Иванович решил поступить нестандартно — разжечь камин в гостиной. В конце мая подобный поступок выглядел странно, но если учесть, что меньше месяца назад ночью иногда выпадал снег… Можно также выдать себя за плебея, который никогда не видел, как горит настоящий камин.

Колотые поленья до сих пор лежали стопкой в металлическом решетчатом ящике. Карпов сложил из них горку, сходил в столовую за спичками. Мятые листы с черновиками он засунул внутрь. Это ведь так естественно — использовать для розжига ненужные бумаги. На всякий случай он прикрыл «закладку» новой порцией чурбаков.

Бумага занялась быстро. Вскоре от беспокоивших Карпова улик остались только черные комки. В этот момент в гостиную и вошла Кристина.

— Вам холодно? — спросила она.

— Да нет. Просто у меня никогда не было камина, — спалил «домашнюю заготовку» Карпов. — И, думаю, вряд ли будет когда-нибудь. Почему не воспользоваться моментом?

Он давно убедился: лучший способ соврать — умолчать о главном и сказать чистую правду об остальном.

Кристина подошла ближе.

— Значит, рукописи все-таки горят?

Геннадий Иванович оценил ее проницательность, но теперь бояться было уже нечего.

— Рукописи — нет, черновики — запросто. Особенно те, которые ничего не стоят.

— У вас творческий кризис?

Карпов взглянул на Кристину. Вроде бы в ее голосе не было ехидства, но эту тему он обсуждать с ней точно не собирался.

— Вы когда-нибудь были в Египте? — спросил он, чтобы увести разговор в сторону.

— Конечно была. А вы?

«Конечно» Карпова покоробило. Ну разумеется. Для этих людей Египет — что-то вроде Жуковки. Как можно там не побывать?

— Представьте себе, тоже.

Помощница Сергеева не отреагировала на это «представьте себе».

— И как? Вам понравилось?

— Не особенно.

— Почему?

— Потому что Египта больше нет.

— То есть?

— Современный Египет — это… как если бы Алоизий Могарыч, выселив из подвала Мастера, так и остался там жить. А потом его предприимчивые внуки устроили бы в подвале музей Мастера, называя себя его потомками, потому что столь успешный бренд отлично продается. Впрочем, вы вряд ли знаете, кто такой Алоизий Могарыч[5].

— Всего хорошего, — Кристина направилась к выходу. — Пора идти, пока тьма окончательно не накрыла великий город.

Карпов обернулся ей вслед. Он почувствовал себя полным идиотом. Ну разумеется. Женщина, которая произнесла «Значит, рукописи все-таки горят?», не могла не знать, кто такой Алоизий Могарыч[6].

— Кристина… — Геннадий Иванович догнал ее у дверей. — Простите, не знаю вашего отчества. Извините меня. Я весь на нервах. Вам ли не знать — почему?

— Извиняю. Следите за вентиляцией, а то весь дом будет в дыму. Кстати, настоящий Египет есть. Но он открывается не каждому.

Вентиляцию Карпов так и не нашел. По-видимому, она работала автоматически. Зато он нашел кое-что другое — сюжет.

«Настоящий Египет есть».

Геннадий Иванович вспомнил, как отправился в пирамиду Менкаура, самую маленькую из Великих пирамид. И как не смог дойти даже до середины прохода. Какая-то невидимая сила буквально вытолкнула его наружу.

«Он открывается не каждому».

Так и есть. А если кому-то очень хочется его открыть?

Постепенно Карпов забыл про свои черновики, от которых остались лишь ошметки пепла, и вентиляцию. Он впервые забыл даже о том, о чем до сих пор не забывал ни на минуту — о висевшей над ним угрозе смерти. Мыслями Карпов улетел далеко — к сухим ветрам, бросавшим песок на древние камни…

Он вернулся в кабинет, оставив пламя умирать в камине.

Что там говорил Лучинский? Нужен герой. Кто он? Египтянин из нынешних? Ни за что. Он англичанин. Англичанин, чья бабушка была египтянкой. Причем царских кровей. Кто он по профессии? Археолог? Нет. Моряк. Моряк, чей корабль пришел в страну предков. Страну, в которой раньше он не был никогда…

Карпов вывел компьютер из спящего режима и быстро набрал первую фразу:

«Через сутки наша “Катарина” должна была сняться с якоря…»

Глава седьмая

3 июня

14.45

На журнальном столике лежали две рукописи. Опус Лучинского выглядел куда более внушительно. Это немного нервировало Геннадия Ивановича, хотя Сергеев и предупреждал, что размер не имеет значения.

За прошедшие дни никто из посторонних в коттедже так и не появился. По-видимому, переброшенная через забор «посылка» осталась лежать в траве ненайденной. Либо соседи оказались людьми, предпочитающими не искать проблем на свою голову. В кармане пиджака Карпова все еще оставался запасной экземпляр, но повторять опасный эксперимент расхотелось. К тому же Геннадий Иванович не на шутку увлекся египетской историей. В первые два-три дня ему еще трудно было сконцентрироваться на сочинительстве — каждый посторонний звук заставлял насторожиться — попробуй сосредоточиться в таких условиях. Но творческий раж все же взял свое по мере того, как угасала надежда на иной вариант развития событий.

Против ожиданий, писать беллетристику — даже в столь нестандартных условиях — оказалось очень интересно! Черновой вариант рассказа родился довольно быстро, дней за пять. Потом Карпову показалось, что сюжету не хватает жанровых атрибутов. Он спешно нашел в библиотеке книгу по Древнему Египту и «украсил» текст нужными деталями. Теперь Геннадий Иванович жалел об этом, поскольку нарушил правило, подсказанное Лучинским.

«Не думай о жанре. Думай о герое. Сочини историю».

Пока Карпов следовал правилу, история вела его за собой. Стоило ли соваться туда с исправлениями? Имей он немного времени, Геннадий Иванович вернул бы все назад. Но вчера они сообщили Кристине, что рассказы готовы. И теперь Сергеев сидел перед ними.

— Куда я должен отправить рукописи? — спросил он.

Лучинский протянул листок.

— Хорошо. — Сергеев спрятал в кейс лист с адресами и потянулся за рукописями, но в последний момент передумал. — Кстати, любопытно… — Он откинулся на спинку мягкого кожаного кресла и с интересом посмотрел на литераторов. — Вы обменялись между собой мнениями по поводу написанного?

— Нет, — ответил Лучинский. — Геннадий Иванович — любитель причесывать слова до последнего. Так что у нас не было такой возможности.

— Правда? Тогда у меня предложение. Давайте прочтем рассказы вслух.

— Вслух? Зачем? — не понял Карпов.

— Мне интересно услышать ваше взаимное мнение.

— Это очередное обязательное условие?

— Нет. Всего лишь просьба.

— Тогда я предпочту оставить свое мнение при себе.

— Но почему? Разве вы не обсуждаете между собой литературные новинки? Или в сообществе профессионалов трудно рассчитывать на искренний ответ?

— Сейчас и узнаем. — Лучинский взял со стола свою рукопись и, надев очки, начал:

— «Время волков». Бран, Румыния, замок графа Дракулы, наши дни…[7]

15.55

— «Георге, словно не заметив этого, продолжал идти дальше…» — закончил чтение Лучинский.

Аккуратно сложив листы, он спросил Сергеева:

— Что скажете?

— Мое мнение вряд ли представляет интерес. А что скажете вы, Геннадий Иванович? — Сергеев повернулся к Карпову. — Вы бы рекомендовали этот рассказ к печати?

Тому сразу стало неловко.

— Это некорректный вопрос.

— Почему? Разве вы не отвечаете на такие вопросы постоянно? Или вы привыкли делать это заочно, а не тогда, когда автор сидит рядом?

Карпов почувствовал себя задетым.

— Какая разница, где находится автор? Просто я, как вам известно, не считаю себя специалистом в этом жанре.

— В таком случае, выскажите мнение неспециалиста.

— Давайте, режьте правду-матку, — подбодрил Лучинский.

Геннадий Иванович понял, что от него не отстанут.

— Что ж… Текст написан вполне профессионально, — Карпов начал со слов, которые при всем желании нельзя было поставить под сомнение. — Я только не понял, каким вы видите финал. Это мистическая история, или события имеют реальное объяснение?

— А черт его знает, — беспечно бросил Павел Борисович. — Пусть читатель сам решает.

Карпов не придумал, что бы еще спросить, не задевая самолюбия автора.

Олег Михайлович пристально посмотрел на него.

— Признаться, я разочарован. Мне кажется, вы решили пощадить коллегу из чувства корпоративной солидарности. Я прав?

Карпов не успел ответить.

— Корпоративная солидарность? — усмехнулся Лучинский. — Вы плохо знакомы с нашей корпорацией. Отхлестать коллегу по щекам — самое милое дело. Только дай повод.

— Но в своем кругу! — не удержался от реплики Карпов, не сообразив, что этим выдает свои истинные мысли.

— А! Вот мы и услышали подлинную рецензию. — Сергеев в очередной раз проявил проницательность. — Что ж, теперь давайте послушаем вашу историю.

Геннадий Иванович прокашлялся. Ему категорически не хотелось ничего читать, но теперь, после того как он выслушал рассказ Лучинского, отказать было нельзя. Во рту немедленно пересохло.

— Можно мне попросить воды?

— Да, разумеется. Кристина…

Помощница возникла на пороге, словно только и ждала, когда ее позовут. Сделав глоток, Карпов взял в руки первую страницу и выдавил из себя эпиграф. Слова шли плохо, как паста из засохшего тюбика. И были столь же отвратительны на вкус.

— «О фараон, ты Великая звезда, которая пересекает небо с Орионом, которая правит Миром небытия с Осирисом; ты поднимаешься с востока небес, обновляясь в надлежащий срок, и становишься молодым в должное время…»[8]

16.35

Произнеся последнюю фразу, Карпов положил рукопись на стол, стараясь не встречаться ни с кем взглядами.

— Павел Борисович, ваше мнение? — поинтересовался Сергеев.

— Вяло. Не хватает драйва.

Геннадий Иванович дернулся, как ошпаренный.

— Что?

— Он у вас просто идет по коридору и обливается потом от страха. Где события? Откуда прикажете читателю черпать эмоции?

— Ожидание событий может вызвать куда больше эмоций, чем сами события. Вспомните «Сталкер» Тарковского.

— Зачем? Я не занимаюсь подражательством.

Карпов вспыхнул.

— Вы считаете, я им занимаюсь?

— Вы сказали про Тарковского, не я. И зачем вам понадобился американец? Он никак не развивает общую идею. Просто начали одну историю, потом бросили ее за ненадобностью и принялись за другую. Я бы это не напечатал.

Карпов совершенно потерял дар речи. Он и подумать не мог, что его так непринужденно растопчут прямо на глазах — и у кого?!

Сергеев протянул руку за рукописью.

— Так или иначе, рассказы написаны, а определять их судьбу будут другие. — Олег Михайлович убрал рукописи в кейс и покосился на Карпова: — По-моему, вы приняли слова коллеги слишком близко к сердцу. Это лишь мнение одного человека.

— И этот человек мог бы держать свое мнение при себе! — взорвался Геннадий Иванович.

Лучинский и бровью не повел.

— Вы и впрямь слишком разволновались. Хотите другой отзыв? Запросто. «Рассказ написан хорошим литературным языком. Пристальное внимание автора к личности героя позволяет глубоко проникнуть…»

— Прекратите паясничать! — заорал Карпов.

Критик развел руками.

— На вас не угодишь.

Сергеев встал.

— Рассказы будут отправлены сегодня же.

Он повернулся к Лучинскому.

— По-прежнему считаете, что вам достаточно одной работы?

— Посмотрим, — ответил тот. — Я, кажется, вошел во вкус. Тем более, сидеть здесь без дела — со скуки помереть можно. Или спиться.

— Что вы тут устроили?! — накинулся на Лучинского Карпов, как только дверь за Сергеевым закрылась. — Покрасоваться захотелось? Как я теперь, по-вашему, выгляжу в его глазах?!

— Да не все ли вам равно? Решать нашу судьбу будет не он.

— Какая разница? Элементарная порядочность подразумевает…

— О-о, как вы заговорили, батенька… Порядочность! То есть, правду вы знать не хотите? Вам важнее иллюзии?

— Хочу! Но вы могли сказать все один на один, без посторонних! Если не ошибаюсь, у нас с вами было нечто вроде мирного договора.

— Совершенно верно. Но если я не ошибаюсь, то предупреждал, что он не может быть основан на лжи.

Карпов демонстративно отвернулся в сторону.

— Значит, снова развод? — спросил Павел Борисович. — Ну, как знаете. Пить вы не мастер, так что переживу.

Он ушел, прихватив из бара очередную бутылку. Запасы хозяева пополняли неукоснительно.

19.30

Карпов ощущал себя рыбой, выброшенной из воды на берег. Даже хуже. Рыбу, оказавшуюся на берегу, можно вернуть в море, и она снова оживет. А как ожить ему? Неужели он действительно не в состоянии сочинить и написать даже короткий рассказ? О каком романе тогда может идти речь?

«Нет драйва… Где события?.. Вы начали одну историю, а потом бросили ее и принялись за другую…»

Возможно, со стороны критика это была только поза, желание покрасоваться перед сильными мира сего? Или все-таки правда? Геннадий Иванович почувствовал, что ему становится душно. Он открыл окно в кабинете, но это не помогло. Душили стены. Или ему так казалось? Карпов накинул пиджак — вечерами еще было холодновато — и отправился на прогулку.

Возле дома он заметил Кристину. Одетая в затертые джинсы и клетчатую мужскую рубашку с закатанными рукавами, та копала яму посреди газона. Внушительная горка свежей земли высилась рядом. Поодаль на траве в окружении открытых мешков лежал саженец какого-то дерева. В Геннадии Ивановиче немедленно проснулся джентльмен.

— Вам помочь? — спросил он.

Кристина обернулась.

— Помочь? — Она воткнула лопату в землю. — Женщине, которая вряд ли знает, кто такой Алоизий Могарыч?

Карпов подошел ближе.

— И сколько вы намерены меня этим попрекать?

— Не берите в голову. В любом случае, одежда у вас не для земляных работ.

— Что с того? Если испорчу — ваш хозяин купит мне новую. Ведь мы здесь на полном пансионе.

Кристина подняла с земли дерево.

— Термин выбран неудачно. Олег Михайлович мне не хозяин.

— Тогда и вы не берите в голову. Давайте хоть дерево подержу.

Карпов положил пиджак на ближайшую скамейку и взялся за саженец, но тут же отдернул руку. Дерево оказалось колючим. Кристина сняла перчатку с левой руки.

— Держите.

Перчатка, разумеется, была Геннадию Ивановичу мала, но для этих целей годилась. Он осторожно обхватил дерево за ствол.

Кристина засыпала дно ямы гравием.

— Я думал, в таких домах для этих целей держат садовника, — заметил Карпов.

— И вы не ошиблись. Но у некоторых людей бывают увлечения. Ставьте.

— По-моему, сначала нужно полить.

Кристина посмотрела на литератора.

— Мы что, родственные души?

— Нет. Моя мама… увлекалась садоводством. Я часто ей помогал.

— Что ж, послушаем вашу маму.

Кристина отошла и вскоре вернулась с лейкой. Карпов осторожно поставил дерево в яму. Расправив корни, Кристина забросала их землей, а потом, присев на корточки, принялась разравнивать грунт. Геннадий Иванович, убедившись, что саженец стоит крепко, опустился рядом. Каждый из них мог работать только одной рукой, одетой в перчатку. Поскольку руки были разными, плечи невольно соприкасались. Это повергло Карпова в смущение. Давненько ему не приходилось находиться так близко от красивой молодой женщины. Геннадий Иванович осторожно скосил глаза — и еще больше смутился, поскольку расстегнутая на две пуговицы рубашка открывала рискованные перспективы. Он поспешно отвел взгляд.

— Как вы объяснили маме свое отсутствие? — Кристина попыталась сбросить со лба непокорную прядь, но влажная кожа не отпускала волосы. — Или вы не настолько близки, чтобы в этом нуждаться?

— Моя мама погибла. Уже давно.

— Простите. Не знала.

— Я думал, вы знаете о нас все.

— Ко мне это не относится. — Кристина выпрямилась и сняла с руки перчатку. — Готово. Теперь надо снова полить.

Карпов послушно поднял лейку.

— А теперь идемте ужинать, — Кристина собрала инструменты. — Я ужасно голодна. Только сначала — в душ.

Вообще-то Геннадий Иванович собирался пропустить ужин, чтобы не встречаться с Лучинским. Но теперь он не решился возразить. Да, в общем-то, ему и не хотелось.

20.15

Женщина, только что вышедшая из душа, выглядит как Венера, родившаяся из пены морской.

«И почему мне казалось, что она похожа на киборга?» — подумал Карпов, когда Кристина появилась в столовой, одетая вполне по-домашнему. Длинные волосы, наскоро собранные в хвост резинкой, лишили ее последнего сходства с героиней культового блокбастера.

К радости Геннадия Ивановича Лучинский уже поел. Прислуга, по-видимому, решила, что второй постоялец сегодня не придет и убрала со стола. Но для закоренелого холостяка не составило труда восстановить сервировку, изучив содержимое окружающих шкафов и бездонного холодильника. Нарезать колбасу и сыр, помыть овощи, вскипятить чайник — все это Карпов проделал на автомате.

Кристина придирчиво оглядела стол.

— Что ж, предварительную подготовку оцениваю на четыре с плюсом. Осталось добавить совсем немного.

В числе немногого на белоснежной скатерти появились грибы, красная рыба, икра и поджаренные ломтики хлеба, словно по команде выскочившие из тостера, когда Кристина ставила на стол последнюю тарелку.

— Я предпочитаю пить чай сразу. Вам налить?

Карпов согласился, хотя чай не очень жаловал, предпочитая кофе. Приглашений к трапезе никто не делал. Они просто сели за стол и начали есть.

— О чем будете писать дальше? — спросила Кристина. — Уже решили?

— Нет. После сегодняшнего… творческого вечера писать не так-то просто.

— Хотите знать мое мнение?

— Ваше? — удивился Геннадий Иванович. — А вы разве…

— Да, я слышала, как вы читали. Мне понравился ваш герой.

— Герой. — Карпов уловил разницу. — Не рассказ.

— Не придирайтесь. Рассказ как рассказ. А вот герой… с ним бы я с удовольствием встретилась еще раз. У нас, девочек, свои критерии.

— Спасибо. — Геннадий Иванович посмотрел на собеседницу с подозрением. — Если это, конечно, правда, а не фальшивый комплимент из сострадания.

Кристина доела бутерброд и облизала губы.

— Геннадий Иванович, у меня нет причин вам сострадать.

Карпов почувствовал, как его только что поставили на место.

— Да, действительно. Я забыл, кто есть кто в этой истории. — Он отодвинул от себя чашку и встал.

— Сядьте, — невозмутимо сказала Кристина. — Где-то должен быть яблочный пирог.

Пока она ходила за десертом, Геннадий Иванович вполне мог уйти к себе, но остался.

— Ваша мама… Что с ней случилось? — спросила Кристина, когда пирог был разрезан и разложен по тарелкам. — Хотя, это, конечно, не мое дело…

— Они ехали на дачу. Вместе с отцом и другими. Маленький автобус от института. Их сбил КамАЗ, выехавший на встречку. Погибли только двое. Мои родители. Они сидели в первом ряду. Погибли не сразу. Мама — на третий день, отец — на седьмой.

— Боже…

Карпов допил из сухой чашки несуществующий чай.

— Дачу я продал. Слишком много воспоминаний. Квартиру тоже хотел поменять. Но решил, что это уже будет предательство. До сих пор там живу.

Повисла пауза. Геннадий Иванович и так сказал больше, чем хотел.

«Сейчас она, конечно, будет говорить, как ей жаль», — подумал он.

Но Кристина сказала совсем другое.

— Знаете, у меня есть для вас профессиональный совет.

— Профессиональный?

— Да. По образованию я филолог. Это вас удивляет?

— Нет. Сейчас мало кто работает по профессии.

— Так вот, совет. Вам нужно писать о людях.

— То есть?

— Пишите о тех, кто вам небезразличен. Это может быть близкий или совсем далекий человек, но тот, без кого вам трудно представить свою жизнь.

Карпов растерялся.

— А… почему?

— Мужской вопрос. Даю вам на него женский ответ: потому что мне так кажется.

Глава восьмая

4 июня

10.32

Накануне вечером Карпов не садился за компьютер, хотя точно решил писать дальше. Пренебрежительная рецензия Лучинского на первый рассказ в конечном итоге только раззадорила его. Когда схлынула обида, а потом унялся очередной приступ самоуничижения и неуверенности в себе, на первый план вышло задетое самолюбие. Он все же напишет рассказ, который понравится кроме него еще хотя бы одному человеку. Впрочем, одному человеку понравилась и «Пирамида».

«Не преувеличивай. Понравился не рассказ — герой», — напомнил себе Карпов.

Вчерашние слова Кристины обнадежили и озадачили его одновременно. Что значит: «Пишите о людях, которые вам небезразличны»? Созданные им персонажи по определению не безразличны автору. Писать о близких? Это уже мемуары. К тому же одних близких у Геннадия Ивановича не стало уже давно, а другие как-то не завелись.

И потом, никуда не деться от условий игры. Кого из тех, без кого он не может представить свою жизнь, отправить в Турцию? Обожаемого им Булгакова? Бред какой-то…

Утро, вопреки пословице, не стало мудренее вечера. Включенный компьютер ничего не изменил. Не было героя, не было истории, не было ничего.

За дверью послышался грохот, а сразу за ним — крик Лучинского. Карпов выскочил из-за стола.

Павел Борисович сидел на полу под лестницей, держась за левую руку. Лицо его перекосила страдальческая гримаса.

— Что случилось?!

— Что случилось? А вы не видите? Я упал с лестницы и, кажется, сломал руку.

— Господи…

В гостиную вбежала Кристина. Оценив обстановку, она склонилась над пострадавшим.

— Дайте, я посмотрю.

— Вы что, еще и врач? Оставьте меня в покое!

Критик попытался отвернуться и тут же вскрикнул от боли.

— Как вас угораздило-то? — Геннадий Иванович с участием посмотрел на побледневшего Лучинского.

— Понятия не имею. Сто раз ходил по этой лестнице взад-вперед, а тут оступился. Нога подвернулась.

— Пить меньше надо, — заметила Кристина. — И ничего не подвернется.

— А это не ваше дело! — огрызнулся критик. — Помогите мне встать, — попросил он Карпова. — Слава богу, левая. И слава богу, я не левша.

— Но как же… — подхватывая Лучинского под здоровое плечо, Геннадий Иванович сообразил, какие последствия может иметь это падение. — Если придется ехать в больницу…

— Не придется, — перебила Кристина. — Врач приедет сюда.

11.02

«Скорая» прибыла на удивление быстро. Видимо, подстанция находилась неподалеку.

— Сильный вывих, — успокоил врач, осмотрев поврежденную конечность. — Когда падали — инстинктивно выставили руку вперед. Вот кисть и подвернулась.

— Вы уверены, что это не перелом? — спросил Карпов.

— Однозначный ответ может дать только снимок, но я пока не вижу в нем необходимости. Сделаем обездвиживающую повязку. Несколько дней покоя — и все должно пройти.

Когда процедура завершилась, Лучинский попробовал подняться с дивана. Внезапно в углу гостиной на полную громкость включился телевизор. Все повернулись к нему.

— Извините, я, кажется, сел на пульт. — Павел Борисович достал из-под себя «лентяйку» и выключил телевизор. — Спасибо, доктор. Можно узнать вашу фамилию? Хотелось бы встретиться с вами в иных обстоятельствах. Я умею быть благодарным по отношению к тем, кто мне помогает.

«Даже здесь не удержался, чтобы не подчеркнуть свою значимость», — с досадой подумал Карпов.

— Мальцев Роман Иванович, — ответил врач. — Насчет благодарности не беспокойтесь. Это мой долг.

— И мой тоже, — заметил Лучинский. — А в должниках я хожу недолго.

В сопровождении Кристины медик покинул дом.

Павел Борисович заметно повеселел. Он подмигнул Карпову:

— Нет худа без добра. Кажется, в результате этого инцидента между нами вновь восстановился мир. Прекратим играть в молчанку?

Геннадий Иванович не стал возражать. Критик, конечно, невыносим, но сейчас они — товарищи по несчастью.

— Вы уже что-нибудь написали? — спросил он.

— Пока нет. Всегда долго раскачиваюсь. Даже если меня ничто не отвлекает, могу часами ходить вокруг компьютера. А если еще учесть, какая прекрасная коллекция напитков в этом доме. — Лучинский посмотрел на Карпова: — Вы тоже считаете, что я много пью?

— Это не мое дело, — уклонился от ответа Геннадий Иванович.

— Да уж, откровенность — не в числе ваших приоритетов, — усмехнулся Лучинский. — Но на этом пункте мы с вами уже дважды сцепились, так что сменим тему. Не хотите проветриться?

— А вам разве…

— Почему нет? Я ведь повредил руку, а не ногу. Идемте, а то меня опять потянет навестить бар.

Лучинский поднялся с дивана, на сей раз даже не поморщившись. Видно, доктор и впрямь оказался хорошим специалистом.

11.40

— Вы действительно считаете, что «Пирамида» никуда не годится? — не удержался от вопроса Карпов, когда они вышли на тропинку, причудливым зигзагом огибавшую дом.

— Голубчик, да какая вам разница? Ведь Сергеев прав. Это лишь мнение одного человека.

— Это мнение человека, который разбирается в литературе.

— И что с того? Вы определитесь для себя, что вам сейчас важнее: сказать новое слово в литературе или чтобы вас не убили. Напечатают — и слава богу. С литературой потом сочтетесь.

— Хотите сказать, напечатать могут заведомую дрянь?

Лучинский уставился на него с изумлением.

— Вы сейчас с этим вопросом серьезно? Будто сами не знаете: процентов восемьдесят из напечатанного — дрянь несусветная.

— Так уж и восемьдесят.

— Ага! Заметьте, дискуссия только о проценте. Да что там далеко ходить. У вас в «Звезде» мало дряни?

— Материалы, которые проходят через мои руки…

— Ваши коллеги — циники и взяточники?

— С чего вы взяли?

— Раз они пропускают то, что вы, как я понял, не пропустили бы никогда, приходится думать…

— Возможно, у них просто другая точка зрения.

— Вот! То, что вы услышали от меня — моя личная точка зрения. А у редактора — куда вы там послали свою «Пирамиду»? — может быть совершенно другая.

— И все же вы считаете, что рассказ никуда не годится, — упрямо повторил Карпов.

— Опять двадцать пять! Да что ж у вас на мне свет клином сошелся?!

— Потому что вы — профессионал. Мнение профессионала важно.

— Чем? Вы разве пишете для профессионалов? Если ваше сочинение придется по душе человеку без диплома филфака, это не доставит вам удовольствия? Любому писателю нужно в первую очередь знать, что его читают. И уже во вторую — кто.

— Но разве можно не обращать внимания на мнение тех, кто состоялся в профессии?

— Как же вы узнаете их мнение, позвольте спросить?

Карпов посмотрел на Лучинского с недоумением.

— Множество писателей, как вам известно, терпеть не может своих коллег, — продолжил тот. — Поэтому получить объективный отзыв — большая редкость. Конечно, кто-то способен высказаться и объективно. Но это ж надо догадаться, кто до такого снизошел, а кто просто с удовольствием харкнул вам в душу. А кто-то наоборот: в глаза похвалил, а сам думает: «Редкостное дерьмо!» Что же касается критиков, у нас иная стезя. Мы — как фармацевты среди врачей. Образование почти то же самое, но людей лечить нельзя. Между прочим, как маститый критик, сейчас я сам себя опровергну. Для кого пишет писатель, по-вашему?

— Я полагал — для людей. Но вы, кажется, намерены доказать иное.

— Запросто! Писатель пишет для себя. В лучшем случае, для узкого круга своих близких. Как можно писать для тех, кого ты в глаза не видел и понятия не имеешь: чем они живут, о чем думают? Нет, конечно, если среди миллионов этих неизвестных вдруг найдется достаточно любителей твоих произведений — жизнь удалась. Настоящий писатель — тот, кто пишет для себя так, что это интересно другим. А если пытаться подладиться под мнение специалиста… Давайте присядем.

Лучинский опустился на скамейку возле цветочной клумбы, мимо которой они проходили. Карпов пристроился рядом.

— Тем не менее сейчас нашу судьбу решают именно дипломированные специалисты, — заметил он. — И с этим мы ничего не можем поделать.

— Если так думать, то конечно.

— А если думать иначе — нет? Вы верите в материализацию мыслей?

— Я верю в себя. И в счастливый случай. Хотя, случаю иногда не грех и помочь. Даю бесплатный совет. Зашифруйте свою фамилию в первых буквах абзацев. Лично я так и поступил. Конечно, шансов на то, что редактор или рецензент это заметят, немного, но вдруг попадется кто-нибудь пытливый. Сколько страниц вы уже написали? — переменил тему критик.

— Ноль, — мрачно ответил Карпов.

— Жанр по-прежнему довлеет над вами? Сколько раз нужно повторять: не думайте о нем! Пишите, как хотите. Но обязательно заверните все в яркую обертку. Скормите ваши мысли так, чтобы читатель проглотил их в один присест. Помните, как в «Операции “Ы”» Шурик потчевал собаку таблетками, пихая их в колбасу?

— Конечно. И еще я помню, что собака съела колбасу, а таблетки остались.

— Будьте изобретательней.

— Это легко сказать. Как совместить несовместимое?

— Да запросто! Что вы читали в последнее время из серьезного?

— В последнее время? — Карпов задумался. — Статью профессора Кушнера.

— О чем она?

— О Моцарте и Сальери. Кушнер очень убедительно доказывает, что Сальери не мог отравить Моцарта[9]. И я с ним полностью согласен, поскольку всегда считал…

— Замечательно! То, что надо. Знаменитости, отравление… Голубчик, да вы просто сидите на сокровище! У вас есть тема, есть материал. Осталось придумать обложку. Хотите, сделаю это за вас? Минуту… — Критик наморщил лоб, немного пожевал губами… — Допустим, некий падкий на мистику нерадивый студент, который никак не может сдать экзамен по творчеству Моцарта, вызывает дух композитора из его могилы, чтобы узнать то, чего о нем не знает никто. Как?

Карпов посмотрел на Лучинского с подозрением.

— Вы издеваетесь?

— Ничего подобного! Знаете что? Я тоже напишу какую-нибудь историю про кладбище! — В порыве чувств Павел Борисович хлопнул больной рукой о колено и даже не заметил этого. — Посмотрим, у кого получится лучше. Конкуренция всегда рождает азарт. — Критик завелся не на шутку. — Нужен лишь арбитр, который присудит победу. Сергеев не подойдет, у него свои игры, в нашу он играть не станет. А что, если…

Лучинский заметил Кристину, которая возилась в саду со вчерашним деревом.

— Вот! Идеальный выбор! Согласны? Возможно, в этом случае у вас будет даже некий гандикап, потому что меня эта дама терпеть не может. Ну же, Карпов! Соглашайтесь!

Геннадий Иванович несколько самонадеянно подумал, что после вчерашней вечерней беседы у него действительно есть некий гандикап. И согласился.

«Не по-джентльменски? Так с волками жить — по-волчьи выть!» — ответил он своей совести. Совесть поворчала и отстала.

17.30

Работа кипела вовсю. Стол Карпова покрывали книги, снятые с полок.

У быстрого согласия Геннадия Ивановича на предложение Лучинского имелась еще одна причина. Оно удивительным образом совпало с тем советом, который накануне дала Кристина. Антонио Сальери, конечно, не был человеком, без которого Геннадий Иванович не мог представить жизнь. Но он занимал в ней довольно существенное место. Покоренный творением Пушкина о гении и злодействе, Карпов в свое время заинтересовался историческими нюансами трагедии, и быстро обнаружил, что великий поэт ради красного словца, то бишь увлекательного сюжета, совершенно незаслуженно оболгал замечательного композитора Сальери, на века приклеив к тому ярлык завистника и убийцы. За Пушкиным последовали другие. Но это не умаляло вину пиита. Гений особо ответственен за дела свои, ибо ему внемлют толпы. Какое-то время у Карпова все же оставались сомнения в невиновности Сальери, но статья профессора Кушнера, которую он упомянул в разговоре с Лучинским, развеяла их без следа. Почему бы не написать о человеке, чья несчастная судьба так близко его задела? Правда, главным героем рассказа будет Моцарт (кто сейчас помнит Сальери, а Моцарта знают все), но это даже хорошо: Моцарт станет отличной «колбасой». Еще недавно такое грубое сравнение покоробило бы Карпова, а сейчас он и глазом не моргнул.

Дело оставалось за антуражем. В Вене Геннадий Иванович не был никогда. Что ж, в его кабинете — отличная библиотека. Она наверняка не подведет. И она действительно не подвела.

Глава девятая

16 июня

14.20

Никто из литераторов до последнего не решился сказать Кристине, какая роль ей уготована. С одной стороны, обоих обуял азарт соперничества. С другой, куда сложнее отказать, когда тебе предлагают оценить уже выполненный ради этого труд, а не тогда, когда трудиться еще не начинали. Разговор состоялся лишь час назад, во время обеда.

Кристина согласилась. Причем довольно легко. Почему — догадаться было несложно. Тюремщик — человек свободный, однако тоже находится в тюрьме, а в тюрьме не так-то много развлечений. К тому же какой женщине не захочется посмотреть, как двое мужчин бьются на дуэли?

— Кто первый? — спросил Лучинский, когда они собрались в гостиной.

Его левая рука уже освободилась от повязки. Последствия вывиха, как и предсказывал врач, прошли быстро. Все время, минувшее с момента беседы на скамейке у клумбы, критик находился в прекрасном настроении. Карпов поражался его уверенности в конечном успехе. Сам он забывался лишь в часы работы, которая, правда, и в этот раз захватила с головой. Теперь уже его рассказ оказался чуть ли не вдвое больше по объему, и Лучинскому пришлось несколько дней ждать, пока конкурент закончит работу. Возможно, поэтому Геннадий Иванович галантно взял на себя первый удар.

— В прошлый раз начинали вы. Теперь, видимо, моя очередь.

— Пожалуйста.

Карпов сидел в кресле у столика. Кристина устроилась на диване рядом с Лучинским. Геннадия Ивановича это слегка расстроило.

«Не странно ли так волноваться перед вердиктом одного случайного человека, когда другие люди держат в руках твою жизнь?» — только лишь подумал он.

Потом прокашлялся и начал:

— «Ритуал». «Кафетерий на территории университетского городка практически пустовал…»

Шифровать в тексте свою фамилию по примеру Лучинского Карпов не стал. Даже если рецензент и разгадает столь сложный ребус, кому что скажет фамилия Карпов?

15.25

Как только Геннадий Иванович произнес последнюю фразу, раздались аплодисменты Лучинского.

— Браво! Я был уверен: у вас получится. — Он повернулся к Кристине: — Вам понравилось?

— Вряд ли мне стоит высказывать свое мнение до того, как я выслушаю обоих.

— Почему же? Разве ваш положительный отзыв на что-то повлияет? Вам могут понравиться оба рассказа. Вопрос ведь в том, чей больше. Зато Геннадий Иванович сможет спокойно слушать меня, а не сидеть как на иголках.

— Если я скажу, что рассказ мне не понравился — не сможет.

Сердце Карпова ухнуло вниз.

— Вам не понравилось?

— Видите, Павел Борисович? — Кристина бросила на критика укоризненный взгляд. — Я еще ничего не сказала, а ваш коллега уже расстроился.

— Я вовсе не расстроился… — начал Карпов, будучи полностью уверен в обратном.

«Ей не понравилось. Это точно. И я знаю — почему».

Дело было в Лучинском. Тот закончил свой рассказ за неделю и потом то ли помогал (как уверял он сам), то ли мешал (как считал Геннадий Иванович) Карпову. Прочитав черновик «Ритуала», Павел Борисович решительно заявил, что мистический антураж требует усиления, и раздобыл где-то цитаты из древних книг вместе с обстоятельным описанием церемонии вызывания мертвых. Геннадий Иванович сопротивлялся до последнего, но в итоге позволил убедить себя включить все это в рассказ. Как и в случае с «Пирамидой», он быстро начал сомневаться в том, что поступил правильно. И теперь подтверждение этим сомнениям получено.

— …но никто не просил вас влезать со своими репликами, — закончил Карпов.

— Вот спасибо! — отреагировал Лучинский. — Не зря говорят: ни одно доброе дело не остается безнаказанным. В прошлый раз я разделал вас под орех — вы обиделись. Сегодня выразил поддержку — опять не слава богу. Ладно. Продолжим…

Павел Борисович взял в руки собственную рукопись.

15.55

— «…Ведь Збигнев от рождения был глух», — закончил чтение Лучинский.

— Все? — спросил Карпов.

— Все.

— Ничего себе концовочка. Прямо мороз по коже.

— На то и рассчитано. Ну что ж, — критик повернулся к Кристине, — теперь настало время узнать…

Но узнать им ничего не удалось, потому что в этот момент раздался совсем другой голос:

— Согласен с Геннадием Ивановичем, финал весьма зловещий.

У входа, в очередной раз подтвердив свою способность неслышно появляться и исчезать, стоял Сергеев.

— Олег Михайлович? — Лучинского явно не порадовало это появление. — Мы вас сегодня не ждали, — дерзко заявил он. — У нас тут своего рода закрытый показ.

— Я в курсе, — кивнул Сергеев. — Потому и пришел. У меня тоже есть интересный рассказ в детективном жанре. Не возражаете, если поделюсь? Посоревнуемся втроем.

Олег Михайлович подсел к столику, заняв свободное кресло.

«Она ему доложила. Видимо, сразу после того, как мы с ней поговорили», — догадался Карпов. Это неприятно покоробило его. Хотя, казалось бы, почему?

— Неужели вы тоже пишете? — спросил Сергеева критик.

— А вы отрицаете такую возможность? Не удивлен. Впрочем, сейчас речь пойдет о других сочинениях.

Сергеев открыл кейс и достал оттуда маленький конверт, в который вкладывают чайный пакетик некоторые производители.

Внешний вид Лучинского при виде этого обыденного предмета начал меняться, как у снеговика, попавшего под калорифер.

— Знакомая вещь, да? — спросил Сергеев. — Кстати, как ваша рука? Я смотрю, она быстро излечилась.

Карпов ничего не понимал. Кристина, судя по всему, тоже.

— Простите… — она встала с дивана. — Наверное, мое присутствие…

Сергеев недвусмысленным жестом вернул ее обратно.

— Как раз ваше присутствие очень кстати. Прочтите. Лучше вслух.

Он достал из чайного пакета клочок бумаги, плотно исписанный убористым почерком, и протянул помощнице. Карпов нервно сглотнул. Если бы он не был уверен: оставшаяся в резерве «посылка» с запиской о террористах надежно спрятана в его вещах, то мог бы подумать, что она каким-то образом досталась Сергееву.

— «Прошу вас позвонить по номеру… — Кристина прочла телефонный номер, — Евгению Когану и передать следующее: “Послал в журнал «Сентябрь» рассказ под псевдонимом Кевин Стинг. Обеспечь публикацию любой ценой. Все объясню позже. Лучинский”». Далее — приписка: «Приложенное вознаграждение — аванс».

Карпов и Кристина перевели взгляды на критика.

— Сие послание было опущено Павлом Борисовичем в карман халата врача, который приехал лечить его руку, — пояснил Сергеев. — Вместе с пятитысячной купюрой.

Лучинский уже оправился от первого шока и смотрел на Олега Михайловича с нескрываемой злобой.

— Похоже, врачам теперь неплохо платят, раз пять тысяч в качестве аванса его не заинтересовали.

— Данный конкретный врач, насколько мне известно, не жалуется. Как я догадываюсь, падение с лестницы — мистификация?

— Как я теперь догадываюсь, у вас и в доме есть камеры. Так что не делайте вид, будто вы этого не знали.

— Камер в доме нет. Но неужели вы думали, что по вызову приедет обычный врач «с улицы»?

Мозг Карпова быстро обработал поступившую информацию.

«Никакой травмы не было. Он все придумал заранее, чтобы передать записку! Теперь понятно, почему “ушиб” так быстро прошел. Когда же он успел?»

Геннадий Иванович вспомнил про включившийся телевизор.

«Тогда все дружно повернулись на звук. В этот момент Лучинский и опустил записку в карман врача. Не случайно он потом намекнул, что умеет быть благодарным. Я еще подумал: хвастается. Лихо придумано».

Карпова не покоробило, что критик не посвятил его в свои планы — он сам недавно поступил так же. Щеки Геннадия Ивановича порозовели по другой причине. Он внезапно осознал: в записке Лучинского речь шла об одном человеке. О нем самом. Хотя ничего не стоило добавить еще пару строк. Похоже, судьба товарища по несчастью Павла Борисовича не слишком заботила…

Карпов бросил на Лучинского красноречивый взгляд, но тот его не заметил.

— Обидно, Павел Борисович, — сказал Сергеев. — Ваша уверенность в своих силах, признаться, вызывала уважение. Кто мог подумать, что она держалась всего лишь на надежде удачно передернуть карты?

— Хватит! — Лучинский вскочил. Страх, загнанный внутрь, вырвался наружу внезапным порывом. — Хватит надо мной издеваться! Я нарушил ваш шизофренический договор? Так делайте со мной, что хотели!

Сергеев ничем не отреагировал на гневную тираду. Разве только чуть кивнул головой.

— По духу, конечно, нарушили. Но по факту — нет. Иначе я появился бы здесь не сегодня, а гораздо раньше.

Лучинский, чья энергия, не встретив отпора, ушла в пространство без следа, растерянно замолчал. Карпов тоже не понял, что хотел сказать этими словами Олег Михайлович.

— Договор запрещает вам покидать территорию усадьбы и устанавливать связь с внешним миром, — напомнил тот. — Территорию вы не покидали, связаться с кем-либо, кроме моего человека, вам тоже не удалось. А санкции против неудачных попыток сделать это мы не оговаривали. Поэтому с формальной точки зрения наказывать вас не за что. Мое личное отношение к вам после этой… чайной церемонии, конечно, изменилось, но что с того? Я могу забрать рукописи?

Переход на последний вопрос оказался столь внезапным, что ни Карпов, ни Лучинский не ответили. Сергеев понял это по-своему.

— Если хотите еще поработать над ними, передадите позже.

Не протягивая никому руки, на что, впрочем, никто и не рассчитывал, Сергеев вышел из гостиной.

Наступившую паузу все переварили по-своему. Обиженный Карпов тщетно ожидал от Лучинского оправданий — критик демонстративно смотрел в сторону. Кристина встала с дивана.

— Думаю, вряд ли у кого-то осталось желание продолжать.

Никто не возразил, и Кристина ушла.

Лучинский, словно дожидавшийся этого, резко вскочил и бросился по проторенной дорожке к бару. Достав початую бутылку коньяка, он попытался плеснуть спиртное в стакан, но горлышко выбило мелкую дробь о его край. Недолго думая, Павел Борисович запрокинул бутылку над головой.

— Приятного аппетита, — не выдержал Карпов.

— Да идите вы. — Лучинский вытер губы тыльной стороной кисти. Этот жест не вязался с его натурой, но Геннадий Иванович догадывался — истинную натуру критика ему еще предстоит узнать.

Павел Борисович, забрав бутылку, направился к лестнице.

— Только один вопрос, — остановил его Карпов. — Когда вы писали записку, вам было на меня просто наплевать, или сочли, что одну жертву Сергееву лучше оставить?

— А вам какой вариант больше нравится?

Не дожидаясь ответа, Лучинский пошел наверх. Похоже, ответ Карпова был ему неинтересен.

Геннадий Иванович посмотрел на рукопись, лежавшую на столике.

«Чего ждать? Пусть забирает».

Собрав листы в стопку, он отправился искать Сергеева.

16.10

В этой части дома Карпов до сих пор не был ни разу. Дверь столовой, откуда в день их совместного ужина появилась Кристина, вела в еще один обширный зал, по размерам не уступавший гостиной. По стенам здесь висели картины. Судя по всему, из дорогих. Впрочем, откуда взяться в этом доме дешевым работам? Геннадий Иванович невольно засмотрелся на одну из них, изображавшую рассвет на морском побережье южного городка, как вдруг услышал из-за одной двери громкий голос Кристины.

— Ты мог хотя бы сказать мне обо всем заранее.

— Крис, я просто не хотел грузить эту разборку на тебя, — ответил Сергеев. — Вот и все.

«Ты? Крис? Интересная помощница…»

Новые обстоятельства застали Карпова врасплох. Тем временем, разговор продолжался.

— Ой ли? А по-моему, ты хотел еще раз проверить, отдаю ли я себе отчет в том, насколько эти люди достойны своей участи.

— Кристина, милая…

«Еще и милая?!» — Геннадий Иванович подошел поближе.

— Хватит, Олег! Мне вполне достаточно того, что ты рассказал об отце. Раз уж я согласилась тебе помочь, то не передумаю. Хватит во мне сомневаться.

— Я и не сомневаюсь. Мне просто действительно захотелось еще раз показать тебе, какие это люди.

«Люди?» — Карпов с запозданием сообразил, что его поставили на одну доску с Лучинским.

— Прости меня, — добавил Сергеев. — Ты же знаешь, как я тебя люблю.

В разговоре за дверью наступила пауза. Воображение быстро объяснило ее причину.

«Наверняка, целуются».

Геннадий Иванович разумно предположил, что ни Сергеев, ни Кристина не будут рады, если узнают, что он стал свидетелем их разговора, и на цыпочках вернулся в столовую. Про рукопись он даже не вспомнил.

19.30

Лучинский не вышел из своей комнаты к ужину. Видно, упился до беспамятства. Карпов тоже пришел в столовую с опозданием. Новость о… неформальных отношениях Кристины с Сергеевым его огорошила и немного раздосадовала. Хотя, казалось бы, какое ему до этого дело? Кто она? Сторож-надзиратель. Но думать о том, что Кристина и Сергеев близки, Геннадию Ивановичу было неприятно. Во всяком случае, видеться сейчас с Кристиной ему не хотелось. Но та, слава богу, и не появлялась. Во второй половине дня перед глазами чаще мелькали ее безмолвные ассистенты. «Дроны» явно были высланы хозяйкой на внеочередное дежурство. Кто бы мог подумать, что при всем этом Карпов и Кристина окажутся в столовой практически одновременно?

За стол они сели молча. Здороваться было глупо — виделись, а говорить никому не хотелось.

Геннадий Иванович все же выдавил из себя:

— Добрый вечер.

Кристина ответила тем же.

Ужин прошел в тишине, но, когда Карпов собрался уходить, Кристина сказала:

— У вас нет причин чувствовать себя виноватым.

— Кто вам сказал, что я чувствую себя виноватым?

— Ваш внешний вид. Он довольно красноречив.

«На этот раз проницательность тебе изменила», — подумал Геннадий Иванович. Виноватым он себя не чувствовал точно, хотя говорить об этом не стал.

— Кстати, если вам интересно, ваш рассказ мне понравился больше.

— Серьезно? — Это признание застало Карпова врасплох. — Спасибо.

«Жаль, Лучинский не слышал», — подумал он и, не без некоторой надежды, стал ждать продолжения.

Но его не последовало. Геннадий Иванович допил кофе и встал из-за стола.

— Всего доброго.

— Всего доброго.

Идя к выходу, Карпов был уверен, что Кристина его остановит. Собственно говоря, где-то внутри он на это даже рассчитывал. Но расчет не оправдался.

Глава десятая

17 июня

02.35

— Карпов! Карпов!

Геннадий Иванович проснулся. Кто-то тряс его за плечо. Спросонья он не сразу понял — кто именно. Наконец, в глазах прояснилось, и он увидел над собой лицо Лучинского. Тот был полностью одет и, похоже, сильно пьян. До сих пор опьянение критика всегда выражалось лишь в том, что он, вне зависимости от количества выпитого, становился более откровенным и язвительным. Но сейчас Павел Борисович выглядел совсем иначе. Кудрявые волосы, и так жившие своей жизнью, торчали во все стороны, будто Лучинский готовился сыграть роль Ярило или египетского бога Ра.

— Проснитесь, Карпов! Я ухожу.

— Что? — Геннадий Иванович привстал. — Уходите? Как это? Почему?

— Потому что вы были правы! Все это — грязный фарс! Никто не собирается нас убивать. Им нужно только поиздеваться над нами, унизить, втоптать в грязь. Они любуются тем, как безропотно мы исполняем их приказы, как дрожим от страха перед угрозами. Но больше я не доставлю им этого удовольствия. Я ухожу. Прощайте.

Лучинский двинулся к выходу.

— Подождите!

Карпов попытался вскочить с постели, но запутался в одеяле. Пока он наспех натягивал на себя одежду, Павел Борисович ушел далеко. Догнать его удалось лишь во дворе. Ночная подсветка прорисовывала не только окружающую растительность, но и решительно направлявшуюся к воротам фигуру.

— Постойте! С чего вы взяли, что они ничего нам не сделают?

Лучинский обернулся.

— С чего взял? Да если бы все было всерьез, они ни за что не простили бы мне трюк с врачом. Если бы все было всерьез, они бы уже закопали меня где-нибудь в лесу. «Формально вы ничего не нарушили…» Как же!

— Но если вы все же ошибаетесь…

— Если ошибаюсь, они меня так просто не возьмут. Я не последний человек в городе! Завтра же подниму на ноги таких людей, что этот Сергеев полетит в Лондон впереди самолета! Но я не ошибаюсь. Вот увидите. Это все блеф! Дешевый блеф!

Лучинский бросился к воротам. Детекторы, поймавшие движение, зажгли свет.

— Стойте! — крикнул Карпов. — Хорошо, пусть вы правы, но сейчас ночь, вы пьяны…

Если бы Геннадий Иванович не произнес двух последних слов, возможно, ему и удалось бы остановить критика, но теперь…

— Пьян?! Вам не нравится, что я пьян? Так не смотрите! Идите обратно в дом! Пляшите под их дудку! Теперь Кевин Стинг — это только вы! Желаю успеха!

Лучинский нажал на кнопку у ворот. Те послушно поехали в сторону. Из небольшого домика-сторожки вышел охранник. Он лишь наблюдал за происходящим, ни во что не вмешиваясь.

— Не делайте этого! — в последний раз крикнул Карпов.

Но Павел Борисович уже выскочил в образовавшуюся щель. Оказавшись снаружи, он повернулся и развел руки в стороны.

— Эй! Видите меня? Я здесь! Я наплевал на ваш вонючий договор! Что теперь вы со мной сделаете? Убьете? Ну, давайте! Вот я! Я жду! Где же вы?! Не хотите? Так идите к черту!

Критик убежал в темноту.

Карпов растерянно смотрел на распахнутые ворота. Наверное, их нужно закрыть. Возможно, кого-нибудь привлекли громкие крики.

Из дома вышла наспех одетая и явно встревоженная Кристина. Геннадий Иванович повернулся к ней.

— Лучинский ушел. Я пытался отговорить, но он меня не послушал.

— Успокойтесь, вы ни в чем не виноваты. Здесь каждый сам за себя. Кто хочет уйти — уходит. Вы знаете.

— Да. Знаю, — ответил Карпов. — Только хотел бы я знать — что именно.

02.55

Лучинский убежал недалеко. Часто дыша, он остановился посреди дороги и огляделся по сторонам. Пустынные улицы были погружены в темноту. На общественный транспорт в это время рассчитывать не приходилось. Значит, надо ловить машину. Павел Борисович ощупал карманы и удовлетворенно кивнул. Он всегда гордился тем, что даже в пьяном виде способен на трезвые мысли. Идея покинуть коттедж родилась внезапно, но, несмотря на это, бумажник оказался на месте. С деньгами все было в порядке. На Мальдивах Лучинский истратил немного. Правда, большую часть наличных составляли доллары. Но кто из «бомбил» откажется от валюты?

Темноту боковой улицы прорезал свет фар приближающегося автомобиля.

«Мне определенно везет», — обрадовался критик.

Он побежал навстречу свету, но вдруг остановился. Что, если это Сергеев? Ему наверняка уже сообщили. Что, если это он или его люди? Свет становился ярче. Место было безлюдным, следующая машина могла показаться нескоро. Лучинский заметил невдалеке большой куст и кинулся туда.

Когда он затаился среди ветвей, к свету фар уже присоединился шум двигателя. Наконец, показалась машина. Павел Борисович не сдержал радостный крик. Полицейский «форд»! Не веря в удачу, Лучинский выскочил из-за кустов.

Сержант за рулем «форда» еле успел нажать на тормоз, увидев перед капотом возникшего невесть откуда человека.

— Твою мать! — Когда машина остановилась, он рванул на себя ручку двери и выскочил наружу. — Куда лезешь, чмо?!

Павел Борисович имел особенность, которая часто доставляла ему неприятности. Он не выносил ругательств в свой адрес. В голове тут же клинило, и Лучинский терял контроль над собой.

— Что вы себе позволяете! — возмутился он и на этот раз.

Сержант принюхался.

— Эге! Да ты, мужик, пьяный.

Из машины появился напарник, доставая на ходу дубинку.

— Быстро положил руки на капот! — крикнул он.

Павел Борисович закусил удила. Раз в месяц ему доводилось встречаться «за рюмкой чая» с влиятельным генералом МВД, и вынести хамство рядовых полицейских он не мог себе позволить.

— Как вы смеете?! Да вы знаете, кто я такой?! Вы у меня завтра улицы подметать будете! Я…

Он не успел закончить фразу — дубинка впилась ему в бок, сбив дыхание.

— Руки на капот, я сказал!

Сержант пришел на помощь сослуживцу, заломив критику руку за спину. Тот начал яростно вырываться.

— Немедленно прекратите!

— Сейчас ты у меня уймешься, — напарник сержанта от души приложился дубинкой к затылку «клиента».

На беду Павла Борисовича голова его в этот момент висела над капотом и, получив дополнительное ускорение, ударилась о него со зловещим звуком. Лучинский моментально обмяк и сполз на асфальт.

— Готовченко. — Полицейский убрал дубинку. — В отделение?

Сержант наклонился.

— Леха, ты, по ходу, перестарался. Он не дышит вообще.

— Да ладно.

Полицейский присел на корточки и пощупал пульс.

— Живой.

— А если ты ему шею сломал?

— Ничего. Скажем — сам под колеса бросился. Оно ж так и было. Отмажемся.

— Ага. Сам-то сколько служишь? Месяц? Я — два. Кому мы нужны, чтобы нас отмазывать? Наоборот, размажут для примера.

— Ни хрена. Своих не сдадут, — без особой уверенности в голосе сказал полицейский.

— В больницу его надо. Если помрет — со службы точно выпрут. Придется работу искать. Тебе этот гемор нужен? Давай, — сержант окончательно принял решение, — хватай за ноги.

04.40

В эту ночь Карпову долго не удавалось заснуть. Возможно ли, что Лучинский прав? Неужели этот кошмар устроен лишь для того, чтобы показать «холопам» их место. Конечно, Павла Борисовича трудно было считать холопом, но Карпов понимал — среди тех, кто делит окружающих на «мы» и «они», Лучинский мог не дотягивать до «мы» при всех его регалиях. Но если критик не ошибся, то… Отсюда действительно можно просто уйти — и ничего не будет? Впрочем, Геннадий Иванович знал, что не решится повторить поступок Лучинского. Ведь наказание предусмотрено только одно. Максимальное… Значит, надо продолжать писать. О чем? Карпов твердо решил: больше никаких мумий, вампиров и восставших мертвецов. В конце концов, в реальной жизни тоже немало острых ситуаций. Поскольку сон все равно не шел, Геннадий Иванович стал прикидывать варианты. Без результата. Как можно думать о творчестве, когда в голове крутится одна и та же мысль — где сейчас Лучинский и что с ним? С этой мыслью он и уснул.

Разбудил его один из «дронов».

— Оденьтесь. В гостиной вас ждут.

Карпов взглянул на часы — они показывали около пяти — и принялся одеваться.

«Ждут? Значит, как минимум, там не одна Кристина».

Пульс участился. Возможно, сейчас он узнает новости о Лучинском. Но речь пошла вовсе не о нем.

В гостиной вместе с Кристиной находился Сергеев.

— Соберите вещи. Через пятнадцать минут вы уезжаете, — сказал он, не тратя времени на приветствия.

— Уезжаю? Куда? — спросил Геннадий Иванович.

Ему никто не ответил. Тогда Карпов задал вопрос, который мучил его всю ночь:

— Скажите честно, что теперь будет с Лучинским?

Сергеев вперил в него взгляд:

— Не тем интересуетесь, Карпов. Более актуален другой вопрос: что теперь делать с вами?

04.55

Когда Павел Борисович пришел в себя, то обнаружил, что лежит на койке, а рядом стоит какой-то человек.

— Где я? — спросил он.

— В больнице. Что с вами случилось?

Что с ним случилось, Лучинский вспомнил сразу.

— Менты здесь? — спросил он.

— Кто?

— Менты, которые меня избили.

— Вас обнаружили лежащим без сознания у приемного покоя.

— Меня избили двое полицейских! Немедленно вызовите полицию, я должен написать заявление!

— С заявлением разберемся позже. — Врач показал критику три растопыренных пальца. — Сколько пальцев вы видите?

Лучинский отмахнулся.

— К черту пальцы! Позовите главврача. Немедленно!

— Главврача? Вы вообще представляете, сколько сейчас времени? Впрочем, учитывая количество алкоголя у вас в крови…

Доктор, сам того не ведая, отдавил Павлу Борисовичу больную мозоль.

— Это не ваше дело!

Критик попытался встать.

— Лежите, вам нельзя вставать.

— Не трогайте меня! Я лучше знаю, что мне можно, а чего нельзя.

— Лена! — крикнул врач, удерживая пациента за плечи.

В палату заглянула медсестра.

— Укол! Быстро!

— Какой еще укол?! — заорал Павел Борисович. — Вызовите полицию! Я дам вам телефон генерала МВД! Мне нужна охрана! Меня держали в заложниках! Я ушел от них, но меня могут найти. Вы слышите?!

— Конечно, слышим.

Хватка врача была крепкой. Лучинский мог только извиваться под стальным зажимом. В поле зрения появилась медсестра со шприцем в руках.

— Не надо укола! Не надо! — Павел Борисович дернулся изо всех сил, но стальное жало уже вошло в бедро.

Лучинский вновь провалился в небытие, из которого недавно вышел. Врач выпрямился и перевел дух.

— Ну почему именно в мое дежурство обязательно буйный алкаш поступает?

— Если я вас пожалею, вам легче станет? — спросила медсестра.

Доктор улыбнулся.

— Смотря как пожалеете.

Медсестра была хорошенькая.

05.00

Кристина и Сергеев стояли у входа в коттедж, ожидая, пока Карпов соберет вещи. Кристина заметно нервничала.

— Не паникуй, — успокоил ее Олег. — Ситуация под контролем.

— Хочешь сказать, ты этого ждал?

— На том этапе, когда у них сохраняется надежда, — нет. Но хорош бы я был, если бы не предусмотрел любые варианты.

— И что мы теперь будем делать? Если Лучинский прямо отсюда отправился в полицию, они могут появиться с минуты на минуту.

— Если бы Лучинский прямо отсюда отправился в полицию, они уже были бы здесь. Прошло более двух часов. И потом, ты серьезно считаешь, что в полиции поверят вусмерть пьяному мужику без документов, который твердит о похищении? Как минимум, до выяснения личности запрут в обезьяннике. А личность установят не раньше утра. Возможно, так и случилось, поскольку дома он не появился. Или, что вероятней, наш критик забился со страха в какую-нибудь нору.

— Он же считает, что все происшедшее — афера. Чего ему бояться?

— Пьяному — нечего. Но бег на свежем воздухе — хороший способ протрезветь. А в трезвую голову страх обязательно вернется. Тогда он и начнет действовать. Утром или днем. Так что пока беспокоиться не о чем. Максимум через полчаса к этому дому будет совершенно не прикопаться.

— Конечно. Это ведь не твой дом. О чем беспокоиться?

— Перестань. — Сергеев обнял Кристину за плечо и притянул к себе. — Мы с тобой столько лет вместе. Куда делась отчаянная девчонка, которую я знал?

— На ее недолгий век пришлось достаточно потерь, чтобы бояться новых. Олег, может, пора заканчивать, пока все не зашло слишком далеко?

— Ты прекрасно знаешь — я человек долга. Раз дал слово довести дело до конца, значит, так оно и будет. И потом, в момент кризиса нельзя принимать импульсивных решений. Когда машина входит в занос, водитель руль не бросает.

— Правильно. Водитель жмет на тормоза.

— Так и поступим. Притормозим, а потом спокойно доедем до финиша.

— Господи, как ты упрям! Я понимаю, память об отце…

— В данном случае память об отце ни при чем. Представь, что прямо сейчас я позову Карпова и скажу: «Вы свободны. Идите домой». Понимаешь, к чему это приведет?

— К чему же?

— А к тому, что он ничего не поймет. Почему мы передумали? Что у нас на уме? Может, просто играем с ним как кошка с мышкой, а потом вернемся. Такая жизнь будет пыткой. Между тем Карпову осталось написать всего один рассказ. Вполне возможно, какой-то из трех действительно опубликуют. История про Моцарта вполне достойна. Тогда он получит свою свободу по заслугам, и будет знать — почему.

Кристина немного помолчала, потом спросила:

— Как ты поступишь с Лучинским?

Судя по тому, что она сменила тему, Сергеев понял — аргументы возымели действие. Впрочем, кто знает, надолго ли? Олег Михайлович принял решение вывести Кристину из игры.

— Сначала надо его найти, — уклонился он от ответа. — А там будет видно. Не думай об этом. Твоя помощь больше не нужна. Дальше я справлюсь сам.

— Но я обязана… — попыталась сопротивляться Кристина, правда, без прежней энергии в голосе.

— Все, — перебил ее Сергеев. — Вопрос решен. Сделаешь последнее дело — и отдыхай. Если хочешь, буду держать тебя в курсе.

Возражений не последовало.

05.35

Карпов находился на грани истерики. Темные очки, которые ему велели надеть, почти не пропускали света. Конструкция их была такова, что и боковым зрением не удавалось ничего увидеть, как ни скашивай глаза. В этих очках его вывели из дома, посадили в машину и увезли. С той поры прошло около получаса. Может, больше. Или меньше. Геннадий Иванович не был уверен, что в состоянии адекватно оценивать время. Поначалу он пытался по примеру героев боевиков считать повороты, но быстро запутался. Да и зачем все это? Какая разница, каким маршрутом они едут и куда его везут? Гораздо важнее другой вопрос: зачем?

С каждой минутой у Карпова крепла уверенность в том, что его везут на расправу. Похоже, Лучинскому удалось сбежать. Возможно, он сейчас в полиции. Если так, понадобится свидетель для подтверждения правоты его слов. А им может быть лишь один человек — Геннадий Иванович Карпов. Единственный свидетель.

Карпов не выдержал и спросил:

— Вы меня убьете?

Кристина — машину вела она — ответила:

— Не говорите глупостей. Хотели бы убить — давно бы убили.

Не свойственная Кристине резкость, против ожидания, успокоила Геннадия Ивановича.

«Она права, — подумал он. — Если бы со мной собирались расправиться, не все ли было бы равно, запомню ли я дорогу?»

Вскоре машина остановилась. Кристина взяла Карпова под руку.

— Идемте со мной.

Скрипнула дверь. Они куда-то вошли. Потом поднялись на несколько ступеней. Зашумел лифт. Почти сразу с привычным лязгом открылись двери. Лифт поднимался долго. Значит, в здании было много этажей. Наконец, двери открылись. Они вышли.

— Стойте, — сказала Кристина.

Карпов подчинился. Загремели ключи.

— Входите… Теперь можете снять очки.

Геннадий Иванович не заставил просить себя дважды.

Они стояли в прихожей небольшой малогабаритной квартиры. Во всяком случае, в поле зрения Карпова оказались три двери. Две из них, судя по всему, вели в ванную и туалет, а третья…

— Комната там, — показала Кристина.

Они прошли внутрь. Обстановка походила на гостиничный номер времен восьмидесятых годов прошлого века. Диван. Стол. Кровать у стены. Телевизор. Кресло. Небольшой столик у дивана.

— Теперь я буду жить здесь? — спросил Геннадий Иванович.

— Все вопросы — к Олегу Михайловичу. Он приедет позже. Тогда же привезут ваши вещи. Пока отдохните. Проголодаетесь — на кухне есть продукты. Дверь за мной закроете сами — ключи лежат рядом на полочке. Если позвонят — не подходите и не отвечайте. Никто из нас звонить не будет — у нас есть дубликат. Так что в замочной скважине ключи не оставляйте.

— Вы доверяете мне ключи? А если я возьму и уйду?

— Уходите. Выбор по-прежнему за вами. Кстати, меня просили передать, что окна здесь не открываются. Уж извините. По-моему, все. Желаю написать хороший рассказ.

— Желаете? С чего бы? Мне казалось, ваша компания скорее заинтересована в обратном.

— Прощайте, Карпов. — Кристина вышла в коридор, вскоре за ней хлопнула дверь.

«Обиделась, кажется, — подумал Геннадий Иванович. — Но ведь она же… Вшивый интеллигент, — тут же ругнулся он про себя. — Без чувства вины — никак. Кстати, почему она сказала “Прощайте”?»

Карпову вновь стало тревожно. Он подошел к окну и подергал ручку. Окно действительно не открывалось. Окружающий пейзаж был незнаком.

«А если разбить? — подумал Геннадий Иванович и немедленно возразил сам себе: — Какой смысл? Если можно просто уйти — зачем бить стекла?»

Он сел на диван. Со временем тревога улеглась. Возможно, Карпов просто устал бояться.

На то, чтобы изучить квартиру, много времени не потребовалось. Единственная комната, ванная, туалет, прихожая и скромных размеров кухня — после загородного коттеджа контраст разительный. Благодаря скудной обстановке новое пристанище к тому же не выглядело обжитым, больше походя на гостиницу для не слишком притязательных постояльцев.

«Наверное, это такая форма наказания, — подумал Геннадий Иванович. — Хоть формально ты ни в чем и не виноват, но имей в виду — тобой мы тоже недовольны».

Чтобы разогнать неприятные мысли, Карпов вернулся на диван и включил телевизор. Он не слишком жаловал «зомбоящик», но других способов отвлечься квартира не предоставляла. На первом канале шел астрологический прогноз. На следующей кнопке рекламировали средство от молочницы. Нажав кнопку еще раз, Карпов увидел Штирлица, спавшего в автомобиле. Голос Копеляна доверительно сообщил: «Пройдет несколько минут — и он проснется».

Геннадий Иванович позавидовал разведчику, способному спать по заказу. Ему самому немного сна сейчас точно бы не помешало.

Глава одиннадцатая

17 июня

09.20

Лучинский очнулся от чудовищной головной боли. Болело все и везде. Особенно ломило затылок. Павел Борисович не стал открывать глаза. Если это похмелье, будет только хуже. При этом боль почему-то воспринималась отстраненно, словно голова принадлежала не ему, а совсем другому человеку. Неспешно, одно за другим, как воздушные пузыри сквозь растительное масло, из глубин сознания стали всплывать воспоминания. Встреча с полицейскими… уход из коттеджа… Кажется, Карпов пытался его остановить…

Несмотря на приглушенность эмоций, Лучинскому стало тревожно. На трезвую голову ночное бегство воспринималось иначе. Теперь Павел Борисович не был настолько уверен, что действия Сергеева — блеф. Следовало, по крайней мере, допустить иную возможность. Осознание этого факта усилило ощущение тревоги. Немудрено. Если он ошибся, то подписал себе смертный приговор.

Лучинский попробовал разомкнуть веки. Хуже не стало. Может, потому, что хуже некуда? Было светло. Значит, сейчас утро или день. Рядом ритмично пищал какой-то прибор. Павел Борисович вспомнил, что находится в больнице. Боже, как болит голова! Он попробовал дотронуться до нее, но руку что-то держало. Обе руки. Лучинский рискнул оторвать голову от подушки. Боль усилилась, но не настолько, чтобы ее нельзя было терпеть. Критик скосил глаза и увидел, что обе руки привязаны к кровати скрученной в жгут простыней. Вот это номер!

Ощущать себя связанным было не только унизительно. Если допустить, что Сергеев не блефовал… Сейчас, когда жертва беспомощна, ему не нужно строить хитроумных планов. Кто-нибудь неприметный в медицинском халате просто зайдет в палату и сделает укол. Кого удивит, что пациент с тяжелой травмой головы скончался?

Лучинскому стало по-настоящему страшно. Надо как можно скорее выбираться отсюда.

Дверь палаты распахнулась. Вошедшая медсестра заметила, что пациент очнулся.

— Как вы себя чувствуете?

— Терпимо.

Голос не изменил Павлу Борисовичу. Во всяком случае, говорить было не больно.

— Я могу побеседовать с врачом?

Сестра посмотрела на него с подозрением. Видно, ночью он много чего наговорил.

— Через час будет обход.

— Не через час! Немедленно! — Лучинский быстро подавил раздражение — в его положении резкость неуместна. — Простите, голова так болит, что трудно себя контролировать. Конечно, если врач занят, я подожду. И, девушка, можно вас попросить?

— О чем?

— Не смотрите на меня так, будто я Чикатило.

Последняя фраза, похоже, возымела действие. Во всяком случае, доктор скоро появился. Тот же, что и ночью. Но критик был к этому уже готов.

— Здравствуйте, — поприветствовал он врача. — Надеюсь, при свете дня я выгляжу лучше?

— Более-менее. Мы нашли у вас в одежде паспорт. Лучинский Павел Борисович — это вы?

— Конечно. Вам что-нибудь говорит это имя?

— А должно?

— Понятно. Могу я узнать, как вас зовут?

— Вячеслав Федорович Архипов.

— Вячеслав Федорович, я известный литературный критик. Очень известный.

— И что из этого следует?

Лучинский немного растерялся.

— Но…

— Павел Борисович, — перебил его медик. — У меня в приемном двое тяжелых лежат. А вы, судя по виду, вполне стабильны. Скоро к вам придет лечащий врач…

Лучинский понял, что разговор сейчас прервется.

— Вячеслав Федорович, я не буду вас задерживать. У меня только одна просьба. Позвоните, пожалуйста, одному человеку и сообщите ему, что я здесь. Он генерал-майор полиции.

По выражению лица врача Павел Борисович понял: полицию упоминать не стоило.

— Этот генерал — мой друг, — добавил он. — Разве я не имею право дать знать, где нахожусь?

Аргумент был разумным, и доктор сдался.

— Нина, запишите телефон, — распорядился он.

11.45

Нет ничего хуже, чем ждать. Особенно, когда подозреваешь, что тебя догоняют. Головную боль еще можно было терпеть. Лучинский не стал просить таблетку. Кто знает, что ему дадут? Но звуки шагов каждый раз заставляли мышцы рук сокращаться, натягивая путы. Движение было чисто рефлекторным. Все равно в нынешнем состоянии не удастся ничего предпринять. Павел Борисович настолько завел себя, что, когда сестра зашла поставить термометр, вдруг попросил:

— Нина, вы не можете со мной посидеть?

«При постороннем человеке вряд ли кто-нибудь решится».

— Посидеть? — удивилась та. — Зачем?

Лучинский не смог с ходу придумать убедительную причину.

— Так. Просто. Мне было бы спокойнее.

— Вам снова тревожно? Хотите, сделаю укол?

— Нет-нет, не надо. — Павел Борисович мысленно обругал себя. Теперь они опять подумают, что у него едет крыша. — Просто в присутствии красивой девушки выздоровление идет быстрее.

Иногда даже избитые приемы действуют безотказно. Нина улыбнулась.

— С современными лекарствами мне трудно конкурировать.

В этот момент в палату вошел генерал-майор Агеев. Сейчас он был одет «по гражданке».

«Жаль, — посетовал Лучинский, все же испытав сильное облегчение. — Генеральский мундир производит впечатление».

— Павел Борисович! Что с вами случилось?

— То, что я прикручен к кровати, у вас вопросов не вызывает?

Агеев явно смутился.

«Они уже поговорили с ним», — догадался Лучинский.

— Владимир Николаевич, я абсолютно нормален. Вы верите?

— Конечно, верю.

Наигранный энтузиазм в голосе генерала говорил сам за себя.

— Ну да, — горько усмехнулся критик. — Я совсем забыл, что все сумасшедшие уверяют в этом.

Медсестра тактично покинула палату.

— Никто не принимает вас за сумасшедшего, — заверил Агеев. — Просто, возможно, вы переутомились.

— Удар дубинкой по голове очень способствует переутомлению.

— Вы сказали врачу, что вас избили полицейские. Так оно и было?

— Об этом мы поговорим потом. Сейчас гораздо важнее другое. Послушайте меня внимательно. Предупреждаю, рассказ будет долгий. Готовы слушать?

— Говорите.

И Лучинский рассказал все с самого начала. Агеев не перебивал. По выражению лица генерала трудно было понять, как он относится к услышанному. Впрочем, такое умение Агеев вырабатывал годами.

Наконец, Павел Борисович закончил.

— Не буду спрашивать, что вы обо всем этом думаете. Просто проверьте факты. Если они подтвердятся — поговорим уже не здесь.

— Вам известен адрес дома, в котором… вы находились? — спросил Агеев.

Заминка генерала не ускользнула от Павла Борисовича.

— Увы! Они привезли меня прямо из аэропорта, а по дороге я болтал, не особенно глядя по сторонам. Но я обязательно его узнаю… — Лучинский быстро сообразил, что сказал глупость. — Впрочем, сейчас это не поможет… Стойте! — вдруг воскликнул он. — Врач! Они вызывали мне «скорую помощь». Второго июня в районе полудня. Как же его звали? — Критик наморщил лоб и тут же скривился от боли. — Черт! Проклятая дубинка… Ага! Вспомнил! Роман Иванович Мальцев. Это их человек, и, конечно, он будет все отрицать, но адрес выезда регистрируется. От полиции его не скроют. Только, умоляю, Владимир Николаевич, не откладывайте. За мной могут прийти в любой момент!

Лучинский чувствовал: чем больше он говорит о своих страхах, тем больше растут сомнения Агеева в адекватности его состояния. Но язык подчинялся не ему, а страху…

12.10

— Это типичный алкогольный психоз, вне всяких сомнений. Картина вполне классическая. Он утверждал, что его преследуют, порывался бежать, звал полицию. И тут же уверял, что именно полиция его избила. Судя по анализу крови, накануне господин Лучинский выпил около литра крепкого алкоголя. И… вы ведь не будете уверять меня, что подобное случилось с ним впервые?

— Нет. — Генерал Агеев сидел в кабинете главного врача больницы. — Ни для кого не секрет, что Павел Борисович любит выпить. Более того, не стану скрывать, история, которую он мне рассказал, довольно… необычна.

— Вот видите!

— Но в целом он выглядит вменяемым. Хотя тут я вторгаюсь в вашу епархию. Впрочем, Лучинский сообщил факты, которые можно проверить. А до той поры, как я это сделаю, переведите его в отдельную палату. Павел Борисович — обеспеченный человек, с оплатой вопросов не возникнет. Или по состоянию здоровья он должен находиться в реанимации?

Главврач посмотрел документы.

— Да нет. Томография не выявила серьезных травм.

— Вот и хорошо. И пусть эта палата будет в уединенном месте, чтобы можно было, не привлекая лишнего внимания, выставить охрану. Береженого, как говорится, бог бережет.

— У меня нет охраны. Только санитары.

— Охрану я пришлю. Они свяжутся с вами, когда появятся. Кстати, эти люди умеют быть незаметными, так что не беспокойтесь на сей счет.

Главврач явно не был в восторге, но не решился возражать.

— Хорошо, мы переведем его.

Агеев встал.

— Ну и отлично. Благодарю за понимание.

Они пожали друг другу руки.

12.30

Увидев незнакомого человека, Лучинский напрягся.

— Что вам нужно?

Тот принялся развязывать его путы.

— Вас переводят.

— Переводят? Куда?

— В другую палату.

— Зачем?

— Понятия не имею. Я санитар. Мне просто сказали вас перевезти.

— Санитар? — Павел Борисович посмотрел на него с подозрением. — Покажите документы.

— Какие еще документы?

— Откуда я знаю, что вы действительно санитар? Позовите врача. Без него я никуда не поеду!

— Успокойтесь, мужчина.

— Отойди от меня! — Лучинский отпихнул санитара освободившейся рукой.

— Ты что, ненормальный? — Санитар отскочил на шаг. — По ходу, зря они тебя отвязывают.

Тем не менее он оставил критика в покое и вышел.

Появившегося врача Лучинский тоже видел впервые.

— Снова решили побуянить, Павел Борисович?

— Кто вы? Я вас не знаю. Где доктор, который приходил раньше?

— У доктора Архипова закончилось дежурство. Я ваш лечащий врач. Что вас беспокоит?

— Почему меня переводят?

— По распоряжению главного врача. Если хотите знать мое мнение — я против. И ваше поведение это мнение подтверждает. Я считаю, какое-то время вас надо держать под наблюдением. Здесь это сделать проще. Но я вынужден выполнять распоряжение.

— Главного врача? Он разговаривал с генералом Агеевым?

— Я не знаю никакого генерала Агеева. Так вы будете переезжать, или мне передать, что вы остаетесь?

Лучинский подумал.

«Наверняка это Агеев попросил».

— Буду.

— В таком случае, пожалуйста, не деритесь с персоналом.

Когда каталка свернула в совершенно безлюдный коридор, опасения Павла Борисовича вспыхнули с новой силой.

— Почему здесь никого нет? — спросил он.

— Новое крыло. С понедельника открываемся, так что вы тут первый.

— Первый? Почему меня везут именно сюда?

— Слушай, я тебе кто — Друзь? — не выдержал санитар. — «Чего? Куда?» Тебе какая разница?

Они повернули направо и оказались возле поста.

— В какую его? — спросил санитар медсестру.

— Без разницы. Давай в первую.

Санитар толкнул дверь. Они въехали внутрь.

— Выбирайте кровать. Врач сейчас будет.

Лучинский встал с каталки. В палате было две кровати. Павел Борисович решил расположиться ближе к двери. Санитар неплотно закрыл ее за собой. Лучинский подошел поближе и прислушался.

— Это он? — спросила медсестра.

— А кто ж еще, — ответил санитар.

Медсестра понизила голос.

— Когда вернешься?

— Подождем, чтобы лишних глаз не было.

— Здесь и так никого нет.

— Береженого бог бережет. Врач больно любопытный. Все время снует туда-сюда. Позвонишь, когда уйдет.

Лучинский похолодел. Значит, все-таки ловушка! Агеев не успеет! В коридоре послышались шаги, потом раздался голос доктора:

— Где он?

— В первой.

Критик отскочил от двери. Врач вошел в палату.

— Вы почему не лежите?

Павел Борисович бросился к нему.

— Верните меня обратно! Пожалуйста!

— Вы опять? Сестра!

Лучинский сразу догадался, о чем пойдет речь.

— Не надо! Никаких уколов! Хорошо, я остаюсь здесь. Можете даже опять привязать меня, если хотите…

В палату заглянула медсестра.

Врач посмотрел на Лучинского.

— Уверены?

— Абсолютно.

Доктор жестом показал девушке, что ее присутствие уже не требуется.

— Послушайте, — обратился к нему Павел Борисович, которому пришла в голову одна хорошая идея. — Можете считать меня кем угодно: неврастеником, психом, слетевшим с катушек алкоголиком, но я вас прошу — заприте эту дверь.

— То есть?

— Заприте ее за собой и унесите ключ. Никому его не оставляйте. Понимаю, как все это звучит, но какая разница? Если у меня психоз, главное ведь — снять провоцирующий фактор? Вы закроете дверь — я успокоюсь, и у вас не будет проблем.

— Кроме одной. Каждый раз, когда сестре понадобится войти, она должна будет бежать ко мне на отделение.

— Это ненадолго. Скоро вернется мой друг, и — увидите — меня сразу заберут отсюда. К тому же я заплачу за причиненное беспокойство. Сколько скажете. Десять тысяч, пятнадцать. Хотите — прямо сейчас. Только надо найти мой пиджак.

Врач заколебался. Видно, в больнице платили не слишком щедро. Ничего не ответив, он покинул палату.

— От этой двери есть ключ? — раздался его голос из коридора.

— Конечно, — ответила медсестра. — На втором посту.

— Принесите.

Врач вернулся у Лучинскому.

— Я буду приходить сюда каждый час и проверять, все ли в порядке.

— Замечательно! — обрадовался критик.

— И уж, извините, поскольку вы останетесь в одиночестве за запертой дверью, одну руку я вам все-таки привяжу.

— Пожалуйста.

Павел Борисович лег на постель и сам протянул доктору руку.

— Не пытайтесь развязать узел, — предупредил тот, доставая из кармана эластичный бинт. — Ничего не получится.

— И не собираюсь.

Лучинский был согласен на все. Лишь бы врач не передумал.

Только когда в двери клацнул замок, Павел Борисович, наконец, вздохнул с облегчением. Кажется, этот раунд он выиграл. Теперь главное, чтобы Агеева ничто не задержало.

— Я забираю ключ с собой. Распоряжение главного, — послышался голос доктора из коридора. — Если что — звоните.

Врач ушел.

— Зачем он запер дверь? — спросил медсестру санитар.

— Почем я знаю? На крайняк, есть дубликат.

Лучинский рывком сел на кровати. Дубликат! Как он об этом не подумал? Голова сильно закружилась от резкого движения. Что же делать? Врач вернется только через час. А если они решат не дожидаться вечера? Надо уходить! Немедленно! Но как? Павел Борисович посмотрел на привязанную руку. Хорошо, что он оказался предусмотрительным! Свободной рукой критик достал из кармана пижамы ножницы. Он прихватил их в реанимации, когда санитар вышел в коридор. Избавившись от бинта, Лучинский вскочил с кровати, подбежал к окну, приоткрыл створку и выглянул наружу. Окно выходило в пустынный двор. Отлично! Правда, есть проблема. Палата находится на третьем этаже. Что с этим делать? Связать веревку из простыней? К счастью, обе постели застелены. Павел Борисович заколебался. Он не любил физкультуру. И еще ему шестьдесят два года. Но если он не попробует, шестьдесят три не исполнится никогда…

Глава двенадцатая

17 июня

14.55

Дверной звонок оказался неожиданно резким. Карпов вздрогнул и открыл глаза. Удивительно, но ему все же удалось заснуть. В дверь снова позвонили. Геннадий Иванович вскочил с дивана и пошел в прихожую. По пути он вспомнил, что Кристина запретила отвечать на звонки, и в нерешительности остановился. Звонок прозвенел в третий раз. Карпов заметил глазок на входной двери. Кто мешает ему посмотреть в него? Он на цыпочках подкрался к двери, прильнул к глазку и в ту же секунду резко отпрянул. За дверью стоял… Лучинский! Как он нашел его? Звонок вновь ожил. Карпов растерянно посмотрел на дверь.

— Геннадий Иванович… — послышалось из-за нее.

— Павел Борисович? Это вы?

— Геннадий Иванович… — голос стал явственней, будто его обладатель уже стоял рядом.

— Как вы меня нашли? — спросил Карпов.

— Геннадий Иванович… — в третий раз повторил Лучинский. — Выходите. Присоединяйтесь ко мне. Я теперь свободен.

— К вам? — растерялся Карпов. — Но… мне нельзя. Меня предупредили…

— Не обращайте внимания. Выходите. Я вас спасу.

Внезапно дверь слегка приоткрылась.

Карпов попятился — он ведь прекрасно помнил, что сам ее закрывал — и… проснулся. Помотав головой, Геннадий Иванович стряхнул с себя остатки кошмара. Это был сон. Только сон…

Окончательно пробудившись, Карпов ощутил, что зверски голоден, и отправился на кухню. Скромный холодильник был доверху забит продуктами.

«Когда только они успели?» — подивился Геннадий Иванович.

Хотя, кто знает, что это за квартира? Возможно, здесь кто-то жил. Кто-то, кого спешно попросили покинуть помещение.

Карпов щедро нарубил колбасу, нарезал сырок, распечатал коробку с тостами… Вскоре на кухонном столе возник заварной чайник, над носиком которого струились легкие завитки пара, и большая тарелка с бутербродами. Только теперь Геннадий Иванович понял, насколько проголодался. Наспех устроившись за столом, он жадно вонзил зубы в первый бутерброд.

Наполнив желудок, Карпов с облегчением откинулся на стуле и сделал глоток. Чай был именно таким, какой он любил: не слишком горячий, но и не остывший. В блаженстве Геннадий Иванович закрыл глаза.

«Как мало, в сущности, нужно человеку для счастья», — подумал он и тут же услышал:

— Приятного аппетита.

Карпов подскочил, как ошпаренный. Прямо перед ним стоял Олег Сергеев.

— Господи! Что у вас за привычка? Вам надо колокольчик к ноге привязывать.

Олег Михайлович присел к столу напротив. Несмотря на полный событий день, он был как всегда чисто выбрит, безупречно одет и источал слабый запах парфюма.

— Наверняка у вас ко мне много вопросов.

— Подозреваю, не на все из них вы ответите, — раздражение придало Карпову смелости. — Поэтому лучше говорите сами.

— Логично, — согласился Сергеев. — Начну с главного. Здесь вы будете жить весь оставшийся срок. Вещи ваши мы привезли. Вместо прежнего компьютера будет ноутбук, но не волнуйтесь — вся информация на него перенесена.

«Оставшийся срок!»

Геннадий Иванович почувствовал облегчение. Он догадывался, что серьезных изменений в его судьбе ближайшее будущее не несет, но одно дело гадать, а другое — знать.

«Подумать только, насколько все относительно, — мелькнуло в голове, — если новость о продлении “тюремного срока” с неясным приговором в конце способна обрадовать».

— Уровень комфорта, конечно, несравним с прежним местом обитания, но тут претензии надо предъявлять Лучинскому.

— А что, есть такая возможность?

Сергеев проигнорировал реплику.

— Вы по-прежнему можете уйти отсюда в любой момент, — продолжил он, — хотя после сегодняшних событий я почти уверен, что вы этого не сделаете. На лестничной площадке установлена видеокамера, поэтому на случайные звонки лучше не реагировать. Впрочем, об этом вы уже знаете. Помощников здесь у вас не будет, но вряд ли это создаст большие проблемы. Вам ведь не привыкать жить в одиночестве.

«Вот почему она сказала “Прощайте”», — сообразил Карпов и спросил:

— Значит, Кристину я больше не увижу?

— Привыкли к ее обществу?

— Ну, так другого общества вы нам не предлагали.

— Рад, что угадал с выбором. Но Кристину вы действительно больше не увидите.

— Тогда передайте ей, что я извиняюсь.

— Извиняетесь? За что?

— Неважно. Просто передайте — и все. Она поймет.

— У вас уже есть свои маленькие тайны? Это мило. Ладно, передам. Если понадобится что-либо еще, просто снимите трубку телефона и дождитесь ответа.

— Вы разрешаете мне пользоваться телефоном? — удивился Карпов.

— Нашим — да. Кстати, куда отправить вторую рукопись?

— Я как-то не успел об этом подумать. Учитывая возникшие обстоятельства…

— Ничего страшного. Выберете журнал — сообщите.

Сергеев уже собирался уходить, но интерес Карпова к Кристине натолкнул его на одну идею, и Олег Михайлович решил задержаться.

— У вас остался чай? — поинтересовался он.

— Что? — столь обыденный вопрос сбил Геннадия Ивановича с толку. — Кажется, да. Только остыл, наверное.

— Ничего, я не люблю слишком горячий.

Сергеев достал из кухонного шкафа кружку («Знает, где что стоит», — отметил Карпов) и вернулся к столу.

— Тему нового рассказа уже придумали? — спросил Олег Михайлович, наливая заварку.

— Нет. Честно говоря, до сих пор идеи мне подбрасывал Лучинский. — Сообразив, кому он это сказал, Геннадий Иванович с испугом посмотрел на собеседника.

Тот правильно интерпретировал взгляд.

— Думаете, сболтнули лишнее? Напрасно. Недостатком идей, насколько мне известно, страдали даже знаменитые писатели.

— Так и есть, — кивнул Карпов. — Гоголь постоянно просил друзей подсказывать темы для новых произведений. Пушкин с иронией говорил, что в присутствии «этого хохла» надо быть осторожнее. И сам же подарил ему сюжет «Ревизора».

— Хотите, побуду Пушкиным?

— В смысле?

— Подброшу вам идею. Вы когда-нибудь играли в рулетку?

— Шутите? Такое развлечение — не по моим доходам. И потом — где? Это же сейчас запрещено.

— Да. Глупость, конечно. В солидные казино ходили солидные люди, которые вправе сами решать, как тратить свои деньги.

— Разве этот бизнес не был насквозь криминальным?

Сергеев посмотрел на Карпова.

— Геннадий Иванович, я лично не знаю ни одного серьезного бизнеса, с которым в той или иной мере не соприкасается криминал.

— Вы утрируете. Навскидку приведу пример. Наша «Путеводная звезда». Если, конечно, не иметь в виду, что часть помещений главный редактор по-тихому сдает в аренду, чтобы с трудом сводить концы с концами.

— Вашу «Путеводную звезду» трудно назвать бизнесом. Тем не менее если бы вы узнали некоторые нюансы этой аренды, то убедились бы, что концы с концами с трудом сводит ваш журнал, но не редактор.

— Что вы имеете в виду?

— Лучше вам не знать. А то потом трудно будет там работать.

— Не знаю. При всем желании, мне сложно поверить, что Ростислав Семенович… — Карпов осекся, поскольку с запозданием сообразил, что именно сказал Сергеев.

Тот правильно понял причину его заминки и добавил:

— Если, конечно, все закончится хорошо.

— Понятно, — усмехнулся Геннадий Иванович. — Я было уже подумал, что амнистирован.

Сергеев не стал продолжать тему. Отхлебнув приготовленный чай, он удовлетворенно кивнул и продолжил:

— Так вот, насчет рулетки. Один из моих… хороших знакомых — довольно крупный бизнесмен — практически жить без нее не мог.

— И при этом остался крупным бизнесменом?

— Вы проницательны. Или, может быть, вам знакома эта история? — Олег Михайлович внимательно посмотрел в глаза Карпову.

Тот не понял причин этого взгляда.

— Откуда? У нас с вами разный круг общения.

— Да, пожалуй, — согласился Сергеев. — Просто, в последнее время мы с вами вращаемся в одних и тех же кругах. В общем, столь рискованное увлечение доставляло моему знакомому проблемы. И вот, когда подобная ситуация возникла в очередной раз… — Олег Михайлович помолчал и добавил: — Он, знаете ли, очень любил свою жену. — Почему-то при этих словах Сергеев вновь пробуравил собеседника взглядом. — Страшно боялся оставить ее без средств. Но ничего не мог поделать со своей страстью. Тем более, страсть была не вполне обычной.

— То есть?

— Мой друг полагал, что рулетка способна не только приносить деньги, но и давать ответы на вопросы.

— Каким образом?

— Нужно задать вопрос и сделать ставку. Выигрыш — ответ «да», проигрыш — «нет».

— С тем же успехом можно бросать монетку. Дешевле выйдет.

— Логично. Но все ли в нашей жизни подчиняется логике? Кирилл уверял, что рулетка ни разу не ошиблась, когда он спрашивал ее о чем-нибудь действительно серьезном.

Сергеев больше не играл в «гляделки», просто рассказывал историю.

— Боюсь, у вашего друга не все в порядке с головой. Уговорите его обратиться к врачу. Говорят, от игромании лечат.

— К сожалению, не смогу. Его нет в живых.

— Извините, — осекся Карпов. — Я не хотел никого обидеть. Что с ним случилось?

— Проиграл крупную сумму. Крупную даже для себя. И понял, что рано или поздно может проиграть все. Кирилл не знал, как ему найти выход. И он…

— Задал вопрос рулетке?

— Да. «Жить мне или умереть?»

— Господи… И что она… Хотя вы ведь уже сказали. Или эти события не связаны между собой?

— Вам лучше не знать ответа.

— Почему?

— Не хочу связывать вас известным финалом. Напишите на основе этой истории рассказ — о любви, страсти и выборе, который однажды приходится делать каждому.

— Но я ровным счетом ничего не смыслю в рулетке.

— Это не проблема. — Сергеев достал флеш-карту. — Возьмите.

— Что это?

— То, с чем я редко расстаюсь. Британская энциклопедия. Вот уже более двух веков — эталон для всех справочных изданий. Кстати… Моего друга звали Кирилл Елисеев. Сочтете возможным — посвятите рассказ ему.

— Хорошо, — произнес вконец озадаченный Геннадий Иванович. — А… если у меня не получится?

Сергеев пожал плечами.

— Тогда напишете другой рассказ.

Заглянувший на кухню помощник что-то прошептал ему на ухо. Олег Михайлович встал из-за стола и вышел.

Пока он отсутствовал, Карпов успел допить остывший чай. К последнему бутерброду он не притронулся. Сказалась привычка не брать с тарелки последнее, когда в доме находится гость. Впрочем, кто в этом доме гость, а кто хозяин, сомневаться не приходилось.

— Мне пора, — сказал Сергеев, вернувшись. — О Лучинском забудьте. Ваши судьбы никак не связаны между собой.

В коридоре Геннадию Ивановичу пришлось посторониться. Из комнаты выносили телевизор.

— Куда вы его?

— Поменяем. Этот давно барахлит.

— Можете не возвращать. Я практически не смотрю телевидение.

— Когда у вас останется только одно занятие — ждать, новые привычки появятся быстро, — заверил Олег Михайлович. — Уж поверьте.

Закрыв за ним дверь, Карпов вернулся в комнату и сразу понял, почему ему разрешили пользоваться телефоном. На прикроватной тумбочке стоял допотопный проводной аппарат. На лицевой панели аппарата не было ничего. Ни кнопок, ни диска для набора номера. Карпов снял трубку.

Через один гудок с той стороны ответили:

— Слушаю. Говорите.

Геннадий Иванович вернул трубку на рычаг.

15.30

Выйдя на улицу, Сергеев тут же достал телефон и набрал номер.

— Кристина? Только не вздумай впадать в истерику. Лучинский умер… Нет, это не я… Да точно не я! Он умер в больнице… Какая тебе разница — в какой? Мои люди сейчас выясняют подробности. Может быть, это последствия алкогольной интоксикации. А может, он ночью под машину попал. Туда ему и дорога… — Лицо Олега Михайловича перекосила гримаса досады. — Кристина, я ведь уже говорил тебе. У меня нет привычки повторять дважды… «Туда и дорога» сказал, поскольку действительно так считаю! Но это не повод для убийства! — почувствовав, что теряет контроль над собой, Сергеев задержал дыхание, прежде чем продолжить беседу. — В общем, Лучинский мертв, и с его стороны нам больше ничего не грозит… Да, я смотрю на это именно так. Главное, не паникуй. На всякий случай, в ближайшее время не уезжай из города… Не знаю, на какой случай. Скорее всего, ни на какой. Но если кто-то вдруг — хотя я в это не верю — захочет проверить коттедж, то отсутствие хозяйки может привлечь к дому дополнительное внимание. Еще раз повторяю: этого не случится. А если даже случится, то ровным счетом ничем не грозит. Даже не сомневайся. — Олег Михайлович смягчил тон: — Ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь… Не будем об этом, — спокойно, но настойчиво произнес он через паузу. — Я никогда не жалею о принятых решениях. Все. У меня больше нет времени говорить. Ничего не бойся, я всегда с тобой.

Сергеев разъединился. Он действительно никогда не жалел о принятых решениях, но одно из них было неправильным изначально. Не следует вовлекать близких людей в деловые отношения. Теперь придется принимать во внимание последствия допущенной ошибки.

16.40

— Вы догадываетесь, что теперь с нами будет?! — главврач выглядел не так импозантно, как во время первой встречи с Агеевым. Его галстук сбился на сторону, но он, похоже, этого не замечал. — Причем, я подчеркиваю, с нами! Ведь именно по вашему настоянию я перевел его из реанимации. Надеюсь, вы не станете этого отрицать?

— Не беспокойтесь, я не отрекаюсь от своих слов. — Генерал пригладил виски. Он делал это всегда, когда бывал сильно взволнован.

— А ведь я говорил, убеждал — это типичный алкогольный психоз! Знаете, как ведут себя люди в подобном состоянии?! Странно, что он еще лез по простыням. Мог просто выпрыгнуть в окно. Впрочем, результат один.

— Как он умер?

— Перелом основания черепа. И ведь только третий этаж! Нет бы просто ногу сломать! Но сильно можете не убиваться. С такой печенью он протянул бы лет пять, не больше.

Главврач подошел к шкафу и достал бутылку виски.

— Помянуть не желаете?

— Сейчас только пьянства на работе нам не хватало.

— Бросьте! На фоне того, что на меня теперь повесят, запах изо рта — как насморк при чуме.

Генеральская порция оказалась очень щедрой, но Агеев отказываться не стал.

16.50

Медсестра на посту вытирала заплаканные глаза. Давешний санитар стоял рядом и протягивал валерьянку.

— Выпей.

— Не хочу.

— Выпей, легче будет. Чего ты разревелась вообще? Жмуриков не видела?

— Это совсем другое. Если кто от болезни умер — или так.

— Не бери в голову. Он тебе никто. — Санитар посмотрел на девушку. — Я приду через часок?

— С ума сошел?!

— А что такого? Мы ж договаривались.

— Не после такого.

— Подумаешь… Отвлечешься как раз. — Санитар обнял девушку за плечо. — Я умею отвлекать.

— Уйди. — Та сбросила руку.

— Ладно. Как хочешь. Было бы предложено.

Санитар демонстративно отвернулся.

«Сама позовет», — подумал он. И не ошибся.

17.45

Спиртное Агеева не «забрало», что было не удивительно. В острых ситуациях он никогда не пьянел. А ситуация на сей раз вышла та еще.

Высланная охрана опоздала на десять минут. Но, даже если бы они успели вовремя, ничего бы не изменилось. Лучинский одурачил всех.

До звонка, последовавшего из больницы, генерал успел кое-что проверить. Результат вышел обескураживающим.

«Скорую» в названный день и час в район Жуковки вызывали только на ДТП. Врача с таким именем-фамилией ни в одной из бригад не существовало.

А ведь рассказ Павла Борисовича выглядел таким связным!

«Ему бы романы писать, а не критические статьи, — с досадой подумал Агеев. — Даже фамилии всем придумал. Сергеев, Карпов…»

Генерал подумал, подошел к столу и включил компьютер.

На сайте журнала «Путеводная звезда» в составе редколлегии действительно значился некий Геннадий Иванович Карпов. Значит, эта фамилия была реальной.

Агеев постучал пальцами по столу, потом взял телефон и набрал номер. Против ожиданий — время было уже не рабочее — ему ответили.

— «Путеводная звезда»? Могу ли я поговорить с Геннадием Ивановичем Карповым?

— А кто его спрашивает?

Судя по голосу, трубку на том конце взяла довольно юная особа.

— Генерал-майор полиции Агеев.

Такое представление обычно помогало избежать лишних вопросов. Так получилось и сейчас.

— Геннадий Иванович в творческом отпуске до сентября.

Агеев насторожился.

— Правда, вчера сообщил, что работа идет быстро, и он, скорее всего, вернется раньше, — добавила девушка.

— Карпов звонил вам?

— Нет, прислал письмо по электронной почте.

— Откуда вы знаете, что это был именно он?

— А кто же?

— Девушка, — генерал по известным причинам был не в духе, поэтому не стал выбирать слова, — вы хорошо поняли, откуда вам звонят? Не надо отвечать вопросом на вопрос. Спрашиваю еще раз: вы уверены, что письмо прислал именно Карпов?

Собеседница замолчала.

— Ну, да, — ответила она уже без прежней беспечности, но тут же добавила: — Ой, точно да! Уверена!

— Почему?

— Он сказал, что я могу забрать шоколадку в его столе, а то она до его возвращения испортится. И там действительно оказалась шоколадка. А почему вы спрашиваете? — у секретарши с запозданием проснулось женское любопытство.

— Спасибо.

Агеев повесил трубку. И здесь пустышка. Видимо, покойный Лучинский был знаком с Карповым, вот тот и оказался вовлечен в его алкогольный бред.

«Ах, Павел Борисович, Павел Борисович, подкузьмил ты меня, — с горечью подумал генерал. — Ну да какой с мертвого спрос?»

17.50

До самого вечера Карпов гадал: что такое произошло с Сергеевым? Всегдашний демонстративный нейтралитет, подчеркнуто официальный — либо прохладный, либо напрочь лишенный всяких эмоций тон — и вдруг: неожиданное совместное чаепитие, подаренный сюжет… Конечно, это могло быть лишь игрой, но с какой целью? Чего он хочет? Заручиться милостью одной жертвы на тот случай, если другая вышла из подчинения и грозит неприятностями? Впрочем, гадать в отсутствие Фактов можно до бесконечности…

Геннадий Иванович разобрал привезенные из коттеджа вещи. Собирал он их наспех, хватая все, что попадало под руку. Нашлись даже листы с первоначальными вариантами «Ритуала». Карпов понес их на кухню — он не имел привычки хранить рукописи. Мусорное ведро обнаружилось под мойкой. В последний момент объемистая пачка выскользнула, листы рассыпались по полу. Геннадий Иванович принялся собирать их и случайно заметил на одной странице имя Джек. В его рассказе не было никакого Джека.

Карпов присел на табурет. Без сомнений, этот лист не имел к «Ритуалу» никакого отношения. Он содержал наброски какого-то сюжета.

«Американец, — прочел Геннадий Иванович. — Имя, допустим, Джек. Как и большинство американцев, считает, что земной шар — глобус Америки. Любопытства ради едет в Европу. Оказывается в Голландии. Там ему не нравится, потому что все не как в Америке. Ссорится с гидом. Утверждает, что Голландия — скучная страна. Вечером отправляется гулять. Случайно встречает гида. Как ему кажется. Гид дает совет — куда пойти. Ресторан? Беседует с официантом. Что-то спрашивает. Что-то, что ему нужно. Вопрос — что? Что-то такое, что можно найти только здесь, и достаточно редкое, раз он до сих пор этого не нашел. Нужен экстравагантный вариант. Официант называет адрес».

Здесь текст обрывался. Его автором, без сомнения, был Лучинский. Вероятно, он оставил листок в холле коттеджа, где тот и смешался с остальными бумагами во время сборов.

Правда, насколько помнил Геннадий Иванович, вечером в холле никаких бумаг не оставалось. Значит, пить критик начал не сразу. А может, ему это вовсе не мешало. Писал ведь Мусоргский великую музыку, находясь подшофе. Похоже, потерпев неудачу с врачом, Павел Борисович решил доказать, что справится без этого трюка, и в творческом раже начал набрасывать сюжет. Потом остановился, задумался… распечатал то, что получилось… спустился вниз… Там он ходил из угла в угол, прихлебывая из стакана… Постепенно придуманное перестало нравиться ему, а новая идея в голову не приходила. Классная идея, которая побуждает немедленно вернуться к столу. И стала закрадываться мысль — она не придет. Никогда.

Складно, но сомнительно. Критик всегда излучал уверенность. Или это была лишь бравада, скрывавшая лютый страх? В действительности он надеялся лишь на то, что окажется хитрее. И когда его переиграли… Когда остался только один выход — писать… Тут-то он и сорвался. Выпил больше обычного, не смог себя контролировать. Дальнейшее известно.

Гипотеза походила на правду. Мысли о судьбе Лучинского вновь стали неотвязными. Карпов решил воспользоваться проверенным способом и вытеснить их работой. Он сел за стол, включил компьютер и вставил в него переданную Сергеевым флеш-карту. Что там говорит Британская энциклопедия насчет рулетки?

Глава тринадцатая

2 июля

17.10

Сергеев долго не откладывал последнюю страницу. Геннадий Иванович предположил, что первого читателя завершенного им вчера рассказа впечатлил неожиданный сюжетный поворот в конце, и теперь он мысленно раскручивал историю назад, пытаясь понять, в какой момент мог догадаться, в чем дело. Но Карпов ошибся. Сергеев размышлял не о нюансах сюжета. Олег Михайлович был озадачен, если не сказать растерян. И потому пытался выиграть время, чтобы разобраться с мыслями. Ему давненько не приходилось попадать в такие ситуации. Даже во время недавнего кризиса с Лучинским ничего подобного не случилось. Правда, тогда пришлось лишь заменить один план действий на другой. Теперь же… Сергеев не очень понимал, как ему поступить дальше.

Рассказ Карпова оказался хорош. Очень хорош. Олег Михайлович не ожидал этого и, надо честно признать, не хотел. Такой рассказ, конечно, опубликуют. Значит, все? Скоро в этой истории будет поставлена точка? Но разве подобный вариант развития событий исключался с самого начала, хотя и представлялся маловероятным? И почему он привел его в смятение? Во-первых, публикация вовсе не гарантирована. Рассказ, как показывает практика, может просто кануть в Лету на заваленном бумагами редакторском столе. А если он даже пройдет рецензента… Карпов уже сполна наказан. Хотя сполна ли? Отсутствие ответа на этот вопрос являлось одной из причин пристального внимания Сергеева к последней странице. Но была и другая.

На свете мало людей, способных признаться в том, что ими управляет банальная зависть к чужим успехам. Олег Михайлович, хоть и был сильной личностью, не относился к их числу. Потому говорил себе: причина в ином, просто должна восторжествовать справедливость. А он должен обеспечить ее торжество. В этом не было лжи, хотя и присутствовало небольшое лукавство. Сергеев не мог не чувствовать его привкус, и потому наполнялся раздражением. Он еще не знал, как ему следует поступить, но уже догадывался, как поступит.

— Что скажете? — не вытерпел Карпов.

«Последняя ставка» далась ему нелегко. Почти неделя ушла на создание сюжета. Пересказывать оригинальную историю действительно не имело ни смысла, ни возможности. Для этого ее следовало знать до последних нюансов. Положим, Геннадий Иванович мог выяснить их у Сергеева. Но зачем? Автор, если он не летописец, не должен быть рабом фактов. Он должен творить. Рожденные им герои тут же начинают жить своей жизнью. Отличной от настоящей, если даже она у них и была. В итоге Карпов придумал свою историю. Историю о любви, страсти и выборе, как и пожелал даритель идеи. Ее герой не был Кириллом Елисеевым, хотя в чем-то наверняка походил на него. Как — отдельными деталями биографии — и на Карпова. Геннадий Иванович сделал это сознательно. Всегда проще сопереживать самому себе. Звали героя Анри, и жил он в Швейцарии. Причем не только по причине верности Карпова псевдониму Кевин Стинг и однажды избранной стилистике. Согласно Британской энциклопедии, именно в Швейцарии находились лучшие казино, не имеющие ограничений по величине ставки. Геннадию Ивановичу требовалось именно такое — это подразумевал сюжет. Карпов настолько погрузился в тему, что теперь без труда сел бы за игровой стол хоть в Швейцарии, хоть где угодно. Были бы деньги. Хотя… Если бы у Геннадия Ивановича появились деньги — вряд ли он стал бы тратить их на рулетку. Тут они с Анри никак не сходились.

Приступив к работе, Карпов почти не отходил от компьютера. Он писал, переписывал, исправлял, выбрасывал написанное и начинал сначала, пока после очередной переделки не понял, что отныне каждый последующий вариант будет только хуже. Геннадий Иванович вернулся к предыдущей версии, распечатал ее, в последний раз вычитал текст, поправил мелочи и, выведя рассказ на бумагу, запретил себе к нему прикасаться. Чтобы окончательно унять редакторский зуд, он снял трубку телефона и, дождавшись ответа, произнес всего два слова: «Рассказ готов».

Олег Михайлович появился через пару часов, словно только и ждал звонка. Когда он вошел в комнату, Карпов без лишних слов кивнул в сторону стола, на котором лежала рукопись. Сергеев прочел ее в один присест, не прерываясь, безо всяких комментариев. Лицо его при этом было абсолютно непроницаемым.

«С таким лицом хорошо играть в покер», — подумал Геннадий Иванович. Разбираясь с основами рулетки, он любопытства ради познакомился и с этой игрой…

Услышав вопрос, Сергеев положил рукопись на колени, откинулся на спинку стула и посмотрел на автора.

— Я наверняка напорол что-нибудь с правилами, так? — предположил Карпов.

— Насколько мне известно — нет. Но это неважно.

— Неважно? Почему?

Олег Михайлович мог соврать. Но он сказал правду. Почему нет? Ведь это ни к чему его не обязывало.

— Потому что вы написали отличный рассказ. Это намного важнее.

Фраза была произнесена привычно бесстрастным тоном, поэтому смысл ее не сразу дошел до Карпова. А откровенная похвала и вовсе застала врасплох.

— Вы не произнесли привычное «Хотя мое мнение вас вряд ли заинтересует», — сказал он, стараясь скрыть смущение.

И услышал совсем неожиданный ответ.

— Я вам сочувствую.

— Сочувствуете? Почему?

— Нет ничего хуже, чем хорошо сделать дело, а потом ждать результата, сознавая, что более от тебя ничего не зависит.

Сергеев принял решение, как ему поступить. Раздражение начало уходить. Он умел управлять эмоциями, подчинять их себе.

— Лучинский как-то сказал: «Наплюйте на мнение профессионалов. Если помимо ваших родственников найдутся другие люди, которым нравится то, что вы написали, — жизнь удалась», — вспомнил Карпов. — Возможно, он прав, но я пока этого не ощущаю. Глупо спрашивать, и все же. Ответов из редакций, конечно, нет?

— Пока нет. Но прошло мало времени. Ваши жернова мелют медленно.

«Времени, конечно, прошло мало, — подумал Карпов. — Но если бы кого-то из редакторов заинтересовал необычный псевдоним… Если бы кто-нибудь любопытства ради просмотрел рукопись хотя бы по диагонали… Тогда и этого времени было бы вполне достаточно».

Олег Михайлович положил рассказ в кейс и встал.

— Прошу извинить, у меня много дел.

У него действительно было много дел, но большинство из них в этот день пришлось отменить.

Глава четырнадцатая

9 июля

16.15

Последующие дни были для Карпова тягучи и однообразны, хотя и необычны. После 23 мая все его время поначалу поглощали переживания, вынужденное общение и работа. С переездом из особняка он лишился общения. После окончания «Последней ставки» завершилась работа. Остались только переживания, но и они давно не были столь острыми, как поначалу. Даже самые сильные чувства со временем притупляются. Вскоре Геннадий Иванович уже не знал, куда себя деть, и от скуки включил телевизор, возвращенный ему вечером того дня, когда Сергеев забрал рукопись «Ставки». Это не сильно помогло. Добросовестно попробовав смотреть бесконечные шоу и сериалы, однообразные новости и наполненные фальшивой веселостью концерты, Карпов почти физически почувствовал, как у него отрастает хвост. Положение несколько спасал канал «Культура», но и его программы вскоре стали не столько носителем информации, сколько звуковым фоном, помогавшим создавать иллюзию жизни. Незаметно для себя Геннадий Иванович перестал чистить зубы. Случайно осознав это посреди дня, он решил тут же исправиться и пошел в ванную, но тюбик с зубной пастой куда-то запропастился. Порывшись в кладовке, Карпов вместо зубной пасты обнаружил початую бутылку дорогого французского коньяка. Подобные бутылки он раньше видел только в кино. Конечно, они попадались ему в супермаркетах, но глаз редко фиксирует предметы из параллельного мира.

Геннадий Иванович повертел бутылку в руках. Его отношения со спиртным не были тесными. Хорошенько напиваться Карпову доводилось не более двух-трех раз в жизни, и эти события не оставили приятных воспоминаний. В компаниях Геннадий Иванович не отказывался от рюмки, но рюмкой-другой обычно и ограничивался. И уж точно никогда не пил в одиночку.

Карпов приготовил закуску, которая, по его представлениям, приличествовала столь благородному напитку. Первую рюмку Геннадий Иванович выцедил медленно, зажевав ломтиком какого-то сыра. Ощущения понравились. Он налил вторую…

17.30

Кабинет Сергеева не позволял однозначно определить род занятий хозяина. Разве что статус. Впрочем, насчет него тоже оставались вопросы. Мебель — стол, стулья, массивные шкафы темного дерева вдоль стен, журнальный столик возле дивана — была хоть и дорогой, но стандартной, явно не претендуя на эксклюзив. А кожаный диван явно относился к категории долгожителей. Поди пойми: то ли владелец кабинета не придавал особого значения интерьеру, то ли его возможности не позволяли большего? Размер комнаты склонял к первому варианту, но в остальном кабинет надежно хранил доверенные секреты. Глухие шкафы, лишенные стеклянных створок, не позволяли бросить взгляд на их содержимое. На журнальном столике лежала стопка свежих газет, но и они не давали никакой зацепки, слишком широк был набор — от «Ведомостей» до «Комсомольской правды». Девственно чистые стены несли на себе лишь портрет Первого лица, что опять-таки ни о чем не говорило. Портрет мог быть как отражением пристрастий хозяина кабинета, так и признаком его принадлежности к официальной организации. Единственной деталью, говорившей в пользу того, что кабинетом владеет конкретная личность, была фотография в рамке на столе. Геннадий Иванович Карпов легко узнал бы в изображенном на ней человеке Михаила Петровича Сергеева. Других «улик» стол не предоставлял. Кроме фото на нем примостились монитор, клавиатура компьютера, два телефонных аппарата и стандартный набор канцелярских принадлежностей. На углу столешницы громоздились набитые документами папки. Одна из них — сейчас пустая — лежала раскрытой в центре стола. Ее содержимое перекочевало в руки Сергеева, сидевшего на диване.

Олег Михайлович, обладая великолепной зрительной памятью, редко пересматривал служебные бумаги. Обычно ему достаточно было бегло пробежаться по ним глазами, чтобы запомнить содержание раз и навсегда. Примерно так же Сергеев поступал с художественной литературой. К любимым книгам обычно возвращаются для того, чтобы заставить вновь зазвучать однажды затронутые душевные струны. Но Олег Михайлович редко нуждался в эмоциональной подпитке. Тем удивительней было его нынешнее занятие — Сергеев перечитывал последний рассказ Карпова, пытаясь понять, чем же он так зацепил его при первом прочтении. И втайне надеялся обнаружить, что, лишенный свежести восприятия, рассказ не так уж и хорош. Но надежда не оправдалась.

Селектор на столе ожил и проговорил приятным женским голосом:

— К вам госпожа Елисеева.

Олег Михайлович быстро сунул листы с «Последней ставкой» в пачку газет на столе, аккуратно подравняв края. Если он хотел таким образом скрыть рассказ от посторонних глаз, то сделал это вовремя. Не успел он толком встать с дивана, как в кабинет вошла Кристина.

— Чувствую, скоро доклады о твоем появлении потеряют всякий смысл. — Сергеев приобнял гостью, поцеловав ее в щеку. — Располагайся.

Кристина села на диван. Хозяин кабинета опустился рядом.

— Выглядишь замечательно. Похоже, ты, наконец, успокоилась.

— Более-менее.

— Давно пора было. Я ведь предупреждал — тебе ничего не грозит. Живи обычной жизнью.

— После того, что случилось?

— Ничего не случилось.

— Я так не считаю. Мы не собирались никого убивать.

— Господи, ты опять? Мы никого не убивали. Лучинский сам полез в окно с похмелья. Ты что, мне не веришь?

— После того как мы его до смерти напугали.

— Крис… — Сергеев взял ее за руку.

Кристина выдернула ладонь и вскочила с дивана.

— Не надо меня успокаивать! Я уже научилась с этим жить. Просто меня бесит, когда ты говоришь, что ничего не случилось.

— Не буду. Если хочешь, могу еще раз извиниться. Не стоило вовлекать тебя в это дело.

— Перестань. Я не ребенок. — Кристина подошла к столу и посмотрела на фотографию. — После того, что произошло, как я могла остаться в стороне и не помочь? Тем более, ты уверял, мы их только хорошенько напугаем. Кстати, как дела у Карпова?

Олег погрозил ей пальцем.

— Кристина, мы договорились — я заканчиваю эту историю сам.

— Но еще мы договаривались, что ты будешь держать меня в курсе. Так как он?

— Последний рассказ написан. Ждем результат.

— Рассказ хороший?

Сергеев помолчал, но все же ответил:

— Очень.

— Даже очень? Тогда, может быть…

— Кристина! — В голосе Олег Михайловича впервые проклюнулись жесткие нотки.

— Ладно, не заводись. Прочесть дашь?

— Зачем? — Сергеев быстро сообразил, насколько странно выглядит его вопрос, и добавил: — Да и как? Рукопись в редакции.

Знакомить Кристину с рассказом вовсе не входило в его планы. Рассказывая Карпову историю Кирилла, Олег не предполагал, что она может стать публичной, поскольку считал шансы литератора напечататься на предложенных условиях ничтожными. Он хотел лишь посмотреть, как тот справится с заданием. А также получить еще кое-какие ответы. Ничего не скажешь, посмотрел.

Очень вовремя в кабинет заглянула секретарша.

— Олег Михайлович, звонит господин Кораблев. Переключить?

— Не надо. — Сергеев встал. — Я поговорю из приемной. Подожди, это буквально на минуту, — сказал он Кристине, покидая кабинет.

Минутой дело не ограничилось. Заскучав, Кристина открыла сумочку, достала зеркальце и придирчиво осмотрела себя. Ей было тридцать три, но выглядела она всегда минимум на пять лет моложе. Женщине в отражении было именно тридцать три. Никак не меньше. События последнего времени не прошли даром.

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, Кристина начала перебирать газеты на журнальном столике. Между ними обнаружились бумаги с печатным текстом. На глаза случайно попалось слово «рулетка». Кристина взяла лист в руки и пробежала его глазами, потом поискала начальную страницу. Там значилось: «Кевин Стинг. “Последняя ставка”. Посвящается Кириллу Елисееву».

— Вот это уже интересно…

Кристина взглянула на дверь, собрала все страницы вместе, сложила пополам и запихнула в сумочку. Она только-только успела вернуть газеты на место, когда вошел Олег.

— Извини, был важный звонок… — начал он, но Кристина уже шла навстречу.

— У меня тоже. Можешь не провожать. Созвонимся.

Чмокнув Сергеева на ходу, она вышла из кабинета.

Олег Михайлович в который раз подумал, как сглупил, поручив Кристине надзор за литераторами. Но что сделано, то сделано. Нечего больше об этом думать. Он привычно подавил нежелательные эмоции и вернулся к делам.

18.20

Когда в череде рабочей текучки возникла очередная пауза, Олег Михайлович вдруг вспомнил об оставленной рукописи. Он подошел к журнальному столику, сдвинул газеты, но, против ожидания, ничего не обнаружил. Сергеев разворошил пачку — с тем же результатом. Рукопись не нашлась.

— Что за хрень? — удивился Олег Михайлович.

На всякий случай он заглянул под диван, хотя это было совершенно излишним — ведь газеты лежали на прежнем месте и к ним явно никто не прикас…

— Кристина! — воскликнул Сергеев, резко выпрямляясь. — Ну конечно! Твою мать!

Он бросился к столу, схватил телефон и принялся набирать номер.

18.50

Примерно через полчаса после этих событий Кристина вошла в ворота дома, с которым у Геннадия Ивановича Карпова были связаны не самые лучшие воспоминания. Окажись он здесь сейчас, очень удивился бы, обнаружив на кирпичном столбе рядом с калиткой номер 25, а вовсе не 10. Еще больше удивился бы Геннадий Иванович, узнай он, что никакого ЖК «Оазис» в Жуковке отродясь не существовало, а посему, удачен или неудачен был его бросок через соседский забор — не имело никакого значения. Крепко разозлился бы Карпов, почувствовав себя одураченным. Но Геннадий Иванович ничего этого не знал. В данную минуту он спал тяжелым пьяным сном, не рассчитав с непривычки дозу спиртного. Зато другой донельзя разозленный человек как раз сейчас входил в ворота коттеджа в Жуковке. Этим человеком была Кристина.

Она не стала читать рассказ в машине, боясь, что Олег выскочит на улицу следом. К разговору с ним она пока не была готова. Останавливаться по дороге — и вовсе глупо. Кристина дотерпела до дома, а поскольку путь до Жуковки — неблизкий, за это время она изрядно себя распалила.

Несмотря на то, что ей ужасно хотелось есть, Кристина отложила ужин.

— Меня ни для кого нет. Включая Олега Михайловича. Особенно его, — предупредила она сторожа у ворот.

«С Олега станет сюда примчаться. Таких вещей он не прощает».

Кристина наспех привела себя в порядок, сделала пару бутербродов и, расположившись на диване в гостиной, достала из сумочки рукопись.

Первый бутерброд она съела, читая первую страницу. Второй так и лежал на тарелке, когда рассказ был прочитан до конца. Кристина даже забыла, что хотела есть. Отложив от себя рукопись, она сидела в полном оцепенении.

«Как Карпов узнал? Впрочем, глупый вопрос. Конечно, от Олега. Зачем тому это понадобилось — другой вопрос. Но почему он ничего не сказал мне? И почему скрыл рассказ, хотя сохранил копию? Кстати, опять-таки, зачем? И если Олег утаил от меня это, то чего я не знаю еще? На этот раз ему придется ответить. Но не сейчас. Сейчас мы много чего наговорим друг другу…»

Кристина оживила телефон, предусмотрительно выключенный еще в машине. Так и есть. Пять пропущенных вызовов. Она вновь нажала на кнопку, заставив аппарат умереть, и снова взяла листы в руки.

20.10

Сергеев с визгом припарковал «лексус» прямо напротив ворот и дал сигнал. Но ворота не открылись. Ни, как обычно, сразу, ни через какое-то время. Олег Михайлович нажал на клаксон еще раз. Да так, что соседи в близлежащих домах наверняка поморщились. Но это вновь не возымело эффекта.

Сергеев выскочил из машины, подошел к калитке и забарабанил в дверь.

С той стороны сразу ответил испуганный голос:

— Извините, мне не велели открывать.

— Идиот! — рявкнул Сергеев. — Посмотри в глазок! Видишь, кто здесь?!

— Олег Михайлович, — голос отвечающего был близок к панике, — я вижу. Но вам тоже не велели.

— Мне?! Не велели? А если я сейчас ворота выбью?

— Выбивайте, — согласился охранник. — Вам ничего не будет. А меня сразу на выход без рекомендации.

Сергеев с досадой плюнул под ноги, немного постоял и вернулся в машину. На всякий случай он дал новый сигнал — вдруг боец у ворот все же сломается? Но тот оказался стойким.

Глава пятнадцатая

10 июля

10.40

Карпов стоял в ванной, опираясь на раковину, и смотрел на отражение в зеркале. Увиденное ему решительно не нравилось. Голова болела ужасно. Можно было подумать, что вчера он выпил не несколько рюмок (кстати, сколько именно?), а целую бутылку. Воспоминание заставило Геннадия Ивановича судорожно сглотнуть. Неприятный ком подкатился к горлу.

«Ну и зачем было это делать?» — подумал он.

Вернее, попытался подумать, поскольку мозг решительно отказывался работать, если не считать работой головную боль…

Найденный в аптечке аспирин вскоре помог Карпову почувствовать себя сносно. Он тут же решил: дальше так продолжать нельзя. Это плохо кончится. Нужно что-то делать, а не просто тупо ждать результата. Вопрос — что? Геннадий Иванович подумал о «Герое». Может, начать? Почему нет? Сколько можно откладывать? Сомневаться, готов ли ты к большой работе… В конце концов, к написанию остросюжетных рассказов он точно не готовился, но когда приперло…

Немного посидев, Карпов подошел к столу и включил компьютер. Голова, заподозрив, что ее сейчас заставят трудиться, испуганно заныла, но Геннадий Иванович предпочел этого не заметить.

«Если я чего решил, то выпью обязательно», — вспомнил он Высоцкого. Слово «выпью» пришлось некстати. Карпов облизал губы. Но он был упрямым человеком. Опустившись на стул, Геннадий Иванович подождал, пока закончится загрузка.

С чего начинать? Составить план или просто начать писать, а там уж куда кривая вывезет? Упоминание о «кривой» Карпову не понравилось. Дело всей жизни идти по кривой не имело права.

Геннадий Иванович начал с того, что изготовил титульный лист. Вверху в правом углу он поставил «Геннадий Карпов», а посредине красивым крупным шрифтом набрал название: «ГЕРОЙ ПАВШЕГО ВРЕМЕНИ». Чуть ниже названия он добавил слово «роман». Внизу страницы набил «Москва» и заколебался. Под городом следовало указать год, но это ведь должен быть год окончания работы над романом, а кто знает, в каком году он сможет его окончить? Подумав, Карпов поставил в этом месте вопросительный знак, но тут же стер. Вопросительный знак намекал на то, что роман может вообще не быть окончен. Лучше пока обойтись без даты. Геннадий Иванович погонял текст по полю, добиваясь эстетической завершенности. Вскоре к титульному листу не смог бы придраться самый придирчивый дизайнер. Начало положено. Теперь можно приступать…

Над первой фразой Карпов долго не задумывался. Ее он сочинил давно. Даже не фразу, а целый абзац:

«Максим стоял на перроне. Люди обтекали его со всех сторон. Некоторые недовольно оборачивались на некстати возникшую преграду. Но Максим не обращал на них внимания. Он понимал, что первый шаг будет очень важен. Ведь это шаг к новой жизни. Шаг, который окончательно зачеркнет все, что осталось позади».

До сих пор эти слова существовали только в сознании Геннадия Ивановича. Теперь он овеществил их. Это означало, что работа над романом действительно началась.

11.30

Когда днем ранее Олег Михайлович Сергеев произносил фразу «Чувствую, скоро доклады о твоем появлении потеряют всякий смысл», он и не предполагал, как быстро она станет пророческой.

Кристина вошла (можно даже сказать ворвалась) в его кабинет прямо по ходу совещания и остановилась посредине, выжидая.

Выступавший в этот момент мужчина оборвал речь на полуслове и недоуменно посмотрел сначала на нее, а потом на Сергеева.

— Перерыв двадцать минут, — произнес Олег Михайлович.

Участники совещания быстро покинули кабинет.

От вчерашней ярости Сергеева к утру остались лишь воспоминания. Весь вечер после возвращения из Жуковки он провел в раздумьях. Выводы последовали неутешительные. История зашла слишком далеко и стала развиваться непредсказуемо. А самое главное, она как-то незаметно заставила его делать совершенно несвойственные вещи. Олег Михайлович редко врал. В подавляющем большинстве случаев это глупо и непродуктивно. Но вчера он соврал далеко не безразличной ему Кристине, и теперь непонятно, к чему это приведет. Было и еще кое-что, куда более существенное. По роду своей деятельности Сергееву не раз доводилось вершить чужие судьбы, принимать жесткие решения. Он тщательно следил за тем, чтобы эти решения всегда были честными. Олег Михайлович не подменял судьбу. Лишь выполнял ее волю и никогда не шел наперекор. Но неделю назад он грубо нарушил это правило. Причины не имеют значения, важен сам факт. Признав это, минувшим вечером Сергеев принял решение отпустить Карпова. Рассуждая взвешенно, он понимал: первоначально поставленные цели достигнуты, поэтому, закрывая дело на новых условиях, он не должен чувствовать себя проигравшим. Литератор отправился бы домой сегодня же, если бы Олег начал разговор первым, но…

— Ты немедленно освободишь Карпова, — безапелляционным тоном сказала Кристина, как только последний участник несостоявшегося совещания закрыл за собой дверь. — Ты сделаешь это сегодня же. И я не хочу слышать никаких аргументов, согласно которым этого делать нельзя.

Существовало очень мало людей, которые могли отдавать Олегу Сергееву приказы. Все они были его непосредственными начальниками и имели на это полное право. То, что говорили они, подлежало не обсуждению, а выполнению. Точно так же Олег Михайлович строил свои отношения с остальными. Никто из них — кем бы он ни был — не имел права диктовать ему свои условия. И уж тем более — в таком тоне. Никто и никогда. Даже Кристина.

Большинство людей его типа в подобной ситуации захлестнула бы неконтролируемая ярость. Однако Сергеев не относился к большинству. Лишь на секунду в глазах его потемнело. В следующее мгновение Олег Михайлович стал холоден и спокоен.

— Кристина, — сказал он, оставаясь на месте. — Подобные решения принимаю только я. И я приму его, когда сочту нужным.

Кристина вперила в Олега долгий взгляд.

— В какой момент ты забыл о первоначальной цели? — спросила она. — Когда именно власть над человеком опьянила тебя настолько, что ты ищешь любой повод ее продлить?

Сергеев ощутил новый прилив гнева. Возможно потому, что вчера вечером среди прочих задавал себе тот же вопрос.

— Не говори глупостей, — раздраженно бросил он. — Я прекрасно помню о первоначальной цели. И тебе тоже советую ее не забывать.

На какое-то время воцарилась тишина.

— Меня всегда восхищали твоя решительность и сила, — произнесла, наконец, Кристина, — но теперь… Дальнейший разговор не имеет смысла. Я ухожу.

— Не смею тебя задерживать. Только хочу предупредить — не делай глупостей.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что твои эмоции иногда подавляют разум. И это зачастую приводит к плохим последствиям.

Кристина язвительно улыбнулась.

— Спасибо за трогательную заботу.

Она направилась к выходу. У самой двери Олег ее остановил:

— Крис, доверься мне. Все будет хорошо. И прости за то, что рассказал Карпову о Кирилле.

Он был уверен: Кристина обернется. И тогда он скажет ей что-нибудь еще. Что-нибудь такое, что вернет те отношения, которые были между ними. Но Кристина просто вышла из кабинета.

В воцарившейся тишине раздался сухой треск. Олег Михайлович посмотрел на ладонь левой руки, сжатую в кулак. Между пальцами торчали обломки карандаша.

Что ж, пусть так. Карпову придется еще какое-то время подождать свободы. Правда, надо исключить из дальнейшего развития событий непредсказуемые варианты, источником которых теперь является Кристина. Сергеев мог бы легко блокировать ее контакты с литератором, но это означало пойти на окончательный разрыв, чего Олег Михайлович совершенно не хотел. Он немного посидел, подумал — и нашел другой способ.

Сергеев достал мобильник и набрал номер.

— Здравствуйте, Геннадий Иванович, — сказал он, дождавшись ответа. — Да, это я… Нет, новости из редакций пока отсутствуют, но я уверен — итог будет положительным. Ваш последний рассказ очень хорош, да и у предыдущих есть, как мне кажется, шансы на публикацию. Именно поэтому прошу вас крайне внимательно следить за выполнением условий договора. Что-либо изменить в них могу только я и никто иной. Не совершайте необдуманных поступков… Я не могу сказать вам — каких именно. Любых, которые могут все испортить в последний момент. Вы меня поняли?.. Очень хорошо.

Как только разговор завершился, селектор опять ожил.

— Олег Михайлович, прошло двадцать пять минут, — напомнила секретарша. — Участники совещания — в приемной.

— Перенесите его на завтра на то же время.

Сергеев с досадой отбросил обломки карандаша. Кажется, личная вендетта начинает наносить ущерб служебным делам. Лишний повод закончить с ней как можно быстрее.

11.55

Олег Михайлович не ошибся в предположениях — Кристина решила направиться к Карпову в ту же минуту, как вышла из кабинета. Она догадывалась, что ее могут ждать сюрпризы. Олег умен и расчетлив. Но по-настоящему разозленная Кристина никогда не останавливалась перед преградами.

13.05

Звонок Сергеева выбил Геннадия Ивановича из колеи. К тому времени он только-только закончил первую страницу романа, все больше укрепляясь в мысли, что без предварительно составленного плана дело далеко не пойдет. И тут зазвонил телефон. Карпов даже не понял, что звонит именно он — до сих пор аппарат ни разу не подавал голос. А уж содержание разговора вовсе оказалось странным. Зачем Сергееву понадобилась эта беседа? Напомнить о необходимости соблюдать условия договора? В очередной раз? Будто предыдущих не было достаточно. Захотел успокоить? С чего вдруг? И если так, Сергеев добился прямо противоположного — заставил Геннадия Ивановича занервничать.

«Может, у него возник новый план? Похоже, “Последняя ставка” действительно произвела впечатление. Что, если он уверен — рассказ обязательно напечатают? И что, если он не хочет такого финала, но, в силу приверженности некоему кодексу чести, не может изменить им же введенные правила? Как быть тогда? Ответ прост. Подтолкнуть меня к тому, чтобы я сам допустил фатальную ошибку. Но тогда зачем предупреждать, чтобы я этого не делал?»

Карпов окончательно запутался в умозаключениях. Немудрено. В этот день голова даже с поддержкой аспирина работала вполсилы. Он попробовал вернуться к роману и минут пять бесцельно пялился на экран, после чего окончательно сдался. Слова в голову не шли.

«Сейчас бы свежим воздухом подышать».

Идея была несбыточной. В квартире даже окна не открывались.

В этот момент Геннадий Иванович услышал новый звук. Определенно, сегодня день сюрпризов. Сначала впервые зазвонил телефон, теперь вдруг впервые за все время дверной звонок заработал. Кому вдруг понадобилось звонить в квартиру?

Карпов вышел в коридор и замешкался. Он хорошо помнил: открывать посторонним нельзя. Но тут из-за двери раздался голос Кристины:

— Геннадий Иванович! Согласитесь, глупо спрашивать, дома вы или нет.

«Кристина? Какого черта она звонит? Ведь у нее есть ключ».

Ответ пришел быстро.

— Геннадий Иванович, откройте дверь! Я ключ забыла.

«Забыла ключ?»

Если бы не звонок Сергеева, Карпов, без сомнений, открыл бы, но теперь он растерялся.

«Забыла ключ… Разве эти люди что-нибудь забывают?»

— Геннадий Иванович, представьте себе, с девушками иногда такое случается. — Кристина будто слышала его мысли. — Даже с самыми ответственными из них. Я — не исключение.

Ее голос был настолько естественным, что рука Карпова потянулась к полочке, на которой лежали ключи, но в последний момент все же замерла.

— Карпов, да вы что там, спите, в самом деле?! — Кристина начала терять терпение. — У меня для вас важные новости. Открывайте скорее!

От слов «важные новости» у Геннадия Ивановича чаще забилось сердце.

«Сергеев предупредил, чтобы я не нарушал договор. Но разве открыть дверь одному из них — нарушение?»

Карпов вставил ключ в замочную скважину. Против важных новостей он устоять не смог.

— Слава богу! Что вы так возились? — Кристина вошла в квартиру.

— Извините, заснул, — соврал Геннадий Иванович.

Кристина окинула его наметанным взглядом.

— Заснули? Ну-ну. Судя по вашему виду — с вечера. Берете пример с Лучинского?

Карпов смутился и даже покраснел.

— Господи, вы краснеть умеете! — поразилась Кристина.

— Вы сказали, у вас есть хорошие новости, — напомнил Геннадий Иванович.

— Так и есть. Но даже хорошие новости не стоит сообщать в дверях. Куда пойдем, в комнату или на кухню?

— На кух… Нет, в комнату, — Карпов вспомнил, что кухня до сих пор хранила следы вчерашнего кутежа.

Они вошли в комнату.

— Давайте присядем, — предложила Кристина. — Хотя долго сидеть вам не придется.

— Почему?

— Все же присядем.

Кристина опустилась в кресло перед телевизором. Карпов придвинул стул.

— Новость короткая, но очень хорошая. Мы вас отпускаем.

— Что?!

Геннадий Иванович не поверил своим ушам. Фраза, которую он так жаждал услышать вот уже шесть недель, была сказана столь будничным тоном…

— Отпускаете?.. Почему? — Лицо Карпова внезапно оживилось. — Меня… напечатали?!

— Пока нет. Но это уже не имеет значения. Олег Михайлович пришел к выводу, что ваши работы, особенно последний рассказ, дают право на свободу.

— Олег Михайлович? Но мы недавно разговаривали с ним, и он ничего…

— Окончательное решение было принято несколько минут назад после получения положительного заключения серьезного эксперта. И, поскольку я находилась поблизости, Олег Михайлович попросил меня зайти к вам. Хорошие новости нужно сообщать как можно быстрее и не по телефону. Вы свободны. Только не болтайте лишнего. Нигде, никому и никогда. Иначе…

— Да, я помню… — Геннадий Иванович все еще не мог поверить в услышанное. — Это правда? Вы меня не разыгрываете?

— Я похожа на человека с извращенным чувством юмора? Соберите вещи и возвращайтесь домой, когда захотите.

— Когда захочу? — Карпов вскочил со стула. — Господи! Да немедленно! Только переоденусь…

Он засуетился, принялся сдергивать с себя рубашку — и тут же вновь покраснел.

— Простите… Я сам не свой от ваших слов.

— Разумеется, — кивнула Кристина. — Не торопитесь. У меня внизу машина. Я вас подвезу.

Пока Карпов носился по квартире, она невольно гадала, как поступит Олег, когда все узнает. Но потом выкинула пустые мысли из головы. Какая разница? В конечном итоге он поймет.

Карпов наспех покидал барахло в дорожную сумку, с которой когда-то приехал в Жуковку. «Свободен! Свободен!» — пульсировало в голове. В унисон с этим билась еще одна горделивая мысль: «Меня оценили!» Серьезный эксперт! Перед компьютером Геннадий Иванович на секунду замер. Надо бы скопировать написанное начало романа…

«А, черт с ним!» — решил он. Задерживаться в квартире не хотелось ни на одну лишнюю секунду. Да и, признаться честно, две написанные страницы немногого стоили. Лучше начать заново в другой, куда более комфортной обстановке.

13.25

Сергеев шел по коридору, когда телефон в кармане исполнил мелодию из фильма «Крестный отец». Такой звонок мог последовать только из одного места. Олег Михайлович остановился и нажал кнопку соединения.

— Слушаю.

— Карпов только что покинул квартиру вместе с…

— Я понял.

Сергеев разъединился, не дослушав собеседника — и так было понятно, с кем именно ушел из квартиры литератор. Подобный вариант развития событий он предвидел и знал, как следует поступить, но надеялся, что Кристина не рискнет зайти настолько далеко. К тому же Олег Михайлович рассчитывал на действенность предупреждения, сделанного Карпову. Похоже, Крис оказалась изобретательной. Что ж, если она сделала такой ход, то не должна быть в обиде на ответный.

Сергеев набрал номер и произнес только одно слово:

— Выезжайте.

Глава шестнадцатая

10 июля

13.40

Ощущение безмерного счастья не отпускало Карпова и в машине. Геннадий Иванович смотрел на людей, идущих по тротуарам, витрины магазинов, дома… Все это мелькало перед ним, и все — до последней мелочи — было чудесным подарком. Выхваченная случайным взглядом девушка, которую он не знает и с которой никогда в жизни не встретится. Рекламный баннер, призывающий купить новый смартфон. Ему не нужен новый смартфон, у Карпова и старого-то не было, но зато теперь будет возможность купить, если вдруг захочется. Еще час назад об этом приходилось лишь мечтать, а сейчас впереди столько возможностей! И главная из них — строить жизнь согласно своим желаниям, а не чужой воле. Новую жизнь. Ведь жить по-старому не получится, да и ни к чему.

«Приеду домой — лягу спать, — подумал Геннадий Иванович. — Буду спать сутки, двое… Сколько захочу. А уже потом стану разбираться, кем я стал и кем буду».

Он вновь посмотрел в окно. Взгляд упал на билборд, приглашавший на концертную программу известного певца с претенциозным названием «Только я». Огромный плакат почему-то пробудил у Карпова легкое чувство тревоги. Он не понял, в чем тут дело, но тревожный колокольчик продолжал звенеть. Сам певец не мог вызвать у Геннадия Ивановича неприятных эмоций. Кое-какие его песни он иногда даже бубнил себе по нос. Плакат уже исчез из вида, а Карпов все гадал — чем же он его взволновал? И тут внезапно понял.

«Только я».

Эти слова произнес Сергеев во время недавнего телефонного разговора. Сначала предупредил о недопустимости нарушения условий договора, а потом добавил: «Что-либо изменить в них могу только я и никто иной».

Только он. Не Кристина. Но ведь она сослалась именно на его решение. Разве Кристина и Сергеев — не одно и то же?

«Только я».

А что, если не одно?

Карпову стало нехорошо. На лбу выступил пот. Наверное, так почувствовал себя профессор Плейшнер, когда впервые понял, что не заметил цветочный горшок на окне дома номер 9 по Блюмен-штрассе.

Между Кристиной и Сергеевым — близкие отношения, а это всегда чревато сюрпризами. И даже если они по-прежнему заодно…

«Не ты ли недавно думал, что тебя хотят подставить? Вот тебя и подставили. С ее помощью. Ты покинул квартиру без разрешения Сергеева. Сразу после того, как он тебя предупредил».

Карпов облизал пересохшие губы. Сияющий мир разлетелся вдребезги. Неужели все кончено? Вот так, таким вот подлым образом? Геннадий Иванович ощутил острую потребность немедленно выяснить истину.

— Кристина, — произнес он, как ему казалось, вполне беспечным голосом, — а почему Олег Михайлович все же не позвонил мне сам?

— Вам было бы приятнее получить свободу от него?

«Она ушла от ответа!»

Карпов повернулся и, отбросив хитрости, спросил напрямую:

— Если мы сейчас свяжемся с ним, он эту свободу подтвердит?

Кристина оторвала взгляд от дороги.

— Почему вы об этом спрашиваете?

Новый вопрос вместо ответа поверг Геннадия Ивановича в отчаяние. Сомнений нет — его обвели вокруг пальца! Зачем и почему — не имеет значения. Важно лишь одно — как можно быстрее все исправить, если, конечно, это еще возможно.

— Остановите машину! — крикнул Карпов.

— Спокойно, Геннадий Иванович…

— Остановите немедленно!

— Я останавливаю, не нервничайте. Нельзя же сделать это посреди дороги.

Кристина прижала автомобиль к обочине.

— Что случилось?

— Что случилось?! Вы обманули меня! Выманили из квартиры. Заставили якобы нарушить эти ваши правила, чтобы иметь возможность расправиться…

— Что вы несете? Никто не собирается с вами расправляться, успокойтесь!

— Я вам не верю! Звоните Сергееву! Прямо сейчас! И пусть он подтвердит, что отпускает меня!

К ужасу Карпова, Кристина не потянулась к сумочке, чтобы взять телефон. Значит, его худшие предположения — правда.

— Как вы могли? — прошептал он и тут же вновь сорвался на крик: — Верните меня назад! Немедленно! Сейчас же! И, если у вас осталась хоть капля совести, подтвердите своему любовнику, что я ни с кем не общался!

Кристина взглянула на Геннадия Ивановича с нескрываемым удивлением.

— Вау! Какие у вас мысли, однако… Где же мы прокололись?

Она с сожалением покачала головой.

— Похоже, по-простому не получилось. Жаль.

— Что? — не понял Карпов.

— Начнем с того, что Олег Михайлович мне не любовник. Он мой родной брат. Я — Кристина Михайловна Елисеева. В девичестве — Сергеева.

— Брат? — опешил Геннадий Иванович. — Кристина… Михайловна?.. Но… — Ему потребовалось время, чтобы свыкнуться с новым знанием. — Даже если так, это ничего не меняет! Наоборот…

— Для вас, может, и ничего, а для меня — многое. Любовника легко сменить. А как сменишь брата?

Кристина наклонилась к окну. Они остановились рядом со входом в фешенебельный отель, швейцар которого с неудовольствием поглядывал на автомобиль, перекрывший подъезд.

— Идемте, Карпов, — сказала Кристина. — Серьезные разговоры нужно вести в комфортной обстановке.

— Идемте? Куда?

— В ресторан. Раз вы уверены, что я повезла вас на верную гибель, так хоть наешьтесь перед смертью.

14.00

В ресторане отеля практически не было посетителей. Представительный метрдотель проводил их к столику, выбранному Кристиной подальше от окон. Она резонно предположила, что Карпову, который с момента выхода из машины находился в совершенной прострации, здесь будет немного спокойнее. Рядом тут же вырос официант.

— Что-то подсказывает — от спиртного вы откажетесь, — предположила Кристина, изучая карту. — А зря. Одна рюмка водки вам бы сейчас не помешала. Но нет, так нет. Значит, «Боржоми». Вегетарианцем, насколько помню, вы не являетесь. Поэтому, если позволите, еду закажу на свой вкус.

Вопроса во фразе не прозвучало, и Геннадий Иванович решил промолчать. Ответы — куда более важные — должны были прийти не от него.

Воду принесли буквально через мгновение. Официант разлил ее по хрустальным бокалам. Карпов сделал скромный глоток. Рука его заметно дрожала, что не укрылось от Кристины.

— Геннадий Иванович, нет причин так нервничать. Если я — исчадие ада, значит, терять вам уже нечего. Так уподобьтесь Сократу и достойно отойдите в мир иной после славной пирушки. — Спутница, похоже, намеренно эпатировала Карпова, пытаясь пробудить его к жизни. — В ином случае — вообще не о чем переживать. Так что, как говорится, расслабьтесь и получайте удовольствие.

— Вы помните, о ком это присловье? — Геннадий Иванович, наконец, обрел дар речи.

— Согласна, афоризм не вполне уместный, но сути это не меняет. Пользуйтесь ситуацией. Здесь отличная кухня. По крайней мере, раньше была. — Кристина огляделась по сторонам. — Аппетит у вас в данный момент, конечно, не очень, но, пока несут закуски, я надеюсь хотя бы отчасти его пробудить. Итак, первое. Забудьте о жуткой расправе. Вас с самого начала никто не собирался убивать. Это была лишь угроза. Хотя, согласитесь, действенная.

По лицу Карпова Кристина поняла, что тот ей действительно не поверил.

— Доказательств не ждите — у меня их нет. Сами решайте, верить или нет. Но повторю еще раз: вас хотели только проучить. Проучить на всю жизнь, а не убивать.

— Вы говорите словами Лучинского. Перед уходом он тоже пытался убедить меня: угрозы — блеф.

— Ему не откажешь в проницательности.

Отделавшись короткой фразой, Кристина надеялась, что Карпов оставит опасную тему. Сейчас не лучшее время сообщать ему о смерти критика. Весьма кстати появившийся официант принес закуски. Перед Геннадием Ивановичем возникла некая полусфера светло-коричневого цвета, украшенная листьями зелени и политая чем-то темно-вишневым.

— Попробуйте, вам понравится, — посоветовала Кристина.

Карпов послушно ковырнул яство вилкой и отправил в рот небольшую порцию. Вкуса он не ощутил. Организму все еще было не до еды. Геннадию Ивановичу очень хотелось поверить в слова Кристины, но пока получалось не слишком.

— И что может убедить меня в вашей правоте?

— Не знаю. — Кристина намазала маленький тост гусиным паштетом. — Может быть, здравый смысл?

— Здравый смысл? Думаете, что-то в этой истории вписывается в категории здравого смысла? То, как вы поступили с нами, — не просто жестоко и бесчеловечно…

— Жестоко? — Кристина резко положила нож на стол. Подвернувшийся бокал жалобно звякнул. — Расскажите об этом моему отцу! Сходите на его могилу, когда вернетесь домой, — я объясню, как ее найти, — и пожалуйтесь, как с вами жестоко обошлись. Правда, он вас не услышит. После нашего бесчеловечного поступка вы скоро вернетесь к обычной жизни. А он — после вашего — ушел навсегда. Не чувствуете разницы?

Геннадий Иванович не решился ответить.

— И потом, Карпов, не надо преувеличивать своих страданий. Что такого особенного с вами произошло? Вы жили в прекрасных условиях на полном обеспечении, занимались творчеством…

Теперь Геннадий Иванович не промолчал.

— Ваши последние слова больше похожи на оправдание, чем на укор.

— Идите к черту, — бросила Кристина, отводя взгляд.

Карпов понял, что попал в точку.

— Это вы решили меня отпустить. Не ваш брат. Он был против, ведь так?

— А вот это не ваше дело. — Кристина тут же поняла, что, уйдя от ответа, именно этим дала однозначный ответ, потому добавила: — Не стройте лишних иллюзий. Я тоже считаю, что вас следовало наказать. Хотя, возможно, в не столь радикальной форме.

В этот момент Карпов, наконец, поверил: она не врет. Все правда. С самого начала им лишь преподавали урок. Урок, который следовало крепко запомнить. Лучинский, наверняка, жив и здоров. Почему не поднял скандал? Да хотя бы потому, что Павел Борисович — эгоист до мозга костей. Подумал, молчать куда благоразумней. Особенно если сохранять уверенность в том, что Карпову не угрожает ничего, кроме временного заточения…

Геннадий Иванович вдруг ощутил, насколько голоден, посмотрел на почти нетронутую закуску и отправил в рот щедрую порцию. На сей раз ему удалось по достоинству оценить вкус. Карпов одобрительно помычал.

— То-то, — поощрила Кристина. — Давно бы так.

Тарелка опустела быстро. Вместе с чувством голода постепенно уходил страх. Но, уходя, страх всегда оставляет визитку. Возможно, поэтому недавнее ощущение безудержной радости не вернулось.

— Кто вы? — спросил Геннадий Иванович. — Люди, которым по силам осуществить такое?

— Вам лучше не знать. Не все знания идут на пользу. Хотя про себя могу рассказать. Я, как вы уже знаете, филолог. А также богатая вдова.

— Вдова? В вашем возрасте? Примите мои соболезнования… Подождите! — Карпов вдруг выпрямился, вспомнив, как представилась Кристина. — Вы… Елисеева?!

— Да. Кирилл Елисеев — мой муж, если ваш вопрос имеет эту подоплеку. Был моим мужем, — поправилась она.

— Вот что… — Геннадий Иванович давно потерял способность бурно реагировать на неожиданные новости и лишь добавил: — Интересно, сколько еще меня ждет сюрпризов?

— Основное сказано. Поэтому, давайте, приходите в себя. Скоро горячее принесут. Его нужно встретить во всеоружии.

Кристина принялась доедать гусиный паштет. Карпов безуспешно пытался вспомнить его подлинное французское название.

— Я вас ничем не задел? — на всякий случай поинтересовался он. — В рассказе?

— Не беспокойтесь. Вы поведали миру свою собственную историю, а не нашу с Кириллом жизнь. И сделали это здорово.

— Спасибо. — Геннадий Иванович решился задать еще один волновавший его вопрос. — Никакого «серьезного эксперта» ведь нет, так?

Кристина кивнула.

— Так. Нужен был весомый аргумент, чтобы вытащить вас из квартиры. Вы огорчены?

— Немного.

Карпов лукавил. Первое профессиональное признание пролилось на него живительным бальзамом. И вот теперь выяснилось — его нет.

— Не расстраивайтесь, — проявила проницательность Кристина. — Ваш последний рассказ действительно хорош. Олег тоже так считает.

— Последний? — Геннадий Иванович достаточно осмелел, чтобы спросить: — То есть, остальные два — плохи?

Молчаливый официант забрал освободившуюся посуду и сменил приборы.

— На мой взгляд, они вполне профессиональны. Но «Последняя ставка» задевает не только разум, но и душу.

— Возможно, дело просто в том, что для вас с братом эта история носит личный характер.

— Возможно. Но когда твое личное трогают чужими руками — чаще возникает отторжение, чем понимание. Так что ваша заслуга несомненна. Впрочем, вам известно, насколько субъективны в литературе понятия «плохо» и «хорошо».

— Почему же? Как говорят в рекламе: «Есть истинные ценности». Кто скажет, что «Война и мир» — плохой роман?

— Многие. Кто-то ради стремления соригинальничать, а некоторые искренне так считают. Пять из десяти современных школьников, если не больше, скажут даже резче: «Отстой».

— Это говорит лишь о том, что они не доросли до Толстого.

— Или о том, что у каждого свои критерии. Объективной шкалы не существует.

— Так уж! А всемирное признание?

— Перестаньте! Можете назвать хотя бы трех последних Нобелевских лауреатов по литературе?

Карпов подумал.

— Вряд ли. Разве что одного. Одну.

— Вот вам и всемирное признание.

— Но постойте… Если каждый судит о творчестве других исключительно со своей, субъективной точки зрения…

— Безусловно.

— Как же тогда можно осуждать его за это?

Произнеся вырвавшуюся «с разбега» фразу, Геннадий Иванович посмотрел на Кристину с некоторой опаской. Не хватил ли он лишнего, вновь затронув рискованную тему?

Кристина подождала, пока перед ней поставят блюдо с аппетитной рыбной тушкой. Только сняв первую пробу, она все же заметила:

— Насколько я помню, с вашей субъективной точкой зрения на известный вопрос дело вообще не сложилось.

— Извините, мне не стоило… — пошел на попятный Карпов, в то же время думая: «Черт возьми, я еще должен перед ней извиняться?!»

— Да уж, лучше оставим эту тему, — согласилась Кристина к облегчению Геннадия Ивановича, перед которым в этот момент материализовался диковинный дар морских глубин.

— Я даже не спросила, едите ли вы рыбу. Впрочем, тогда вы бы мне вряд ли ответили.

— Я и сейчас не отвечу.

— Почему?

— Потому что такую рыбу я никогда не ел.

Карпов отщипнул кусочек, положил на язык и пожевал.

— И как? — поинтересовалась Кристина.

— Плохо.

— Плохо?!

— Плохо, что хорошо. К хорошему привыкаешь, а такую привычку мне не осилить. — Геннадий Иванович отметил, что обрел способность шутить.

— Не стоит себя недооценивать. Станете известным писателем — будете ходить сюда каждый день.

— Вашими молитвами… — усмехнулся Карпов.

Рыба оказалась столь восхитительной, что некоторое время они ели молча.

Когда принесли кофе, Геннадий Иванович, вконец разомлев от угощения и комфорта, вдруг сказал:

— Знаете, отчасти я вас понимаю. У нас, редакторов, быстро грубеет душа. Подумаешь, потерялась какая-то рукопись. Не все ли равно, если с почтой завтра придут новые десять и с большой вероятностью окажутся плодом труда очередных графоманов. — Он тут же добавил: — Я не имею в виду вашего отца. Ведь его рассказ я так и не прочел. Просто хочу сказать: на этой работе забываешь, что каждый автор для самого себя — единственный, а каждая новая рукопись — единственная в своем роде. Так что я вас понимаю. Тем более, речь идет об отце.

Кофе был хорош. Карпов даже захотел попросить еще, но постеснялся.

— А почему — отчасти?.. Когда мои родители… Вы знаете, они разбились в автокатастрофе. Я никого не ненавидел так, как водителя того КамАЗа. Он стал инвалидом, получил пять лет. Мне казалось — этого мало. Я потребовал пересмотра дела, но потом… потом забрал заявление.

— Почему?

— У этого мужика оказалось пятеро детей, с которыми он уехал из Средней Азии, когда на двери в очередной раз написали «Убирайтесь в свою Россию!». На гроши, что дали за дом, купил в деревне полуразвалившуюся избу для семьи — и подался на заработки. На работу по специальности его не взяли. Посадили в грузовик — без оформления, за половину зарплаты обычного водителя. Лихие девяностые… В тот день он провел за баранкой двенадцать часов подряд — и просто тупо уснул. Был ли этот человек виновен в смерти моих родителей? Конечно. Но месть… Она как-то потеряла смысл. Никакой суд не накажет его сильнее, чем уже наказала судьба. Кстати, я ведь тогда отказался ехать на дачу. Предлагал отправиться в воскресенье, но родители не захотели терять лишний выходной. Мы даже поругались из-за этого. Сколько раз с тех пор корил себя: почему не уговорил, почему просто ушел, хлопнув дверью?

— У каждого из нас есть свой комплекс вины, — согласилась Кристина. — Я тоже могла бы помочь отцу. Хотя, казалось бы, как? Он не сказал мне ни слова о своих литературных опытах. Видно, стеснялся. Или боялся, что начну критиковать. Олег показал мне рукопись уже после его смерти. Дочь, которой нельзя доверить сокровенное — плохая дочь. Сыну-то он открылся.

Обед подошел к концу. Подходила к концу и беседа. Оставалось лишь решить, что делать дальше. Здесь было, о чем подумать.

— Вы пошли против брата. Надеюсь, у вас не возникнет из-за этого проблем? — спросил Карпов.

— Не стоит обсуждать мои проблемы, — уклонилась от ответа Кристина. — Так или иначе, вы свободны и вам ничто не грозит.

— Насколько я успел узнать Олега Михайловича, он не из тех, кто легко проглатывает обиды.

— Я же сказала — это мои проблемы, и я их решу.

Кристина лишь повернула голову — официант немедленно оказался рядом. Персонал в ресторане был вышколен на совесть.

— Принесите счет.

«Через полчаса я буду дома», — подумал Карпов.

Официант, несколько замешкавшись, все же положил счет перед дамой. Та расплатилась, и они покинули ресторан. Машина уже ждала у входа.

— Напомните адрес, — попросила Кристина, заводя двигатель.

— Знаете, — сказал Геннадий Иванович, — отвезите-ка меня обратно.

Кристина уставилась на него.

— Опять?! — Она не стала скрывать раздражения. — Ну вот что. Больше я вас ни в чем убеждать не собираюсь. Просто оставлю здесь и…

— Вы не поняли, — прервал ее Карпов. — Я вам верю, но… Олег Михайлович… Не стану скрывать, я его боюсь. Возможно, мое освобождение и останется без последствий для нас обоих, но зачем рисковать? Раз никакой реальной угрозы нет, я спокойно поживу в квартире до окончательного разрешения ситуации. Если публикация состоится — все кончится по любому. Если нет… Я так понимаю, мне прочитают нотацию — и тоже отпустят. Ведь так?

— Так, — согласилась Кристина.

— Ну вот. У меня даже есть, чем заняться. Я начал писать роман, — признался Геннадий Иванович. — Так что скучать не буду.

Кристина очень внимательно посмотрела на него.

— Это ведь абсурдная мысль, что вы возвращаетесь ради меня?

— Абсолютно, — согласился Карпов. — Хотя настоящий джентльмен ответил бы иначе.

Он действительно боялся Сергеева. Зачем рисковать, загоняя того в угол? Но почему-то, отвечая Кристине, Геннадий Иванович не решился смотреть ей в глаза.

Глава семнадцатая

10 июля

16.40

Вернув Карпова в квартиру, Кристина не сразу поехала домой. По пути она заглянула в редакцию журнала «Занимательные истории», откуда вышла в не самом лучшем настроении. Телефон, выключенный сразу после памятной беседы с братом, с тех пор так и оставался «мертвым». Кристина не сомневалась: Олег давно знает, что она сделала, и пыталась оттянуть неизбежный разговор. Возвращение Карпова Олега, конечно, удивит, но не освободит ее от объяснений. Разумеется, говорить о том, что литератор теперь знает о них все, ни в коем случае не следует. Объяснение будет другим. Простым и вполне правдоподобным. Об этом они с Геннадием Ивановичем договорились по пути. Кристина просто отвезла его в ресторан. В благодарность за прекрасно написанный рассказ, а заодно — в пику брату, с которым поругалась накануне. Убедить в этом Олега будет непросто — к вранью у него профессиональное чутье. Но непросто — не значит невыполнимо.

Приближаясь к дому, Кристина еще больше собралась. Возможно, Олег ждет прямо у входа. Но ждали ее совсем другие люди.

Когда ворота только начали открываться, к водительской двери подошли двое. Откуда они взялись, Кристина понятия не имела. Она слегка опустила стекло, на всякий случай заблокировав замок.

— Госпожа Сергеева? — вежливо спросил высокий мужчина в джинсах и ковбойке.

— Да, это я.

Мужчина достал из нагрудного кармана красную книжечку и развернул перед ней.

— Майор Кузьмин, Федеральная служба безопасности. А это, — он показал на спутника, стоявшего в полушаге сзади, — мой коллега — капитан Дунаевский. Вы не будете возражать, если мы войдем вслед за вами?

17.00

Первое, что сделал Геннадий Иванович после возвращения — чисто выбрился, почистил зубы и сделал в квартире уборку. Удивительно, как быстро он смог ее захламить. Впрочем, если не следить за порядком — хаос наступает быстро.

Далее Карпов принял решение раз и навсегда отречься от двух привычных занятий: гадать, где сейчас находятся его рукописи, и считать дни, прошедшие со времени их отправки. Что скрывать, его по-прежнему интересовал вопрос будущего написанных рассказов, но теперь он потерял для него жизненную актуальность. В буквальном смысле.

После этого Геннадий Иванович занялся романом. Он все же решил предварительно составить план. История тут же разбилась на три части. Когда части наполнились кратким содержанием, Карпов понял, что это никакие не три части, а три тома, и тут же испугался масштаба замысла. Впрочем, труд жизни обязан быть монументальным, а времени впереди достаточно. И сейчас, и потом. Если хочешь взойти на Эверест, надо не смотреть на вершину, разинув рот, а идти. Пусть понемногу, но идти вперед…

17.30

Как только федералы ушли, Кристина выхватила из сумочки телефон и набрала номер Олега. Сейчас не до разногласий. Брат, конечно, потребует объяснений, но как только она…

— Олег?! — почти что крикнула Кристина, услышав в трубке знакомый голос. Хотя, кто это мог быть еще? — Не спрашивай ни о чем! Я потом все объясню. Только что у меня были федералы!

— Федералы? Какие еще федералы?

Сергеев ехал в машине, когда зазвонил телефон. Поскольку в салоне больше никого не было, он включил громкую связь.

— Люди из ФСБ! Представляешь? Майор и капитан.

— И что им было нужно?

— Им нужен был Карпов! Они показали мне его фотографию, сказали, что он пропал в этом районе, спрашивали, не видела ли я его. При этом один из них явно осматривал дом. Олег, им все известно!

— Кристина, не паникуй! Если бы им было все известно, они приехали бы не вдвоем, а с группой и ордером на обыск. И, к счастью, они пока не знают, что Карпов на свободе, иначе приехали бы вместе с ним.

— Олег…

— Надеюсь, он хорошо помнит наше предупреждение и ничего им не расскажет, но полностью ручаться нельзя, поэтому действовать надо быстро. Вот что ты натворила!

— Олег! Карпов — не на свободе!

— Что?

Неожиданная новость заставила Сергеева выпрямиться и невольно притопить педаль. Двигатель рыкнул, водителя мягко отбросило назад.

— Мы ездили пообедать. Он давно вернулся назад. И ни с кем за это время не разговаривал. — Даже в критической ситуации Кристина решила придерживаться разработанной версии. — Я не собиралась его отпускать. Он просто получил премию за отличный рассказ в виде обеда в дорогом ресторане. Ну и еще, я, конечно, хотела позлить тебя, поэтому сделала это без предупреждения. Но сейчас нам, по-моему, не до выяснения отношений.

Мозг Сергеева быстро обрабатывал новую информацию. Карпов вернулся?! По-видимому, это действительно так. Кристина слишком испугана и не станет врать. Да и какой в этом смысл? Значит, Карпов и впрямь вернулся.

Олегу Михайловичу никто не сообщил об этом, поскольку сообщать было некому — будучи уверенным в том, что сестра отпустила литератора, Сергеев снял наблюдение. Кто же мог подумать…

На бортовом мониторе появилась информация о параллельном входящем вызове.

— Олег? — послышался в салоне тревожный голос Кристины.

— Подожди, дай подумать… Если это не Карпов, то… возможно, Лучинский.

— Лучинский? Он же умер.

— Так и есть, но кто знает, что и кому он успел сказать перед смертью. Вряд ли что-то существенное, иначе люди из органов появились бы раньше. В любом случае, успокойся. Раз они лишь задают вопросы, значит, у них нет ничего, кроме подозрений. Может, и подозрений нет. Просто опрашивают всех жителей в интересующем районе.

— А если они действительно вернутся с обыском?

— На здоровье. Коттедж тщательно санирован. Но на всякий случай… Они взяли у тебя подписку о невыезде?

— Нет.

— Очень хорошо. Немедленно собирай вещи — и уезжай. Телефон отключи. Купишь там местную симку и сообщишь мне номер.

— Уезжать? Куда?

— Куда угодно. Поживи какое-то время за границей, пока я не выясню подробности и все не улажу. Повторяю, у них нет и не может быть никаких улик. Но зачем лишние тревоги? К тому же эти люди умеют допрашивать.

— Я знала! Я говорила: обязательно случится что-то подобное!

— Кристина, не истери! — прикрикнул на сестру Сергеев. — Ничего не случилось! Федералы не вернутся. Карпов скоро выйдет на свободу, и я гарантирую: он ничего про нас не скажет. Можешь поверить, я умею убеждать.

— Не вздумай что-нибудь сделать с ним!

— Ты и впрямь не в себе! Я его пальцем не трону. У меня другие методы. А вот ты в подобном состоянии и правда можешь наделать глупостей. Немедленно уезжай. И обязательно дай знать, когда обоснуешься.

— А это не опасно? Мое исчезновение могут счесть за доказательство.

— Какое исчезновение? О чем ты? В середине лета богатая вдова уехала на море — что может быть естественней? Телефон забыла дома. Выйдут на меня — я скажу, что понятия не имею, куда ты делась. Мы же не муж и жена. Главное — успокойся. Все будет хорошо. Ты мне веришь?

Олег подождал ответа.

— Крис? — не выдержал он.

— Да верю, верю!

— Тогда все. Не будем тратить времени. Я тебя люблю.

Сергеев разъединился, тут же начав размышлять.

Оказывается, с каждым разом врать все проще. Видимо, потому, что это ложь во благо. Но неужели Кристина просто отвезла Карпова пообедать? И больше ничего? Как-то на нее не похоже. С другой стороны, почему нет? Характер проявила, брата позлила, а в целом осталась в рамках семейной солидарности.

Между прочим, то, что случилось — даже к лучшему. Карпов, против ожиданий, по-прежнему под присмотром. Значит, можно будет спокойно закончить с ним в плановом порядке. Кристина удалена, с ее стороны в обозримом будущем помех не предвидится.

Да, все отлично. Ситуация снова под контролем. Осталось уточнить лишь один момент.

Сергеев активировал не принятый во время разговора с Кристиной номер. Абонент откликнулся после первого же звонка.

— Слушаю вас, Олег Михайлович.

— Вы там не перегнули палку?

— Ни в коем случае. Все было предельно корректно, но убедительно. Согласно вашим указаниям.

— А почему ФСБ?

— Лучше всего действует на обывателей. Проверено опытом. Видимо, генетическая память. От нас требуется что-нибудь еще?

— Нет, спасибо. Больше ничего не нужно. До связи.

Сергеев сбросил вызов и почувствовал, как быстро улучшается настроение. Конечно, пришлось заставить понервничать сестру, но это для ее же блага.

Громкая связь в салоне вновь ожила.

— Олег Михайлович, через пятнадцать минут вам нужно быть у Крапивина, — напомнила секретарша. — Вы не забыли?

Сергеев с ходу ударил по тормозам. Он действительно забыл! Напрочь забыл! Такого раньше никогда не случалось.

Развернувшись через двойную осевую, Олег рванул назад, оглашая салон длинным рядом непарламентских выражений.

17.40

Кристина в спешке кидала в сумку вещи. ФСБ! Только этого не хватало. Олег прав, сейчас надо исчезнуть. Ему будет проще разобраться с ситуацией, не отвлекаясь на мысли о том, как защитить сестру. Кристина почувствовала нечто вроде легких угрызений совести. Каков брат! Ни словом не стал ее упрекать! А ведь, не вернись Карпов в квартиру, сейчас вокруг было бы совсем горячо. Ну и глупость она чуть не сотворила!

Глава восемнадцатая

20 июля

15.10

Работа над «Героем» так увлекла Карпова, что он ни разу не задумался: за прошедшее время рецензенты наверняка должны были прочесть хотя бы «Пирамиду». Впрочем, стоило ли этому удивляться? Памятный день с посещением ресторана давно миновал — и ничего не произошло. Сергеев не показывался. Значит, Кристина не обманула. Бояться нечего. Можно просто ждать и работать.

Писалось нелегко. То ли в связи с тем, что столь масштабный труд действительно был Карпову пока не по зубам, то ли по причине банальной нехватки знания материала.

Главному герою романа, согласно замыслу, предстояло сбить на машине человека и отбывать наказание во времена заката СССР. Где он должен был при этом находиться? Кажется, в подобных случаях отправляли в колонии-поселения. Но Карпов понятия не имел — так ли это, и если да — что они собой представляли? А как писать о том, чего не знаешь? Британская энциклопедия хоть и была кладезем знаний, по части тонкостей советского законодательства спасовала. Других же информационных источников в квартире не нашлось. Геннадий Иванович мог, конечно, просто снять трубку телефона и запросить нужное. Или передать просьбу через тех, кто приносил продукты. Но Сергеев наверняка заинтересовался бы причиной этих просьб. Ведь работа над рассказами завершена. А видеться с Олегом Михайловичем лишний раз Карпову не хотелось.

Он решил пока разрабатывать другую сюжетную линию, где действие происходило в отдаленной воинской части. Здесь основательной подготовки не требовалось. Мало-мальское представление об армии имел каждый мужчина, родившийся в Союзе. Карпов тщательно проработал характеристики персонажей. Среди них, помимо все того же главного героя — недавнего выпускника военной академии, действовали: мягкотелый пьющий командир батальона, прощелыга-начштаба и честный замполит, страдающий от предчувствия скорого краха ценностей, которые по должности и призванию отстаивал всю жизнь. Поначалу Карпов хотел сделать злодеем именно замполита, но потом это показалось ему слишком банальным. Так негодяем стал штабист.

Общее развитие сюжета было понятно автору, но достаточно подробный план он так и не составил. Терпеливо плетя ткань повествования, Геннадий Иванович ждал момента, когда герои возьмут его за руку и сами поведут за собой. Туда, куда он поначалу, может, и не рассчитывал зайти. Но этот момент все не наступал…

Карпов запрокинул голову и несколько раз с силой сжал и расслабил веки. Он не вставал из-за компьютера уже более четырех часов. Пора сделать перерыв, а заодно и перекусить.

Геннадий Иванович отправился на кухню, по пути включив телевизор. На канале «Культура» обсуждали книжные новинки. Теперь, когда Карпов заделался писателем, такая тема не могла оставить его равнодушным. Он сделал звук погромче и, готовя обед, прислушивался к тому, что говорили в студии.

Когда прозвучали эти слова, в кухне шумно закипал чайник. Возможно, поэтому смысл сказанного дошел до Геннадий Ивановича с опозданием. Но, когда мозг из долетевших до него обрывочных фрагментов все же составил фразу, приготовленная чашка выпала из рук Карпова и, ударившись о кафельную плитку, раскололась надвое. Впрочем, он не заметил этого. Когда обломки чашки окончательно упокоились на полу, Геннадий Иванович уже стоял в комнате перед телевизором.

В студии у столика с разложенными на нем книгами примостились две дамы. Карпов мог поклясться — какая-то из них только что произнесла: «Лучшую рецензию на эту книгу написал покойный Лучинский». Несмотря на шум чайника, слово «покойный» он расслышал явственно. Фамилия! Не ошибся ли он с фамилией? Но как теперь узнаешь?

Узнать оказалось легко. Одна из ведущих — солидная матрона с прической, состоявшей больше из воздуха, чем из волос — взяла в руки очередное издание и продемонстрировала его зрителям.

— Роман Евгения Сидорова «Розы в огне» появился на прилавках магазинов сравнительно недавно, но уже вызвал оживленную полемику.

— И вновь приходится сожалеть, — подхватила вторая ведущая, — что мир литературной критики осиротел после безвременной кончины Павла Лучинского. Он не оставил бы от этого тяжеловесного опуса камня на камне. Впрочем, это мое личное мнение. Многим книга Сидорова нравится. Недаром цифры продаж бьют все рекорды…

Дамы продолжали говорить, но Карпов уже не слушал.

«Мир критики осиротел… Безвременная кончина…»

Они убили Лучинского! Они-таки его убили! Значит, все ложь! Виртуозная расчетливая ложь. Про урок на всю жизнь. Про несуществующие угрозы. Про семейные разногласия.

«Но как же так можно?! Глядя прямо в глаза! И зачем? Кристина ведь собиралась меня отпустить. Я бы ушел, если бы не заметил ту афишу. Получается, они действительно заодно. Впрочем, чему удивляться? Брат и сестра все же. Вдвоем провоцировали меня на нарушение условий, испугавшись того, что “Ставку” опубликуют. А когда я невольно раскрыл их план, потребовалось срочно перестроиться. Наплести с три короба, чтобы я поверил и все же ушел. Отсюда — ресторан, задушевные беседы. Но я вернулся. Им пришлось с этим смириться. И терпеливо ждать дня, когда мою судьбу — так и быть! — решат в редакциях. Почему нет? Они мало чем рискуют. Не надо обманывать себя. Никто не станет печатать мои рассказы. Десять шансов из ста, что их вообще станут читать. Два из десяти — что дочитают. Сколько там осталось на вероятность публикации? С этой ничтожной величиной Сергеевы вполне могут смириться, хотя и пытались с моей помощью свести ее до нуля…»

Мысли налетали одна на другую…

«Они ничего не простили и никогда не простят. Даже если публикация случится — все равно найдут способ свести счеты. Надо уходить! Немедленно! Пока они думают, что я ни о чем не догадываюсь. Конечно, скрыться от таких людей почти нереально, но если сидеть и ждать — слово “почти” отпадет. Надо хотя бы попробовать».

«Лучинский попробовал — и мертв», — напомнил внутренний голос.

«Это ничего не значит! Лучинский — известная личность. Ему трудно было скрыться. Да он, наверное, и не пытался. А меня никто не знает. Купить билет на первый попавшийся поезд — и уехать куда глаза глядят. Исчезнуть. Пропасть с глаз долой. Что я теряю? Сбережения? Их нет. Работу? Работа найдется. Мне многого не надо. А вдруг они не станут меня искать? Кто я, в конце концов, такой? Может, сочтут, что с меня достаточно?»

«Как только ты откроешь дверь — они это увидят. Далеко после этого уйдешь? — спросил невидимый оппонент. — А если даже уйдешь, то каждый день, каждую минуту будешь ждать расправы. Где бы ни находился, как бы далеко ни уехал. И чего стоит такая жизнь?»

«Любая жизнь чего-то стоит».

Карпов бесповоротно решил бежать. Но сделать это так, чтобы обойти установленную систему контроля.

«Возможно ли это? Допустим, я позову Сергеева или Кристину и попрошу снова куда-нибудь меня отвезти. Здесь всегда ждут моего ухода и готовы на него реагировать. А в городе… В городе можно застать сопровождающего врасплох. Но как добиться того, чтобы меня вывезли в город? Нужна веская причина. Захотелось проветриться? Глупо. А что, если… Сходить в кино! Уже лучше. На остросюжетный боевик. Проникнуться духом и стилем жанра. Сергеев, — почему-то Карпов был уверен, что приедет именно он, — конечно, спросит: “Зачем вам это? Вы ведь уже написали все три рассказа. И потом, любой фильм можно посмотреть на компьютере”. На это я ему скажу… Скажу, что собираюсь писать дальше до тех пор, пока не придут хоть какие-то ответы. Что оценил перспективу замысла. Это должно ему понравиться. А насчет компьютера… Мне нужно видеть реакцию публики. Да, отличный аргумент! Видеть реакцию публики, для которой я пишу. Понять, что она “ест”, чем ее можно взять. На такое Сергеев должен купиться. А когда мы окажемся в кино… Там я придумаю, как сбежать. Попрошусь в туалет или что-нибудь еще».

Внутренний голос вновь попытался возразить. Наверное, хотел сказать, что наивно даже думать о возможности обмануть Сергеева. Но Геннадий Иванович запретил себе это слушать. Чтобы окончательно сжечь мосты, он подбежал к телефону, снял трубку и… в следующее мгновение вновь положил ее на рычаг.

Он испугался, что голос выдаст его. Сначала надо успокоиться. Карпов подождал, пока пульс немного уймется, потом произнес на пробу:

— Я хочу как можно быстрее видеть Олега Михайловича или Кристину Михайловну.

Получилось плохо. Голос дрожал. Они сразу поймут — что-то не так. Геннадий Иванович еще немного подождал, снял трубку и сказал:

— Мне срочно нужен Сергеев. Или Кристина.

В следующее мгновение трубка вернулась на место. Вряд ли они что-нибудь заметили.

15.50

Время ожидания (в том, что его звонок не останется без ответа, Карпов не сомневался) не помогло успокоиться. Наоборот, оно медленно, но верно рождало панику — не слушать аргументы здравого смысла удавалось все хуже. А они, эти аргументы, все как один были против Геннадия Ивановича, обещая полный крах его наивных планов. Однако Карпов не собирался отступать. Прежде всего, потому, что понимал: отступив сейчас, вряд ли решится сделать новую попытку. Значит, надо взять себя в руки. Геннадий Иванович с трудом представлял, как у него это получится, но получиться должно обязательно. Сергеев — если приедет он — способен заметить малейшую фальшь. Да и Кристина, как оказалось, не лыком шита. Если не выглядеть естественно, все пойдет прахом. Карпов нашел в аптечке на кухне какие-то успокоительные таблетки и проглотил сразу три. Испугавшись, что заснет, он какое-то время ходил по комнате, но быстро понял — опасения напрасны. Что-что, а заснуть ему сейчас точно не грозит.

Геннадий Иванович попытался мысленно отрепетировать первые слова. Первые слова — всегда самые трудные. Дальше будет легче.

(Он скажет: «Здравствуйте, Геннадий Иванович!»

Я отвечу: «Здравствуйте».

Он спросит: «Вы хотели меня видеть?»

Я отвечу: «Очень хотел. И знаете, почему…»)

Карпов верил, что справится. Обязан справиться. Но все пошло не так уже со второй фразы…

16.30

— Здравствуйте, Геннадий Иванович! — поздоровался Сергеев, входя в квартиру. Голос его был приветливым. Можно даже сказать, дружеским.

«Тварь. Какая же тварь!» — мелькнуло в голове у Карпова. Он испугался неподконтрольных мыслей. Возможно, это его и сгубило.

— Здравствуйте! — ответил Геннадий Иванович и… беспомощно застыл в прихожей.

«Сейчас он скажет: “Вы хотели меня видеть?”» — крутилось в голове.

Но Сергеев сказал совсем другое.

— Что с вами?

«Он все понял по моему лицу!» — ужаснулся Карпов и попытался выправить ситуацию.

— Со мной? Ничего. Ровным счетом ничего.

Геннадий Иванович сам слышал, насколько фальшиво звучат его слова. Все рухнуло. Все было напрасно. Подготовка, таблетки, отрепетированные фразы. Все это было наивно и глупо.

— Перестаньте, — сказал Сергеев. — Я же вижу: что-то не так. Что произошло?

И тут Карпов сорвался.

— Что произошло?! — заорал он, заставив Олега Михайловича непроизвольно отшатнуться. — Вы убили его! Вы убили Лучинского! И не вздумайте врать, что это не так! Я все слышал по телевизору! «Мир критики осиротел»! Вы убили его! А теперь ждете того дня, когда сможете расправиться со мной? Так не ждите! Убивайте! Зачем ждать? Зачем врать, как вам нравятся мои рассказы? Зачем тратить столько времени и сил? Вы прекрасно знаете, чем все закончится! Хотите еще помучить меня? Вам мало?! Мало?!!

У Карпова перехватило горло. Он захлебнулся последним криком и замолчал, тяжело дыша.

Сергеев прикрыл глаза и чуть отвернулся, пытаясь скрыть досаду. Досаду и злость. Он положил на эту историю столько сил, полностью держал ее под своим контролем. Отпустить Карпова он собирался через две недели после отъезда Кристины. Ровно через два месяца после того, как тот приехал в Жуковку. Это был бы правильный срок. Сегодня шел десятый день. Все могло выйти просто идеально, если бы не какая-то идиотская передача…

— Значит, телевизор? — сказал он. — Не стоило его возвращать. Мне казалось, новости живут недолго.

На несколько секунд воцарилась тишина.

— И что будет теперь? — не выдержал Карпов.

Сергеев пожевал губу.

— Что будет? Будет то, чего вы, наверное, не ждете. Вы свободны.

Ничто так не гасит истерику, как ошеломляюще неожиданное развитие событий. Этих слов Карпов действительно не ждал.

— Свободен? — Он испытал некое дежа-вю. Не так давно об этом здесь говорила Кристина, теперь — ее брат. У него созрел новый план? Геннадий Иванович безуспешно попытался что-то понять по лицу Сергеева, ничего не понял и спросил: — Почему?

— Почему? Странный вопрос. Потому что вы выполнили условие нашего договора. Ваш рассказ одобрен.

Рассказ одобрен. Рассказ одобрен. Рассказ одобрен…

Неужели это все-таки произошло? Причем именно сейчас.

Карпов не воскликнул: «Господи, наконец-то!», или «Не может быть!», или даже «Вы шутите?». Он просто стоял и молчал. А потом спросил:

— Какой?

— Не все ли равно? Главное, вы свободны.

— Действительно, — согласился Геннадий Иванович. — Не все ли равно?

«Я ведь хотел уйти? Теперь можно. Не прячась, не убегая, не изворачиваясь. Просто уйти. Прямо сейчас».

Он вернулся в комнату, взял пиджак и направился к двери походкой зомби.

Сергеев посторонился, освобождая проход.

«Как только я дойду до двери, он ехидно спросит: “Вы действительно поверили, что это правда?”» — подумал Карпов.

— Геннадий Иванович… — послышалось сзади.

Карпов вздрогнул и обернулся.

— В тапочках все же нехорошо.

Геннадий Иванович посмотрел на ноги.

— И еще, — добавил Сергеев. — Хочу напомнить: во избежание неизбежных фатальных последствий вы должны немедленно забыть все, что происходило с вами за время нашего общения. Прошу отнестись к моим словам крайне серьезно.

Наблюдая за тем, как похожий на сомнамбулу Карпов надевает туфли, Олег Михайлович понял — с тем же успехом он мог бы сейчас увещевать платяной шкаф. Но не беда. Карпов будет молчать. Без сомнений.

Ничего не сказав и не обернувшись, литератор покинул квартиру.

Сергеев, глядя на закрывшуюся дверь, пытался понять, что чувствует сам.

«Это не поражение, — подумал он. — Победители не уходят с таким видом».

Похоже, Олег Михайлович пытался в чем-то себя убедить.

17.50

Дороги домой Геннадий Иванович не помнил совершенно. Удивительно, как ему удалось не попасть под машину. Сначала он бродил по дворам. Без определенных планов и направлений. Просто шел — и все. Потом вдруг обнаружил, что находится рядом со станцией метро. В кармане пиджака счастливым образом нашлись несколько денежных купюр и — что куда более ценно и удивительно — ключ от дома.

«Дом, сладкий дом…» — подумал Карпов, очутившись в квартире, в которой прожил всю сознательную жизнь. Но это были только слова. Никаких чувств к ним не прилагалось. Чувства на время умерли. Их просто выжгло шоком.

Где-то через час Геннадий Иванович начал оттаивать. Первое, что он сделал, придя в себя, это включил компьютер и поискал информацию о Лучинском. Информация оказалась на удивление скудной. «Скончался», «безвременно ушел», «17 июня на 63-м году жизни»…

«17 июня. В день побега, — вспомнил Карпов. — Не удивительно, что он не успел поднять скандал».

В одной статье проскочило: «…в результате несчастного случая». И никаких подробностей, ни единого намека на криминальный исход. Сергеевы сработали чисто.

Встав из-за стола, Геннадий Иванович понял, что не представляет, как ему жить дальше. В одном он был уверен абсолютно: к прежней жизни возврата нет. А как строить будущую — не имел ни малейшего представления. Лишь одна мысль утвердилась в его сознании: завтра с утра он обязательно найдет человека, которому обязан спасением. Но события этого дня еще не завершились.

18.50

Поскольку никаких продуктов в квартире не было, вечером Карпов выбрался в магазин. На улице он почувствовал себя неуютно. Эйфория внезапно полученной свободы уже улетучилась, а строгий запрет на контакты с другими людьми, действовавший почти два месяца, оставил стойкое «послевкусие». Геннадий Иванович понял: к обычной жизни придется привыкать.

Бюджет позволял не экономить. Под стопкой полотенец в шкафу лежал почти не тронутый аванс, выданный Сергеевым еще тогда, когда тот был Орловым. Наверное, деньги следовало вернуть, но Геннадию Ивановичу почему-то казалось, что Олег Михайлович не будет на этом настаивать. Сойдет за моральный ущерб.

Обменяв по дороге сотку и щедро затарившись, Карпов вернулся домой и уже подходил к двери подъезда, когда из стоявшей рядом машины вышел мужчина. Геннадий Иванович побледнел и выронил пакет. Он вспомнил фразу: «К вам подойдет человек, которого вы ранее никогда не встречали».

«Вот и все, — подумал он. — Вот и конец».

Но мужчина не пошел навстречу. Открыв багажник, он достал спортивную сумку и поставил ее на тротуар.

— Ваши вещи.

— Что?

— Вещи, которые вы оставили в квартире.

Только теперь Карпов узнал собственную сумку.

Посыльный Сергеева молча сел в машину и уехал. А Геннадий Иванович еще долго стоял на месте. Пакет с продуктами лежал у его ног. Будь купленное Карповым молоко не в пластиковой бутылке — пришлось бы возвращаться в магазин.

Глава девятнадцатая

21 июля

10.50

Журнал «За гранью» Геннадий Иванович выбрал по понятной причине. «Последняя ставка» ушла в редакцию чуть более двух недель назад. Для «Ритуала» времени также прошло маловато. Скорее всего, одобрили «Пирамиду».

Геннадий Иванович прекрасно знал: никто из ответственных сотрудников не появится на работе раньше полудня, но все же не утерпел и возник в дверях за несколько минут до одиннадцати. Ему повезло.

— Вы по какому вопросу? — спросила девушка-секретарь.

Судя по всему, она только пришла — сумочка была брошена посреди стола.

— Извините, что так рано, — повинился Карпов. — Мне сказали, мой рассказ принят к печати. Хочу уточнить детали.

— Из редакторов пока никого нет.

— Понимаю. Вы не будете против, если я подожду?

— Пожалуйста, — секретарша произнесла это без особого восторга.

— Спасибо.

Геннадий Иванович присел на единственный свободный стул у стены. Обстановка вокруг мало чем отличалась от той, к которой он привык. Как и его собственная редакция, журнал «За гранью» арендовал бывшую жилую квартиру в старом фонде. И у него, конечно, тоже не хватало денег на ремонт.

Девушка явно хотела заняться собой, чему присутствие гостя не способствовало. Оставить постороннего человека в приемной без присмотра она тоже не решалась. Карпову стало неловко.

«Какого черта, действительно, я приперся в такую рань? Хорошо ведь знал, что в это время никого нет».

Но тут секретарша нашла выход.

— Давайте я посмотрю, кто работал с вашей рукописью. Может, его сегодня вообще не будет и вы напрасно ждете. Как называется рассказ?

— «Пирамида».

Девушка достала объемистый гроссбух.

— Когда зарегистрирована рукопись, знаете?

— Нет. Она была отправлена по почте.

— Тогда посмотрим по автору. Как ваша фамилия?

— Карпов. Геннадий Иванович Карпов.

Секретарша принялась листать страницы.

— Карпов? — Она провела по строчкам пальцем, потом еще раз заглянула на предыдущий лист. — Такого нет.

— Как — нет? — опешил Геннадий Иванович, но тут же хлопнул себя по лбу.

— Фу ты, господи! Псевдоним! Как же я забыл! Кевин Стинг! Автор — Кевин Стинг.

— Стинг? — Девушка стрельнула любопытным взглядом из-под ресниц и вновь принялась изучать страницы, пока не нашла нужную строку. — Вот! Кевин Стинг. «Пирамида».

— Да-да.

Теперь секретарша посмотрела на Геннадия Ивановича как-то странно.

— Что? — спросил он.

— Этот рассказ отклонен.

— Отклонен? Вы уверены?

— Смотрите сами. — Девушка развернула книгу. — Кевин Стинг. «Пирамида». Рецензент — Виталий Краусс. Отказ.

— Странно… — пробормотал Карпов. — А это нельзя как-нибудь уточнить?

— Можете поговорить с Виталием Петровичем. Правда, я не знаю, когда он сегодня будет. Хотя, подождите…

Девушка встала из-за стола.

— Мы обычно не возвращаем рукописи, но если ее еще не вы…

Она осеклась, покосившись на Карпова. Тот закончил фразу сам: «Если ее еще не выбросили».

Секретарша открыла видавший виды шкаф.

— Она может быть здесь. Сюда кладут то, что… просмотрели.

В ее голосе вновь проскользнула вполне понятная Геннадию Ивановичу заминка.

Девушка достала тонкую папку.

— Кажется, нашла.

Она посмотрела на титульный лист.

— Да. Все правильно.

Секретарша протянула папку Карпову. На первой странице в левом углу красным карандашом («Надо же, они до сих пор пользуются карандашами», — почему-то подумал Геннадий Иванович) было выведено: «В публикации отказано. В. Краусс».

Как и любому автору, читать такое Карпову было не особенно приятно, но сильно он не расстроился. Значит, приняли все же не «Пирамиду», а «Ритуал». Сергеев забрал рукопись 17 июня, в день побега Лучинского. Минус время на почте, остается недели три. Маловато, конечно, но возможно, если рецензент сработал быстро.

Поблагодарив девушку, Геннадий Иванович покинул редакцию.

«Куда же я его отправил? Как назывался журнал?»

Карпов вспомнил. «Занимательные истории». Нужно срочно добыть адрес! Геннадий Иванович достал телефон и набрал номер «Путеводной звезды».

— Лена?.. Да, это я… Все хорошо, спасибо… Шоколадка? Какая шоколадка?.. Я? Звонил? Не помню. Лена, найди мне, пожалуйста, телефон редакции журнала «Занимательные истории»… «Занимательные истории»! — повторил он. — Не надо перезванивать, я подожду…

12.30

В «Занимательных историях» действительно работали быстро. «Ритуал» не только «завернули», но даже успели выкинуть рукопись. Об этом Карпов узнал непосредственно от одного из редакторов. И не только об этом.

— Не очень понимаю, зачем вы пришли, — сказал седой полный мужчина, чьи очки были так далеко сдвинуты на нос, что держались на нем явно потусторонними силами. — Вам ведь уже сообщили, что мы не будем публиковать ваш рассказ. Что же касается предложения оплатить публикацию, то могу повторить еще раз…

— Подождите-ка, — перебил редактора Геннадий Иванович. — Что значит «еще раз»? Я вижу вас впервые. И ничего вам не предлагал.

— Вы — нет, но ваша представительница высказалась весьма конкретно. И я уже сказал ей…

— Но у меня нет никакой представительницы!

— Хотите сказать, эта дама приходила без вашего ведома?

— Да какая еще дама?!

Сотрудник вневедомственной охраны, дежуривший у входа, покинул место и направился к ним. Редактор сделал успокаивающий жест. Охранник остановился, но назад возвращаться не стал — следил за ситуацией.

— Похоже, вы и впрямь ничего не знаете, — седовласый коллега Карпова снял очки, избавив себя от необходимости покупать новые. — В таком случае, у вас есть тайная поклонница. Дней десять назад она приходила в редакцию. Узнала, что ваш рассказ не принят, и предложила опубликовать его за деньги. Неплохие деньги, между прочим. Пришлось объяснить, что с такими предложениями надо идти в другие места, где ее примут с распростертыми объятьями.

— Поклонница? Бред какой-то. Речь точно шла о моем рассказе?

— Безусловно.

— И как она выглядела?

— Возраст чуть больше тридцати, блондинка, по виду очень волевая.

— Не может быть! — вырвалось у Геннадия Ивановича. — Кристина?!

— Имени я не знаю. Она не представилась.

Карпов попытался привести в порядок свои мысли. Но делать это лучше было не здесь.

— Извините за беспокойство. — Он встал, стараясь не встречаться с редактором взглядом.

— Пожалуйста.

Охранник проводил гостя до самых дверей.

12.50

Выйдя на улицу, Геннадий Иванович в растерянности остановился на тротуаре. Это было уже слишком. Ни «Пирамида», ни «Ритуал» не опубликованы и не будут. «Последняя ставка», дай бог, если только добралась до рецензента. Невозможно, чтобы ее уже рассмотрели. Тогда что означают слова Сергеева «рассказ одобрен»? И еще этот загадочный визит Кристины в редакцию. Неужели она действительно предлагала деньги за публикацию «Ритуала»? Почему? Зачем? И она ли это была? А если не она, то кто? Больше вообще-то некому.

Ответов на свои вопросы Карпов не знал. Более того, не знал и того, как попытаться их найти. Но прежде чем предпринимать эти попытки, Геннадий Иванович решил использовать последний мизерный шанс остаться в рамках логики.

Лучше бы он этого не делал.

14.15

— Вам ведь уже сказали: такой рассказ к нам не поступал, — ответственный литсотрудник не скрывал раздражения.

— Это невозможно! — настаивал Геннадий Иванович. — Я точно знаю: рассказ был направлен в вашу редакцию. Даже если допустить, что почта мурыжила его неделю, уже десять дней как он должен быть у вас. Конечно, рецензент вряд ли успел с ним ознакомиться…

— Уважаемый, — без церемоний перебил литсотрудник, — вы меня, кажется, не слышите. У нас нет вашего рассказа.

Карпов ничего не понимал. Он готов был услышать, что «Последняя ставка» еще не рассмотрена. Но… вообще не поступала?! Бред какой-то.

— Этого не может быть, — произнес он таким потерянным голосом, что суровый собеседник несколько смягчил нрав.

— При том, как сейчас работает почта — все может быть. Я сам недавно в Ярославль посылку отправлял — месяц шла, будто на конной тяге. Вы заказным направили?

Геннадий Иванович даже не услышал вопрос.

— Если заказным, на чеке должен быть идентификационный номер. По нему можно отслеживать доставку на сайте.

Продолжать разговор дальше не имело смысла.

— Спасибо, — поблагодарил Карпов. — Извините за беспокойство.

— Не за что.

Геннадий Иванович не помнил, как оказался снаружи. Мысли гудели в голове пчелиным роем.

«Рассказа в редакции нет. Как такое возможно? Действительно еще не пришел? За три недели по городу? Не смешно. Потерялся на почте? Да, это был бы достойный ответ судьбы, если учитывать причину, по которой я превратился в писателя. Но все же маловероятно. Сергеев наверняка отправлял рукописи первым классом, да еще с уведомлением. Он не мог не узнать о проблеме с доставкой. Что же тогда? Сотрудник редакции все-таки ошибся? Или ошибся я? Но в чем? Может быть…»

Карпов вспомнил: поначалу рассказ назывался «21». Допустим, выводя его на печать, он перепутал файлы, а потом сам этого не заметил. Тексты не очень отличались. Только название…

Сотрудник, заметив возвращение недавнего посетителя, с неудовольствием оторвался от работы.

— Что-нибудь еще?

— Простите, ради бога, — извинился Карпов. — Первая версия моего рассказа называлась «21». Возможно, я послал вам не тот вариант.

— Мы регистрируем рукописи не по названию, а по имени автора. Или — как в вашем случае — по псевдониму. Так что название значения не имеет.

Последняя попытка найти разумное объяснение происходящему провалилась. Или… Что, если небеса оказались изобретательней, чем Сергеев?

Геннадий Иванович опустился на стул.

— Простите, можно узнать ваше имя? — спросил он сотрудника.

— Андрей Анатольевич.

— Андрей Анатольевич, мы с вами — коллеги. Я — один из редакторов журнала «Путеводная звезда».

— Вот как? — Редактор впервые взглянул на Карпова с интересом. — Тогда почему… — Он замолчал, не закончив фразу.

Геннадий Иванович кивнул.

— Понимаю. Вы хотите спросить, почему я посылаю рукопись самотеком, да еще под псевдонимом, вместо того чтобы прийти к вам и передать ее из рук в руки.

Сотрудник усмехнулся.

— Примерно так.

— Позвольте мне сейчас не отвечать на этот вопрос. Ответ будет долгим, а я не вправе попусту тратить ваше время. К тому же вряд ли он будет вам интересен. Андрей Анатольевич, рассказ, о котором идет речь, крайне важен для меня. Я хочу лишь спросить… Возможно ли, что рукопись все же пришла, но… затерялась где-то здесь? Прошу понять меня правильно, — поспешно добавил Карпов. — Я никого ни в чем не обвиняю. Просто у меня в редакции, конкретно — со мной, недавно произошла именно такая история. Большой вал корреспонденции, маленький штат… Всякое случается. Не могло ли и здесь случиться нечто подобное?

— Конечно.

Редактор кивнул, немедленно зародив у Геннадия Ивановича надежду. Однако следующие его слова эту надежду похоронили.

— Если бы ваш рассказ поступил к нам и здесь пошел по рукам, его могли «замылить». Маловероятно, но возможно. Но он действительно не приходил. Геннадий…

— Иванович, — напомнил Карпов.

— Геннадий Иванович, у нас электронная регистрация всех входящих поступлений.

— Которую ведет живой человек.

— И очень ответственный. На этом этапе ничего не теряется. Во всяком случае, до сих пор этого не случалось.

— Хорошо, тогда последний вопрос. Допустим, письмо поступило от Сергеева Олега Михайловича. Могли его зарегистрировать под этим именем, так и не распечатав впоследствии?

— Геннадий Иванович…

— Андрей Анатольевич, — проявил настойчивость Карпов, — я вас очень прошу, проверьте это. Больше я не буду вас мучить.

Сотрудник повернулся к компьютеру.

— Олег Михайлович Сергеев, — повторил Геннадий Иванович.

Пальцы редактора забегали по клавиатуре.

«Сейчас он скажет: “Да вот же оно!”, — подумал Карпов. — И все объяснится. Почти все».

Но ничего не объяснилось. Сотрудник перестал изучать экран, повернулся и отрицательно покачал головой.

Геннадий Иванович встал.

— Простите, что отнял у вас столько времени.

— Ничего страшного. Уверен, дело в почте. Ваш рассказ скоро придет. Можете оставить свой телефон — я сам извещу вас об этом. Как коллега коллегу.

— Спасибо. Мне неловко вас затруднять. Сначала попробую разобраться самостоятельно.

14.55

Карпов присел на скамейку в разбитом рядом с редакцией сквере. На этой скамейке он провел около получаса, толком не обращая внимания на окружающий мир. Рядом вовсю галдели дети. Мимо по тротуару пронесся велосипедист. На противоположный край скамьи минут через пять примостилась девушка, которую Геннадий Иванович в другое время наверняка удостоил бы пары осторожных взглядов. Но она посидела рядом и ушла незамеченной.

«Итак, рассказа в редакции нет. Ни на какой почте он, конечно, не терялся. Тогда куда пропал? Ответ может быть только один: Сергеев его не отправил. Но почему? Боялся, что рассказ примут и он вынужден будет меня отпустить? Выглядит вполне логично. Если не знать, что он меня отпустил. А здесь уже нет никакой логики. И что все-таки означала фраза: “Рассказ одобрен”? Какой рассказ? Кем? И что значит “одобрен”, если два рассказа отклонены, а третий вообще не отправлен?»

Вопросы следовали один за другим.

«Может, кто-то сообщил Сергееву неверные сведения? Например, Кристина. Пыталась же она зачем-то повлиять на публикацию “Ритуала”. Допустим, Кристина сказала брату, что “Ритуал” принят. Сергеев отпустил меня, и лишь потом узнал… Или еще не узнал, но скоро узнает».

Геннадий Иванович непроизвольно осмотрелся вокруг. Он почувствовал, что теперь будет делать это часто. А пока надо жить. Просто жить. Как получится.

Карпов поднялся со скамейки и пошел домой.

Как ни странно, по пути Геннадий Иванович думал уже о другом. Возможно, потому, что это другое тоже было важным. Два рассказа из трех отклонены. Он так и не смог написать ничего, достойного публикации. Конечно, оставалась «Последняя ставка». Но где гарантия, что она лучше остального?

«Наплевать. Так или иначе это не литература».

Конечно, такая мысль быстро пришла в голову Карпову. Кто бы сомневался. Но она не принесла облегчения. Обмануть себя не удалось. Не жанр был причиной отказов. Просто он не смог сказать своего слова. Слова, которое смогло бы заглушить сонм других голосов.

«А ты еще собрался писать роман!» — с горечью подумал Геннадий Иванович. И тут же вспомнил, что ноутбук с планом «Героя» обнаружился в привезенной сумке. Вряд ли он притронется к нему в ближайшее время.

21.50

Сергеев посмотрел на часы. Сколько сейчас на этих островах? Кажется, самый разгар дня. Он набрал номер.

— Привет! Как ты?

— Лучше не бывает, — ответила Кристина.

Олег знал: так она отвечает только тогда, когда в этом есть большие сомнения.

— Все кончено, — сказал он. — Я отпустил Карпова.

— Его опубликовали?

— На данный момент — нет.

— Почему же ты его отпустил?

— Разве ты не этого хотела?

Кристина не стала настаивать на ответе, но Олег ответил сам. Этот ответ должен был устроить сестру.

— Чем больше он будет ломать голову, думая о причинах своего освобождения, тем меньше ему захочется рисковать, пытаясь свести с нами счеты. Хотя, я не верю, что Карпов на такое способен. Сегодня он никуда не пошел и не звонил. Наведался в редакции, потом весь день сидел дома.

— Ты прослушиваешь его телефоны?

— Не преувеличивай мои возможности. Да и зачем? Если бы он позвонил в полицию, они бы сами приехали к нему.

— А эти, из ФСБ? Разве они его не найдут?

— Найдут, конечно. И узнают, что все это время Карпов был в творческом отпуске в глухой деревне. Это практически даже не ложь, поэтому выглядеть будет вполне естественно. Кристина, он никому ничего не скажет. Не сомневайся. Кстати, тобой никто не интересовался. Фээсбэшники явно заходили к тебе среди прочих. Так что можешь возвращаться, когда надоест экваториальное солнце.

Кристина помолчала, потом спросила:

— Это действительно все, Олег?

— Все. Точка.

— Вряд ли. Я нескоро отделаюсь от мыслей, одобрил ли бы отец то, что мы с тобой сотворили.

— Думай не о нем. Думай о нас. Это был наш долг. Мы не могли поступить иначе.

Олег повторил то, в чем неоднократно убеждала себя сама Кристина, поэтому ей трудно было не согласиться с братом. Хотя насчет последней фразы у нее имелись большие сомнения.

Глава двадцатая

1 августа

18.25

Кристина вернулась через десять дней. Еще в аэропорту Олег предложил сходить в ресторан, отметить возвращение. Кристина согласилась — отличная идея. Вечером брат заехал за ней. Всю дорогу и он, и она старательно обходили в разговоре тему, отнявшую два предыдущих месяца жизни. Кристина рассказывала о чудесных островах посреди океана. Олег делился свежими столичными новостями. И только за столом, когда официант принес аперитивы и ушел отрабатывать принятый заказ, Кристина как бы невзначай спросила:

— Кстати, как там в итоге Карпов? Опубликовался?

Олег бросил на сестру взгляд из-под бровей:

— Хочешь сказать, ты до сих пор не погуглила это?

Кристина сделала вид, что сильно увлечена игрой света на гранях хрустального бокала.

— Я спросила просто так. Это не настолько меня интересует.

Олег промокнул губы.

— Мне, конечно, докладывают время от времени. Первые два рассказа давно отклонены. Или ты знала об этом?

— Откуда? — Кристина оглядывала интерьер ресторана.

— Да, действительно. Третий… третий тоже не будет опубликован.

Теперь сестра посмотрела на Олега.

— Это точно?

— Крис, я никогда не делюсь непроверенной информацией. Это точно. Во всяком случае, в том журнале, на который он надеялся.

— Странно.

— Честно говоря, меня, как и тебя, это уже не очень волнует.

— Но ведь рассказ по-настоящему хорош. Получается, качество действительно не имеет значения?

— Получается, так. Или он просто попал не в те руки.

— Остается только посочувствовать автору. Карпов собирался писать роман. Неудача с рассказами может отбить у него охоту.

— Это его проблемы. Крис, давай оставим тему. Вопрос закрыт. Все получили сполна.

— Особенно Лучинский. Если учесть, что, положа руку на сердце, рассказ отца был не очень.

Олег отшвырнул в сторону салфетку, которую только что взял в руку.

— Причем тут это?! Они были наказаны не за профессиональные ошибки, а за вопиющий непрофессионализм! И вообще, как ты можешь так — об отце?

Кристина замерла. Ее не на шутку потряс этот эмоциональный взрыв.

— Что с тобой?

Олег взял себя в руки.

— Прости. В последнее время на работе… возникли проблемы.

— Что-нибудь серьезное? — встревожилась Кристина.

— Да нет. В рамках допустимого. Просто это отнимает много сил и нервов. Не обращай внимания. Незачем тебя грузить.

— Что за глупости? Ты можешь грузить меня в любое время. В конце концов, для чего еще существуют сестры?

Олег положил руку на ее ладонь.

— Спасибо. Я знаю. Но тут нет ничего такого, с чем я не смог бы справиться сам.

Кристина накрыла его руку своей.

— Ты очень похож на отца. Он всегда тобой гордился.

Олег дернул уголком рта. До конца ужина они больше не возвращались к опасной теме.

20.55

Брат предложил подвезти Кристину до дома, но та отказалась. Захотела пройтись по улицам — давно не видела Москву. Но стоило машине Олега пропасть из вида, как Кристина вызвала такси.

Вечерний город стоял в пробках. До места пришлось добираться почти час. Этого Кристина не ожидала. Она попросила водителя подождать. Тот молча принял предложенную купюру.

Кристина нерешительно посмотрела на дверь подъезда. Если она не ошиблась — это здесь. Третий этаж, потом направо. Все окна этажа светились. По идее, они должны выходить на эту сторону.

Кристина направилась к входу, но на полпути вновь остановилась. Где гарантия, что Карпов вообще захочет ее видеть? И что она собирается ему сказать? Попросить прощения? Еще раз поблагодарить за отличный рассказ, который никто не напечатал? Ему это надо? Или это надо ей? Возможно — да нет, наверняка! — Карпов сейчас всячески старается забыть об ужасных страницах недавнего прошлого. И вот теперь, на ночь глядя, в его дверях возникнет живое напоминание. Кажется, идея была плохая.

Кристина вернулась в машину.

— В Жуковку. Дальше на месте покажу.

Водитель завел мотор и отъехал от тротуара. Кристина обернулась. Посмотрев на окна квартиры Карпова, она дала себе слово никогда не возвращаться сюда. Это слово она сдержала.

Эпилог

2 августа — 12 августа

Карпов вернулся на работу. Три миллиона ему теперь не светили, а жить на что-то было надо. Оставленного аванса хватит ненадолго.

Про Сергеева он вспоминал все реже и реже, хотя поначалу часто вздрагивал, встретив на улице кого-нибудь с похожим лицом. Однако человек ко всему привыкает. Можно привыкнуть и к страху. Особенно если убедить себя: для страха нет оснований. Все закончено. Будет закончено, если не задавать себе вопросы, ответы на которые не сможешь получить никогда. Впрочем, ответ на один важный вопрос получить было можно…

Через пару дней после возвращения Карпов достал ноутбук, распечатал «Последнюю ставку» и лично отнес ее в редакцию. Ту самую, куда рассказ не попал и (в этом Геннадий Иванович был уверен) даже не направлялся. Он вручил рукопись литсотруднику, с которым беседовал в прошлый раз. Тот попросил зайти через неделю — корпоративная солидарность заметно сократила стандартные сроки. Карпов зашел.

— Хотите знать, опубликуем ли мы этот рассказ? — спросил редактор.

— Конечно.

— Я в этом не уверен.

Геннадий Иванович ощутил не столько боль от отказа, сколько раздражение. Почему не сказать просто «нет»? Зачем эти экивоки? Впрочем, не он ли сам всегда использовал щадящие обороты в беседах с авторами? Сейчас ему наверняка скажут: «Если вы еще поработаете над рукописью — это пойдет ей только на пользу». Раздражение против воли накрыла горячая волна обиды. Оставалось вежливо поблагодарить рецензента, встать и уйти, но Карпов уже не управлял собой, потому спросил:

— Можно узнать, почему? Вы считаете меня графоманом?

Рецензент, конечно, почуял в его голосе весь букет испытываемых эмоций.

— Геннадий Иванович, мы с вами действительно коллеги?

— Можете позвонить в «Звезду», если не верите.

— Да нет, зачем? Просто если вы — редактор, то сами слышали подобный вопрос десятки раз. Неужели хоть кому-то вы ответили честно? Но я — отвечу, можете не сомневаться. Нет, вы не графоман. Более того. То, что вы принесли, написано хорошо.

— Тогда почему — «нет»? Потому что я здесь — человек новый? Потому что раньше никогда не писал в подобном жанре? Не прошел «курс молодого бойца»? Потому что я — не в вашей «тусовке»?

Доброжелательная (или сочувственная?) улыбка исчезла с лица рецензента.

— Знаете, Геннадий Иванович, вам повезло попасть именно ко мне. Любой другой после подобных слов отправил бы вас восвояси. То, что вы не в нашей «тусовке», — очевидно. В нашей «тусовке» таких вопросов не задают. Помогла бы вам принадлежность к ней опубликоваться? Вполне возможно. Но ведь я вижу: вам нужна не столько публикация, сколько объективная оценка. Именно поэтому я с вами разговариваю.

Карпов замер. Он понял, что сейчас услышит то, за чем пришел.

— Я уже сказал: то, что вы написали, написано хорошо. Но не более. Иначе я бы, разумеется, рекомендовал поставить рассказ в ближайший номер. А поскольку это просто «хорошо»… — Андрей Анатольевич взглянул на переполненный папками шкаф. — На «хорошо» здесь примерно три полки из восьми. Так что на сегодняшний день вы — один из многих.

«Один из многих. Значит, я был прав, — подумал Геннадий Иванович. — Мое слово оказалось не громче остальных».

14 августа — 20 марта

Через два дня после этого разговора Карпов уволился из «Звезды». Он вдруг понял, что не может определять человеческие судьбы. Не может даже в тех случаях, когда в однозначности вердикта нет никаких сомнений. Дело было не в боязни после очередной отрицательной рецензии увидеть перед собой нового «Сергеева». Просто Геннадий Иванович более не чувствовал себя вправе говорить «да» или «нет».

Работу он нашел быстро, устроившись в небольшую газету. Конечно, зарплата оставляла желать лучшего, но он и раньше не жировал, а перспектива карьерного роста выглядела вполне реальной. К тому же эта работа оставляла достаточно времени для того, чтобы писать.

Писал Карпов теперь каждый день. Иногда по одной странице, иногда по пять. Хотя к роману за это время даже не прикасался. Не потому, что по-прежнему сомневался в своих способностях осилить крупную форму, хотя такие мысли имели место. Просто бóльшую часть своего свободного времени Карпов был Кевином Стингом. Он пообещал себе, что не остановится, пока не опубликует хотя бы один рассказ.

Для начала Геннадий Иванович написал «Большую игру» — новеллу о приключениях американца в Голландии, задуманную Лучинским. Карпов сохранил все оговоренные когда-то особенности концептуального подхода к серии. Другими словами, как уже было сказано, Кевин Стинг продолжал жить. Из-за упрямства… Из-за невыносимости мысли о неудаче… А может, даже из-за желания отдать должное памяти Лучинского, хотя Павел Борисович того и не заслужил.

Рукопись один за другим отклонили два журнала. Но это не остановило Карпова — к тому времени он был уже достаточно «толстокожим». В конце сентября родилось «Зеркало» — история про неудачливого художника из парижского предместья. Еще через месяц — «Паук» (там действие происходило в Италии). Отказ на «Зеркало» пришел за два дня до окончания «Паука». На итальянский рассказ вообще не дали никакого ответа.

В конце ноября Геннадий Иванович отчаялся пробиться на журнальные страницы и стал всерьез изучать тему электронных публикаций. До тех пор сетевые издания казались ему не будущим литературы, а лишь боковой ветвью ее развития. Возможно, он был не по возрасту старомоден, но книга, которую невозможно полистать, пошуршав страницами, не казалась ему полноценной. Разумеется, Карпов знал о возможности выложить в сеть любой текст, но эта возможность не представляла для него интереса. Отсутствие редакторского барьера лишало процесс вкуса победы. С таким же успехом и такими же эмоциями он мог бы пустить страницы своих рассказов по течению какого-нибудь ручья. Оттуда ведь их тоже кто-то может выловить. Но, даже будучи старомодным, Геннадий Иванович ни в коей мере не был закоснелым ретроградом. Потому решил изучить вопрос более тщательно: стал внимательно читать профильные блоги, завел страницы в социальных сетях, делал посты, делился своим мнением и знакомился с чужими. Набравшись смелости, Карпов даже прикрепил к одному из постов фрагмент «Большой игры», не без волнения следя за растущим числом «лайков». Расхрабрившись, он написал совсем маленький рассказ о зоопарке и разместил его на своей страничке полностью. Десяток перепостов доставил Геннадию Ивановичу истинное наслаждение. Некоторые из гостей даже интересовались, есть ли у него другие рассказы и можно ли их прочесть. Постепенно у Карпова появились сетевые друзья. Ему трудно было привыкнуть к тому, что здесь это так просто. В обычной жизни друзей у Геннадия Ивановича практически не было. Но там это слово значило совсем другое. Приобрести друга «в реале» — это… Все равно что провести рассказ через самого строгого рецензента. Право на реальную дружбу надо заслужить. А тут — всего лишь нажать клавишу «Подтвердить запрос». Один из сетевых знакомцев, чей ник «Истина где-то рядом» повторял слоган известного фильма[10], посоветовал Карпову, раз уж тот предпочитает бумагу, собрать рассказы в книгу и выставить ее на краудфандинговую платформу[11]. Загадочный термин поставил Геннадия Ивановича в тупик. Он изучил тему и выяснил, что таким образом можно собрать деньги на издание. Или не собрать — тут уж как повезет. Сначала эта возможность не показалась ему привлекательной, но потом Карпов подумал: а почему нет? Ведь в этом случае сразу станет ясно, есть ли люди, которым его книга нужна, и сколько их. Просто напечататься можно и за свой счет. Правда, счет Геннадия Ивановича в банке оставлял желать лучшего, поэтому такую возможность он мог рассматривать лишь теоретически. Но, если бы даже было иначе — что потом? Нет ничего хуже для писателя, чем видеть, как его детище невостребованным пылится на полках. С каждым днем идея о краудфандинге казалась Геннадию Ивановичу все более привлекательной. Он связался с сетевым приятелем, получил несколько дельных советов и окончательно решил «вписаться в тему».

Главный редактор газеты весьма косо посмотрел на просьбу проработавшего без году неделя сотрудника об отпуске за свой счет, но Карпов успел зарекомендовать себя, поэтому заявление редактор все же подписал.

Книгу Геннадий Иванович собрал за неделю. Рассказы были готовы, оставалось только еще разок пробежаться по ним глазами, немного «причесать» и расставить в нужном порядке. Конечно, семь рассказов — это мало, чуть меньше восьми авторских листов. Но откладывать все на потом, набирая объем, Карпов не решился. Побоялся остыть и передумать. Почему бы не начать с маленькой книги, а потом — в случае успеха — замахнуться на большую? В успех он по-прежнему не верил, помня о фиаско с журналами, но, как и любой другой, втайне надеялся на него.

Когда книга была собрана, осталось придумать для нее название, на что у Геннадия Ивановича ушло целых два дня. Все варианты, приходившие в голову, решительно не нравились. Окончательно забуксовав, Карпов вспомнил слова Сергеева во время их первой встречи в Жуковке. Тот тогда сказал: «Мой отец планировал написать серию новелл под условным названием “Пульс за сто”».

«Между прочим, неплохой вариант, — подумал Геннадий Иванович. — Даже с перспективой. Если случится чудо и речь зайдет о продолжении, — можно написать “Пульс за сто двадцать”, “Пульс за сто пятьдесят”…»

Но заимствовать название у того, кто по твоей вине отдал богу душу, Карпов не решился. Поначалу. А еще через пару дней, когда понял, что ничего лучшего так и не нашел, вернулся к этой идее. И даже придумал обоснование. Если он все же виновен в смерти автора… Виновным себя Геннадий Иванович по-прежнему не считал, но все же… Если теоретически допустить такое, то воплотить в жизнь план, не реализованный старшим Сергеевым, — это даже… где-то благородно. В общем, Карпов окончательно решил: сборник будет называться «Пульс за сто». Куда более удивительный шаг он сделал утром следующего дня.

Через полчаса после того, как Геннадий Иванович проснулся, умер Кевин Стинг. Умер, разумеется, в фигуральном смысле, поскольку никогда не существовал. Поразмышляв на свежую голову, Карпов решил, что от этого псевдонима следует отказаться — несмотря на очевидную звучность, он тянет за собой длинный шлейф неудач. А звучность тут даже хуже — легко позволяет вспомнить, что было связано с этим именем раньше. Но если не Кевин Стинг, то кто? Подписаться самим собой? Вряд ли.

«Ни общий замысел серии, ни идеи первых трех рассказов мне не принадлежат, а сюжет “Большой игры” и вовсе придуман Лучинским, так что брать все на себя — не очень-то справедливо. Значит, нужен новый псевдоним».

Ни четырех, ни даже двух дней, чтобы придумать его, Геннадию Ивановичу не потребовалось. Уже через пять минут он понял — псевдоним есть. Псевдоним, который учтет все.

За две недели до Нового года Карпов выставил сборник на краудфандинг, не забыв поблагодарить фаната «Секретных материалов». Тот поинтересовался причиной смены псевдонима. Карпов не стал откровенничать с посторонним человеком. Отделался дежурным «разонравился». Заявку Геннадий Иванович сделал достаточно скромную — собрать за месяц сорок тысяч рублей на тираж в двести экземпляров. Но более неудачное время для сбора средств выбрать было трудно. В канун новогодних праздников люди тратят деньги на подарки близким, а не на помощь чужим. Потом же лишних денег у них и вовсе не остается. «Истина…» советовал Карпову подождать хотя бы до конца января. Но Геннадий Иванович не послушался — за Новым годом последует День всех влюбленных, затем будут 23 Февраля, 8 Марта… Сколько же придется ждать? И счетчик заработал…

Первый взнос поступил в первый же день. Можно было догадаться — от кого. Правда, Геннадий Иванович не ожидал, что сетевой друг расщедрится на целую тысячу. Потом на счет постепенно начало капать. Медленно и мало. Сто рублей, двести, пятьдесят… Пятьдесят больше походили на милостыню. Вскоре пересох и этот скудный ручеек. К тридцать первому декабря в «кошельке» Карпова лежало пять тысяч восемьсот пятьдесят рублей. И вот уже два дня средства не поступали.

Первый раз в жизни он не заметил главный праздник года. То есть, Геннадий Иванович, конечно, посидел за столом, выпил шампанского, выслушал президента, бой курантов, честно выдержал минут десять «Голубого огонька», а потом лег спать. Но сон не шел. Карпов оделся и вышел на улицу. Вокруг царило веселье. В небесах раскрывались огненные цветы китайских фейерверков. С шумом и гамом пробегали мимо молодые люди. Какой-то добродушный подвыпивший мужик пожелал Геннадию Ивановичу здоровья и счастья. Он поблагодарил. Здоровье пока есть, а вот счастье не помешает. Только источник этого счастья теперь придется поискать. Писательская стезя оказалась тупиковой дорогой. Впрочем, миллионы людей живут обычной жизнью, не ставя перед собой сверхзадач, и вполне этой жизнью довольны.

«Может, это удастся и мне», — подумал Карпов.

Несколько дней он не заглядывал в компьютер. Не потому, что полностью потерял надежду. Скорее, боялся этого. Пятого января Геннадий Иванович, наконец, решился, и обнаружил одно новое поступление — но какое! — восемь тысяч рублей. На следующий день пришли два взноса по тысяче, потом три по пятьсот. В Рождество он получил настоящий подарок — десять взносов на общую сумму двенадцать тысяч с небольшим. Карпов нашел лишь одно объяснение происходящему. Видимо, тому, кто прислал восемь тысяч, так понравились приложенные к заявке отрывки, что он начал рекомендовать проект знакомым, а знакомые у него, судя по взносам, не бедные. Оставалось только гадать, много ли у неизвестного поклонника щедрых друзей?

Оказалось — достаточно. А может, сработал эффект толпы. Если к чему-то возникает стабильный интерес — быстро появляются желающие присоединиться за компанию. Так или иначе, 18 января — за день до истечения срока заявки — Геннадий Иванович собрал всю требуемую сумму. И даже немного увеличил ее. Всего Карпова поддержало около ста сорока человек. Аудитория, прямо скажем, несравнимая с числом поклонников Пауло Коэльо или Дмитрия Миропольского, но ведь недавно он не мечтал и о ней.

Издательство Геннадий Иванович нашел быстро. Собственно, его даже искать было не надо — в этом издательстве печатали «Путеводную звезду», телефоны у Карпова остались.

Двадцатого марта его первая книга была готова…

21 марта

Геннадий Иванович ехал в трамвае. Весна в Москве по сложившейся в последние годы традиции все еще не наступала. Стаявший с ботинок снег растекся грязными лужицами, поэтому Карпов сидел, широко расставив ноги. Между ними стояла дорожная сумка, в которой лежала пачка «Пульса» — четырнадцать штук. Весь тираж должен был поступить на склад через пару дней, но Геннадий Иванович не утерпел и выпросил хоть что-то. Ему хотелось побыстрее разослать по экземпляру самым щедрым жертвователям, начиная, конечно, с того, кто своими восемью тысячами во многом обеспечил успех.

Только лишь пристроившись на сиденье, Карпов распотрошил пачку и достал свежий, новенький экземпляр своей первой книги. Можно было бы сказать, пахнущий типографской краской, но при нынешних технологиях ничем не пахнет не только колбаса.

По идее Геннадий Иванович должен был чувствовать себя на седьмом небе. Но, как и многие, достигшие цели после долгого и трудного пути, он вовсе не ощущал безудержной радости.

Нет, конечно, удовлетворение от того, что он-таки взял эту высоту, пусть и не штурмом, а в обход, имело место. Но его дополняли опустошение и легкая тревога. Что дальше? Стал ли он писателем? Вряд ли. В лучшем случае получил весомый шанс надеяться. Будет ли продолжать писать? И если да, то что? И какова будет судьба у книги, которую он держит в руках? Настоящая судьба, поскольку двести штук — это даже при нынешних скромных тиражах ни о чем.

Погруженный в размышления, Карпов не замечал, как кто-то подсел на соседнее кресло, до тех пор, пока попутчик не спросил:

— Хорошая книга?

— Надеюсь, — ответил он и только потом сообразил, чей голос услышал.

Резко повернув голову, Геннадий Иванович окаменел — настолько сильным был обуявший его ужас.

Олег Михайлович потрепал Карпова по руке.

— Тише, тише. Не надо так нервничать, вас сейчас инфаркт хватит. Это вовсе не запоздалое возмездие. К тому же я говорил: для подобной работы существуют другие люди. Если бы у меня были зловещие планы, вы бы встретились не со мной. — Сергеев перевел взгляд на книгу. — Поздравляю, все-таки добились своего. Подарите?

Переход получился столь резким, что Геннадий Иванович не сразу понял смысл вопроса. Сообразив, наконец, о чем его спросили, он протянул книгу.

Олег Михайлович взял ее в руки, посмотрел на обложку и прочел:

— «Пульс за сто». Михаил Сергеев… Даже не знаю, что и сказать.

— Считаете, я не имел на это права? — спросил Карпов, будучи уверенным, что получит утвердительный ответ. Неужели он вновь перешел дорогу своему злому гению?

— Ни в коем случае, — ответил Сергеев. — Напротив, вы меня приятно удивили. Очень достойный поступок. Собственно говоря, я здесь для того, чтобы вам об этом сказать.

— Да? — Геннадий Иванович не смог скрыть облегчения. Он поспешно полез в сумку. — Тогда возьмите еще. Для Кристины Михайловны.

— Благодарю. — Сергеев принял книгу. — Вы даже не представляете, насколько она вам благодарна. Хотите, сделаю ответный подарок?

— Подарок? Какой?

— Можете задать мне три вопроса. Обещаю ответить честно.

— Три вопроса? А почему именно три?

— Это первый вопрос? — уточнил Олег Михайлович.

— Нет-нет! — Карпов задумался. Три вопроса… — Почему вы тогда меня отпустили?

Он хотел спросить: «Почему вы не отослали в редакцию мой последний рассказ?», но не рискнул.

Сергеев кивнул.

— Так и думал, что вы начнете с этого. Тут все просто. Мне действительно очень понравилась «Последняя ставка».

— Но меня так и не опубликовали.

— Это уже не имело значения. Дальнейшее наказание было несоразмерно проступку.

— Почему же вы соврали о публикации?

— Разве? Если мне не изменяет память, я сказал «Рассказ одобрен». Он действительно был одобрен. Мной. Про публикацию речи не шло.

«А ведь так оно и было», — вспомнил Карпов.

— Но мне казалось — это подразумевается.

— Значит, мы просто не поняли друг друга. Кстати, будьте внимательны. Вы только что задали второй вопрос.

«Остался всего один. О чем же спросить еще? Что самое главное?»

Сергеев вновь посмотрел на книгу.

— Честно говоря, не ожидал, что вы окажетесь столь настойчивым и целеустремленным. Эти современные технологии — просто находка. Раньше нельзя было и мечтать получить столь быструю поддержку такого количества неизвестных тебе людей.

— Вы за мной следили. — Геннадий Иванович постарался избежать вопросительной интонации.

— С определенного этапа. Но вы ведь не предполагали, публично выходя в сеть, сохранить конфиденциальность?

«Действительно», — подумал Карпов.

И тут в его голову закралась нехорошая мысль. Очень нехорошая. Просто ужасная…

Неожиданные восемь тысяч. Возобновившийся денежный поток. Внезапное спасение почти что умершего проекта. Проекта, названного именем отца человека, который сидел сейчас рядом с ним. А что, если… Нет никаких неизвестных людей, которых заинтересовала его книга. Есть только один человек. Очень даже известный.

У Геннадия Ивановича внезапно пересохло во рту. Нет. Только не это!

Карпов повернулся к Сергееву:

— У меня ведь остался один вопрос?

— Да.

— Скажите, это вы оплатили издание книги?

Теперь уже Сергеев посмотрел на него.

— Вам не откажешь в проницательности, Геннадий Иванович. Но вы слишком хорошо обо мне думаете.

— Ответьте прямо! — не вытерпел Карпов. — Не увиливайте! Это вы внесли все эти деньги?!

— Хорошо. Отвечу прямо, — согласился Олег Михайлович. — Я не оплачивал вашу книгу. Более того, я не внес на ваш счет ни копейки. Я до конца остался третейским судьей.

— Можете поклясться в этом? — Геннадию Ивановичу нужен был не просто ответ. Ему требовался ответ, не оставлявший ни тени сомнений. Потому что, если сомнения останутся, тогда… Он даже не мог представить себе, что тогда.

— Это четвертый вопрос, — напомнил Сергеев. — Но, видя, насколько он для вас важен… Хорошо. Клянусь, я ни в какой форме не оплачивал издание вашей книги. Удовлетворены?

Карпов медленно возвращался к жизни. Слишком ужасной была угроза, чтобы забыть о ней в одночасье.

— Да… Спасибо.

Олег Михайлович убрал книги в кейс.

— На этом мы с вами расстанемся. И больше не увидимся никогда. Думаю, это лучший подарок, который вы могли бы сегодня получить.

Они не стали прощаться друг с другом. На ближайшей остановке Сергеев вышел.

Покинув трамвай, он обернулся. Карпов смотрел через стекло. Его лицо походило на лицо человека, только что узнавшего: поставленный ранее смертельный диагноз оказался ошибочным.

«Каким было бы это лицо сейчас, если бы его хозяин узнал, что издание книги действительно оплатил один человек? — подумал Олег Михайлович. — И он мог бы это узнать, ведь я обещал отвечать честно. Но Карпов не задал правильного вопроса. Хотя, мог бы догадаться и сам. “Истина где-то рядом” — довольно прозрачный ник».

О том, что Геннадий Иванович выставил книгу на краудфандинг, Сергеев узнал от Кристины. К тому времени он уже не слишком интересовался судьбой литератора. Впрочем, главной причиной звонка сестры был, конечно, изменившийся авторский псевдоним. Кристина явно надеялась, что брат это оценит. Он действительно не ожидал ничего подобного. Не вызывало сомнений: этим Карпов пытается искупить свою вину, что, несомненно, делало ему честь.

Любопытства ради Олег Михайлович отслеживал судьбу проекта. До поры до времени все развивалось закономерно, как он и предполагал. А вот неожиданное появление большого взноса и особенно последовавший за ним «финансовый хвост» выглядели необычно. Кристина держала все в тайне, однако ее брату не составило труда выяснить: большинство взносов идет с подставных адресов, за которыми стоит один отправитель.

Олег не одобрял этот поступок. Раз судьба не благоволила Карпову, значит, у нее были на то основания. Но вмешиваться не стал. Экземпляр, полученный от Геннадия Ивановича, он тоже решил сестре не передавать. Зачем? Кристина наверняка получит книгу на адрес «Истины…». Ни к чему ей знать, что они встречались. Последуют неминуемые вопросы, объяснения… Пусть лучше все останутся в благом неведении.

Карпов продолжит думать, что обрел много читателей.

Кристина — что ее своенравный альтруизм остался незамеченным.

«И уж, конечно, — подумал Олег, — сестра никогда не узнает главного — того, что наш отец не писал никаких рассказов…»

Олег Михайлович проводил взглядом отошедший от остановки трамвай. Когда-то в его раннем детстве — они тогда жили в Ленинграде — трамваи были трехвагонными, и ему очень нравилось наблюдать, как большая железная гусеница извивается в повороте…

Часть вторая

Рассказы, написанные Павлом Лучинским

Время волков

1

Люди в замке внимательно слушали экскурсовода. Особенно мужчины — девушка с микрофоном в руке выглядела весьма эффектно.

— Уже давно понятно, что известная нам история графа Дракулы, особенно в части его так называемой загробной жизни, — история легенд и мифов. Но, хотите верьте, хотите нет, кое-какие странные события иногда происходят в этих краях даже в наши дни. Не далее как в прошлом году один из местных крестьян, находясь в лесу, неожиданно услышал необычный шум, напоминавший звуки далекой битвы. Заинтригованный этим явлением, он пошел в ту сторону, откуда, как ему казалось, доносились странные звуки. Впрочем, звуки вскоре стихли, и крестьянин надумал было поворачивать назад, как вдруг наткнулся на лежащий на земле разорванный кафтан старинного покроя. Специалисты из Брашова, которым удалось осмотреть находку, единодушно относят кафтан к пятнадцатому веку. Так что — делайте выводы сами, — девушка-экскурсовод загадочно улыбнулась. — Во всяком случае, гулять в наших лесах по ночам не рекомендуется. А теперь давайте пройдем в следующую комнату.

Чернобровая красавица сделала приглашающий жест и скрылась в дверном проеме. Группа медленно потянулась за ней.

«История здесь явно разбивается о реальность», — подумал Виорел.

Недавно оштукатуренные и чисто выбеленные стены замка сводили на нет все усилия экскурсовода убедить подопечных в том, что они находятся в родовом гнезде одного из самых жутких персонажей мировой истории.

— Cred, că sufletul contelui a părăsit pentru totdeauna locurile acestea[12], — негромко произнес кто-то за спиной Виорела. Он обернулся.

Крупный мужчина средних лет в тонких «профессорских» очках, придававших ему вид ученого эксперта, скептически оглядывал окружающее.

— И не только он, — согласился Виорел. — Трудно поверить, что так выглядит замок Дракулы. Декорации Копполы[13] — и те смотрелись убедительнее.

— Йети, Лох-Несское чудовище — они никогда не существовали, но какой им обеспечен антураж! Наш граф — историческая личность — и вот! — собеседник Виорела развел руками. — Готов поспорить, Стокер[14] здесь не бывал. Иначе его роман так никогда и не был бы написан. Впрочем, — мужчина заглянул в дверной проем, — мы, кажется, отстали от группы. Вы идете?

Виорел отрицательно покачал головой.

— Спасибо, с меня хватит. Лично я — на выход.

— Что ж, — собеседник кивнул головой. — Вполне разумное решение. Пожалуй, последую вашему примеру.

Из замка они вышли вместе.

— Стефан Епуряну, — представился мужчина.

— Виорел Флоря.

— Мне поначалу показалось, что вы не румын.

— Я из Молдовы.

— Вот как? И что же занесло вас сюда? Захотели немного пощекотать нервы?

— Что-то в этом роде. А потом, чувствовать себя румыном и не побывать на родине самого знаменитого из румын непатриотично.

Стефан рассмеялся.

— Вы правы. Для иностранцев все мы — потомки короля вампиров.

Тропа, по которой они спускались к подножию горы, сделала поворот. Виорел в последний раз бросил взгляд на покинутый ими замок Бран. Отсюда он смотрелся по-иному. Лишенная штукатурки отвесная стена из грубого камня вполне позволяла думать, что именно по этим камням когда-то ползла к узкому окну на вершине черная тень, похожая на летучую мышь. Увы, ничто больше не напоминало о временах великого и ужасного Влада Цепеша по прозвищу Дракул. Разве что лес. Как и пятьсот лет назад вековые деревья, сомкнув ряды, со всех сторон подступали к замку.

Стефан перехватил его взгляд.

— Только и остается, что любоваться природой. Она здесь действительно прекрасна.

Виорел промолчал. Красивый пейзаж можно было найти и поближе.

Покинув территорию замка, они вышли на небольшую площадь. Здесь Стефан взял Виорела за руку.

— Знаете, мне пришла в голову любопытная мысль, — он быстро двинулся в сторону запрудивших площадь торговцев сувенирами.

— Куда вы?

Виорел нагнал спутника неподалеку от прилавка, на котором были разложены деревянные маски. За лотком сидел старик, одетый как участник фольклорного ансамбля: черные штаны, заправленные в сапоги, белая рубаха и меховой жакет.

— Как он вам? — кивнул Стефан.

— В каком смысле?

— Сейчас поймете.

Оставив Виорела, Стефан подошел к прилавку и некоторое время о чем-то беседовал со стариком. Тот время от времени отрицательно мотал головой.

Когда Стефан вернулся обратно, на лице его играла загадочная улыбка.

— Старик вдвоем с сыном живет в небольшом кэтуне[15] посреди леса. Всего два дома.

— И что? — не понял Виорел.

— Как раз то, чего мы хотели. Каждый шаг в глубь этого леса удаляет от цивилизации на десяток лет.

— Предлагаете взглянуть на патриархальную жизнь? Не сказал бы, что меня это привлекает.

— Вы не поняли, — перебил Стефан. — Я предлагаю провести ночь в самом сердце трансильванских лесов.

— Ночь? Вы хотите сказать…

— Вот именно. Старик не очень-то сговорчив, но я уговорил его взять нас с собой. Правда, цена совершенно невозможная, но, думаю, развлечение будет того стоить. Идемте, пока он не передумал.

— Постойте, — запротестовал Виорел, — с чего вы взяли, что я собираюсь куда-то ехать?

Стефан посмотрел на него с искренним удивлением.

— Неужели упустите такую возможность? Мне казалось, вы, как и я, приехали сюда немножко разогнать кровь в жилах. Черт возьми, да нам на год хватит рассказов об этой ночи! Впрочем, — Стефан запнулся, — простите, я не подумал. Возможно, вы не располагаете средствами. Признаться, старик запросил недешево.

— Дело не в средствах. Просто…

Виорел остановился. Что — просто? Предложение, конечно, неожиданное, но почему бы, собственно, и нет? Виорел еще немного подумал и пожал плечами.

— Ладно. Идемте.

Старик посмотрел на них с явным недоверием.

— Все в порядке, домнуле[16]. Мой друг согласен, — успокоил его Стефан. — Я только хотел бы определить окончательную цену.

— Три с половиной миллиона лей и никакого торга, — отрезал старик.

— Сколько?! — ужаснулся Виорел. — Это что — пятизвездочный отель?

— Как — три с половиной? — немедленно запротестовал Стефан. — Минуту назад речь шла о трех, и мне казалось, что даже эта сумма несколько…

— Вы слишком долго думали, — перебил старик. — Цена возросла. Не устраивает — значит, не договорились.

— Идемте, — Виорел развернулся и пошел к автобусу, но Стефан быстро догнал его:

— Подождите, не уходите. В конце концов, это моя вина — надо было договариваться сразу. Отнесем разницу в цене на мой счет. С вас только полтора миллиона.

— Пятьдесят баков за ночь в какой-то халупе?

— Клянусь, за эти деньги он еще и накормит нас ужином. Ну? Соглашайтесь.

— Не знаю… — замялся Виорел.

Стефан с досадой махнул рукой.

— Знаете, я очень упрямый человек, и если решил переночевать в лесу, то, черт возьми, я там переночую. Хотите, договоримся так: вы платите столько, сколько захотите, а я — все остальное?

Виорел почувствовал себя задетым.

— Ну, нет. Если платить, то поровну.

Они вернулись к старику.

— Деньги вперед, — предупредил тот.

— Половина, — не согласился Стефан.

Старик глянул на него с подозрением.

— Тогда перед тем, как ехать, покажете, что они у вас есть.

«Хитер», — ухмыльнулся Виорел.

— Придете сюда за час до захода солнца. Ждать не буду. — Старик демонстративно отвернулся. Видно, решил показать, что, несмотря на заломленную цену, не очень-то держится назойливых туристов.

До захода солнца оставалось больше часа. Все время, которое пришлось коротать с новым приятелем, Виорел спрашивал себя: как это вышло, что он ввязался в такую странную историю?

2

Когда в шесть тридцать вечера Стефан и Виорел вернулись на площадь, старик заканчивал упаковывать вещи. По количеству мешков не похоже было, что торговля шла удачно.

— Покажите деньги, — без предисловия бросил он.

Удовлетворившись видом купюр, старик кивнул, жестом дал понять попутчикам, чтобы они взяли по мешку, и двинулся через площадь.

«С ума сойти. — Виорел взвалил на спину поклажу. — За собственные деньги получить работу носильщика — это я действительно буду вспоминать весь год».

— И где ваша машина? — спросил он.

— Машина? Да вот. — Старик показал рукой на видавшую виды кэруце[17]. Лошадь выглядела так, словно не отправлялась в дорогу, а только лишь вернулась из долгого изнурительного путешествия.

«Острые ощущения действительно обеспечены», — подумал Виорел, сваливая в повозку мешок.

Стефан оказался прав. Стоило отъехать от замка, и две зеленые стены, чуть не сплетаясь ветвями у них над головой, встали по бокам дороги. Однообразный пейзаж завораживал суровой красотой.

— Не хотите прогуляться? — предложил Стефан, прерывая затянувшееся молчание. — Старик подождет. В конце концов, мы платим ему неплохие деньги.

— Ну, нет. Чтобы закат застал нас в дороге?

— Пробрало?

— Как вам сказать? У меня странное чувство, будто я без спросу вошел в чужой дом.

— Пусть меня заберут черти, если я не ощущаю то же самое.

Старик (его звали Георге) обернулся, зло сверкнув глазами.

— Придержите языки!

— Что это с ним? — удивился Виорел.

— Думаю, в этих местах не принято поминать черта, — тихо прошептал Стефан.

Еще некоторое время они ехали молча. Изливавшийся сверху сумеречный свет становился все более скудным. Видно, где-то там, за деревьями, земля уже начала пожирать солнечный диск.

Внезапно лошадь захрапела и встала.

— Что случилось? — спросил Виорел.

— Тихо, — старик натянул поводья.

Лошадь переступала с ноги на ногу, кусая удила. Неожиданно прямо перед ней на дорогу из леса выскочил медвежонок. Лошадь попятилась.

— Вот это да! — Виорел спрыгнул с повозки.

Напуганный шумом медвежонок перебежал дорогу и быстро скрылся в лесу.

— Полезайте назад, живо! — крикнул Георге.

Он хлестнул лошадь поводьями, заставив животное развить невиданную для себя скорость.

— Чего он испугался? — не понял Виорел. — Это всего лишь маленький медвежонок.

— Маленький медвежонок не ходит по лесу один. Где-то рядом должна быть его мать.

— Мать? — Представив себе взрослую медведицу, Виорел невольно поежился. — Даже не предполагал, что на таком расстоянии от города можно встретить медведя.

— Погодите. Еще немного такого путешествия, и ваша точка зрения изменится. Я уже начинаю сомневаться, что на таком расстоянии от медведя можно встретить город.

Остаток пути прошел без сюрпризов. Когда деревья внезапно разбежались в стороны, глазам искателей приключений открылась большая приспа[18], стоявшая на лесной поляне. Судя по виду, возрастом она могла соперничать с хозяином. Как только повозка, следуя изгибам дороги, свернула, у дальней кромки леса показался и второй, меньший дом.

Повозка подъехала к приспе.

— Дан! — крикнул старик.

Дверь приспы открылась, оттуда вышел молодой парень лет двадцати пяти. Покинув повозку, старик подошел к нему. Отец и сын начали вполголоса говорить друг с другом, не проявляя ни малейшего интереса к гостям, которым оставалось лишь стоять около повозки, разглядывая окружающий пейзаж.

Солнце зашло. Зеленая стена леса, со всех сторон обступавшего кэтун, постепенно превращалась в черную.

— Вы случайно не начинаете жалеть, что приехали сюда? — спросил Виорел.

— Напротив. Кажется, мы получим, что хотели.

— Ну-ну.

Георге вернулся к ним. Его сын, так и не поздоровавшись с гостями, скрылся в приспе.

— Значит, так. — Старик сразу же перешел к делу. — Дан сейчас уходит к овцам…

— Ночью? — удивился Виорел.

Георге бросил на него взгляд, в котором сквозило пренебрежение к глупому горожанину.

— Еще не ночь, а идти тут недалеко. Короче, оба дома ночью будут пусты.

— Как — оба? — вновь вмешался Виорел. — А вы?

Георге молча посмотрел на Стефана. Тот виновато потупился.

— Я не стал вам говорить. Боялся, откажетесь. Но, посудите сами, если старик останется у нас под боком, пропадет весь интерес. Здесь неподалеку есть еще один кэтун. Он переночует там.

Виорел почувствовал, как в нем нарастает глухая злоба. Не то чтобы ему были неприятны вновь открывшиеся обстоятельства. Просто он предпочитал распоряжаться собственной судьбой самостоятельно.

— Так вы займете два дома или один? — спросил Георге.

— Один. Мы берем один дом, как договаривались, — ответил Стефан, почувствовав настроение партнера.

— Нет. Мы берем два дома, — заявил Виорел. Ему захотелось поставить парня на место. — Переночуем в одиночестве.

— Тогда решите, кто из вас остается здесь.

Виорел посмотрел в сторону дальнего дома. В поздних сумерках виднелся уже только его силуэт.

— Бросим монетку? — спросил он Стефана.

— Нет-нет, — тот поднял руки. — В качестве компенсации за моральный ущерб уступаю вам более комфортабельное жилище.

— Значит, здесь останетесь вы? — Георге повернулся к Виорелу.

Тот пожал плечами.

— Я зайду к вам перед уходом. А теперь — идем, — обратился старик к Стефану. — Мы с сыном должны уехать до тех пор, как стемнеет.

— Что ж, — Стефан протянул Виорелу руку. — Интересной ночи. Спокойной желать не буду. Мы ведь не за этим сюда приехали. Утром поделимся впечатлениями.

Виорел молча пожал протянутую руку.

Оставшись в одиночестве, он почувствовал себя неуютно. Черт возьми, трудно даже поверить, что в каких-то пяти километрах отсюда люди ездят на машинах и смотрят телевизор.

Помянув нечистого, Виорел невольно оглянулся. Кажется, обстановка уже начала действовать на него.

Бревна, из которых когда-то сложили приспу, казались черными: то ли от недостатка света, то ли от старости. Виорел потянул на себя дверь — она со скрипом вышла из косяка.

Войдя внутрь, Виорел остановился, нащупывая рукой выключатель. И тут же в очередной раз чертыхнулся. Откуда здесь выключатель? Наверняка в этой глуши еще не ведают электричества.

Так и есть. Глаза углядели на массивном грубом столе в центре просторной комнаты контуры свечи. Спички лежали рядом. Чиркнув о коробок, Виорел зажег свечу. Скудное пламя осветило комнату, интерьер которой трудно было назвать богатым. Стол с длинной скамьей, самодельный шкаф, комод, топчан — вот, пожалуй, и все. В стене налево от входа Виорел заметил еще одну дверь. Он подошел к ней и попробовал открыть, но безуспешно. Видно, старик не желал пускать туда посторонних.

Воск таял быстро, а второй свечи на столе не оказалось. Зато под вышитой салфеткой обнаружились мед, круг овечьего сыра, хлеб и большая бутылка домашнего вина.

Виорел не успел осмотреть комнату до конца, как за спиной скрипнула дверь. Он вздрогнул и обернулся. Вошедший Георге бросил на топчан охапку овечьих шкур и, подойдя к столу, принялся выкладывать из принесенной сумки продукты.

— Тут мамалыга с брынзой… Здесь сметана.

— Спасибо. Мне хватило бы и того, что вы оставили.

— Дело ваше, можете не есть.

Старик двинулся к выходу.

— Вернусь в шесть. Не будете готовы — уеду без вас.

— Не помешала бы вторая свечка, — спохватился Виорел.

Георге отрицательно мотнул головой.

— Хватит и одной. Ложитесь спать, глазеть тут не на что.

В дверях он остановился и обернулся:

— Дверь закройте на засов. И никому, кроме меня, не открывайте.

— Неужели здесь водятся вампиры? — усмехнулся Виорел.

Георге посмотрел прямо на него, и Виорелу почему-то расхотелось улыбаться.

— Здесь лес, домнуле.

Хлопнула дверь, и Виорел остался один.

Примерно через час он — безнадежно отравленный городским бытом человек — уже умирал со скуки. Больше всего, конечно, недоставало телевизора или хотя бы телефона. Виорел вытянул из кармана мобильник, но и тут его ждало разочарование — поймать хоть какую-нибудь сеть так и не удалось. Он присел к столу и съел немного сыра. Есть, в общем-то, не хотелось, но из всех привычных занятий оставалась только еда. И вино. Вино оказалось отменным. Виорел охотно выпил стакан, но стало только хуже. Смертельно захотелось перекинуться с кем-нибудь хоть парой слов. Может, пойти к Стефану? Вдвоем, да еще с бутылкой вина, они отлично проведут время.

Виорел подошел к окну, но ничего не смог разглядеть — уже окончательно стемнело. Он подошел к двери и, распахнув ее, выглянул наружу. Абсолютная чернота, как в бочке с мазутом. Даже на небе не видно ни звезд, ни луны — наверное, заволокло тучами.

Виорел закрыл дверь и вернулся обратно к столу. Идти куда-то в кромешной тьме не выглядело удачной затеей. Немного покружив по комнате, он прилег на топчан. Надо попробовать заснуть. Виорел закрыл глаза, но вскоре открыл их. Как можно приказать себе заснуть, если спать совсем не хочется? А если все же добраться до Стефана? Дом не так далеко, метрах в пятидесяти. В конце концов, можно взять с собой свечку. А что, неплохая мысль. Виорел вскочил с топчана.

Выйдя наружу, он быстро понял, что свеча позволяет отогнать сгустившийся мрак лишь на расстояние вытянутой руки. Хорошо еще, что на закрытой со всех сторон деревьями поляне царило безветрие и пламени ничто не угрожало.

Держась черных бревен приспы, Виорел добрался до дальнего угла. Против ожидания, нигде вокруг он не заметил даже намека на светящееся окно. Неужели Стефан погасил свечу? Или ее просто не видно на таком расстоянии? Стоит ли в таком случае идти дальше? Впрочем, дом близко. От этого места нужно идти прямо вперед. Виорел оторвал руку от стены, сделал несколько неуверенных шагов и оглянулся. Очертания покинутого жилища уже с трудом угадывались позади. Виорел прошел еще немного. Идти нужно строго по прямой. Тогда он скоро упрется в стену второго дома. Если не промахнется. А если промахнется… Представив, как натыкается рукой на протянутые к нему лапы елей, Виорел невольно вздрогнул. Кажется, это все-таки была глупая затея. Пока не поздно, надо поворачивать назад.

Окончательно расставшись с мыслью приобрести себе собеседника, Виорел повернулся и двинулся обратно, но на первом же шаге споткнулся и упал, выронив свечу. Тьма мгновенно захлестнула его. Свеча! Надо во что бы то ни стало ее найти! Виорел осторожно пошарил руками вокруг и с облегчением вздохнул — свеча лежала совсем рядом.

Встав на ноги, Виорел зашарил по карманам в поисках спичек. Спичек не оказалось. Идиот! Неужели он забыл их в доме? Хотя, в принципе, спички и не нужны. Рядом — стена приспы. Он пройдет вдоль нее до самой двери. Виорел сделал два осторожных шага и протянул руку. Рука встретила пустоту. Сердце неприятно заколотилось. Возможно, шаги были слишком короткими? Виорел продвинулся еще немного вперед и пошарил вокруг. Ничего! В одно мгновение Виорел оказался в состоянии, близком к панике. Неужели он заблудился?!

Перспектива провести ночь под открытым небом выглядела ужасной. А если покричать? Отличная идея. Стефан должен услышать. Виорел дважды прокричал его имя. Никакой реакции. Неужели спит? Потому и нет света в окнах. Не может же он не слышать таких воплей. Виорел крикнул еще раз. В отдалении послышался какой-то звук.

— Стефан! — обрадовался Виорел. — Сте… — Он осекся.

В памяти всплыла фраза девушки-экскурсовода: «Гулять в наших лесах по ночам не рекомендуется». А кричать? Сердце заколотилось еще сильнее. Если Стефан не откликался, что же это был за звук?

Звук! Виорел поспешно нагнулся и вырвал из земли несколько кусочков дерна вместе с грунтом…

Через несколько секунд он ощупывал рукой спасительные бревна. Стоило швырнуть кусочки дерна в нескольких направлениях, и глухой звук удара быстро подсказал ему, где находится стена. Не отрываясь от нее, Виорел быстро двинулся к двери.

Первое, что он сделал, войдя внутрь, — намертво задвинул засов. Затем нашарил на столе спички, зажег свечу и, перебравшись на топчан, откинулся на шкуры.

Когда сердце успокоилось, Виорел вернулся к столу и налил себе еще вина. Сейчас оно будет кстати. Или нет? Уже поднеся стакан к губам, Виорел поймал себя на мысли: не лучше ли этой ночью оставаться трезвым? Какая ерунда! Он решительно пригубил стакан, но отпил только половину. Почему-то на этот раз вино показалось ему невкусным.

Не найдя лучшего занятия, Виорел снова прилег на топчан.

«Как это я дал втянуть себя в эту идиотскую историю?» — в который раз с удивлением подумал он.

То ли благодаря вину, то ли пережитым страхам, на сей раз ему удалось задремать. Вряд ли это состояние можно было назвать сном. Скорее — забытьем, сквозь которое Виорел вдруг почувствовал на лице луч света.

«Стефан!» — обрадовался он, но тут же похолодел от жуткой мысли: как Стефан мог проникнуть в дом через закрытую на засов дверь?

Виорел открыл глаза и вскочил. Кроме него, в приспе не было никого. В окно ярко светила выглянувшая из-за туч луна. По-видимому, лунный свет и разбудил Виорела. Он подошел к окну. Серебряно-белый лик имел форму идеального круга.

«Мне здорово везет. Еще и полнолуние. Я умудрился отправиться на поиски приключений в ночь нечисти».

«Что я слышу? С каких это пор ты веришь в нечисть?» — спросил внутренний голос.

Виорел посоветовал ему убираться к чë… Нет, лучше просто подальше. Он поймал себя на том, что первый раз в жизни так пристально разглядывает луну. На нее постепенно начинала наползать очередная туча.

Неожиданно Виорел почувствовал, что голоден. Удивляясь этому внезапно возникшему чувству, он подошел к столу и принялся уплетать за обе щеки. Давненько ему не приходилось так набрасываться на еду, да еще в такое время — часы показывали чуть больше одиннадцати.

Еда заметно подняла настроение. Виорел даже решился на новую порцию вина, как вдруг в дверь приспы что-то тихо стукнуло. Чуть не выронив стакан, Виорел застыл и прислушался. Стук не повторялся.

— Кто там? — спросил он.

Никого. Ни звука. Или… Он мог поклясться, что слышит шаги. Осторожные шаги, удаляющиеся от двери. Вернулся старый Георге? Тогда почему он не откликается?

Послышался тихий шорох. Будто кто-то провел рукой по стене или просто задел ее. Судя по направлению, в котором перемещался звук, его источник двигался вдоль стены. И если так, скоро он покажется в окне. Виорел быстро задул свечу. Не решаясь смотреть в окно, он сосредоточил взгляд на лунном луче, нарисовавшем причудливый узор на полу.

Узор исчез. Окно стало темным. Что-то закрыло его.

Виорел судорожно сглотнул. Спокойно. Никаких безумных мыслей. Там, за окном, какой-то человек. Странно, что он молчит, но бояться нечего. В конце концов, дверь плотно закрыта засовом. Окно тоже выглядело надежным.

И, тем не менее, неизвестный не уходил. Почему? Может быть, там никого нет? Просто туча в очередной раз заслонила луну — и ничего больше.

На то, чтобы подойти к окну, Виорелу не достало духу. Он решил попробовать старый прием — достал из кармана монету и осторожно бросил ее в окно. Монета звякнула о стекло и упала.

Никаких ответных звуков. Никаких движений. Значит, туча? Просто туча. Однако, если это только туча, кто же стучал в дверь? Чьи это были шаги? Виорел отлепился от стены и, превозмогая страх, подошел к окну.

Никого.

Несколько минут он напряженно слушал тишину, пока не убедился — никто и ничто не собирается нарушить его одиночество. Странные звуки не повторялись. И все же успокоиться удалось нескоро. Чтобы как-то занять себя, Виорел присел к столу, вновь зажег свечу, достал карманный органайзер и принялся редактировать телефонную книгу. Он как раз дошел до буквы S, когда за спиной лязгнул засов.

Виорел резко обернулся. На его глазах дверь дернулась наружу, но прочное железо задержало ее. Тут же в дверь стукнули. Потом раздался голос:

— Daţi-mi drumul![19]

— Кто там? — спросил Виорел, с некоторым облегчением подумав: «По-крайней мере, это человек».

— Откройте, это я, сын Георге.

— Дан?

— Да. Откройте дверь.

«Но ведь Дан ушел с овцами. Вернулся? В такой час?»

Дверь снова дернулась.

— Пошевеливайтесь! Могу я, наконец, войти в собственный дом?

Похоже, действительно вернулся один из хозяев. Но как это проверить? Голос? Виорел никогда не слышал голоса Дана. Он лишь видел, как тот… Видел!

Виорел подошел к двери.

— Покажитесь в окне.

— Что? В каком еще окне? Откройте дверь!

— Я хочу убедиться, что это действительно вы.

— Дьявол! Почему я должен слоняться по ночам вокруг своего дома? Впустите меня!

«Он сказал “дьявол”. Стефан говорил, люди в этих местах не поминают черта».

— Ваш отец предупредил меня, чтобы я никому не открывал дверей.

— Он не имел в виду собственного сына!

— Как только я увижу, что это действительно вы, сразу же открою. Покажитесь в окне.

Дверь снова грохнула о засов. Похоже, в нее стукнули кулаком. Сразу после этого раздались хорошо слышные шаги. Виорел подошел к окну. Появившаяся из тени рука стукнула в стекло.

— Ну? Этого вам хватит?

За окном маячил чей-то силуэт. Разглядеть лицо с такого расстояния было невозможно. Виорел взял со стола свечу и поднес ее к окну.

— Подойдите ближе.

Лицо появилось в окне так внезапно, что Виорел невольно вздрогнул. Без сомнения, это был сын старика.

Дрожащее пламя отбрасывало на стекло причудливые блики. Глаза Дана в этом мерцающем свете сверкнули красным.

— Долго мне еще подпирать стены?

— Я открываю.

Виорел вернулся к двери.

«Не открывай! — взмолился внутренний голос. — Не делай этого! Ты пожалеешь!»

«Совсем разыгрались нервы, — вздохнул Виорел. — Еще час назад я мечтал о собеседнике. И вот…»

Он отодвинул засов. Дверь почти сразу же распахнулась. Вспомнив, как сам он пытался вытащить тугую дверь из косяка, Виорел невольно позавидовал недюжинной силе молодого хозяина.

Войдя, Дан снял меховой жилет и, повесив его на гвоздь, прибитый у входа, молча прошел к столу. Кажется, он все еще был раздражен.

— Простите, что не сразу открыл, — извинился Виорел. — Вы должны меня понять. Я впервые один в такой обстановке.

Перед тем, как сесть, Дан зачем-то передвинул скамью, стоявшую у стола, ближе к топчану.

— Вы, городские, всего боитесь.

Виорел взял табурет и пристроился напротив хозяина. Свеча стояла на дальнем конце стола. Он потянулся за ней, придвинул ближе. Дан отстранился. Лицо его снова оказалось в тени. Видно, глаза не привыкли к свету.

— Поешьте, — предложил Виорел. — Ваш отец оставил так много всего, мне одному ни за что не съесть.

— Не хочу.

Чувствуя себя обязанным как-то расположить обиженного хозяина, Виорел отправил в рот кусок мамалыги. Со сметаной и чесноком она действительно была великолепна.

— Замечательно. В жизни не ел ничего более вкусного. Вы действительно не хотите составить мне компанию? — Он подвинул блюдо к Дану.

Тот резко оттолкнул тарелку от себя.

— Я же сказал — не голоден!

Виорел почувствовал себя задетым.

«Кажется, я извинился. Что же ему еще надо?»

Он предпринял последнюю попытку поддержать беседу:

— Надеюсь, с вашими овцами ничего не случилось?

— Нет. Напарник появится только к утру. И потом… я кое-что забыл. — Дан поднялся со скамьи и, отперев дверь второй комнаты, скрылся за ней.

«Полагаю, там найдется кровать», — с надеждой подумал Виорел. Спать на одном топчане с «радушным» хозяином ему вовсе не улыбалось. Теперь, когда страхи ушли, он ничего не имел против шести часов крепкого здорового сна.

Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Уже улегся? Вот так, не сказав ни слова? Впрочем, с него станется. Что ж, не будем навязываться. Виорел разделся, лег на топчан и отвернулся к стене. Если Дан решит вернуться, пусть думает, что гость уснул.

Вместо сна в голову полезли дурацкие мысли. Какой-то он все-таки странный, этот парень. Не хочешь есть — не ешь, зачем же отталкивать протянутую тарелку? Не любит мамалыгу? Или… чеснок? Виорел потряс головой, отгоняя наваждение, и, тем не менее, снова почувствовал себя неуютно.

«А еще он боится света, — подсказал внутренний голос. — И у него странные красные глаза».

На столе тихо пискнул оставленный органайзер. Значит, уже двенадцать. Полночь. Виорел перевернулся обратно на спину…

«Не хочешь лежать к нему спиной, да?»

Виорел натянул на себя овечью шкуру и закрыл глаза. Единственный способ прекратить все эти глупости — постараться уснуть.

Ему почти удалось это, когда дверь второй комнаты открылась. Сквозь полудрему Виорел услышал шаги. Медленные шаги. Такие, будто человек движется в темноте наощупь. Странно. Ведь свеча на столе еще горит. Наверное, Дан просто не хочет будить спящего гостя.

По звуку приближающихся шагов Виорел почувствовал: Дан направляется к столу. Или… к нему? Шаги остановились. Совсем рядом.

«Черт побери, неприятно».

Несмотря на сомкнутые веки, Виорел чувствовал — Дан стоит рядом с топчаном. Он физически ощущал на себе его взгляд.

Желание открыть глаза стало нестерпимым. Виорел ничего не мог с этим поделать. Он невольно стиснул скулы. Наверное, это движение мускулов не могло остаться незамеченным. Тем более, Дан не просто смотрит. Он… Да! Шестое чувство подсказало Виорелу — он наклоняется.

Виорел открыл глаза. Лицо Дана, неестественно бледное, нависало над ним.

Действуя скорее инстинктивно, чем осознанно, Виорел с воплем оттолкнул от себя страшное видение и попытался вскочить, но лишь вжался спиной в стену.

На щеке у Дана появилась небольшая быстро краснеющая черта. Резко отпрянув, он приложил к ней ладонь и зло сказал:

— Ты заплатишь за это.

— Не приближайся ко мне! — крикнул Виорел.

Дан презрительно ухмыльнулся. Его верхняя губа приподнялась.

«Боже, что это? — с ужасом подумал Виорел. — Игра света или… Разве у человека могут быть такие зубы?»

Дан провел по царапине пальцем и слизнул с него капельку крови.

Нож! На столе лежит нож! А стол совсем рядом!

В мгновение ока Виорел соскочил с кровати и метнулся к столу. Через секунду он уже стоял за ним, сжимая в руках внушительный тесак. Пламя близкой свечи, чуть не задутое его стремительным броском, бешено плясало на широком лезвии.

Дан отступил в тень. В его глазах снова мелькнули красноватые искры.

— Я не так слаб, как тебе кажется. Лучше не приближайся! — выкрикнул Виорел.

Дан не ответил. Он по-прежнему смотрел на Виорела. Смотрел странно. Не в лицо, куда-то ниже.

«Знаем мы этот приемчик. Стоит мне опустить глаза, и он бросится на меня. Но почему?»

В мозгу Виорела вертелся ответ на этот вопрос. Ответ, в который он отказывался верить. Нет. Невозможно. Дело в другом. Видимо, эти люди заманивают к себе путешественников и потом… Заманивают? Разве не они сами подошли к старику на рынке? И если даже так, почему Дан не напал на него сразу? Чего он ждал?

«Он ждал полуночи», — подсказал внутренний голос.

Виорел почувствовал, как им овладевает паника.

Дан сделал шаг. Назад.

— Опусти нож. Я ухожу.

Виорел продолжал держать нож наготове.

— Уходишь? Куда?

— Не твое дело. Назад. К овцам.

— Ночью? Думаешь, я тебе поверю?

— Овцы не могут ждать.

— Тогда зачем ты вернулся?

Виорел не верил ни единому слову. В глазах этого парня по-прежнему плясала злоба и… Боже, пусть он больше не открывает рот.

— Мне нужно было кое-что взять… с собой.

— И что? Теперь уйдешь обратно среди ночи? Рассказывай кому-нибудь другому.

— Другого городского идиота здесь нет, — прошипел Дан. — У меня в кармане фонарь. Идти недалеко. А ты… — Дан вновь дотронулся до щеки, — считай, что сегодня тебе повезло. — Он погрозил пальцем. — Никогда больше не появляйся в этих местах.

Не отводя бешеных глаз от Виорела, Дан попятился к выходу, снял жакет и, пнув дверь ногой, вышел в ночь.

В мгновение ока оказавшись у порога, Виорел вдвинул в паз тяжелый засов и без сил опустился на пол. В голове метались хаотичные мысли.

Почему он ушел? Действительно отправился к овцам? Чушь. Испугался ножа? Виорел не питал на сей счет иллюзий. При желании этот парень мог справиться с ним в два счета. Нож бы не помог. А, впрочем, какая разница. Главное, он ушел.

«Но может вернуться», — напомнил внутренний голос.

Не беда. Дверь надежно заперта.

«А окна?»

Окна! Надо чем-то закрыть окна. Отбросив нож, Виорел схватился за шкаф, намереваясь придвинуть его к окну, но тот даже не сдвинулся с места. Виорел остановился, чтобы перевести дух, и тут паника отпустила его. Во-первых, окна слишком малы. И, во-вторых, зачем Дану — или кто он там? — вламываться в окна? Ведь он только что был в доме. И ушел. Сам.

Все же вид открытых окон, в одно из которых вновь заглянула луна, действовал на нервы. Виорел схватил с топчана овечьи шкуры и занавесил ими стекла. Так лучше. Как в детстве. Голову под подушку — и страхов нет.

Он в изнеможении присел на топчан. То ли от нервов, то ли еще от чего Виорела прошиб озноб. Одевшись, он посмотрел на часы. Половина первого. Боже, еще больше пяти часов до утра!

Шкура на окне шевельнулась. Виорел вскочил. Шкура сорвалась с окна и рухнула на пол.

Он выругался, взял лежащий на полу нож, поднял шкуру и пригвоздил ее к стене чуть выше окна. Теперь не упадет.

Не раздеваясь, Виорел прилег на топчан. Его не покидала уверенность — до утра что-нибудь еще обязательно случится.

Тем не менее два следующих часа прошли без приключений. Два часа, которые показались вечностью. Сначала он тупо разглядывал стены, потом попытался ходить по комнате, но скрип половиц каждый раз невольно заставлял прислушиваться. Виорел лег на топчан, уставился в потолок, и, не отводя глаз от еле видного в полутьме сучка — свеча уже догорала — принялся считать. Обычно с помощью этого приема он легко засыпал.

На цифре две тысячи девятьсот тридцать семь сзади раздался мягкий хлопок. Теперь шкура упала с другого окна. Вставая с топчана, Виорел прикидывал, чем бы ее закрепить? Или, черт с ней, пусть валяется?

Стекло глухо звякнуло. Виорел поднял глаза и обомлел. С внешней стороны к окну вплотную прижимались два лица. Дан и Георге. На этот раз глаза младшего просто горели красным пламенем на мертвенно бледном лице. Старик мало чем отличался от сына. Они всматривались внутрь, но почему-то не замечали Виорела.

— Ты видишь его, Дан? — голос Георге, приглушенный стеклом, тем не менее, прозвучал очень отчетливо.

Виорел хотел попятиться, но понял, что не может даже сдвинуться с места. Святый господи! Вампиры! Они все-таки существуют!

— Он должен быть там, отец, — ответил младший.

«Не шевелиться! Кажется, они не видят меня, пока я не двигаюсь!»

— Он не мог уйти! — Дан ударил рукой по стеклу.

Виорел вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но этого хватило. Георге вперил в него глаза.

— Вот он.

Теперь и Дан увидел Виорела. Он плотоядно улыбнулся, обнажив клыки.

— Впусти нас. Мы не сделаем тебе ничего плохого.

— Открой дверь. Здесь очень холодно. Мы замерзли, — добавил старик.

«Сейчас они выбьют стекло, — обреченно подумал Виорел. — Хотя, если так, почему они просят меня их впустить? Или… Кажется, вампир не может войти в дом по собственной воле. Ему нужно приглашение».

— Впусти нас, — повторил Георге. — Здесь холодно и сыро. — Он сжал руки в кулаки и принялся стучать ими о стекло. Стекло жалобно задрожало.

Лицо его сына исчезло. Где он сейчас? Виорел обернулся. Второе окно по-прежнему закрывала шкура, а дверь… Господи! Засов на двери открыт! Как это могло случиться?!

Дверь начала медленно открываться.

— Я иду к тебе, — прошептал из темноты Дан.

Виорел с ужасом смотрел на расширяющийся черный проем. Георге продолжал колотить в окно:

— Открой! Открой!

Не выдержав этого кошмара, Виорел истошно закричал и… проснулся! Он спал?! Он спал! Господи, он спал!!!

Вскочив с топчана, Виорел уставился на дверь. Дверь закрыта. Засов задвинут. Так и есть. Это был сон! И сон все еще не отпускал его. По крайней мере, в ушах по-прежнему звучал жалобный звон стекла и крик Георге: «Открой! Открой дверь!»

Виорел поспешно обернулся. Старик! Его лицо в окне! Что это? Сон продолжается?

— Открой дверь! — стекло в очередной раз звякнуло. — Открой дверь, или я уеду без тебя. Уже половина седьмого! Вставай!

Половина седьмого? Виорел посмотрел на часы. Так и есть! Он подскочил ко второму окну, выдернул нож и сдернул шкуру. В приспу хлынул свет. Утро! Господи! Утро! Все позади!

Испытав невыразимое облегчение, Виорел подбежал к двери и отодвинул засов.

— Входите!

Разгневанный Георге переступил порог.

— Разве я не предупреждал, что к шести утра вы должны быть готовы?

— Простите, мне снился дикий кошмар. И вообще, вы даже не представляете, что это была за ночь. Между прочим, ваш сын, он как, нормальный? Ночью чуть не накинулся на меня.

— Мой сын? Что за чушь вы несете? Дан уехал отсюда вместе со мной.

— А незадолго до полуночи вернулся. Его напарник не пришел. И еще он что-то забыл дома.

— Дан возвращался?

Георге недоверчиво посмотрел на Виорела, подошел к столу, приподнял почти пустую бутылку вина и усмехнулся.

— Может, все дело в этом?

— Что вы хотите сказать?

Старик поставил бутылку обратно на стол.

— Это вино будит фантазии. Дан никогда не пошел бы через лес ночью.

— Но ваш сын действительно был здесь.

Виорел вдруг замер. А что, если визит Дана — тоже сон? Нет. Окно занавешено шкурой, а это было сделано уже после его ухода. Или до?

— Вы готовы? — нетерпеливо спросил старик.

— А? Да, готов, — спохватился Виорел.

Они вышли из приспы и зашагали в сторону второго дома. Поднявшееся над деревьями солнце сделало пейзаж другим. Зеленая лужайка в окружении высоченных деревьев, по которой минувшей ночью Виорел бродил, обливаясь потом от страха, теперь смотрелась идеальным местом для воскресного пикника. И даже мрачные стены приспы выглядели на редкость колоритно.

— Знаете, ночью я пытался найти в темноте дорогу к этому дому, — признался Виорел. — И заблудился. Чуть не умер от страха.

Георге не ответил. Кажется, так и не поверил в ночное возвращение сына.

«Ну и шут с ним», — подумал Виорел.

Сам он не сомневался — встреча была реальной. Кстати, если посмотреть на нее трезвым взглядом… Возможно, парень просто хотел разбудить его и предупредить, что уходит. А глаза, клыки — лишь игра света и воображения.

Второй дом больше походил на сарай, каковым, наверное, и являлся до тех пор, пока старик не отделил сына. Георге толкнул входную дверь. Она оказалась запертой. Старик грубо выругался.

— Вот что, домнуле, — чувствовалось, он не на шутку взбешен. — Я еду в город. А вы с другом возвращайтесь пешком. Дорога здесь одна. За пару часов дойдете.

— Минуту, — забеспокоился Виорел. — Сейчас я его разбужу. — Он быстро обежал дом и тут же натолкнулся на окно, раскрытое створками наружу.

— Стефан! — крикнул он, отодвигая рукой занавеску. — Просыпайтесь! А то придется идти в город пешком!

Стефан не отзывался. Видно, спал как убитый.

«Вот это нервы», — позавидовал Виорел.

Подошедший Георге отстранил его и громко позвал:

— Домнуле!

Не дождавшись ответа, он обернулся к Виорелу.

— Говорите, ночью у вас кто-то был?

— Что значит «кто-то»? Не кто-то, а ваш сын. Можете не верить, но мы с ним даже… слегка повздорили.

Старик откинул занавеску и полез в окно.

— Возвращайтесь назад. Я вам открою.

Когда Виорел подошел к двери, она распахнулась ему навстречу. Внутри было на удивление тихо.

— Он что, все еще спит? — спросил Виорел, входя.

Рука Георге уткнулась ему в грудь.

— Дальше не иди.

— Почему?

— Разве отсюда плохо видно? — с неожиданной злобой спросил старик.

— Что вы имеете в ви…

Виорел, наконец, заметил. Посреди комнаты, широко раскинув руки, лежал Стефан.

— Господи, — прошептал Виорел. — Он что… без сознания?

— Он мертв.

— Мертв?!

— Да! Мертв! — выкрикнул старик. — Разве я не говорил вам, что нужно закрыть двери и окна? Что никому нельзя открывать? Разве я не говорил вам этого?!

Виорел в ошеломлении перевел взгляд с распростертого тела Стефана на открытое окно.

— Вы думаете, его кто-то убил?

— Разве только он сам выпил у себя всю кровь.

— Кровь? Что это значит?

— Смотрите сами.

Виорел приблизился к телу Стефана. Зрелище было жутким. На бледном как мел лице трупа застыла гримаса запредельного ужаса. А на шее… Виорел наклонился.

— Не трогайте его! — предупредил старик.

— Почему?

— Я должен привезти сюда полицию. Если вы оставите следы, у нее будут к вам вопросы.

— Ко мне? — прищурился Виорел. — А может, к вашему ненормальному сыну? Этой ночью он пытался на меня напасть. Я уже говорил вам, но вы…

На лице старика моментально проявилась такая злоба, что Виорел невольно попятился.

— Слушай, ты! Если скажешь еще хоть слово про моего сына, я запру тебя здесь до приезда полицейских. Посмотрим, что ты расскажешь им. В конце концов, вы остались здесь вдвоем. И кажется, ночью ты пытался дойти до этого дома. Пытался? Или, может, дошел?

Виорел почувствовал себя неуютно. Он примирительно поднял вверх руки.

— Ладно. Давайте успокоимся. Но… Что мы будем делать со всем этим?

Гнев Георге утих.

— Надо ехать в город.

— А он? — Виорел скосил глаза на труп.

— Сюда никто не заходит. По крайней мере, днем.

Последние слова неприятно подействовали на Виорела. У него уже заходил ум за разум. Что все-таки произошло? Кто убил Стефана? Вампир? Но ведь вампиров не существует.

«Так ли ты уверен в этом после сегодняшней ночи?» — вкрадчиво спросил внутренний голос.

— Идемте, домнуле, — поторопил старик.

Выйдя из дома, он остановился и протянул руку.

— Деньги.

Виорела покоробил его цинизм.

— Я смотрю, вы никогда не забываете о выгоде.

Он достал из кармана портмоне, отсчитал миллион семьсот пятьдесят тысяч лей и протянул Георге. Тот покачал головой.

— Этого мало.

— Что значит «мало»? Мы же договорились.

— Теперь мне нужно договариваться с полицией. А это стоит дороже. Если вы, конечно, не желаете…

— Сколько? — раздраженно перебил Виорел.

Полиция действительно некстати. Вряд ли комиссар поверит в историю о вампирах. А вот то, что двое туристов, один из которых мертв, остались наедине на всю ночь — это его наверняка заинтересует.

Георге красноречиво посмотрел на пухлое портмоне. Виорел, скрипнув зубами, достал почти все, что в нем было — миллионов пять лей — и сунул в протянутую руку.

Старик высадил его, немного не доехав до замка.

— Советую убраться отсюда побыстрее, — сказал он на прощание.

Совет выглядел разумным. Укладывая вещи в номере гостиницы в Синае, Виорел пытался заставить себя «не думать о желтой обезьяне». У событий этой кошмарной ночи наверняка было реальное объяснение. И позже он его обязательно найдет.

В ванной комнате Виорел внимательно осмотрел себя в зеркале. Такие приключения могут добавить седых волос. К счастью, его черная шевелюра не претерпела изменений.

Неужели это все-таки Дан убил Стефана? Но за что? Должна же быть какая-то причина. Если, конечно, отбросить мистику. Виорел снял с туалетной полки флакон с одеколоном и растер шею. Вытатуированный чуть ниже левой ключицы крест — грех бурной молодости — как всегда резко выделился на покрасневшей коже.

Внезапно Виорел замер и уставился на свое отражение. Он понял, куда смотрел Дан, когда соскочивший с топчана гость оказался на свету. Теперь он знал, что его остановило.

3

Когда Георге вернулся домой, уже вечерело. Последние солнечные лучи блуждали в еловых ветках. Виорел, будь он здесь, несказанно удивился бы, не обнаружив на повозке ни одного полицейского.

Старик выпряг лошадь, отвел ее в стойло и направился к приспе. Ему оставалось дойти до нее всего несколько шагов, когда входная дверь медленно приоткрылась. Старик поднял голову.

— Дан? — окликнул он. — Это ты?

Из приспы никто не вышел. Лошадь в стойле беспокойно заржала.

Георге посмотрел по сторонам. К стене дома была прислонена большая суковатая палка. Взяв ее в руку, он осторожно вошел в избу.

— Кто здесь?

Никто не отозвался. Прислонив палку к стене, Георге прошел в глубь комнаты, подошел к столу и зажег свечу.

— Георге… — прошептал чей-то голос позади.

Старик резко обернулся. В дверях маленькой комнаты, вперив в него глаза, стоял Стефан. Бескровное лицо трупа казалось еще более бледным, чем утром. Последние жизненные соки покинули его навсегда.

— Кто убил меня, Георге? … Скажи… Ты знаешь…

Стефан медленно поднял руки и шагнул вперед. Кровавая рана на его шее в полутьме выглядела черной.

Георге сплюнул и выругался. «Труп» опустил руки и рассмеялся.

— Что? Страшно?

— Сколько раз говорил: нельзя скалить зубы над такими вещами.

— Да ладно тебе.

Стефан прошел к столу и отломил кусок мамалыги. Старик недовольно поморщился.

— Сначала помойся.

— Я смотрю, ты сегодня не в духе.

Стефан направился к рукомойнику, висевшему в углу.

— Что-то не так?

— Все. Все не так.

Стефан обернулся.

— Проблемы с деньгами?

Георге поморщился.

— У тебя одни деньги на уме. — Он достал из кармана пачку купюр и бросил их на стол. — Вот.

— Тогда в чем дело? Он что-нибудь заподозрил?

— Ничего. Хотя и мог бы, если бы я дал ему подойти к тебе ближе.

— Брось, Георге. — Вытершись, Стефан вернулся к столу и принялся за еду. — Немного пудры, немного кетчупа, а темнота и страх всегда дорисуют остальное. Сколько еще таких дураков должно пройти через наши руки, чтобы ты в этом убедился?

— Все. С меня достаточно.

— В чем дело? Ты боишься?

— Ничего я не боюсь. Не могу больше дурачить людей. Он говорил, что ночью чуть не умер от страха. А если и вправду кто-нибудь умрет?

— За кого ты меня принимаешь? Я не сумасшедший и не самоубийца. Какой он у нас был? Десятый? Одиннадцатый? А сколько человек выходило со мной из замка? Больше двух десятков. Сколько раз тебе объяснять! За час я вытягиваю из них все: где живет, чем болел, сколько может заплатить, есть ли у него поблизости знакомые или родственники. К тебе в повозку садятся только одинокие, здоровые и богатые. Для остальных в последний момент вся затея неожиданно «срывается». А эти… В конце концов, они получают именно то, что хотели: острые эмоции в обмен на некую сумму денег. Правда, в последний момент выясняется, что платить придется гораздо больше, но я тебя уверяю, эти деньги у них не последние.

Старик молча смотрел себе под ноги.

— Не убедил? Ну хочешь, я поговорю с Даном, чтобы он не перегибал палку? В конце концов, вообще не будем заходить в дом. Пусть ходит, стучит по окнам, воет у дверей…

— Дан… — недовольно пробурчал старик. — Дан любит деньги еще больше, чем ты.

— И его можно понять. С тех пор как я предложил вам этот способ «разводить» богатых туристов, вы стали жить несколько лучше. Разве не так?

Старик промолчал. Видно, нечего было возразить.

— Может, хотя бы обойдемся без трупа? — неуверенно предложил он. — Пусть просто ночуют и платят.

— Еще чего! Столько мороки за копейки? Нет уж.

— Кончится тем, что кто-нибудь из них приведет сюда полицию.

— Пойми, Георге! Все просчитано! Никто не захочет связываться с полицией из-за случайного знакомого, до которого нет никакого дела.

— А если кто-нибудь снова встретит тебя у замка?

— У замка?! Никто из них в жизни больше здесь не появится. — Стефан внимательно посмотрел на старика. Тот был все так же мрачен. — Хорошо. Давай так. Сделаем перерыв. В конце концов, нам действительно пора отдохнуть. Месяц не работаем, а там будет видно. Согласен?

Георге оживился.

— Правда?

— Почему бы и нет? В конце концов, мы неплохо заработали. — Стефан мечтательно улыбнулся. — Один немец, который отдал тебе весь свой кошелек, чего стоит. Видно, Дан был тогда в ударе. — Он хлопнул старика по плечу. — Расслабься, Георге.

Старик заметно повеселел.

— А где Дан? Он у себя?

— Не знаю. Я не видел его с вечера.

— С вечера? — удивился Георге. — Как это — с вечера?

— Сегодня он не ночевал со мной.

— Не ночевал? Что такое ты говоришь?

Старик вскочил со скамьи. Стефан уставился на него.

— Чего ты так разволновался? Дан взрослый мужчина. Наверное, какие-нибудь дела. И потом, если честно — до пяти утра я спал, как убитый. Может, он и заходил, но я этого не услышал.

Георге снова сел.

— Когда ты видел его в последний раз?

— Как обычно. Перед тем, как он ушел пугать этого парня. Где-то около одиннадцати.

— Одиннадцати? Тот сказал, Дан пришел к нему в полночь.

— Он увидел его в полночь. А до того наверняка слышал всякие загадочные звуки. К тому же я не смотрел на часы. Мне просто показалось, что было около одиннадцати.

— И что, он не появлялся весь день?

— Нет. — Стефан посмотрел на старика. — Перестань дергаться, Георге. У тебя просто сдают нервы. Вижу, нам и вправду пора отдохнуть. Никуда твой Дан не денется. За деньгами-то он точно придет, не сомневайся.

С улицы послышался шум подъезжающей повозки.

— О! — оживился Стефан. — Что я тебе говорил.

Вместе со стариком они вышли из дома. Но это был не Дан. На повозке сидел пожилой румын возрастом чуть младше Георге.

— Адриан? — удивился тот, узнав хозяина соседнего кэтуна. — Что ты здесь делаешь?

Гость спрыгнул с повозки и подошел к ним. Он почему-то избегал смотреть на Георге.

— Тут такое дело… — начал он.

— Что случилось? — Стефан почувствовал тревогу.

— Такое дело… — повторил Адриан. — Туристы… тут недалеко… с километр будет. Они через лес шли. Поход у них, что ли.

Георге непонимающе смотрел на Адриана.

— Ты о чем?

— Они по лесу шли, — повторил Адриан. — А там…

— Что? — спросил Георге охрипшим голосом.

Стефан нервно облизал губы. Он уже догадался, каким будет продолжение.

— Дан там… Медведица его, видно.

— Он жив? — Георге схватил соседа за плечи.

Адриан не ответил, снова отведя глаза в сторону. Георге медленно опустил руки.

— Где он?

Адриан кашлянул.

— В город увезли. У туристов рация была, что ли. Они полицию вызвали. А та уж его…

Не дослушав, Георге повернулся и направился к стойлу.

4

Судмедэксперт посмотрел на них с сомнением.

— У него не слишком подходящий вид.

— У нас разрешение, — упрямо повторил Георге.

— Это его отец, — объяснил Стефан.

Эксперт пожал плечами.

— Дело ваше. Проходите.

Когда он приподнял простыню, лицо Стефана стало таким же белым, как утром. Только на сей раз для этого не понадобилось грима.

— Кто это сделал? — глухо спросил он.

Врач замялся.

— Трудно сказать. Какой-то крупный хищник. Возможно, медведь. Или волк. Следы клыков достаточно отчетливы.

— Волк? — Стефан посмотрел на тело. — Разве что бешеный. И не один.

— Можете сказать, когда он умер? — прервал их беседу Георге.

— Да, разумеется. Где-то между одиннадцатью и двенадцатью часами.

— Утром? — удивился Стефан.

— Утром? О, нет. Я имею в виду одиннадцать часов ночи.

Стефан посмотрел на него.

— Одиннадцать часов ночи? Этого не может быть.

— Почему? — не понял врач.

— Дело в том, что в полночь он был еще жив. Ведь так? — Стефан перевел взгляд на Георге.

Тот молчал.

— Конечно, метод не очень точный, — произнес врач, — ошибка на час вполне допустима. Но в данном случае я не думаю, что ошибаюсь.

— Нет-нет, — Стефан отрицательно помотал головой. — Дело в том, что в двенадцать его видели. — Стефан повернулся к старику: — Георге, что ты молчишь, подтверди.

— Идем, — старик отвернулся и пошел к выходу.

На улице Стефан его догнал.

— Георге, не сходи с ума. Ты же слышал, что сказал врач: ошибка на час возможна. А если так — все легко объяснимо. Примерно в одиннадцать Дан вышел от меня. Пока ходил кругами вокруг дома, пока то да се — около двенадцати. В доме он пробыл недолго — минут пятнадцать — двадцать. Потом ушел. Возможно, заглянул ко мне. — При этой мысли Стефану почему-то стало не по себе. — Или не заходил. Дальше — решил проведать овец. А там… Ночь — время волков, ты знаешь.

Старик не ответил. Стефан остановился.

Георге, словно не заметив этого, продолжал идти дальше.

Идея фикс

Варшава, кладбище в Повонзках, 18.30

Ежи открыл глаза, но вокруг было темно, хоть глаза выколи. Видно, ночь выдалась безлунной. И, как обычно, душной.

«Проклятое лето, — подумал Ежи, — когда же оно закончится? Какого черта Барбара закрыла окно?»

Он приподнялся на кровати, намереваясь встать. Но встать не удалось. Собственно, не удалось даже приподняться. Ежи только больно стукнулся лбом. Он судорожно дернулся. Руки со всех сторон нащупали что-то твердое. Что именно — Ежи понял очень быстро. Он слишком часто переживал подобное в своих кошмарах. И сейчас, кажется, снова был во власти одного из них. Как всегда, кошмар до жути походил на реальность.

Ежи попытался ущипнуть себя за руку, чтобы проснуться. На глаза моментально навернулись слезы. После этого он обычно кричал. Кричал и бился о доски. А потом — скатывался с кровати, весь в холодном поту.

Ежи закричал. Потом еще раз. И еще. Но сон не прекращался. На сей раз это был не сон. Окончательно осознав реальность происходящего, Ежи на какое-то время провалился в безумие. Не прекращая орать, он бился в тесном пространстве, но руки со всех сторон наталкивались на преграду. Окончательно осознав тщетность своих усилий, Ежи замер. Сердце отчаянно колотилось о ребра, рот жадно хватал остатки спертого воздуха. Руки болели. В ладони правой оказался кусок ткани. Видно, в истерике он содрал обивку с крышки гроба.

Ценой невероятных усилий Ежи удалось на время овладеть собой. Ведь он готовился к этому. Он все предусмотрел. Ежи попытался что есть силы отжать крышку. Разумеется, попытка провалилась, но доски подались под рукой. Слава богу, Барбара не нарушила его волю — гроб был дешевый и пропускал воздух. Именно поэтому он до сих пор не задохнулся. Вопрос, сколько времени он здесь находится? И сколько еще сможет продержаться?

«Телефон!» — вспомнил Ежи.

В кармане костюма должен быть телефон. Если Барбара выполнила просьбу насчет гроба, значит, и телефон должен быть на месте. Его рука не без усилий скользнула в карман. «Есть!» Пальцы нащупали трубку.

Варшава, кладбище в Повонзках, 16.30

За два часа до этих событий на старом кладбище проходила скорбная церемония. Одинокие посетители, бродя по погосту, невольно бросали взгляды на большую группу людей возле свежевырытой могилы.

Погода стояла изумительная. Приятный ветерок чуть заметно колебал листья деревьев. Солнечные лучи, уже потеряв дневную силу, не доставляли особого беспокойства.

Впрочем, мужчину, лежавшего в открытом гробу, они в любом случае не могли побеспокоить. Возраст покойного — а его жизненный путь, судя по всему, оборвался, чуть перейдя за отметку пятидесяти лет — возбуждал неприятные мысли о бренности всего сущего. Возможно, поэтому священник читал молитву несколько торопливо, хотя ему, в силу профессии, казалось бы, давно следовало привыкнуть к тому, что смерть выбирает жертву без особого разбора.

Молодая вдова покойного в элегантном черном платье терпеливо ждала окончания церемонии. Ее сестра — пепельная блондинка еще более юных лет — на всякий случай поддерживала родственницу под руку, хотя особой необходимости в этом, кажется, не было.

Остальные — мужчины и женщины, пришедшие проводить умершего в последний путь, — тактично стояли поодаль, оставив вдову наедине с ее горем.

— Барбара, — шепнула блондинка, мечтая покинуть кладбище как можно скорее, — почему ты купила такой гроб? Перед людьми неудобно. — Она скосила глаза в сторону приглашенных гостей.

Скромный гроб из тонких досок, обитых крепом, действительно резко контрастировал с дорогим костюмом покойного и всеобщим флером обеспеченности, исходившим от собравшейся на кладбище группы.

— Что я могла поделать, Малгожата? — ответила вдова. — Он сам так велел. Ежи всегда боялся быть похороненным заживо. Это была его идея фикс. И потому указал в завещании, что гроб нужно взять самый простой, чтобы пропускал воздух.

— Бред какой-то…

Малгожата произнесла эту фразу в полный голос. Священник, не прекращая молитвы, укоризненно посмотрел в ее сторону.

— Если он так боялся задохнуться после смерти… — не унималась блондинка, — можно было купить нормальный дубовый гроб и провертеть в нем дырки. По крайней мере, соблюли бы приличия.

Вдова замялась. Ей не очень хотелось продолжать эту беседу, но, зная настойчивость и упрямство сестры, она все же решила ответить.

— Дело вовсе не в этом. Ежи боялся, что дубовый гроб заблокирует мобильную связь.

Сестра уставилась на нее с удивлением.

— Ты хочешь сказать, что хоронишь его с телефоном?

На этот раз вдова промолчала. Малгожата покачала головой.

— Я всегда знала, что Ежи немного ненормальный, но не думала, что это заразное. Надеюсь, там не та трубка, которую он всегда носил с собой?

— Конечно, нет. Разве я похожа на человека, способного зарыть в землю золотой Vertu? На том свете Ежи вполне устроит что-нибудь попроще.

Малгожата посмотрела на требник в руках священника.

— Он что, собирается читать эту книгу до конца?

— Не забывайся! — одернула ее Барбара. — Ежи был достойным мужем, и заслуживает уважения хотя бы после смерти.

— Я бы не сказала, что вдова убита горем, — заметила своему спутнику представительная дама средних лет.

— Ничего удивительного, — ответил тот. — Ни для кого не секрет, что это был брак по расчету. Ежи нужна была ее молодость, ей — его деньги.

— Я так и не поняла: от чего он умер?

— Думаю, именно от этого. В пятьдесят два непросто добиться того, чтобы молодая жена не испытывала потребности в случайных знакомствах.

— Ты хочешь сказать…

— Я ничего не хочу сказать. Позавчера утром он просто не проснулся. Синдром внезапной смерти.

— Какой ужас! И что показало вскрытие?

— Барбара не позволила резать любимого мужа.

— Разве это возможно?

— При ее деньгах возможно все.

— Ты прав. — Дама посмотрела в сторону вдовы. — А кто те двое, что стоят справа от нее? Барбара говорила, здесь будут только свои.

Ее спутник чуть заметно ухмыльнулся.

— Откуда тебе знать? Может, они и есть свои.

Двое молодых парней, стоявших неподалеку от вдовы, действительно отличались от остальных внешним видом. Так, как «фиат», будь он даже свежевыкрашен и вымыт, отличается от «мерседеса». Их опрятной одежде явно не хватало лоска, присущего окружающим.

— Лешек, посмотри на перстень на его пальце, — шепнул один из них. — Он стоит по меньшей мере тысячу евро. Да и костюм не меньше. Есть о чем подумать.

Лешек покачал головой.

— Никогда не пойму этих богачей. Зачем такой в гробу?

— Возможно, покойник полагал, что в незнакомое место нужно идти одетым с иголочки.

Собеседник непроизвольно фыркнул. Вдова оглянулась и смерила его взглядом.

— Простите, — извинился молодой человек. — Это нервное.

— Кто они такие? — спросила Малгожата сестру.

— Понятия не имею. Наверное, друзья Ежи.

— Друзья Ежи? По их виду бы не сказала.

— У него было много друзей. В конце концов, Ежи не сразу стал богатым.

Малгожата посмотрела на покойника.

— Перстень он тоже завещал похоронить вместе с собой?

— Нет. Но его невозможно снять. Не могла же я отрезать Ежи палец?

— Положим, он бы все равно…

Перехватив взгляд сестры, Малгожата не стала заканчивать фразу.

— На нас обратили внимание, — забеспокоился один из мужчин. — Может, лучше уйти?

— Уйти во время молитвы? Где тебя воспитывали, Войцех?

Варшава, кладбище в Повонзках, 18.35

Ощупав телефон, Ежи невольно ругнулся. Конечно, Барбара не удержалась от соблазна и засунула ему в карман дешевую трубку. Впрочем, какая разница…

Разница выявилась быстро. Когда экран телефона засветился, Ежи похолодел: индикатор заряда батарей высвечивал одну-единственную полоску.

«Сука!» — ругнулся Ежи, торопливо набирая номер жены.

Варшава, предместье Кракова, 18.36

Где-то в доме настойчиво подавал голос телефон. Барбара выглянула из ванной. Шапка пены упала с ее руки на дорогой иранский ковер. Барбара поспешно отступила внутрь и прислушалась. Возможно, звонивший передумает? Но телефон не замолкал.

— Малгожата! — крикнула Барбара. — Возьми телефон, я в ванной!

Варшава, кладбище в Повонзках, 18.36

«Ну! Возьми телефон! Возьми телефон, Барбара!» — кричал про себя Ежи. Возможно, ему это только казалось, но дышать становилось все труднее. Про заряд батареи Ежи старался не думать. Мигающий символ против воли вставал перед глазами. Что, если на второй звонок энергии уже не хватит? Ежи нечеловеческим усилием подавил новый приступ безумия и вновь принялся умолять: «Барбара, возьми трубку! Возьми трубку, дрянь!»

Варшава, предместье Кракова, 18.37

Малгожата с неудовольствием оторвалась от телевизора. Она обожала вечернее шоу.

Телефон Барбары лежал на тумбочке в прихожей. Малгожата взяла трубку в руки. Номер звонившего не определился. Девушка нажала на кнопку соединения.

— Алло?

В телефоне раздался чей-то крик. Малгожата, поморщившись, отодвинула трубку подальше, но тут голос звонившего оборвался. Малгожата осторожно поднесла телефон к уху. Он по-прежнему молчал. Девушка положила трубку обратно на столик и некоторое время постояла рядом. Так и не дождавшись повторного звонка, она вернулась в гостиную.

Барбара с обмотанным вокруг головы полотенцем вышла из ванной.

— Кто это был? — спросила она сестру.

— Понятия не имею. Кажется, звонок сорвался.

Варшава, кладбище в Повонзках, 18.38

Ежи смотрел на дисплей трубки. Вернее, думал, что он на него смотрит, потому что дисплей погас. Он раз за разом давил на кнопку включения, но тщетно: телефон умер окончательно. Почувствовав, что пелена безумия вновь собирается накрыть его с головой, Ежи, с трудом повернувшись в гробу, засунул руку под ремень брюк и пихнул телефон в промежность. Кажется, это самое теплое место у человека. Возможно, батарея отогреется настолько, что ее хватит на один звонок. Вопрос в том, как долго еще в его организме останутся теплые места. Чтобы вновь не соскользнуть в безумие, Ежи принялся считать. Он решил достать телефон после того, как сосчитает до трех тысяч. «Если, конечно, кислород не кончится раньше», — проскользнула предательская мысль. Отогнать ее стоило немалых усилий.

Варшава, кладбище в Повонзках, 19.23

До трех тысяч Ежи так и не досчитал. Прошептав «Две тысячи сто десять», он почувствовал, что дыхание становится хриплым. А ведь Барбаре нужно время, чтобы прислать людей. Ежи вытащил телефон. Нажать кнопку он решился не сразу. Если экран не засветится — это конец. Окончательный и бесповоротный. Экран вспыхнул, появилась заставка. Ежи прикусил губу. Нельзя радоваться раньше времени. Он дождался появления сети. Индикатор заряда предательски мигал. Ежи нажал кнопку, чтобы повторить последний набранный номер. Теперь оставалось ждать. Ждать и молиться, чтобы Барбара услышала звонок. Послышался гудок. Ежи прижал телефон к уху. Ответа не было. Гудок почему-то тоже не повторился. Внезапно вокруг вновь стало темно. Возможно, телефон перешел в режим энергосбережения. Ежи поднес его к глазам. Экран был темным. Ежи вновь нажал на кнопку вызова. Ничего не изменилось. Это означало только одно. Телефон умер. Теперь навсегда. Осознав это, мозг Ежи вновь скользнул в темноту.

Варшава, кладбище в Повонзках, 19.45

— Ты не можешь потише? — прошипел Лешек, окатив Войцеха негодующим взглядом.

Они огляделись по сторонам. Вокруг не было ни души. Что и не удивительно — в семь часов вечера кладбище закрывалось.

— Какая разница? — Войцех подобрал выпавшую из рук лопату. — Здесь все равно никого нет.

— Помолись, чтобы это было действительно так. Сколько раз говорил — надо идти ночью.

Войцех промолчал. Ничто на свете не могло заставить его прийти на кладбище ночью. Даже перстень за тысячу евро, который они намеревались снять с примеченного покойника. Свет еще не видел столь противоречивой натуры. Войцех очень боялся мертвецов и искренне верил, что после полуночи они могут оживать. Впрочем, эта вера не мешала ему разрывать могилы, если только подобная операция происходила в урочное время. Конечно, страх никуда не пропадал, но жажда легкой наживы была сильнее.

Свежее захоронение они нашли без труда. Лешек попробовал землю острием лопаты и одобрительно кивнул.

— Парни не слишком старались. Земля рыхлая, раскидаем быстро.

Он начал аккуратно складывать в сторону многочисленные венки, тщательно запоминая их расположение на могиле. Никто не должен был заподозрить, что покойника хоронили дважды. Именно благодаря такому вниманию к мелочам до сих пор они ни разу не попадались.

Войцех стоял поодаль. Лешек протянул ему очередной венок.

— Возьми себя в руки и займись делом.

Войцех вздохнул и принял венок. Лешек прав. Ему пора становиться мужчиной.

Варшава, кладбище в Повонзках, 20.00

— Не бросай далеко! — одернул Войцеха Лешек. — Потом не соберем.

— Спустись — и рой сам, — огрызнулся тот, выкидывая из ямы очередную лопату земли.

— Согласен. Но тогда ты откроешь гроб и облегчишь покойника. Идет?

Войцех промолчал. Он в сердцах воткнул лопату в грунт и почувствовал, как лезвие впилось в крышку гроба. Кажется, его часть работы подходила к концу.

Ежи вновь пришел в себя от какого-то звука. Он не понял, что это было, и попытался прислушаться. Наверху, совсем близко, что-то зашуршало, а потом мужской голос явственно сказал:

— Очисти крышку — и можешь подниматься.

Смысл фразы не сразу дошел до Ежи, но смысл был не главным.

«Люди! Здесь люди! Барбара поняла, что это был мой звонок!»

Он с силой ударил по крышке гроба и заорал:

— Я здесь! Я здесь!

Войцех опомнился от того, что Лешек отвесил ему пощечину.

— Эй! Приди в себя!

Войцех схватился за щеку.

— Не надо. Все.

— Точно все?

Убедившись, что взгляд напарника стал осмысленным, Лешек отпустил его плечо и осмотрелся.

— Надо валить. На твой крик наверняка прибежит вечерний сторож. Странно, что он еще не здесь. Жалко лопаты, ну да ладно. Отпечатков на ней все равно нет.

Войцех сглотнул.

— Почему он ожил? Еще ведь нет полуночи.

— Успокойся. Покойники не оживают.

— Не оживают?! Ты что, не слышал…

— Слышал я, слышал! Не ори. — Лешек инстинктивно оглянулся. Ему удалось догнать Войцеха на приличном расстоянии от могилы. Отсюда крик «мертвеца» уже не был слышен. Если тот, конечно, еще кричал. — Покойники не оживают, говорю тебе. Похоже, мужика похоронили живым.

— Как это?

— Такое бывает. Называется «летаргия». Человек всем похож на мертвеца, даже врач не может отличить. А потом — хлоп! — оживает, как ни в чем не бывало.

Войцех посмотрел на Лешека с недоверием.

— Ты шутишь?

Лешек сплюнул.

— Сколько классов ты провел в школе, Войцех? Про такое знает каждый ребенок.

Он вновь посмотрел в сторону могилы.

— Надо достать его. На радостях он сам отдаст нам перстень.

— Нет! — Войцех вцепился ему в руку. — Ни за что! Я туда не вернусь! Лучше уйдем.

— И оставим его там?

Лешек колебался. Оставлять живого человека в гробу не хотелось, но, с другой стороны, если их застукают на месте — объясняться придется долго, если вообще удастся объяснить, что они делали на закрытом кладбище рядом с разрытой могилой. Он посмотрел на ботинки Войцеха, вымазанные землей…

— Ладно, идем, — Лешек увлек напарника. — Гроб мы почти отрыли, так что он не задохнется. А утром его найдут.

Лешек представил, как будет выглядеть наутро человек, обреченный провести ночь в могиле, но Войцех отвлек его.

— Никогда больше я не буду заниматься таким делом. Слышишь?

— Слышу, слышу. И, слава богу, пока только я.

Они свернули вправо. Туда, где находился лаз, через который они сюда проникли.

Варшава, кладбище в Повонзках, 20.02

— Эй! Где вы? Вытащите меня отсюда! Я жив! Я жив!!!

Ежи прислушался. Ему никто не ответил.

— Господи! Да где же вы?!

Внезапно Ежи овладела ужасная мысль. Что, если это были галлюцинации? Недостаток кислорода вполне мог подействовать на помутневший рассудок. Но дышать стало легче. Он явственно это ощущал. Значит, его действительно отрыли. Куда же делись люди?

— Помогите! Выпустите меня!

Ежи еще раз попробовал выломать крышку. Но она держалась прочно. Куда делись люди? Если их прислала Барбара… Возможно, им нечем открыть гроб и они пошли за инструментом? Но сначала они должны были хотя бы поговорить с ним, успокоить, убедиться в том, что он жив, наконец.

— Эй! Где вы?!

Никто не ответил. Жаркие волны страха вновь нахлынули на Ежи. Ему показалось, что дышать снова становится трудно.

Предельным усилием воли Ежи овладел собой. Глупо сойти с ума в тот момент, когда спасение близко. В конце концов, куда бы ни подевались те, кто отрыл могилу, его найдут другие. Кто-то из тех, кто случайно пройдет рядом. Но сколько придется ждать? Кладбище было огромным. Какова вероятность того, что кто-то окажется рядом? Значит, надо постоянно подавать голос. Звук разносится далеко. Ежи не знал, сколько земли оставалось над ним, но предпочел думать, что немного.

— Помогите! — крикнул он в очередной раз.

Одно слово — и опять тишина. Надо петь песни. В конце концов, это поможет не сойти с ума. Ежи затянул первое, что пришло ему в голову:

— Nic nie robić,

Nie mieć zmartwień,

Chłodne piwko w cieniu pić…[20]

Это тоже походило на сумасшествие, но что ему еще оставалось?

Варшава, кладбище в Повонзках, 20.15

Больше всего Збигнев не любил девятичасовой обход. В 21.05 начиналась очередная серия фильма «Время чести», в холодильнике стояла специально припасенная к этому случаю бутылочка пивка, но если кто-нибудь из начальства захочет проверить, чем занят сторож в урочное время, — работы ему не видать. А где в его положении найдешь другую? Поэтому Збигнев давно придумал хитрый прием. Уходя на обход в четверть девятого, он переводил стрелки часов в домике на тридцать минут вперед. Теперь, если в десятом часу его застукают перед телевизором, он сможет свалить все на часы. Но до сих пор до этого не доходило.

Варшава, кладбище в Повонзках, 20.45

Обход подходил к концу. Збигнев уже представил себе и шапку белой пены над пивной кружкой, и первый глоток, как вдруг…

— Какого черта? — выругался он. Поперек дорожки лежала лопата. А справа от нее…

Збигнев сразу понял, что пива ему сегодня не пить. Проклятые сатанисты! Теперь придется вызывать полицию, составлять акт… Хлопот будет до полуночи.

Он подошел к краю могилы. Похоже, злодеи так и не успели закончить дело. Даже гроба не было видно. Наверное, кто-то спугнул.

Збигнев почесал в затылке. Может, подправить все самому? Могила свежая, никто и не подумает, что ее разрывали. Работы от силы минут на пятнадцать.

Взяв лопату в руки, Збигнев швырнул в яму первый ком земли.

Варшава, Кладбище в Повонзках, 20.43

Ежи пел без перерыва около получаса (а ему показалось, что полный час, если не больше). Он даже удивился, как много песен оказывается знает, когда почувствовал, что голос начал садиться.

Ежи тут же замолчал. Он решил делать перерывы. Подождав минут пять (или полчаса — кто знает?), Ежи затянул новую песню, но сразу закашлялся — натруженные связки (не столько песнями, сколько предшествовавшим им криком) — дали о себе знать. Ежи не представлял, какое время сейчас наверху. Возможно, уже глубокая ночь, и он понапрасну тратит силы. Ежи еще немного отдохнул и только собрался было вновь начать петь, как услышал приглушенный голос. Кто-то наверху выругался:

— Со do cholery?[21]

Кто-то нашел его? Ежи чуть было не заорал, но вовремя сдержался. Тот, кто услышит ночью на кладбище голос из-под земли, может и сбежать сдуру. Надо подобрать слова.

— Я не мертвец! Не бойтесь! Меня случайно зарыли заживо! — крикнул он наконец.

Ему никто не ответил. Ежи растерялся.

«Да что же это такое? Почему никто не слышит меня?»

Теперь уже он принялся орать без разбора.

— Достаньте меня отсюда, черт бы вас побрал! Откройте гроб! Здесь живой человек!

Он продолжал кричать, когда услышал, наконец, ответный звук. Что-то ударило сверху по крышке. Потом еще. И еще. Можно было подумать, что гроб пытаются открыть. Но Ежи не стал обманывать себя. Так звучит земля. Земля, которая падает сверху на крышку гроба…

Варшава, кладбище в Повонзках, 21.10

Збигнев аккуратно приставил к могильному холму последний венок, придирчиво осмотрел результаты труда и удовлетворенно кивнул. Теперь никому и в голову не придет, что после могильщиков к этому захоронению кто-то прикасался.

Хоть на работу и ушло чуть больше времени, он успел вернуться к телевизору, когда любимый сериал еще не закончился. Збигнев откупорил бутылку, налил пиво в кружку (шапка пены вышла именно такой, какой он ее представлял) и с удобством расположился перед экраном. Фильм шел с субтитрами. Для него это было очень важно. Ведь Збигнев от рождения был глух.

Часть третья

Рассказы, написанные Геннадием Карповым

Пирамида

«О фараон, ты Великая звезда…

которая пересекает небо с Орионом,

которая правит Миром небытия с Осирисом;

ты поднимаешься с востока небес,

обновляясь в надлежащий срок,

и становишься молодым в должное время».

Тексты пирамид

Через сутки наша «Катарина» должна была сняться с якоря. Капитан ни в какую не соглашался отпустить молодого помощника, но, вняв моим слезным просьбам, все же позволил исполнить заветную мечту: увидеть своими глазами единственное сохранившееся до наших дней чудо света. Истории о Великой пирамиде я слышал с самого детства — в моих жилах течет одна четверть египетской крови. Покойная бабушка вела родословную чуть ли не от самой Клеопатры. Ее можно простить. Нет такого египтянина, который не мнил бы себя потомком фараонов. К тому же в молодости бабушка была очень красива, и потому подобное гипотетическое родство по крайней мере не оскорбляло память великой соотечественницы.

Дорогу от Порт-Саида я проделал на попутной машине. Щедрый бакшиш[22], выданный водителю, превратил его разбитую «Заставу» в реактивный самолет, и все три часа, что мы были в пути, я не переставая молился — ведь встречные водители тоже куда-то спешили.

Так или иначе около двух часов дня, молниеносно проскочив огромный Каир, мы оказались на плато Гиза. Водитель настойчиво убеждал меня воспользоваться его услугами при возвращении обратно в Порт-Саид. Я насилу избавился от него. Впрочем, лишь для того, чтобы попасть из огня да в полымя. Стоило мне остаться в одиночестве, как бессчетные продавцы сувениров принялись роиться вокруг, предлагая на выбор свитки папирусов и статуэтки египетских богов.

Убедить их в том, что я не собираюсь делать покупки, казалось нереальным. В отчаянии я прибег к помощи важного полисмена, восседавшего на белом верблюде. Поначалу он не выказал большого участия к моим проблемам, но всего один британский фунт немедленно привел в действие бамбуковую дубинку в его руках. Аборигены бросились врассыпную, а я приобрел в лице ревностного полисмена личного охранника, неотступно следовавшего за мной в надежде на дополнительную щедрость. Такое соседство выглядело необременительным, и я наконец-то получил возможность насладиться видом каменных колоссов.

Вблизи пирамида Хуфу[23] производила впечатление каменной лестницы, уходящей прямиком в облака. Дыхание веков давно сорвало с ее стен мраморную облицовку, обнажив ребристые известняковые блоки, что лишь усиливало сходство. Но стоило подойти к пирамиде вплотную, как лестница превращалась в стену, расходящуюся во все стороны сколько хватало глаз. И не удивительно. Насколько я знал, длина каждой грани пирамиды превышала двести метров. Что могло сравниться с этой каменной громадой? Только воздвигнутая по соседству усыпальница Хафра[24]. Невероятно, что подобные исполины явлены миру не силами стихии, а гением человеческих рук.

Я жаждал поскорее оказаться внутри и, наконец, увидеть то, о чем столько раз слышал в юные годы. Однако меня ждало горькое разочарование. Египетские власти поочередно открывают для осмотра только одну из трех пирамид. В этот день длинная вереница людей медленно двигалась ко входу в самую меньшую — пирамиду Менкаура[25]. Шестидесятипятиметровая громада явно терялась на фоне соседних гигантов, но — делать нечего. Уплатив десять египетских фунтов, я встал в конец очереди и через несколько минут получил возможность ощутить себя Говардом Картером[26].

Когда я уже готов был сделать первый шаг в недра пирамиды, двое мужчин вынесли оттуда на руках потерявшую сознание женщину. Возможно, она оказалась слишком впечатлительной. Мне же, напротив, не довелось испытать особенно сильных эмоций. Скорее, разочарование.

Оставшееся время я посвятил неспешному осмотру древностей, изнывая от ужасной жары. Солнце, хоть и начало свой спуск к горизонту, палило нещадно. Прогуливаясь среди развалин, я довольно быстро вернулся туда, откуда начал — к усыпальнице Хуфу. Великая пирамида явно обладала особой притягательной силой. Как же мне хотелось оказаться внутри! Я согласился бы на любой бакшиш, но — увы! — даже этот универсальный для Египта способ разрешения проблем был в моем случае бесполезен.

Несмотря на то что знакомый полицейский давно оставил меня, торговцы больше не докучали. Впрочем, у них и без меня хватало клиентов — вокруг пирамид сновали неисчислимые толпы туристов. Многоязыкая речь сливалась в невообразимую мешанину, среди которой выделялись возмущенные крики доверчивого немца, не удержавшегося от соблазна прокатиться верхом на верблюде. Жесты погонщика не оставляли сомнений в том, что спуститься на землю незадачливому наезднику удастся только за очень приличную сумму.

Увлекшись этой забавной сценкой, я не сразу заметил, что меня окликнули. Собеседнику пришлось повторить свой вопрос.

— Вы говорите по-английски?

Я обернулся. Рядом со мной стоял щуплый молодой человек — по виду почти мальчишка — в шортах и гавайской рубахе навыпуск. Мое внимание привлекли тяжелые армейские ботинки — обувь явно не по сезону.

— Вы говорите по-английски? — повторил он.

— Говорю.

Парень широко улыбнулся.

— Может быть, вы еще и американец?

— Нет. Англичанин.

Тот кивнул.

— Так я и думал. Англичанина не спутаешь ни с кем.

Тон собеседника мне не понравился.

— Вы что-то имеете против англичан?

— Ровным счетом ничего. Но для моего дела больше подошел бы американец. Вы, англичане, слишком любите законы. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — сухо ответил я. — Если вы собираетесь нарушить закон и таким странным образом ищете себе компаньона, советую поискать в другом месте.

Собеседник неожиданно рассмеялся.

— Англичанин. Стопроцентный англичанин, чтоб меня черти драли.

— Послушайте, вы! — вспыхнул я, но парень в гавайке сделал руками обезоруживающий жест.

— Мы что-то сильно пришпорили коней. Я совсем не собирался вас обижать. Совсем наоборот. Мне нужна ваша помощь.

— Помощь? — В арсенале человеческих чувств нет более необоримого, чем любопытство. Я не удержался и спросил: — А в чем, собственно, дело?

— Понимаете, — замялся парень, — у меня есть девушка, ее зовут Гвен. Девчонка что надо, не каждого подпустит к себе, — с гордостью добавил он. — Так вот. Я хочу сделать ей подарок.

— Простите, я не вполне понимаю. Вам нужны деньги?

Американец улыбнулся.

— О, нет. Денег у меня навалом. Я намерен подарить Гвен камень с верхушки этой махины, — он кивнул на пирамиду. — Мне кажется, такое должно ее пробрать.

— Хотите подняться наверх? — удивился я.

— Ну. Дело-то плевое. Как по ступенькам взойти.

Я посмотрел на пирамиду. В колледже мне приходилось заниматься альпинизмом, и с этой точки зрения восхождение не представляло особой сложности. Тем более, вершина пирамиды была разрушена временем. Площадка, которая ее венчала, вполне годилась для отдыха.

— Я кино видел. «Звезда Каира», — добавил американец. — Там один парень залез на нее с девчонкой на пару.

— Хотите, чтобы я составил вам компанию?

— Компанию? — удивился американец. — Зачем? Дело не в этом. Просто, как выяснилось, забираться на них больше не разрешают. Какие-то идиоты свернули себе шею, и теперь копы гоняют каждого, кто подходит к стене. Но если бы вы согласились их отвлечь… — Парень с надеждой посмотрел на меня.

— А не проще ли подобрать любой камень под ногами? Они тут все одинаковые. Скажете Гвен, что принесли его с вершины.

Взгляд американца заставил меня смутиться.

— Простите, это была неудачная шутка.

Он кивнул.

— Принято. Вообще-то вы в самую точку попали. Гвен ни за что не поверит, что я забрался на самый верх. Но у меня с собой фотокамера. — Парень похлопал себя по карману. — Так как? Поможете?

Неожиданно во мне проснулся мальчишка. А почему бы и нет? Пускай порадует свою Гвен.

— Хорошо.

Американец просиял.

— Подождите, — спохватился я. — Есть еще одна проблема. Допустим, я отвлеку полицейских и вы действительно заберетесь наверх. Но вам же придется спускаться. Они вас тут же арестуют.

Американец беспечно махнул рукой.

— Ерунда. Дельце-то уже будет сделано. И потом, я не думаю, что они станут связываться с подданным дядюшки Сэма. В конце концов, уплачу штраф. У них тут деньги решают все. Имел не один случай убедиться.

Я пожал плечами.

— Дело ваше.

— Давайте сделаем так, — американец уже преисполнился азарта. — Я пойду к восточной стене — там поменьше народу, а вы оставайтесь тут (наша беседа проходила у северной грани пирамиды). Как только увидите, что я готов, — начинайте. Только вот надо подумать, как вам лучше поступить.

Во мне тут же взыграла английская гордость.

— Идите. Я знаю, как поступить.

Парень посмотрел на меня с интересом.

— Тем лучше. Держите фотоаппарат. Кстати, меня зовут Стивен.

Я не успел назвать свое имя. Отдав камеру, американец быстро пошел к избранному месту.

Сместившись поближе к углу, чтобы видеть, когда он будет готов, я покрутил головой по сторонам и только теперь заметил, сколько вокруг полицейских. Как же их отвлечь?

Пока я размышлял над этой проблемой, Стивен подошел к подножию пирамиды и повернулся ко мне.

Неожиданно меня осенило. Я еще раз огляделся — теперь уже со вполне определенной целью. Погонщик, успешно «выдоивший» немецкого туриста, стоял со своим верблюдом поблизости. Как раз то, что нужно. Я неспешно подошел к нему и посмотрел на животное. Погонщик мигом оказался рядом.

— Мистер желает прокатиться?

Мистер желал. Но для вида следовало поломаться.

— Сколько это стоит? — спросил я.

— Пять фунтов. Только пять фунтов, — заверил погонщик, растопырив ладонь.

Я внутренне усмехнулся. Стоит подняться в седло, и фунты по меньшей мере окажутся британскими. Что ж, пусть это будет моим подарком неведомой Гвен. Я с достоинством кивнул. Погонщик, не веря удаче, в мгновение ока опустил верблюда на землю, помогая мне угнездиться наверху. Когда животное распрямилось, я в очередной раз убедился, что прозвище «корабль пустыни» дано ему неспроста. Удержаться на верблюде во время движения так же непросто, как на палубе корабля во время шторма. Впрочем, длительное путешествие не входило в мои планы. Я дал верблюду пройти метров двадцать, и, изобразив на лице неудовольствие (что соответствовало истине), изъявил желание слезть на землю. Быстрый обмен мнениями тут же выявил полное несовпадение наших взглядов — погонщик считал, что поездку следует продолжить. Увлекаемый верблюдом в пустыню, я громко и с нескрываемым удовольствием завопил. Трудно было сказать, на кого этот вопль произвел большее впечатление, но верблюд от неожиданности прибавил ходу, поэтому мой следующий возглас прозвучал куда более естественно. Погонщик опасливо оглянулся и притормозил животное. В нашу сторону уже направлялся мой знакомый полицейский.

Торг за право покинуть верблюда быстро принял бурный характер. Надеясь нарваться на распространенный трюк, о котором неоднократно слышал, я протянул погонщику пятьдесят фунтов и потребовал сдачи. Пятидесятифунтовая купюра тут же исчезла в его руке, чтобы прямо на моих глазах обернуться похожей банкнотой в сто раз меньшего достоинства. Я невольно восхитился — столь совершенным выглядело исполнение.

— Пятьдесят пиастров! Этот человек хочет получить верблюда за пятьдесят пиастров! — с «искренним» возмущением орал погонщик подоспевшему полицейскому, размахивая замусоленной купюрой.

Тот, прекрасно знакомый с повадками местных любителей наживы, привычным жестом вытянул дубинку, но тут уже вмешался я. Во-первых, быстрое разрешение проблемы меня не устраивало, а во-вторых, я не собирался допустить, чтобы хитрый погонщик, пусть и со следами побоев на спине, исчез с моими деньгами.

Собравшись с духом, я перехватил занесенную руку полицейского, надеясь, что такое действие в Египте не карается расстрелом.

В следующую секунду мы орали уже втроем и с одинаковой интенсивностью. Полицейский от возмущения перешел на арабский. Я пытался уверить его, что вовсе не собирался посягать на честь и достоинство блюстителя порядка, а только лишь хотел получить обратно свои деньги. Перепалка настолько увлекла меня, что я на минуту забыл о цели, ради которой ее начал.

Наш спор прервали крики, донесшиеся от пирамиды. Люди на плато показывали куда-то руками. В следующую секунду я понял, что мой план увенчался полным успехом. По каменным блокам восточной грани сноровисто взбиралась вверх человеческая фигура.

Полицейский моментально потерял ко мне всякий интерес и, развернув верблюда, поскакал к пирамиде. Я поспешно — пока он не отъехал достаточно далеко — потрепал погонщика по плечу. Тот быстро опустил верблюда на землю, резво вскочил на освободившееся животное и пустился вслед за полицейским, безвозвратно унося мои пятьдесят фунтов в складках галабеи[27].

Когда я подошел к пирамиде, Стивен поднялся уже метров на пятнадцать. Упираясь в ребра выветрившихся плит носками армейских ботинок (вот зачем они ему понадобились!), он ловко перебирался с одного блока на другой, движениями гибкого тела напоминая ящерицу. Сгрудившиеся у подножия полицейские гневно призывали его вернуться, но никто не предпринимал попыток пуститься вдогонку за нарушителем.

Почувствовав себя в безопасности, Стивен остановился и, заметив меня, озорно подмигнул.

— Кажется, дельце-то выгорит!

Вокруг немедленно собрались зеваки. Некоторые из них стали поощрять смельчака ободряющими возгласами.

Пройдя примерно треть пути, Стивен внезапно резко отдернул руку и покачнулся. Толпа ахнула. Падение с пятидесятиметровой высоты могло иметь фатальный исход. Но человеческая фигура, поборов силу притяжения, вновь приникла к камням.

— Черт! Скорпион! — крикнул Стивен. — Чуть не ужалил.

Теперь он поднимался заметно осторожнее. Толпа с удовольствием наблюдала за бесплатным аттракционом. Полицейские давно прекратили кричать и рассеялись вдоль подножия пирамиды, полагая, что на обратном пути нарушитель никуда от них не уйдет.

Насколько можно было судить, следя снизу за все уменьшающейся фигурой восходителя, других проблем на пути к вершине у него не возникло. И вот он уже стоял на венчавшей пирамиду площадке, победно вскинув руки. Толпа, к очевидному неудовольствию полицейских, бурно зааплодировала. Многие наверняка позавидовали Стивену. Оттуда, с высоты в сто сорок семь метров, наверняка открывался потрясающий вид. В последний момент я спохватился — ведь мне нужно его сфотографировать! Чуть не забыл! Я достал камеру и нацелился на вершину. У Гвен не будет ни малейших причин сомневаться. Сделав для верности несколько снимков, я помахал Стивену рукой. Тот что-то выкрикнул, но подхвативший его слова ветер тут же унес их с собой.

Когда американец начал спускаться, я мысленно пожелал ему удачи — спуск всегда опаснее подъема. Тем более, для возвращения Стивен почему-то выбрал не уже проторенный им путь, а северную грань пирамиды. Туристы побежали туда, желая видеть развязку истории.

Спустившись метров на шестьдесят, смельчак неожиданно… исчез. Моргнув, я принялся выглядывать его на стене, но с удивлением не обнаружил на каменных блоках и следа человеческой фигуры. Судя по оживленным переговорам, полицейские тоже заволновались. Зеваки немедленно принялись строить догадки.

— Куда он делся? — озадаченно произнес толстяк в пробковом шлеме.

— Кажется, нашел вход в верхнюю северную шахту, — ответил мужчина, стоявший рядом с ним.

— Вход куда? — не понял я.

— На высоте семьдесят восемь метров от подножия пирамиды — выходное отверстие шахты, которая идет от погребальной камеры фараона.

— Шахты? Он что, собирается пролезть по ней внутрь? — предположил толстяк. — Ловко. Там он смешается с остальными, и никто его не узнает.

Мужчина покачал головой.

— Невозможно. Сечение шахты — двадцать на двадцать сантиметров, а уклон — больше тридцати градусов.

— Как же он смог туда забраться?

— Вход немного шире. А первые одиннадцать метров — вообще достаточно просторный тоннель.

— И зачем нужна эта шахта? — поинтересовался толстяк.

Мужчина ухмыльнулся.

— Тот, кто ответит на этот вопрос, сразу попадет в газеты. Кстати, с противоположной стороны пирамиды есть точно такая же. А всего их четыре. Только те, что идут от камеры царицы, не доходят до поверхности.

Путешественник все не появлялся. У меня возникло неприятное предчувствие. Стивен такой щуплый. Что, если он решил попробовать пролезть?

— А если бы какой-нибудь миниатюрный человек все же рискнул спуститься по шахте? — по возможности спокойным голосом спросил я.

— Тогда в самом конце его ждал бы неприятный сюрприз. У входа в камеру фараона она сужается. В отдельных местах — до четырнадцати сантиметров.

Когда я представил, как человек, зажатый со всех сторон многотонными каменными блоками, обнаруживает, что больше не может двинуться ни вперед, ни назад, сердце мое заледенело. Но тут Стивен, к счастью, показался снаружи.

— Что я говорил, — с удовлетворением произнес «эксперт».

С последнего блока Стивен спрыгнул прямо в объятия полицейских.

— Полегче! Я американец! — попытался он унять излишнее рвение людей в черном.

Протолкавшись вперед, я протянул ему фотоаппарат.

— Держите, Стивен! Гвен будет довольна.

— Спасибо. Вряд ли когда-нибудь сочтемся, но все равно — я ваш должник.

Стражи закона потащили его за собой.

— Могу я чем-нибудь помочь вам? — выкрикнул я вдогонку.

— Не беспокойтесь. Нет такой ситуации, из которой не смог бы выбраться настоящий янки.

Возможно, именно эта фраза и обрекла меня на последующие приключения. Потому что, услышав ее, я подумал: «Черт возьми, если американец пошел на такое, чтобы сделать подарок девушке, неужели англичанин не способен на небольшое безумство ради исполнения заветной мечты? Я хотел увидеть Великую пирамиду изнутри — и я увижу ее! Чего бы это не стоило!»

План давно крутился у меня в голове. Надо дождаться момента, когда плато закроют для посетителей, и попытаться вернуться сюда вновь. Возможно, тогда за хороший бакшиш какой-нибудь смотритель и откроет мне пирамиду. Стивен прав: деньги здесь решают все. А деньги у меня были.

Сидя на веранде ресторана у подножия Большого сфинкса, я терпеливо дождался, пока ручеек последних посетителей, спускающихся с плато, окончательно обмелеет, и решительно зашагал вверх по дороге. Как и следовало ожидать, вскоре передо мной вырос охранник с автоматом на плече.

Я немедленно затараторил о том, что прибыл в Каир всего на несколько часов и просто не могу уехать обратно, не увидев пирамид. Разумеется, благодарность тому, кто поможет мне в достижении цели, будет безмерной.

Первая часть речи не произвела на охранника никакого впечатления, а вторая, как и следовало ожидать, крайне его заинтересовала. Он немедленно позвал офицера. Я забеспокоился, поскольку на финансирование всего подразделения моих средств могло не хватить.

На всякий случай я не поскупился, и, кажется, переборщил, поскольку, получив десять британских фунтов, офицер посчитал себя обязанным быть моим бесплатным гидом. Мне насилу удалось от него отделаться. Желание остаться среди пирамид в одиночестве еще немного облегчило мой кошелек, но, так или иначе, я добился своего и поспешил к Великой пирамиде.

Солнце быстро клонилось к закату. Вокруг, вопреки ожиданиям, не оказалось ни одной живой души. Но кто-то же должен охранять эти памятники от нежелательных посягательств?

Я быстро поднялся к пролому Аль-Мамуна[28]. Его перегораживала легкая дверь из металлических прутьев. На двери висел замок.

— Эй! — крикнул я в темноту. — Здесь кто-нибудь есть?

Никто не отозвался. Меня охватило отчаяние. Неужели тут нет никакого смотрителя или хотя бы сторожа? Какую глупость я сделал, когда избавился от офицера! Впрочем, вряд ли у него имелись ключи от пирамид. Сбежав вниз, я огляделся по сторонам, но увидел только одно — солнечный диск висел прямо над горизонтом, готовясь опуститься в горячий песок пустыни. Досада переполняла меня. Стоять у самых дверей — и уйти, так и не попав внутрь? Невозможно.

Я снова поднялся наверх. На мгновение мелькнула мысль сломать проклятый замок, но это было бы уже слишком. Мои руки против воли впились в прутья двери и затрясли ее. Открывайся! Открывайся, черт побери!

Неожиданно я почувствовал чье-то присутствие за спиной и быстро обернулся. Предчувствие не обмануло. У подножия пирамиды, там, где только что не было ничего, кроме песка и камней, стоял глубокий старец в одеянии, больше напоминавшем одежду древних египтян, чем традиционную арабскую галабею. В руках старик держал что-то, похожее на кадило или светильник.

Ко мне немедленно вернулась надежда. Быстро спустившись вниз, я обратился к нему:

— Вы можете открыть пирамиду? Назовите любую сумму, сколько захотите. Понимаете… — Я сбивчиво повторил историю, уже поведанную солдату на дороге.

Старик молча выслушал меня и принялся медленно подниматься к пролому. Сдерживая ликование, я пошел за ним.

Мне не удалось заметить, как он открыл замок. Перед самым проломом я неожиданно споткнулся, а когда поднялся на ноги, дверь была распахнута и старец стоял перед ней, ожидая меня. Свершилось! С минуты на минуту моей детской мечте суждено было сбыться!

Первый шаг дался непросто. Совершенно некстати я почему-то вспомнил о проклятии фараонов и, оказавшись в темноте, остановился. Однако египтянин зажег светильник, и тьма немного расступилась.

За дверью начинался узкий проход, войти в который можно было, только согнувшись — его потолок находился на уровне моей груди. Старик сделал приглашающий жест. Я шагнул внутрь.

Скудный свет допотопного кадила еле-еле позволял видеть пол под ногами. Проложенные дорожки с деревянными перилами оказались кстати — пол круто уходил вниз. Необычная ли обстановка тому виной или что-то иное, но в этом коридоре я продолжал чувствовать себя весьма неуютно. Внутри пирамиды Менкаура ничего подобного испытать не пришлось. Правда, то было днем, и среди десятков других людей. Теперь же с каждым шагом я чуть ли не физически ощущал давление шести миллионов тонн камня над головой.

Довольно быстро я потерял ориентировку в пространстве и не имел ни малейшего понятия, какое расстояние мы прошли по коридору, когда он неожиданно сменился лестницей, идущей вверх. За лестницей начался новый коридор, теперь уже восходящий. Мне казалось, что благодаря рассказам бабушки и виденным ранее картинкам устройство Великой пирамиды не таит для меня секретов. Как же я ошибался!

Подниматься вверх по ступенькам оказалось непросто. Хотя я и считаю себя тренированным человеком, сердце в груди колотилось не на шутку. Пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Мой спутник, несмотря на преклонные годы, не выглядел усталым.

— Далеко до Большой галереи? — спросил я.

Вместо ответа он, по-прежнему не говоря ни слова, махнул кадилом, показывая вперед.

Вскоре — не могу сказать когда, поскольку время вокруг явно остановилось — мы, наконец, ступили под своды Большой галереи. При виде этого чуда все страхи мгновенно растаяли. Передо мной вновь распахнулось пространство. Свет кадила не доставал до высокого потолка галереи, и потому складывалось впечатление, что ее чуть сходящиеся к верху стены уходят в бесконечность. После тесноты коридора широкая просторная галерея завораживала неземной красотой. Только ради того, чтобы оказаться здесь, стоило идти на все предпринятые мной ухищрения. Наслаждаться ее совершенством можно было бесконечно. Лишь одно побудило меня тронуться с места — осознание того, что снаружи, за невообразимой толщей камня, быстро темнеет.

Подъем по деревянному помосту, проложенному по полу галереи, дался куда проще. И вот я уже стоял в погребальной камере фараона. В углу возвышался пустой гранитный саркофаг. Находилась ли здесь когда-нибудь мумия Хуфу или нет — споры об этом не утихают до сих пор. В стенах виднелись отверстия тех самых загадочных шахт, что проложены из гробницы наружу. По одной из гипотез душа фараона находила через них свой путь к звездам. Да уж, кроме души, вряд ли что-то иное могло просочиться по столь узкому проходу.

В целом камера фараона производила весьма мрачное впечатление. Возможно, виной тому облицовка из черного асуанского гранита, резко контрастирующая с белыми известняковыми плитами галереи. Я снова почувствовал себя неуютно. Впрочем, стоило ли удивляться? Ведь я стоял в могиле. Эта мысль невольно заставила поежиться. Поэтическое настроение, овладевшее мной в галерее, окончательно улетучилось. Кажется, пора возвращаться. В конце концов, цель достигнута. Я — слава вовремя подвернувшемуся «гиду»! — все же побывал в самом сердце Великой пирамиды.

Вспомнив о старике, я обернулся и обнаружил, что кроме меня, в камере никого нет. Кадильница стояла на полу перед входом. Ее фитиль светил ровным в безветрии мира мертвых пламенем. Египтянин дал мне возможность в одиночестве прочувствовать атмосферу вечности.

Я окликнул его и немного подождал, но никто так и не появился. Может, он не только немой, но и глухой? Я взял кадильницу в руку, вышел из камеры и поднял ее на уровень глаз. Расступившаяся мгла выпустила из своих объятий только каменные стены.

— Эй! Где вы?

Ответом была тишина. Губы мгновенно пересохли. Что это? Какая-то шутка? Я прошел немного вперед и еще раз позвал старика. Безрезультатно. В голове принялись роиться неприятные мысли: «Куда он делся? Ушел? Но почему?! Решил, что я и без него смогу найти обратную дорогу? Поэтому оставил мне светильник? А сам? Он что, умеет видеть в темноте?»

Какими бы ни были ответы на все эти вопросы, их время придет позже. Сейчас надо торопиться. Если египтянин ушел, то недалеко. Догнать его будет нетрудно.

Крепко держа в левой руке кадильницу, я принялся спускаться вниз по галерее, невольно сдерживая свой порыв. Не хватало еще кубарем скатиться вниз к ее подножию. Меня не так волновали возможные увечья, как перспектива остаться в кромешной темноте.

Довольно быстро миновав галерею, я остановился и снова окликнул старика. Ответа не последовало. Непостижимо. Я осматривал камеру фараона минуты две, не больше. Если даже допустить, что египтянин сразу покинул меня, как он мог уйти так далеко вперед? Впрочем, он, вероятно, ходит по этим ступеням ежедневно и не нащупывает каждую из них ногой. Неужели мне не удалось хотя бы приблизиться к нему? Я шагнул вперед и всмотрелся в черноту коридора, который предстояло пройти. Как он движется там в сплошной темноте? Или у него есть с собой еще один светильник? В надежде разглядеть впереди хотя бы какой-то отблеск, я осторожно поставил кадильницу на пол и аккуратно прикрыл огонь ладонями. Возможно, я опустил их слишком низко. Пламя мигнуло и — погасло! Дикая паника мгновенно захлестнула меня. К счастью, я быстро взял себя в руки, вовремя вспомнив, что в кармане лежит зажигалка. Чтобы побороть подступивший приступ животного страха, я достал ее из кармана нарочито медленно. Настолько медленно, что мне достало времени заметить слабый рассеянный свет. Старик! Он близко. Однако источник света находился не прямо передо мной, а где-то сбоку.

Я аккуратно зажег фитиль, взял светильник в руки и сделал несколько шагов вперед. Из темноты показался еще один проход в каменных стенах. Он шел горизонтально в направлении, противоположном тому, в котором мне предстояло идти. Я замешкался. Пойти по проходу означало удаляться от выхода. Но что, если старик именно там, откуда идет этот слабый свет? В любом случае, он горит неспроста. Я свернул в проход, превозмогая новую волну страха. Разумная часть сознания рвалась к выходу, и я вполне понимал ее, но что-то подсказывало: выход из пирамиды лежит через этот проход.

Свет становился все ближе и явственней. Кадильница, как две капли воды похожая на ту, что находилась у меня в руках, стояла на полу небольшого помещения. Я сразу понял, где нахожусь. Это была так называемая камера царицы. Никто не знал, с какой целью построили это помещение. Одни считали, что первоначально саркофаг фараона предполагалось установить именно здесь, но потом Хуфу нашел для него другое место. Другие утверждали, что в этой камере сын и внуки фараона проводили церемонию «открытия рта» мумии, прежде чем упокоить ее навеки. В любом случае, ныне камера была пуста. Я сказал: «была пуста» — и не ошибся. Потому что в тот момент, когда я вошел внутрь, камера не была пустой. Вдоль ее стен стояли какие-то предметы. Среди них обнаружились еда, кувшин с водой, некоторые детали одежды и четыре продолговатых сосуда неясного назначения. Что делают здесь эти вещи? Поскольку пирамида закрыта для доступа, внутри наверняка ведутся работы. Возможно, те, кто трудится внутри, хранят здесь свои пожитки? Но — свет? Забыли погасить? Или… Мне стало не по себе. Еда… Одежда… Именно то, что обычно оставляли рядом с умершим фараоном. Привычные вещи, которые должны были помочь ему во время путешествия в загробный мир. А сосуды? Это же канопы! Древние египтяне клали в них внутренности, вынутые из тела. Рука, державшая светильник, задрожала.

Видимо, мною овладело временное помрачение рассудка, ибо, когда я вновь обрел способность рассуждать, то нашел себя спускающимся по коридору. Слава богу, светильник оставался у меня в руках. Оставалось лишь надеяться, что я в том самом коридоре, который ведет к выходу.

Что же происходит? Где старик? И кто он? Сумасшедший? Религиозный фанатик?

Стало трудно дышать. Возможно, это была только иллюзия, усиливавшаяся теснотой коридора и моим состоянием, но легкие настоятельно требовали свежего воздуха. Вероятно, вентиляцию пирамид на ночь отключали, а естественный приток воздуха в гробницу строители не предусмотрели — умерший фараон в нем не нуждался.

Еще одна ступенька… и еще одна… Сколько их впереди? Я уже не рассчитывал догнать старика. Я хотел лишь одного — найти выход.

Коридор закончился. Теперь — лестница, и — куда дальше? Один проход вел наверх, второй — вниз. Я не мог собрать разбегающиеся мысли. Войдя в пирамиду, мы сразу начали спускаться, и значит, я должен идти вверх? Но может быть, я еще не дошел до того места, откуда начинался подъем? Было ли на нашем пути еще какое-то ответвление?

Огонек в светильнике опасно уменьшился. Если я ошибусь в выборе, дальше придется обходиться зажигалкой. Насколько в ней хватит газа?

Я попытался снова взять себя в руки. Спокойно. Только не впадать в панику. В худшем случае меня найдут утром, когда откроется пирамида. Но ведь она не откроется! Доступ туристов в пирамиду Хуфу закрыт. А рабочие — есть ли они? И если да, то, возможно, они работают здесь не каждый день.

Надо идти. Куда? Вверх или вниз? Неожиданно я принялся молиться. Я никогда не считал себя особенно религиозным человеком, и мои молитвы не соответствовали канону, но вряд ли кто-нибудь на земле в этот момент был более искренним. Надеюсь, Господь простит меня. Я взывал не только к Нему, но и к давно стертым из памяти людской духовным властелинам: Анубису и Гору, Ра и Осирису, Исиде и крокодилоголовому Собеку. Всем, чьи имена помнил по книгам. Я впал в великий грех язычества, но ничего не мог поделать — слова вырывались из меня сами собой.

Я осознал, что почти кричу, и остановился, унимая прерывистое дыхание. Надо идти. Куда? Вверх или вниз? Напоследок я воззвал к духу моей бабушки. Что, если после смерти она вернулась туда, где родилась?

Я не услышал никаких голосов и не испытал знамений. От экстатического припадка, который овладел мною, была одна лишь польза — я заметно успокоился. И пошел. Вверх.

Через двадцать пять шагов впереди показались белые точки. Когда я двигался, они двигались тоже, пропадая и возникая вновь. Я понял, что это звезды. Звезды, чей свет иногда наталкивается на прутья решетки.

Только одно помешало мне расплакаться. Уверенность в том, что дверь в пирамиду будет закрыта. И мне придется стоять за ней до тех пор, пока какой-нибудь дежурный солдат на посту не услышит мои крики. Стоять, имея тьму за спиной.

Я подошел к двери и положил руки на прутья. Клочья страха все еще кружили вокруг меня. И хотя я видел перед собой только ночь и пустыню, что-то бесконечно далекое и чуждое находилось рядом, в глубине пирамиды. Если дверь не откроется, нет нужды ждать утра. Гораздо раньше я сойду с ума от этого соседства.

«Бабушка, выпусти меня отсюда», — прошептал я.

Дверь открылась. Замок лежал на земле рядом с ней.

Несмотря на сразу навалившуюся усталость, я превозмог желание опуститься на ступени и быстро пошел от пирамиды, с каждым шагом возвращаясь к жизни. Старик исчез бесследно. Я так никогда и не узнал, почему он оставил меня внутри. Скорее всего, этому было какое-то объяснение. Возможно, он презирал праздных туристов и хотел проучить одного из них. А может, действительно считал, что обратно я выберусь сам. Объяснения были так себе, но они хоть что-то объясняли. Кроме одного. Почему старик не взял с меня денег?

Офицер на посту кипел от ярости. Я быстро успокоил его, без слов выпотрошив кошелек. Оставшегося хватило только на ночь в дешевой гостинице и обратную дорогу.

Вечером следующего дня капитан, помощником которого я имел честь служить, давал на борту «Катарины» прощальный ужин в честь каирского партнера.

Накануне я не рискнул поведать шкиперу о своих приключениях, но мне так хотелось узнать, что думает по их поводу наш гость — человек вполне светский и современный, что я решился открыть тайну.

Капитан слушал с явным неодобрением.

— Не ожидал от вас ничего подобного, Стюарт. В следующий раз буду осмотрительней, выслушивая просьбы отпустить вас на берег.

Респектабельный египтянин, напротив, проявил к моим приключениям живой интерес, явно превышающий обычное для восточного человека вежливое внимание к рассказчику. Он искренне посмеялся, выслушивая историю о том, как я отвлекал внимание полицейских.

— Мальчишество, — пробурчал капитан. На сей раз вполне благосклонно.

Когда я перешел к рассказу о встрече со стариком и нашем походе внутрь пирамиды, улыбка быстро сбежала с лица египтянина.

— Вы сказали, он был странно одет?

— Довольно странно. Я видел такие наряды только в книгах по истории.

— Обычное дело, — махнул рукой капитан. — В Риме у Колизея кого только не увидишь — гладиаторы, сенаторы, цезари. Во что только не оденутся, лишь бы сшибить шальную деньгу.

— А как выглядел его светильник? — перебил капитана египтянин.

— Что-то вроде кадильницы.

Возможно, мне это показалось — в каюте было довольно темно — но лицо гостя при этих словах приобрело какой-то иной оттенок — так обычно бледнеют люди со смуглой кожей.

— Владыка кладбищ, — тихо произнес он.

— Простите? — не понял капитан.

— Владыка кладбищ, — повторил египтянин. — Вы встретились с ним.

Мне стало немного не по себе.

— Это что, какой-то смотритель?

Египтянин покачал головой.

— Кому-то он предстает в виде старика с кадилом, кому-то — юношей с длинными зубами, иногда — обнаженной женщиной.

— Не повезло вам, Стюарт, — хохотнул капитан. — Для вас он выбрал наименее привлекательный образ.

Скепсис старого морского волка ко всему потустороннему был общеизвестен, но каирца покоробил его насмешливый тон.

— Этим нельзя шутить, капитан, — довольно резко произнес он.

Шкипер попытался загладить вину.

— Простите, я не хотел оскорбить ваши верования.

Несмотря на взаимные извинения, нам так и не удалось вернуть беседе прежний непринужденный тон. Вскоре египтянин поднялся.

— Если из-за вашей дурацкой истории, Стюарт, я потеряю делового партнера, ищите себе другое место, — прошипел капитан, провожая его.

Перед тем, как сойти с трапа, египтянин отозвал меня в сторону.

— Вам действительно сильно повезло, молодой человек. Тот, кто увидит владыку кладбищ, редко остается в живых.

Пожав капитану руку, каирец покинул «Катарину».

Погрузка сильно затянулась, и порт мы покинули уже под утро. Рассвет еще не начался. Черное небо, как всегда в этих широтах, выглядело бездонным. Вселенная глядела на нас через маленькие сияющие дырочки в бархатном покрывале.

— Просто удивительно, сколь живучими могут быть предрассудки даже среди вполне здравомыслящих людей, — произнес капитан, стоя рядом со мной на мостике. — Вы не находите, Стюарт?

— Разумеется, капитан, — согласился я.

Скорее всего, он прав — кто-то из египтян просто сыграл с чужеземцем злую шутку. И все же…

Я нашел среди звезд знакомые очертания. Дзетта, Эпсилон и Дельта. Пояс Ориона. Если верить мифам, покидая пирамиды, души умерших фараонов уходили именно туда, к Осирису, превращаясь в новые звезды.

Интересно, подумал я, если бы мне не суждено было выбраться наружу, зажглась бы на небосклоне новая звездочка? Все может быть. Ведь, если верить бабушке, я прямой потомок фараонов.

Ритуал

1

Кафетерий на территории университетского городка практически пустовал. Курт Мюллер в одиночестве сидел за столиком и с ненавистью смотрел в остывающую чашку кофе. Собственно говоря, кофе был ни при чем. В том состоянии, в котором пребывал Курт, даже нектар показался бы настойкой хинина.

Кто-то окликнул его, вырвав из круга тягостных мыслей. Курт обернулся. К столику подходил Юрген Рау. Они вместе учились на философско-историческом факультете Аугсбургского университета. Несмотря на то что Юрген был на два года старше, у них нашлось достаточно много общего, чтобы вместе проводить время.

Юрген отодвинул стул и присел за столик.

— Судя по твоему виду, новости плохие.

— Плохие? — Курт мрачно усмехнулся. — Я просто пропал.

Он машинально достал пачку сигарет и тут же убрал ее — курить в университетском городке воспрещалось.

— Не сдал?

— Хуже. Еще и разозлил Линдемана не на шутку.

Юрген удивленно поднял брови.

— Профессора Линдемана? Как это тебе удалось?

— Сам не пойму. Мне казалось, с историей искусства особых проблем не будет.

Юрген саркастически ухмыльнулся.

— Неужели на этот раз ты открыл перед экзаменом хоть какой-то учебник?

— Тебе легко насмехаться, — вспыхнул Курт. — Имея высший балл на всем факультете…

— Можно подумать, этот высший балл достался мне по наследству, — парировал приятель.

Укол достиг цели — Курт смутился. Университет в целом и будущая профессия в частности были ему глубоко безразличны. Если говорить точнее, он вообще терпеть не мог учиться. На поступлении в университет настоял отец. Единственная причина, по которой Курт дал себя уговорить, заключалась в том, что отец не только оплачивал его учебу, но и положил сыну немалое денежное содержание. Это содержание позволяло неплохо проводить время, остававшееся от скучных занятий. Его потеря стала бы для Курта настоящей трагедией.

— В гробу я видал всю эту науку, — буркнул он скорее из упрямства.

Юрген пожал плечами.

— Твое право. Наука это переживет. Только тебе не кажется, что с таким отношением трудно рассчитывать на иной исход?

— Но билет выглядел таким легким! — Курт никак не мог отойти от перипетий злополучного экзамена. — «Музыкальная жизнь Вены конца XVIII века».

— Почему ты решил, что это простой вопрос? — удивился Юрген.

— Но ведь здесь идет речь о Моцарте.

— И что?

— Я посмотрел в интернете «Амадей».

Юрген непонимающе уставился на приятеля.

— Ты что же, всерьез полагаешь, что, посмотрев кино, даже если это фильм Милоша Формана, можно подготовиться к экзамену?

— Почему нет? Я полагал, он основан на фактах. А память у меня хорошая, ты знаешь. Говорил, не замолкая, минут десять.

— Однако профессора Линдемана это не впечатлило.

— Впечатлило. Еще как. Перед тем, как выставить меня за дверь, он сказал… — Курт наморщил брови, вспоминая: — «Молодой человек, незнание простительно, но невежеству прощения нет».

Юрген присвистнул.

— Бог мой! Чем же ты его так достал? Хотя, погоди-ка… Ну конечно! Ты наверняка поведал ему про коварного Сальери!

— Да. А что в этом такого?

— Господи! Курт! Сальери — любимый композитор Линдемана! Об этом знает весь факультет. Ты что, ни разу не был на его лекциях?

Курт отвернулся.

— Был. Но, признаться, особенно не слушал, о чем идет речь.

— Надо же! — Юрген все не мог успокоиться. — Сказать Линдеману, что Моцарта убил Сальери!

— Но ведь это так?

— Так — не так, какая разница? Никто толком этого не знает. Во всяком случае, Линдеман уверен в обратном. Да, Курт… Кажется, ты влип.

— Сам знаю.

— Теперь будешь сдавать осенью?

— Только не это! Если отец узнает, что я не закончил курс, денег мне не видать.

— Как же ты собираешься выкрутиться?

— Спроси чего проще. Хочу в конце недели попросить Линдемана о пересдаче, — сказал Курт без особой уверенности в голосе.

— И думать забудь. Он теперь долго не успокоится. Ты оскорбил его любимого героя.

Курт почувствовал себя совсем мерзко.

— Считаешь, нет никакого выхода?

— Не знаю. Разве что в следующий раз ты потрясешь его глубиной знаний.

— Издеваешься?

— Ну почему же? Посиди в библиотеке, залезь в Интернет… Возможно, набредешь на что-то такое, чего старик не знает. Это может его пронять.

— Линдемана? — удивился Курт. — Думаешь, он чего-то не знает?

— Вообще-то маловероятно, — согласился Юрген.

— Тогда мне конец.

Некоторое время приятели посидели в тягостном молчании. Потом Юрген неуверенно кашлянул.

— В принципе, есть один способ.

Курт с надеждой поднял глаза на приятеля.

— Способ? Какой?

Юрген как-то странно посмотрел на него.

— Поговорить с Моцартом.

— Что ты имеешь в виду? — не понял Курт.

— То, что ты слышал. Можно попытаться вызвать дух Моцарта. Это единственный способ узнать то, чего точно не знает Линдеман.

— Прекрати! — Курт резко вскочил, чуть не опрокинув нетронутую чашку кофе. — Твои дурацкие шутки сейчас не к месту! — Он не ушел лишь потому, что Юрген, вопреки ожиданиям, не рассмеялся, а продолжал серьезно смотреть на него.

— Может, сядешь? — спокойно поинтересовался он.

— Сяду, если ты прекратишь меня подкалывать. — Курт опустился на место.

— Никто тебя не подкалывает. Я абсолютно серьезно. Такую штуку можно проделать. Правда, мне самому не доводилось, но будет даже интересно.

— Погоди-ка, — растерялся Курт. — Я тебя не понимаю. Ты что, реально собираешься вызывать духов? Это же полная чушь.

— Почему?

— Как — почему? — Курт почувствовал себя совершенно сбитым с толку. — Странный вопрос. Никогда бы не подумал, что услышу такое от тебя. Столоверчение, медиумы… Над этим смеялись еще в прошлом веке.

Юрген пренебрежительно поморщился.

— Столоверчение — удел дураков. Фокус для неискушенной публики. Речь об ином. О незаслуженно забытом знании, которым люди пользовались веками.

— О чем ты?

— Магия. Древние книги, написанные мудрыми людьми.

— Мой бог! Юрген! Какая магия?! Ты философ!

— И что? Даже Платон перед смертью уверовал в то, что истинные боги находятся на небе.

— Платон! Когда это было?! И вообще, как ты можешь верить в подобную ерунду? Ушам своим не верю. Скажи мне, что шутишь. Я не обижусь. Правда. — Курт заглянул другу в глаза. — Ну? Ты меня разыгрываешь?

— Помнишь, перед прошлым семестром я получил небольшое наследство? — неожиданно спросил Юрген.

— Помню. А при чем тут…

— Никакого наследства не было.

— Не было? Откуда же взялись эти деньги?

— Я выиграл их в казино.

— Правда? — удивился Курт.

— Правда. Я получил ссуду в банке, зашел в казино и поставил все на номер.

— Ничего себе! А если бы ты проиграл?

— «Великий Альберт» не подвел меня. В итоге я смог не только вернуть ссуду, но и оплатить целый семестр.

— Альберт? Кто это?

— «Великий Альберт» — магический учебник. В нем описаны талисманы, приносящие удачу в азартных играх. Не буду вдаваться в подробности, но в рукав я зашил голову гадюки.

— Боже правый!

— Курт, я не хочу рассказывать тебе всего. Попробуй поверить. Магия существует. И в твоем случае она может помочь. В конце концов, что ты теряешь? Давай попробуем.

— Бред какой-то, — покачал головой приятель. — Вызвать дух Моцарта!

Юрген развел руками.

— Тогда отправляйся в библиотеку.

Курт задумался. Ему предстояло сделать выбор между безумием и безысходностью. Безысходность пугала больше. Он тяжело вздохнул.

— Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь.

Когда вечером Юрген позвонил ему, Курт почувствовал в голосе приятеля азарт.

— Нам надо торопиться. Я посмотрел кое-какие книги. Вызову духов умерших покровительствуют две планеты: Луна и Марс. Но если Моцарт был убит, нужен именно Марс.

— И что?

— День Марса — вторник. Причем в ближайший вторник будет полнолуние. Дьявольски удачное совпадение.

Термин «дьявольски» крайне не понравился Курту, но ему не удалось вставить в монолог Юргена даже слово.

— За выходные я попытаюсь достать необходимое, — продолжал тот, — а в понедельник с утра выедем в Вену.

— В Вену? Зачем?

— Разве ты не знаешь? Моцарт похоронен в Вене.

— И что с того?

— Как — что с того? Мы должны провести церемонию на его могиле.

— С ума сошел?! И думать забудь! Я никуда не еду!

— Как «не еду»? Разве мы не договорились?

— Договорились?! Я понятия не имел, что нам придется рыскать по могилам. Мне казалось, это можно провести где-нибудь здесь. В запертой комнате, ночью…

— В запертой комнате! Ночью! — негодование Юргена сочилось по проводам. — Я же говорил тебе, Курт: забудь о дешевых трюках. Мы должны ехать в Вену.

— Нет! — отрезал Курт. — Об этом не может быть и речи. Никаких кладбищ и никаких могил.

2

До австрийской границы они доехали быстро. В столь ранний час автобан был практически пуст, и расстояние от Мюнхена до Зальцбурга их «Опель» проделал за два часа. Дальше путь лежал в Линц и затем, через Амштеттен и Санкт-Пельтен — в Вену. По расчетам Юргена, в столице они должны были быть к обеду.

— Послушай, — несмотря на то что в итоге он все же поддался уговорам, Курт до сих пор чувствовал себя неуютно. — А тебе не кажется, что твоя древняя наука сильно отдает богохульством?

— На сей счет можешь не беспокоиться. Арнольд из Виллановы[29] изготавливал талисманы для самого папы. И потом, «Арбатель Магии»[30] утверждает, что любой дух может быть вызван только при помощи молитвы, обращенной к Богу. Все определяется целью. Главное, чтобы она была благой.

Курт сомневался, что сдача экзамена по курсу истории искусства является такой уж благой целью с точки зрения теологии. Он тут же вспомнил девиз университета Аугсбурга: «Scientia et conscientia»[31] — и подумал: даже если их невозможное дело увенчается успехом, как, собственно говоря, он объяснит профессору Линдеману, откуда взял все эти новые сведения?

— Кстати, — продолжил Юрген, — для вызывания мертвых разрешены лишь два мотива. Один из них — любовь, другой — получение сведений в тех случаях, когда иные возможности исчерпаны. Как раз твой вариант.

— Откуда ты все это знаешь?

— В нашем университете неплохая библиотека. И в отличие от тебя я провожу там довольно много времени.

— Неужели в нашей библиотеке есть «Некрономикон»?[32] — удивился Курт.

Юрген пренебрежительно махнул рукой.

— «Некрономикон» — сборник фантастики. За прошедшие века к оригинальному тексту сделали столько приписок, что отличить истину от выдумки уже невозможно. Я предпочитаю «Арбатель» и «Пикатрикс»[33]. Кое-что полезное есть в «Четвертой книге» «Оккультной философии» Агриппы. Кстати, надень вот это. — Он протянул Курту перстень с массивным красным камнем.

— Что это, рубин? — поинтересовался Курт.

— Не совсем, — усмехнулся Юрген. — Рубин мне не по средствам. К счастью, годится любой красный камень, оправленный в железо.

— Годится для чего?

— Для привлечения влияния Марса. «Прежде, чем принять в круг духа, мы должны узнать его природу, к какой планете он принадлежит и какими силами этой планеты обладает»[34], — процитировал Юрген.

Надевая перстень на палец, Курт почувствовал себя полным идиотом.

В два часа пополудни они въехали в Вену. Номер в небольшом отеле на Рингвег Юрген заказал заранее.

— Жди здесь, — скомандовал он Курту, — а я схожу осмотрюсь на месте.

— Может, мне лучше пойти с тобой?

Юрген скептически посмотрел на приятеля.

— Ты уверен, что это будет лучше?

Подумав, Курт предпочел остаться. После ухода Юргена он быстро опустошил в номере весь мини-бар и уже собрался было спуститься в ресторан, но вовремя сообразил: перед тем, что им предстоит, вряд ли стоит напиваться.

В холле Юрген подошел к стойке портье.

— Вы не подскажете, как я могу осмотреть могилу Моцарта?

— Это недалеко. Поезжайте прямо по улице, никуда не сворачивая, — портье указал направление рукой. — Кладбище будет справа. Вы легко найдете его.

Портье не обманул. Войдя в ворота, Юрген сразу заметил установленный для посетителей план кладбища, однако предпочел сыграть роль рассеянного туриста. Разыскав помещение смотрителя, он обратился к нему.

— Я хотел бы осмотреть могилу Моцарта. Вы не можете мне помочь?

— Конечно.

Они вместе вышли наружу. Смотритель указал в сторону ближайшей аллеи.

— Пойдете по ней, а дальше везде расставлены указатели. Заблудиться невозможно.

— Большое спасибо. — Юрген достал из кармана пачку сигарет — самых дорогих, какие смог найти. — Позвольте вас угостить?

— С удовольствием.

Смотритель почтительно вытянул из пачки сигарету с золотым обрезом.

— Наверное, скучно одному в такой компании? — поинтересовался Юрген, обведя рукой окружающее пространство. Это был первый из крайне важных вопросов.

— Как вам сказать, — судя по всему, смотритель действительно скучал в одиночестве и был только рад развлечься беседой. — Со временем ко всему привыкаешь. Работа есть работа.

— Небось приходится дежурить и ночью?

— Да, конечно.

Юрген поморщился.

— Гулять ночью среди могил. Бр-р…

Смотритель засмеялся.

— Я же говорю: ко всему можно привыкнуть. И потом, в ночных обходах нет особой нужды. Вена — спокойный город.

— Неужели ни разу ничего не случалось?

Смотритель покачал головой.

— На моей памяти — нет. Вообще-то я здесь не столько сторож, сколько гид. Хотите, прогуляемся по кладбищу вместе?

Юрген тактично отказался от предложенной услуги. В конце концов, все главные вопросы были заданы.

Пройдя по указанной ему каштановой аллее, он без труда нашел могилу Моцарта. У фрагмента мраморной колонны, водруженного на небольшой кубический постамент, стоял, облокотившись на нее, безутешный ангел. Надпись на постаменте гласила: «W.A. Mozart. 1756–1791».

Памятник был установлен на небольшой клумбе в центре круглой площадки, окруженной высокими кустами. Осмотревшись, Юрген удовлетворенно кивнул.

В гостиницу он вернулся в приподнятом настроении.

— Все как нельзя лучше, — сообщил он Курту. — Могила Моцарта — в глубине кладбища, так что вряд ли мы привлечем чье-то внимание.

— Ты в этом уверен? А если какие-нибудь зеваки увяжутся вслед за нами?

— Зеваки? — удивился Юрген. — Какие зеваки могут быть в полночь?

— В полночь?!

«Боже мой! В полночь! Идти на кладбище в полночь!»

Курт нервно сглотнул.

— Что нового мне еще предстоит узнать? Может, нужно принести в жертву невинного младенца?

— Не говори глупостей. — Юрген посмотрел на приятеля оценивающим взглядом. — Думаю, тебе стоит немного выпить.

Распахнув дверцу холодильника, он заглянул внутрь и тут же перевел взгляд на Курта.

— Уже, — подтвердил тот.

Они вышли из гостиницы за час до полуночи. Юрген загрузил в багажник нечто, напоминающее чехол для удочек. Курт так и не решился спросить, что это такое. Сам он тащил увесистую сумку.

— Ты уверен, что нас пустят на кладбище в полночь?

— Пустят, не беспокойся, — отмахнулся Юрген.

Они оставили машину в двух кварталах от кладбища и проделали оставшуюся часть пути пешком.

Мраморную табличку с надписью «St.-Marxe Friedhof»[35] осеняли четыре флага красно-белых австрийских цветов. Ворота были наглухо закрыты.

— Что и требовалось доказать, — произнес Курт с некоторым облегчением в голосе, но Юрген, не останавливаясь, пошел дальше, бросив:

— Иди за мной.

— Но ведь кладбище закрыто.

Юрген обернулся.

— А ты на что рассчитывал? Естественно, в половине двенадцатого оно закрыто. Мы перелезем через стену.

Очередной сюрприз уже не сильно удивил Курта. Он оглядел высокую стену из красного кирпича.

— Перелезем? Через эту вот стену? Как?

— Очень просто. Идем.

Они вместе дошли до какого-то места, видимо, присмотренного Юргеном во время предварительной разведки. Положив чехол на тротуар, он дернул «молнию» и достал оттуда нечто металлическое.

— Что это? — спросил Курт.

— Лестница. — Юрген уже соединял отдельные части между собой.

Курт посмотрел на приятеля новым взглядом.

— Слушай, кто ты такой? Джеймс Бонд? А в Аугсбурге просто проходишь стажировку?

— Не болтай, — закончив собирать лестницу, Юрген посмотрел по сторонам и приставил ее к стене.

— У меня есть большая уверенность, что нас по меньшей мере выпрут из университета, — мрачно заверил Курт. — А в худшем мы попадем в тюрьму.

— Если ты намерен стенать и дальше, — в голосе Юргена почувствовалось раздражение, — может, лучше вернемся назад?

— Нет уж, — Курт взялся за перекладину. — Теперь несколько поздновато.

— Вот это — здравая мысль, — Юрген взял его за руку. — Только я полезу первым, а ты подашь мне вещи.

Перебравшись внутрь, они прислушались. Кажется, их вторжение никого не вспугнуло.

— На всякий случай, лестницу разбирать не будем, — шепнул Юрген. — Просто положим у стены.

Полная луна светила столь ярко, что в дополнительных источниках света не было нужды. Юрген уверенно продвигался вперед по заранее разведанному маршруту.

— Ты не боишься наткнуться на какого-нибудь смотрителя? — спросил Курт.

— Нет. Несколько часов назад мы с ним мило побеседовали. Они не делают ночных обходов.

Курт почувствовал себя значительно увереннее.

— И как долго… — начал он, но тут же осекся. В кустах справа послышался неясный шум.

Юрген резко остановился.

— Они не делают ночных обходов, — язвительно прошептал Курт.

— Тихо! — одернул Юрген.

Некоторое время они стояли, замерев. В кустах снова послышался отчетливый шорох.

Юрген осторожно раздвинул ветки и выругался.

— Павлин. Я совершенно забыл о них. — Он недовольно посмотрел на внушительную птицу. — Мог бы и спать ночью.

До могилы Моцарта удалось добраться без новых приключений. Белый мрамор сиял в лунном свете. Курту показалось, ангел смотрит на них строго и с укоризной.

Юрген раскрыл принесенную сумку и принялся выкладывать на песок приготовленные инструменты[36].

— Без четверти двенадцать. Надо торопиться. Церемонию нужно провести в полночь или сразу после нее.

Курт с интересом следил за его действиями. Любопытство в данном случае пересилило страх. Проведя на песке круг, Юрген положил нечто в кадильницу и чиркнул спичкой. Курт почувствовал отчетливый запах.

— Что это? — спросил он.

— Ладан Меркурия.

Курт удержался от дополнительных вопросов, хотя эти слова ничего ему не говорили. Взяв кадильницу в руку, Юрген старательно обошел весь круг. Закончив процедуру, он достал из сумки моток белой тесьмы и выложил ею в стороне от круга большой треугольник. Следующим из сумки появился череп.

— Боже! — выдохнул Курт. — Настоящий?

— Понятия не имею. Взял у знакомого медика, так что вполне возможно.

Череп занял место в треугольнике. У подножия памятника Юрген установил небольшой столик, очертил на нем еще один треугольник и поставил в центр портрет Моцарта, а по бокам — две зажженные свечи. Их огни с непривычки показались Курту очень яркими.

— Не заметят? — забеспокоился он.

— Кто? Павлины? — Юрген посмотрел на часы. — Осталось несколько минут. — Он достал из сумки какие-то баночки, затем — внушительный жезл, и положил все это внутрь очерченного круга. — Соль, вода и ладан, — пояснил Юрген. Остановившись, он деловито оглядел дело своих рук. — Кажется, все. Иди сюда.

Встав в центр круга, Курт вновь почувствовал себя крайне неприятно.

— Помни, — прошептал Юрген. — То, что мы делаем, угодно Богу. Нам ничто не угрожает.

«Сомневаюсь», — подумал Курт, но промолчал.

Юрген внезапно чертыхнулся, выскочил из круга и поспешно бросился к сумке, укрытой в кустах.

— Что случилось? — забеспокоился Курт.

— Чуть не забыл, — вернувшись, Юрген протянул металлическую пентаграмму на шнурке. — Надень на шею.

Точно такая уже висела на груди Юргена. Курт последовал его примеру и все же спросил:

— А зачем это?

— Пентаграмма защитит, если что-то пойдет не так.

«Нам ничто не угрожает», — вспомнил Курт. Ему очень захотелось проснуться и узнать, что злополучный экзамен еще впереди.

— Внимание! — Юрген поднял руку и уставился на часы. Большая и малая стрелки готовились слиться на двенадцати.

— Что я должен делать? — спросил Курт.

— Как только наступит полночь, следи за мной и повторяй мои действия. Главный момент наступит, когда я погашу свечи. Мы должны опуститься на колени и скрестить руки на груди. Приветствуй духа, как будто видишь его. Книги говорят, в этот момент можно ощутить сильное чувство страха. Если так случится, не пугайся. Думай о том, что наша цель — благая, и все будет хорошо.

«Если так случится, — подумал Курт, — я наверное хлопнусь в обморок и уже ни о чем думать не смогу. Боже, если то, что мы делаем, противно тебе, прости нас, ибо не ведаем, что творим».

Маленькая стрелка на циферблате полностью скрылась в тени большой. Как только это произошло, Юрген медленно подошел к алтарному столу, окропил портрет Моцарта солью, водой и ладаном, после чего жезлом начертил в воздухе правильный крест. Курту показалось, что конец жезла оставляет в воздухе слабо заметный голубой след.

Взяв портрет в левую, а жезл — в правую руку, Юрген принялся пятиться вдоль очерченного круга. Курт после секундного замешательства сделал то же самое. Остановившись, Юрген поднял жезл над фотографией и изменившимся голосом произнес:

— Дух Иоганна Хризостома Вольфганга Теофилла Амадея Моцарта! Ответь правдиво на вопросы моих подданных! Беральд, Бероальд, Балбин! Габи, Габор, Агаба! Восстань, я заклинаю тебя и повелеваю тобой!

От этих слов Курта продрал мороз по коже.

«И это угодно Господу?!» — подумал он.

Закончив заклинание, Юрген двинулся дальше. Курту ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. До конца круга они повторили эти жуткие слова трижды. Вернувшись назад, Юрген вернул портрет Моцарта в центр алтарного стола. Наступила пауза, показавшаяся Курту бесконечной.

«Надеюсь, это все?» — подумал он, но его ожиданиям не суждено было сбыться.

Юрген вновь бросил в кадильницу ладан и, когда она задымилась, торжественно произнес, после каждой паузы ударяя портрет жезлом:

— Именем тайн бездны! Пламенем общины! Силой запада! Молчанием ночи и святыми ритуалами Гекаты! Я заклинаю и вызываю тебя, дух Моцарта, чтобы ты предстал здесь и ответил на наши вопросы! Да будет так!

Если бы после этих слов их немедленно поразила молния, Курт нисколько не удивился бы, но, против его ожиданий, ничего не произошло. Выдержав паузу, Юрген погасил свечи.

«Вот оно!» — вспомнил Курт, мгновенно похолодев.

По-прежнему двигаясь задом наперед, Юрген подошел к западной стороне круга и опустился на колени лицом к выложенному им треугольнику. Курт рухнул на землю рядом. Юрген скрестил руки на груди и закрыл глаза. Курт сделал то же самое. Несмотря на увещевания Юргена, в этот момент он вовсе не собирался приветствовать духа. Он страстно молился, чтобы дух или кто там еще вообще никогда не появился и только лишь дал бы им спокойно уйти. Юрген предупреждал о том, что в этот момент их может настигнуть чувство страха. Предупреждение было излишним. Чувство страха настигло Курта значительно раньше, поэтому особой разницы он не почувствовал.

Юрген трижды размеренно повторил имя Моцарта.

«Да когда же это кончится?!» — мысленно простонал Курт, вслед за ним разводя руки в стороны. Если бы павлин сейчас посмотрел в их сторону, то несказанно удивился бы, обнаружив в своей обители еще двух больших черных птиц.

Юрген неотрывно смотрел в треугольник из белой тесьмы. Пауза затянулась.

— Что теперь? — не выдержал Курт.

— Появится что-нибудь или нет — все равно задай свои вопросы, — шепнул Юрген. — Иногда информация приходит позже.

В его голосе слышалась некоторая неуверенность. Это обрадовало Курта.

«Кажется, ничего не вышло!» — с облегчением подумал он.

— Тот, кто лежит здесь! Приди к нам и ответь на наши вопросы! — еще раз повторил Юрген. Видимо, на всякий случай.

— Кто вы такие, молодые люди? — неожиданно произнес тихий голос.

Сердце чуть не выпрыгнуло у Курта из груди. Он не удержался и издал сдавленный крик. Юрген, чьи нервы оказались крепче, поспешно зажал ему рот.

Из-за памятника появилась темная фигура. Лунный луч высветил лицо мужчины средних лет, одетого в строгий форменный сюртук.

Парни поспешно вскочили.

— Вы… Моцарт? — выдавил из себя Курт.

— Моцарт? — переспросила фигура. — Что за глупая шутка? Мое имя — Франц. А кто — вы, и что вам угодно?

— Нам конец, — шепнул Курт Юргену. — Это смотритель.

— Я видел смотрителя. Он выглядел значительно старше.

— Возможно, на ночь они сменяются.

— Я повторяю свой вопрос, господа, — повторила фигура. — Кто вы такие и что вам угодно?

— Простите, — затараторил Курт, — мы не делаем ничего плохого. Мы студенты. Меня зовут… Карл, а его — Генрих. И мы просто… просто… — Он в нерешительности остановился, так и не придумав убедительной причины, которая могла бы объяснить, чего ради ночью на закрытом кладбище находятся посторонние.

— Мы просто проводим научный эксперимент, — нашелся Юрген.

— Научный эксперимент? — переспросил Франц. — Надеюсь, что-то серьезное? Потому что в противном случае я вряд ли смогу счесть ваши действия допустимыми.

— Возможно, удастся отвертеться, — шепнул Юрген. — По крайней мере, он не свистит и не зовет полицию.

— А если дать деру? — предложил Курт.

— Не думаю, что это лучший выход.

— Господа, — прервал их Франц. — Если вы пришли сюда беседовать друг с другом, я вынужден буду…

— Нет-нет, — перебил его Курт. — Собственно, мы лишь хотели задать несколько вопросов Моцарту. Только и всего.

— Это очень важно, — добавил Юрген. — В научных целях.

Он со страхом ждал вопроса о разложенных вокруг причиндалах, но их собеседник спросил о другом.

— Вы хотели поговорить с Моцартом?

— Он примет нас за сумасшедших, — пробормотал Курт.

Франц не обратил внимания на его слова.

— Если вы хотели поговорить с Моцартом, почему вы пришли сюда?

— Но… — вопрос показался Юргену странным. — Где же еще говорить с Моцартом, как не на его могиле? Мы, конечно, должны были попросить разрешения, но нам казалось…

— На его могиле? — перебил Франц. — Разве вы не знаете, что Моцарт похоронен вовсе не здесь?

— Не здесь?! Как это — не здесь? — Юрген перевел взгляд на Курта и раздраженно бросил: — Хоть это ты мог бы знать.

— Простите, — запротестовал Курт. — Я в курсе, что точное место захоронения Моцарта неизвестно. Его похоронили в общей могиле и следы ее затерялись. Но нам рассказывали, что в 1859 году был случайно обнаружен план кладбища, и обелиск воздвигли как раз на предполагаемом месте захоронения.

Юрген посмотрел на приятеля с удивлением.

— Браво. Линдеман тебя недооценил.

— Это единственное, что я помню из его лекции.

— Вы говорите чушь, — раздраженно бросил Франц. — Моцарта никогда не хоронили в общей могиле.

— Как? — на этот раз удивился Юрген. — Но ведь это общеизвестный факт.

— Общеизвестный факт? — Франц усмехнулся. — Хотите, я расскажу вам, как хоронили Моцарта?

«Эти смотрители ужасно болтливы, — подумал Юрген. — Но, кажется, это именно то, что может нас спасти».

— Разумеется, — кивнул он.

Курт нервно переминался с ноги на ногу. Ему хотелось быстрее убраться с кладбища, а не вести искусствоведческие беседы.

Франц сделал шаг вперед, заложил руки за спину и поднял голову к небу. Со стороны могло показаться, что он вспоминает тот далекий день.

— Ему просто надо выговориться со скуки, — еле слышно успокоил Курта Юрген. — Послушаем немного. Кажется, нас отпустят.

— А если в это время появится кто-то еще?

— Не появится. Они дежурят по одному.

— Моцарт умер в ночь на 5 декабря 1791 года, — начал Франц. — На следующий день в три часа пополудни тело в сопровождении близких и нескольких друзей привезли к Собору Святого Стефана. В то время пышные похороны не поощрялись. Хотя благочестивый Иосиф[37] уже почти два года как скончался, тексты его погребальных правил чтили неукоснительно. После шести катафалк отправился на кладбище. В темноте и в жуткую метель за ним последовали немногие. К тому же в этом не было особого смысла. На ночь гроб помещался в кладбищенскую часовню, и лишь на следующий день могильщики предавали тело земле. На отдельную могилу могли претендовать только очень богатые и знатные люди, к которым Моцарт не принадлежал. Великому гению предстояло разделить свой последний приют с пятью-шестью безвестными соотечественниками.

— Так все же общая могила? — не удержался Юрген.

— Я сказал «предстояло», молодой человек. И, кажется, я отвечаю на ваш вопрос. Стоит ли меня перебивать?

— Простите, — смешался Юрген.

— Итак, Моцарту предстояло упокоиться в общей могиле. Примерно на этом самом месте. — Франц посмотрел себе под ноги. — С памятником, в общем, не ошиблись. Именно сюда опустили гроб.

— Гроб? — переспросил Курт. — Значит…

— Гроб был пуст, — перебил Франц. — Ночью люди графа Шалленберга выкрали тело.

— Выкрали? — удивился Курт. — Но зачем?

— Зачем? — Франц посмотрел на него. — Поскольку вы интересуетесь Моцартом, вы, конечно, видели титульный лист первого варианта «Волшебной флейты», юноша?

— Видел, — кивнул Курт, который не только никогда не видел этого листа, но и слабо представлял себе, что такое «Волшебная флейта». Его музыкальные пристрастия вполне удовлетворяло творчество группы «Раммштайн».

— Тогда вы не могли упустить из виду колонну бога Гермеса, изображенную на нем.

Курту не оставалось иного, кроме как кивнуть.

— Гермес — основоположник всех тайных учений, — помог Юрген.

— Совершенно верно. Моцарт, как и его отец, был членом масонской ложи «Zur wahren Eintracht»[38]. Его последнее произведение — кантата «Громко возвестим нашу радость». Он собственноручно дирижировал ею на освящении масонского храма «Коронованная надежда» за два дня до своей болезни. Эта шестиметровая пирамида стала средоточием всего австрийского масонства. А знаете ли вы, где был расположен этот храм?

Курт и Юрген дружно отрицательно кивнули.

— Его воздвигли в поместье графа Шалленберга — тайного советника эрцгерцога Леопольда II и видного «каменщика». — Франц испытующе посмотрел на них. — Я еще не ответил на ваш вопрос?

— Вы хотите сказать… — начал Юрген.

— Конечно. Творец воссоединился со своим творением[39]. Поэтому, если вам нужен дух Моцарта, отправляйтесь в замок Розенау. Остатки храма все еще сохранились в фамильном поместье Шалленбергов.

— Раньше я ничего не слышал об этом, — признался заинтригованный Юрген.

— Нужно уметь задавать вопросы — и ответы придут.

— А что вы можете сказать насчет Сальери? — спросил Курт, которого тоже захватила рассказанная история. — По-вашему, это он отравил Моцарта?

— Сальери? — в голосе Франца послышались возмущенные нотки. — Человек, которому оставляли записки «Ученик Бетховен был здесь» — отравитель? Учитель Шуберта? Никогда не повторяйте подобную глупость! Это могут делать только полные невежды.

Юрген чувствительно ткнул Курта в бок. Тот и сам не рад был, что невольно разозлил смотрителя.

— В то время не было более добросердечного и обаятельного человека, чем маэстро Сальери. — Франц не на шутку распалился.

«Кажется, они с Линдеманом нашли бы общий язык», — подумал Курт.

— Эту клевету впервые запустили в свет через тридцать лет после смерти Моцарта. Тридцать лет! Они ждали тридцать лет, чтобы старый и больной Сальери не смог достойно ответить на подобную гнусность. Притом никто даже не удосужился придумать достойный повод!

— Разве зависть — не веский повод? — заметил Юрген. — История знает подобные примеры.

— Зависть? — Франц в негодовании поднял руки. — Сальери завидовал Моцарту? Помилуйте! Член Шведской и Французской Академий, кавалер ордена Почетного легиона, придворный капельмейстер императора Иосифа! И это все — Сальери. Скорее Моцарт мог завидовать ему. Что же касается искусства, Сальери почти не писал инструментальной музыки, а оперы Моцарта при жизни не пользовались особым успехом. В то время как «Тарар»[40] десятилетиями не сходил со сцены Парижской оперы. Какая зависть? О чем тут можно говорить?[41]

— Но кому понадобилось распространять слух об отравлении? — решился спросить Юрген. — Или это тайна?

— Тайна? Спросите об этом жену Моцарта, Констанцу. По ее утверждению, муж незадолго до кончины признался ей в том, что его отравили. Если бы не эти слова, возможно, никто и никогда не наградил бы Сальери страшным клеймом, благодаря которому этот достойный человек и после смерти не может найти покоя.

— Вы считаете, она солгала? — спросил Курт. — Но зачем ей это было нужно?

— Зачем? — Франц саркастически засмеялся. — Посмертное издание «Реквиема» принесло вдове неплохой доход. Триста золотых дукатов — только за первое исполнение, как вам это нравится? Обыватель валом валил послушать вещь, вокруг которой плелась загадочная и зловещая история. И это несмотря на то, что врачи уверяли — у Моцарта была обычная ревматическая лихорадка с осложнением на мозг. Но их никто не хотел слушать. «Гений отравлен!» — этим так легко привлечь внимание толпы.

— Если так, кто же убил Моцарта? Или он вообще не был убит? — Курт настолько увлекся беседой, что напрочь забыл о том, в каких условиях она происходит.

Франц молча посмотрел на него.

— Вам не кажется, господа, что вопросов слишком много?

Его слова остудили познавательный пыл Курта.

— Простите. Но ваш рассказ столь интересен…

Юрген дернул его за полу пиджака, и Курт тут же замолчал. Повисла пауза.

— Если мы утомили вас, — решился Юрген, — то, может быть, вы позволите нам… уйти?

Затаив дыхание, студенты ждали ответа.

— Вы правы, — согласился ночной собеседник. — Думаю, каждому из нас пора вернуться туда, откуда он пришел. Не будем причинять друг другу неприятностей.

Друзья поспешно побросали в сумку все принесенные причиндалы. Франц молча наблюдал за ними.

— Всего доброго. Мы вам крайне благодарны, — попрощался Юрген, закончив сборы. Он все еще не верил, что их действительно отпускают.

— Прощайте, — кивнул Франц.

Студенты мгновенно исчезли в кустах.

— Почему он не выпустил нас через ворота? — спросил Курт, пока Юрген приставлял лестницу к стене.

— Возможно, не хотел, чтобы его застали за этим занятием. Иначе пришлось бы объяснять, почему он нас отпустил.

— Честно говоря, это второй вопрос, который я собирался задать, — признался Курт.

— Давай поговорим об этом в гостинице.

Приятели живо перемахнули через стену. До машины им удалось добраться незамеченными.

3

Ночь выдалась для Курта нелегкой, но утром, при ярком солнечном свете, все происшедшее уже начало казаться ему восхитительным приключением. Юрген не разделял подобного оптимизма, но тоже был в приподнятом настроении.

— Несмотря на то что наша миссия завершилась провалом, — сказал он за завтраком, — есть, чему порадоваться. Ведь это утро мы вполне могли встретить в полицейском участке.

— Не стал бы говорить о полном провале, — возразил Курт. — Франц рассказал столько любопытного, что я вполне могу попросить Линдемана о новой встрече. По крайней мере, аргументы о невиновности Сальери его точно заинтересуют.

— Неужели ты все запомнил?

— Я же говорил тебе: на память не жалуюсь.

— И все же, почему он нас отпустил? — задумчиво спросил Юрген, прихлебывая кофе.

— Черт его знает. Наверное, решил, что от нас нет особого вреда. Зато можно скоротать время в компании. Откуда он столько знает — вот в чем вопрос.

— Тут как раз нет особой загадки. Вечерний смотритель тоже признался мне, что скорее гид, чем охранник. Кстати, не хочешь отблагодарить нашего благодетеля?

— Отблагодарить?

— Ну да. Завезем ему по дороге бутылку хорошего шнапса.

Курт замялся. Бесспорно, смотритель заслуживал благодарности. Но мысль о повторном посещении кладбища сразу испортила настроение.

С объемистым пакетом в руках они постучались в домик смотрителя. Дверь открыл незнакомый мужчина. Видно, ночной служитель уже сдал свою смену.

— Что вам угодно?

— Мы хотели бы видеть вашего предшественника. Вы не подскажете, как его найти? — спросил Юрген.

— Предшественника? — смотритель непонимающе уставился на них.

— Ну да. Человека, который дежурил на кладбище ночью.

— Ночью? Дитрих сменился в семь утра и сейчас наверняка спит дома. А в чем, собственно, дело? Может, я смогу вам помочь?

— Вы сказали — Дитрих? — переспросил Юрген.

— Да. А что?

— Но нам нужен Франц.

— Франц? Я не знаю никакого Франца.

Приятели переглянулись.

— Возможно, у Дитриха был напарник? — спросил Курт.

Смотритель начал терять терпение.

— У нас нет напарников, — довольно нелюбезно ответил он. — И мне не очень понятны ваши вопросы. Если вы из полиции…

— Что вы, — замахал руками Юрген. — Мы вовсе не из полиции. Видимо, нас неправильно информировали. Извините за беспокойство.

Приятели поспешно ретировались, спинами чувствуя пристальный взгляд смотрителя.

Курт не выдержал первым:

— Почему он назвал нам другое имя?

Юрген пожал плечами:

— Откуда я знаю? Может, мы просто не расслышали.

— Ничего подобного. Он назвался Францем.

— А сам ты? «Меня зовут Карл, а его Генрих», — напомнил Юрген.

— Но у нас были причины скрывать имена.

— Значит, у него тоже. — Юрген резко остановился. — Куда мы идем? — с удивлением спросил он.

Курт огляделся по сторонам. Выяснилось, что, беседуя, приятели машинально двигались не к выходу с кладбища, а в прямо противоположном направлении. К могиле Моцарта.

— Да-а, — покачал головой Юрген. — Недаром говорят, что преступников тянет на место преступления. — Что ж, раз мы уже здесь… — он вопросительно посмотрел на Курта, — попрощаемся с Амадеем?

Курт разглядывал памятник, когда услышал короткий вскрик друга и поспешил к нему.

— Смотри, — Юрген показал на одно из соседних надгробий. Прямо на нем мирно дремал их ночной приятель — павлин.

— Надо же, — засмеялся Курт. — Птица совсем запуталась среди могил. Ночью гуляет, а днем…

— Я не об этом, — перебил Юрген. — Смотри сюда, — он показал рукой на гранитную плиту.

— «Советник Франц Кирхлер. 1750–1792. Любимому мужу и отцу. Покойся с миром», — прочел Курт. Он перевел взгляд на Юргена. — И что?

Тот продолжал смотреть на плиту. Курта пронзила жуткая догадка.

— Ты думаешь?

— Вот почему он столько всего знал, — прошептал Юрген. — Там нет секретов.

— Перестань, — отмахнулся Курт. — Наверняка на этом кладбище сотни Францев.

— Но не здесь. Теперь я все понял. Помнишь последнюю фразу, которую я произнес ночью? «Тот, кто лежит здесь. Приди к нам и ответь на наши вопросы». Тот, кто лежит здесь. Он пришел и ответил. Иначе быть не могло. Ведь в этой могиле нет Моцарта.

— Знаешь, что я на это тебе скажу, как приятель приятелю? — спросил Курт.

— Что?

— Только, чур, не обижаться. Просто у тебя на почве магии немного съехала крыша, и ты готов видеть запредельное даже там, где ничего такого нет. Это был смотритель. Смотритель, который предпочел не называть настоящего имени. И советую тебе хотя бы на время завязать со своим увлечением.

Юрген поднял глаза.

— Знаешь, пожалуй, я последую твоему совету.

Приятели покинули кладбище, ни разу не обернувшись, хотя желание сделать это преследовало каждого из них. Как и еще одно желание: навестить смотрителя Дитриха и посмотреть ему в лицо.

Тем не менее они уехали из Вены, так никуда и не заезжая. Поздно вечером Юрген и Курт уже были в Аугсбурге.

Последняя ставка

1

Больше всего на свете Анри любил свою жену Анну и рулетку. Причем оба чувства были равно необоримыми. Признаваясь в этом самому себе, Анри неизменно испытывал чувство стыда. Даже Мишель, его самый близкий друг, вряд ли оценил бы признание, в котором ставились на одну доску столь несравнимые ценности. Но истина заключалась в том, что Анри мог существовать, лишь деля жизнь между двумя страстями. И потому стоило ли удивляться, что сегодня ему пришла в голову мысль: а имеет ли смысл его дальнейшее существование?

В первый месяц их семейной жизни после очередного вечера, проведенного в одиночестве, Анна в сердцах бросила извечную фразу: «Выбирай. Или я, или она». На компромисс, как водится в нормальных семьях, пришлось пойти обоим. Анри отныне отправлялся в казино только раз в неделю строго по пятницам. Анна же со своей стороны никогда более не ставила подобных ультиматумов.

Это было давно, почти двадцать лет назад. С тех пор и до прошлого понедельника в их жизни ничего не менялось.

Кто бы мог подумать, что складывавшееся годами жизнеустройство будет разрушено в один миг безвестным итальянцем, вылетевшим на перекресток по красному сигналу светофора?

Первые дни после смерти Анны Анри помнил плохо. Необходимость совершать какие-то действия, несмотря на то что Мишель взял на себя все самое обременительное, помогала заполнить пустоту. Но сегодня, после похорон, осталась только пустота и ничего больше.

Находиться в квартире, где каждая вещь напоминала об Анне, было выше его сил. Анри вышел из дома, однако это не принесло облегчения. Бесцельно бродя по улицам Женевы, он то и дело натыкался на места, бередившие душу. В этом магазине на бульваре Швейцарии Анна могла часами перебирать дешевые блузки, чтобы наконец выдернуть из череды всевозможных тряпок нечто такое, что делало ее еще более неотразимой и желанной. Здесь, в ресторане на набережной Густав-Адор, они месяц назад праздновали день ее рождения.

Анри перешел по мосту Монблан на западный берег Роны. Ноги сами принесли его в казино.

Профессиональная выучка персонала позволяла всем, кто его приветствовал, сохранять на лицах невозмутимость. Иное дело — посетители. Анри ловил на себе удивленные взгляды. Сообщение о сегодняшних похоронах было во всех женевских газетах, и многие явно не ожидали увидеть его в этот день в таком месте.

Однако недоуменные взгляды и тихое перешептывание за спиной не очень тревожили Анри. Сейчас ему во что бы то ни стало требовалось забыться. Пить он не любил и не умел, рулетка же могла дать то, в чем он так нуждался. К тому же, продолжая ощущать всепожирающую пустоту, Анри инстинктивно стремился заполнить ее чем-то привычным.

В этот вечер он впервые в жизни проиграл весьма крупную сумму. Вопреки желанию, сосредоточиться на игре не удавалось. Рулетка же, несмотря на расхожее мнение о ней, как игре слепого случая, требовала холодного рассудка.

Анри не вел счета проигранным деньгам, методично покупая новые фишки в тот момент, когда зеленое поле перед ним становилось девственно чистым. Все же в какой-то момент он понял, что проиграл очень много, и нашел в себе силы остановиться.

Как ни странным это может показаться, помогло отсутствие опыта настоящих поражений. Проигранная сумма посеяла в нем не столько страх финансового ущерба, сколько некий непривычный дискомфорт, окончательно отбивший желание продолжать игру.

Выйдя из казино, Анри впервые посмотрел на проблему своего нового состояния с практической стороны. Что дальше? Прошлое не вернуть. А будущее — в чем оно? И какой в нем смысл? Строить новую жизнь в пятьдесят пять? Или доживать старую, находя забвение в воспоминаниях? Анри представил себя дряхлым стариком, сидящим перед телевизором, на экране которого в сотый раз мелькают затертые кадры прежней жизни. Представил — и содрогнулся.

Кажется, в эту минуту он и принял решение. Оставалось лишь продумать детали. Но по пути домой он успел и это.

Впрочем, дома его ожидал сюрприз. Стоило Анри зажечь люстру в гостиной, как в кресле обнаружился человек, прикрывший рукой глаза от внезапно хлынувшего света.

— Господи, Мишель, что ты здесь делаешь? — удивление Анри было совершенно искренним.

Друг детства смотрел на него все еще прищуренными глазами.

— Минуту назад мне казалось, что сплю.

— Но почему здесь? Софи выгнала тебя из дома?

— Именно так, — Мишель согласно кивнул головой.

— То есть? — не понял Анри.

— Она сказала, что тебе я сегодня нужнее, и буквально вытолкала меня из дверей. Впрочем, нельзя сказать, что я очень сопротивлялся. Твое лицо на похоронах мне очень не понравилось. — Мишель пристально посмотрел на друга. — А сейчас оно нравится мне еще меньше.

Анри отвел глаза. Неужели его мысли можно так легко прочитать по лицу?

— Вот как? — Он постарался скрыть прорвавшиеся нотки раздражения. Старина Мишель всегда был очень заботлив, но сейчас его забота некстати. — И какое же лицо ты надеялся увидеть у человека, похоронившего жену?

Анри прошел в комнату, открыл бар и достал бутылку виски. Сам он терпеть не мог это зелье, но Мишель питал к нему определенное пристрастие.

— Лицо человека, похоронившего жену, — ответил Мишель. — Но не лицо человека, собирающегося на собственные похороны.

Анри повернулся, так и не донеся бутылку до стакана. Как, черт побери, он догадался?

— Значит, это правда? — Мишель продолжал буравить его глазами.

— О чем ты? — запоздало спросил Анри.

Мишель покачал головой.

— Ты мог иногда обмануть Анну, но скрыть хоть что-нибудь от меня тебе никогда не удавалось… И что же ты выбрал? Оружия, насколько я знаю, у тебя нет. Тогда что? Петля? Или бритва? Во всяком случае, прыгать с ратушной башни ты не собираешься, иначе зачем было возвращаться домой.

Анри вспыхнул.

— Почему ты разговариваешь со мной в таком тоне?

Мишель пожал плечами.

— Возможно, пытаюсь привести тебя в чувство.

— Я в этом не нуждаюсь. И, раз уж мы начали вспоминать основы наших взаимоотношений, вспомни-ка сам: хоть раз тебе удавалось в чем-то меня переубедить?

— А кто сказал, что я пытаюсь тебя переубедить?

Смысл сказанных слов не сразу дошел до Анри.

— Разве…

— Ни в коем случае, — перебил Мишель. — Это твоя жизнь, и ты вправе распорядиться ею по своему усмотрению. Я вовсе не собираюсь хватать тебя за ноги и умолять передумать. Но я, по крайней мере, имею право высказаться, если вижу, что мой лучший друг намерен совершить большую глупость. Кстати, действительно, как ты намерен все устроить? Ты уже выбрал способ?

Деловитость избранного Мишелем тона сбила Анри с толку. Если бы он услышал в его голосе хоть ноту насмешки… Но речь Мишеля звучала совершенно обыденно, словно они обсуждали не тему его самоубийства, а очередную финансовую операцию.

Чтобы скрыть замешательство, он вновь повернулся к бару, плеснул в стакан виски и, немного подумав, проделал аналогичную операцию со вторым стаканом.

Мишель с видимым удовольствием отхлебнул золотистый напиток. Он не повторял свой вопрос и вообще вел себя так, словно между ними еще не было никакого разговора.

Анри тоже пригубил свой стакан. Боже, какая гадость! А впрочем, оно и к лучшему — вкус снотворного в этом пойле будет незаметен.

— Снотворное. Я угадал?

Анри повернулся к дивану.

— Почему ты не работаешь в криминальной полиции? С такими способностями ты давно бы стал комиссаром.

Мишель ухмыльнулся.

— Меня вполне устраивает пост начальника службы безопасности твоего банка.

Он сделал еще один глоток и вновь не удержался от того, чтобы посмаковать напиток.

— Итак, Анри Ренье находят мертвым в собственной постели наутро после похорон безвременно ушедшей жены. Что ж, вполне достойно. Если из полиции не просочится информация, у журналистов будет повод сочинить красивую историю о двоих, которые умерли в один день. Почти.

Анри отрицательно кивнул.

— Не здесь.

— Не здесь?

— В Монтрë.

— Где? — на этот раз Мишель, кажется, был удивлен. Но тут же в его глазах мелькнуло понимание: — Ах, да. Монтрë. Конечно…

Именно в Монтрë Анри впервые увидел Анну. Они с Мишелем приехали на этот фешенебельный курорт на берегу Женевского озера развеяться после удачной сделки. Анри помнил тот день до мелочей. Помнил лицо портье, который принимал у него ключ. Помнил его предупредительный взгляд, обращенный куда-то в сторону. Помнил, как инстинктивно обернулся — как раз в тот момент, когда Анна спросила: «У вас есть свободные номера?» Помнил, как бесцеремонно уставился на нее, не в силах отвести глаз. Помнил все, что было дальше. Весь этот день и двадцать лет счастья, последовавшие за ним.

— Значит, в Монтрë, — фраза Мишеля вернула его в реальность. — И, конечно, «Палас-отель»… Прости, но это отдает дешевой мелодрамой.

— Пусть, — упрямо кивнул Мишель. Воспоминания вернули ему прежнюю решимость, поколебленную было странным поведением друга. — Все должно закончиться там же, где и началось.

— Значит, Монтрë, — повторил Мишель. — И когда?

— Завтра. К чему откладывать?

— Действительно, к чему? Разве только к тому, чтобы через некоторое время посмотреть на окружающий мир более трезвым взглядом.

Анри покачал головой.

— Это ничего не изменит. И потом, ты, кажется, не собирался меня ни в чем разубеждать?

— Я — нет. Но моя совесть не могла не сделать попытки спасти твою жизнь.

— Спасти мою жизнь? Спасти мою жизнь невозможно. Я мертв уже пять дней. Все, на что ты мог рассчитывать — лишь продлить мое существование.

— Многие с радостью согласились бы и на это.

— Охотно верю. Хотя бы потому, что многим вообще не приходилось жить. Может быть, поэтому они и не видят разницы.

Мишель поставил на столик пустой стакан.

— Должен сказать, для человека, принявшего столь серьезное решение, ты удивительно спокоен.

— А знаешь почему? Сегодня я понял, что мне очень повезло.

Мишель бросил осторожный взгляд, не оставшийся для Анри незамеченным.

— Не беспокойся. Я не сошел с ума. Просто я понял одну вещь. И понял ее на кладбище, в ту минуту, когда пожимал бесконечные руки и в очередной раз слушал, как несправедливо случившееся. Но тут меня озарило. Никакой несправедливости нет. Как я могу обижаться на судьбу? Ведь она подарила мне столько лет неземного счастья. Миллионы людей за всю свою жизнь не имеют и сотой доли этого дара. Так вправе ли я жаловаться на то, что мое время истекло? И вправе ли жить дальше, если судьба остановила часы?

На этот раз уже Мишель не выдержал его взгляда. Он встал с дивана, прошел к бару и налил себе еще одну порцию.

— Ты всегда был фаталистом, Анри.

— Разве это плохо — слышать голос судьбы и поступать так, как она тебе велит?

— И тебе кажется, сейчас она велит тебе идти вслед за Анной? А ты уверен, что не выдаешь за голос судьбы свое собственное решение, принятое в минуту слабости?

Анри опять испытал приступ глухого раздражения.

— Давай прекратим бессмысленный спор. Ты говоришь так, будто судьба — справочное бюро с круглосуточным телефоном. Может, подскажешь номер?

— Номер? — переспросил Мишель. — А что, возможно, это не самая плохая мысль.

— О чем ты?

— Если тебе нужно услышать голос судьбы, задай ей вопрос на том языке, к которому вы оба привыкли.

— Что ты имеешь в виду?

— Раз уж ты собрался в Монтрë, зайди к Дитеру… — Дитер Хаманн был хозяином казино, в котором они когда-то неплохо проводили время. — Ну а там, — Мишель неопределенно махнул рукой, — не мне тебя учить. Возьми с собой, скажем, тысячу франков. Проиграешь — вот тебе и ответ. Возвращайся в гостиницу и пей свои таблетки. Если же судьба позволит тебе ее удвоить — значит, у вас с ней разные планы на счет твоего будущего. — Мишель одним махом выпил виски и поставил стакан обратно в бар. — Как тебе такое предложение? И не подумай, что я пытаюсь тебя отговорить. В конце концов, доверить жизнь колесу рулетки — то же самоубийство.

Анри ничего не ответил, но по выражению его лица Мишель сразу понял: предложение будет принято.

Он ошибся только в одном. Предложение уже было принято. Оно было принято в ту секунду, когда Анри понял, о чем идет речь. Он должен поехать в Монтрë. И он сыграет.

Примерно через полчаса Мишель вышел на улицу, аккуратно прикрыв за собой дверь, завел машину и некоторое время посидел, задумчиво глядя на черные окна в доме Анри. Он сделал все, что мог. По крайней мере, этой ночью ничего не случится. А потом? Что будет потом? Кто знает… И все же, он обеспечил ангелу-хранителю Анри целых пятьдесят шансов из ста. Или чуть меньше. Ведь на зеленом поле рулетки есть зеро. Проклятое зеро, благодаря которому ни одно казино в мире никогда не разорится. И еще он дал ему время. Время, которое многое меняет в жизни.

Мишель зажег фары. Машина, глухо шелестя шинами, отъехала от тротуара.

2

Швейцар в дверях «Палас-отеля» склонился перед Анри в почтительном полупоклоне. Новичок мог бы счесть это знаком личного уважения, но Анри хорошо знал — в самом известном и дорогом отеле Монтрë с почтением относились к каждому клиенту: богатому и не очень. Впрочем, последних под крышей «Палас-отеля» было немного. Разве что какой-нибудь бюргер, весь год откладывавший по сотне франков со своего жалования, чтобы теперь истратить их в один миг ради такого вот поклона и последующих воспоминаний о нем.

Шофер стоявшего рядом с отелем такси бросил на Анри вопросительный взгляд, но тот отрицательно помахал рукой. Сегодня он намеревался дойти до казино пешком. В конце концов, это, возможно, его последняя прогулка.

Наверху, в оставленном номере, все уже было готово. Мягко горел ночник на прикроватной тумбочке, отбрасывая желтые блики на массивный стакан, до половины наполненный дорогим виски. Ненавистным виски, которое один раз в жизни окажет ему услугу, отбив омерзительный вкус уже растворенных в нем таблеток. После возвращения нужно будет только раздеться, лечь в постель, выпить все до дна и спокойно закрыть глаза, забывшись в приятных воспоминаниях. Анри не знал, через какое время таблетки начнут действовать. Но какая разница? Воспоминаний у него хватало.

В вестибюле, отдавая ключ портье, Анри поспешно опустил руку в карман и облегченно вздохнул. Выйдя на улицу, он достал из кармана пятидесятифранковую фишку — талисман, всегда приносивший удачу. Ужасно было бы забыть ее именно в этот день. Хотя… Какой исход сегодня можно считать удачей?

Людей на набережной оказалось немного — не сезон. Анри подошел к берегу. Ночью озеро, столь восхитительное днем и особенно на закате, всегда казалось ему чужим. Каждый раз, когда Анна, а она обожала купаться ночью, скрывалась в чернильной воде, он не мог отделаться от странного чувства, что больше не увидит ее никогда. Однажды, посмотрев на величественные силуэты Савойских Альп на противоположном берегу, он даже прошептал: «Вы не посмеете забрать ее у меня». Сегодня сбегавшие к воде скалы были почти неразличимы.

На малолюдной набережной Анри стало неуютно. Он не спеша вышел на авеню Казино и тут же влился в небольшой ручеек оживленных людей: хотя огни «Казино де Монтрë» нельзя было разглядеть отсюда, привлекательные звуки окружающих его концертных площадок уже будоражили кровь праздных гостей.

Анри свернул с торной дороги. Визит в «Казино де Монтрë», огромное, сияющее и шумное, не входил в его планы.

Пройдя несколько кварталов по улицам, вновь ставшим малолюдными, он оказался перед небольшой аллеей, увитой виноградной лозой. Над входом короной светилась вывеска: «Казино “Мажестик”». Нитки сияющих лампочек, петляя меж листьев винограда, ненавязчиво указывали любопытному путнику дорогу в царство уюта и азарта.

Перед входом в аллею Анри невольно остановился. Только здесь он по-настоящему осознал, каким может оказаться для него обратный путь. И осознав, поспешно шагнул внутрь.

Дитер встретил его в вестибюле, как будто специально ждал прихода старого знакомого. Лицо его отражало сложный набор чувств: от радости встречи до понимания и скорби.

«Мишель. Он, конечно, позвонил», — сообразил Анри.

— Господин Ренье. — Хаманн пожал его руку с несвойственной немцу горячностью. — Примите мои соболезнования. Мне очень жаль. Поверьте, мне действительно очень жаль. Мадам Анна всегда восхищала меня своим неповторимым очарованием, и потому…

— Благодарю вас, Дитер, — мягко прервал Анри.

Без сомнения, слова хозяина казино были искренними, но упоминание имени Анны приносило почти физическую боль.

Подошедший человек безмолвно принял пальто.

— Прошу, — Хаманн сделал приглашающий жест.

Они вошли в зал. За двумя рулеточными столами сидело лишь пятеро игроков. «Блэк Джек» и покер пользовались здесь большей популярностью.

Дитер мягко взял Анри под локоть.

— Нам сюда.

Он доверительно шепнул ему на ухо:

— Ваш друг предупредил меня обо всем.

От неожиданности Анри остановился.

— Обо всем?

Не может быть. Неужели Мишель выболтал, зачем он здесь оказался?

— Ну да, — в голосе хозяина казино послышалось легкое недоумение. Впрочем, он тут же спохватился: — Вам не о чем беспокоиться. Я вполне вас понимаю. В вашем состоянии должно быть совершенно невыносимо видеть рядом других людей, слышать их голоса, праздные вопросы и неудачные шутки. Для вас приготовлен отдельный стол. Американский, как вы любите. Крупье будет в вашем распоряжении ровно столько времени, сколько вы захотите.

Он вновь сделал приглашающий жест.

Анри успокоился. Конечно, Мишель не сказал Хаманну главного. Как он мог сомневаться в этом?

— Вы очень любезны, Дитер.

— О чем вы говорите, господин Ренье! Всегда рад быть к вашим услугам.

Стол отделили от основного зала массивным бархатным шнуром, висевшим на начищенных до блеска медных столбиках.

При их приближении еще один молчаливый человек бесшумно снял шнур с крюка и посторонился, освобождая проход.

— Вonne chance[42]. — Хаманн, не заходя внутрь, еще раз пожал Анри руку.

— Благодарю, — ответил тот, делая шаг к столу.

Медный крюк за его спиной глухо звякнул.

Анри подошел к рулетке.

— Доброй ночи, мсье Ренье, — приветствовал его крупье. — Меня зовут Поль, и я к вашим услугам.

Сев на высокий табурет напротив крупье, Анри протянул ему две пятисотфранковые купюры.

— Пожалуйста, по сто, — попросил он.

— Как вам будет угодно, мсье.

Крупье натренированным движением опустил деньги в прорезь на столе, одновременно поставив перед Анри стопку синих фишек.

Придвинув фишки, Анри погладил рукой великолепное зеленое сукно, настраиваясь на игру. Он с неудовольствием отметил, что привычное ощущение нарастающего азарта пока так и не пришло к нему. И это при таких-то ставках?

Может быть, не тянуть? Поставить всю стопку на цвет, чет-нечет или больше-меньше[43] — и через минуту ответ на интересующий его вопрос будет получен.

Анри машинально подравнял фишки в стопке. Нет, так нельзя. Весь его многолетний опыт игрока протестовал против того, чтобы передать право на решение своей судьбы теории вероятности, лишив себя права проявить собственное искусство в смертельной дуэли.

«Значит, ты все-таки хочешь выиграть?» — всплывшая из подсознания мысль смутила его.

«Нет, я просто хочу сыграть. В последний раз», — ответил он, тут же почувствовав, что ответ не очень убедителен.

Внезапно он разозлился.

«Какого черта? Приехал играть, так играй, а не философствуй!»

Анри поднял глаза на крупье, который терпеливо ждал, пока клиент свыкнется с обстановкой. Расценив взгляд гостя как готовность к игре, он взял в руку шарик и произнес фразу, слыша которую, Анри каждый раз чувствовал, что сердце его начинает биться чаще.

— Faites vos jeux[44].

Что ж, пора. Взяв стофранковую фишку, Анри задумчиво поглядел на поле рулетки.

Обычно он начинал игру со ставки «на черное», и в случае проигрыша методично повторял ее, каждый раз удваивая сумму. Это обеспечивало небольшой, но стабильный выигрыш. Ведь один и тот же цвет не мог выпадать бесконечно. Удваивая ставку, он рано или поздно не только отыгрывал проигранное, но и выигрывал ровно столько, сколько поставил в первый раз.

Большинство казино, хорошо зная об этом приеме, ограничивали размер максимальной ставки. У Хаманна, и это когда-то привлекло к его заведению внимание Анри, ограничений на максимум не существовало. Однако условие, которое сам Анри поставил сегодня перед собой… вернее, условие, сформулированное Мишелем и принятое им… существенно уменьшало шансы на победу при сохранении обычной тактики. Имея всего тысячу франков, Анри в случае неудачи мог удвоить первоначальную ставку лишь дважды. Таким образом, стоило одному и тому же цвету выпасть три раза подряд, и… далее оставалось надеяться только на слепую удачу.

Несмотря на это, Анри не стал изменять привычкам. Он поменял лишь цвет. Выбирать черное, играя на жизнь, показалось ему неуместным.

Заметив, что игрок положил фишку на поле с красным ромбом, крупье произнес традиционное «Les jeux sout faits?»[45] — и начал игру.

Сделав ставку, Анри никогда не смотрел, как маленький шарик из слоновой кости накручивает круги по желобу. И сейчас, как всегда, он ждал характерного звука, с которым шарик, потеряв скорость, наталкивается на металлическое ребро, чтобы, совершив несколько беспорядочных прыжков, успокоиться в ячейке.

— Rien ne va plus[46], — предупредил крупье.

Через несколько секунд Анри услышал характерный щелчок слоновой кости о металл, затем все успокоилось, и невозмутимый голос крупье произнес:

— Vingt quatre, noir[47].

Когда Анри поднял глаза, лопаточка крупье уже смела со стола проигранную фишку.

Что ж, это только начало.

Не задумываясь, Анри отделил от осиротевшего столбика еще два синих кружка и поставил на покинутое их неудачливой подружкой поле.

Крупье помедлил, ожидая, не последуют ли новые ставки, и запустил шарик.

Неожиданно Анри решил изменить своей привычке. Вернее, это произошло непроизвольно — глаза сами нашли рулеточное колесо. Шарик был еще в пути и громко стрекотал, натыкаясь на ребра. Анри успел сосчитать до семи, прежде чем очередное ребро наподдало ему снизу, заставив взлететь вверх и приземлиться в одной из лунок.

Голос крупье лишь подтвердил то, что было известно им обоим:

— Vingt neuf, noir[48].

Анри покачал головой.

— Вашу руку, Поль, не назовешь легкой.

— Желаете сменить крупье, мсье? — Тот принял реплику гостя всерьез.

— О, нет, зачем же, — успокоил его Анри.

Тем не менее рука крупье пока действительно не приносила удачи. Стоило черному цвету выпасть еще один раз, и у Анри не останется иного выхода, кроме как, оставив в стороне все тактические соображения, делать ставки просто наугад.

Он отсчитал от оставшихся семи фишек четыре и установил их точно в центр красного ромба. Если он проиграет, у него останется всего триста франков от первоначальной тысячи.

— Вперед, Поль.

Крупье запустил шарик.

Стараясь не смотреть на колесо, Анри оглянулся в зал.

— Что-нибудь желаете, мсье? — отреагировал крупье.

Обычно Анри не мешал игру с иными удовольствиями, но сегодня был день исключений.

— Бокал пива, пожалуй.

Когда все звуки затихли, Анри взглянул на крупье. Поль внимательно смотрел на колесо, затем перевел взгляд на гостя и все так же невозмутимо произнес:

— Quatorze, rouge[49].

Только сейчас Анри заметил, как часто бьется его сердце. Пульс явно перевалил за сто.

— Как видите, удача все же не оставляет вас, мсье, — с улыбкой произнес крупье, отсчитывая выигрыш.

— Не спугните, Поль, я суеверен.

— Прошу прощения, мсье.

Анри стало совестно за свои слова. Крупье не разрешалось сопровождать игру комментариями. Услышь его кто-нибудь из старших менеджеров — неприятностей не избежать. А ведь он явно действовал из лучших побуждений.

— Не извиняйтесь, Поль. Я предпочитаю иметь дело с живым человеком, а не с автоматом для раскручивания колеса. Так что можете отпускать на мой счет любые реплики, кроме ругательств.

— Что вы, мсье. Ругательства обычно достаются нам.

Анри посмотрел на крупье с интересом. Этот парень положительно нравился ему.

Неслышно возникшая за спиной официантка поставила перед ним бокал пива. Сделав глоток, Анри посмотрел на синюю горку. Теперь его капитал составлял тысячу сто франков, и предстояло решить, как играть дальше. Обычно в этом случае он менял цвет и продолжал ту же тактику. Выигранную же фишку менял на более мелкие и параллельно вел игру «на число». Не было причин для того, чтобы не поступить так и на этот раз.

Анри бросил крупье одну фишку.

— Разменяйте по десять франков.

Получив взамен десять зеленых кружков, Анри задумался. Предстояло выбрать число. У него имелся «джентльменский набор» любимых чисел, но сегодня… сегодня число должно было быть особенным. Ну конечно. Двадцать первое марта. День, когда он впервые увидел Анну. Двадцать один. Сегодня он будет ставить на двадцать один.

Поставив фишку на выбранное число, Анри взял синюю сотню и положил ее на черный ромб.

— Les jeux sout faits? — спросил крупье.

Да, конечно. Ставки сделаны. Или нет? Подчиняясь безотчетному порыву, Анри перебросил синюю фишку на поле с красным ромбом за секунду до слов «Rien ne va plus».

Итак, что это было? Подсказка ангела-хранителя, или дьявол толкнул его под руку?

— Vingt six, noir[50].

Значит, все-таки дьявол.

— Если мне будет позволено заметить, мсье… — нерешительно произнес крупье, придвигая к себе проигранные фишки.

— Да, конечно, Поль. Смелее.

— Ставки, измененные в последний момент, редко приносят удачу.

Анри кивнул.

— Знаю. Сам не пойму, почему так поступил. Обычно никогда не делаю ничего подобного. В любом случае, спасибо за совет. Кстати, не боитесь, что следуя вашим советам, клиенты нанесут казино убыток?

Поль улыбнулся.

— Надеюсь, этого не произойдет. И потом, обычно я тоже не делаю ничего подобного.

— Даже так? В таком случае, благодарю вдвойне.

Анри поймал себя на том, что слишком увлекся разговорами. Может быть, это и есть высший класс опытного крупье: сбить фарт клиента внешне благожелательной беседой?

На чем мы остановились? Проиграна сотня на красном. Что ж, поставим двести на тот же цвет.

Анри сделал ставку, не забыв тут же накрыть «двадцать один» новой десятифранковой фишкой.

— Dix-neuf, rouge[51], — констатировал крупье, когда шарик угомонился.

Отлично. Проиграв десятку, поставленную на двадцать один, он выиграл двести на красном. Теперь Анри располагал суммой в одну тысячу сто восемьдесят франков.

Что дальше? Теперь-то уж точно нужно сменить цвет. Или начать ставить на дюжины? А что, если… В том, что именно красное дважды за сегодняшний день принесло ему удачу, явно есть что-то особенное. Проверим?

Хотя в этом не было ровным счетом никакой логики, Анри вновь положил стофранковую фишку на красный ромб. Более того, когда шарик уже катился по желобу, добавил к этой фишке еще одну такую же. А как же совет Поля? Но ведь он не менял ставку, он просто увеличил ее. Теперь на рулеточном поле стояло двести десять франков — он не забыл про число двадцать один.

— Trente quatre, rouge[52], — провозгласил крупье.

Анри возликовал. Кажется, ему удалось поймать тот неслышный голос, который всегда нашептывает правильные ходы удачливым игрокам. Надо лишь уметь его услышать.

Теперь Анри охватил настоящий игровой азарт. На минуту ему даже удалось невероятное — забыть о том, почему он оказался за столом. В эти мгновения только азарт руководил всеми его мыслями и движениями.

Вновь отбросив в сторону логику, Анри снова поставил две синие фишки на красное. Для того чтобы они сыграли, красное должно было выпасть в третий раз подряд. И тем не менее, он ни на секунду не усомнился в правильности выбора. Что еще? Конечно, одна десятифранковая фишка на заветное число.

Крупье запустил шарик.

Случайно в поле зрения Анри попало табло, на котором отражались результаты предыдущих спинов:[53] 24, 29, 14, 26, 19, 34. Что-то в этом наборе его заинтересовало. Конечно! Ни разу за все розыгрыши не выпадало число из первой дюжины. Он поспешно схватил один синий кружок и поставил его на зеленый прямоугольник c надписью «1st 12». Впрочем, возможно, уже поздно? Анри бросил взгляд на крупье, но тот не делал протестующих жестов. Напротив, прошло еще несколько секунд, прежде чем в очередной раз прозвучало:

— Rien ne va plus.

Значит, он успел. Теперь в случае, если выпадет любое число в интервале от одного до двенадцати, к сотне, поставленной Анри, добавится еще двести франков выигрыша — ставки «на дюжину» оплачиваются один к двум.

Оставалось дождаться результата. И он не заставил себя ждать.

— Sept, rouge[54].

Великолепно! Выиграло все, кроме десятки, поставленной на число!

Что же это значит? Неужели… Он должен жить? Но… Значит, он ошибался, думая иначе?

Анри сделал большой глоток пива из стоящего перед ним стакана. Теперь не надо спешить.

Лопаточка крупье пододвинула выигрыш.

Анри собрал в кучу все свои фишки и пересчитал. Семнадцать синих и шесть зеленых. Всего тысяча семьсот шестьдесят франков.

От назначенного для окончания игры выигрыша его теперь отделяет двести сорок франков. Внезапно Анри осознал, как желает такого исхода. Он тут же устыдился этой мысли. Ведь она оскорбляет память Анны. Или нет? А что, если это Анна сейчас подсказывает ему нужные ходы? Что, если именно она велит ему жить дальше?

— Желаете закончить игру, мсье?

Крупье невольно вторгся в его размышления. В первые секунды Анри даже не понял, о чем идет речь.

— Что? — переспросил он.

— Желаете закончить игру? — повторил крупье.

— Нет-нет, продолжим. Но я должен немного подумать.

— Как вам будет угодно, мсье.

Действительно. Теперь, когда от возможной развязки его отделяло всего несколько удачных ходов, не стоило торопиться. Впрочем, почему несколько? Если рискнуть и поставить, скажем, двести пятьдесят франков на любое поле с выплатой один к одному, то в случае удачи, а она сегодня явно не оставляет его, все закончится за один спин. Если же он проиграет… Останется чуть более полутора тысяч. Стоит рискнуть.

На что ставить? На счастливое красное? Весь ход игры свидетельствовал в пользу этого. Но красное выпало трижды подряд. Конечно, предыдущие исходы никак не влияли на очередной выбор шарика, однако психологически свыкнуться с тем, что шарик опять выберет красный цвет, было трудно.

— Какой цвет сейчас выиграет, а, Поль? — спросил он крупье.

Тот улыбнулся уголками губ.

— Не ставьте меня в неловкое положение, мсье.

Анри и не ждал ответа. Скорее, просто оттягивал время окончательного выбора. Красное или черное?

«Красное», — подсказывал внутренний голос.

Анри протянул крупье синюю фишку.

— Две по пятьдесят.

Получив два желтых кружка, он присоединил один из них к двум синим и встряхнул всю стопку на ладони.

Итак, куда? Красное или черное? Интуиция или логика? Действуй он сгоряча — неминуемо поставил бы на красное. Но теперь, когда есть время подумать…

Анри решительно поставил желто-синий столбик на черный ромб.

— Les jeux sout faits? — спросил крупье, запуская шарик.

Да, конечно. Разве что вновь поставить десятку на двадцать один? Но теперь в этом не было никакого смысла. Если выпадет любое из восемнадцати черных чисел — игра будет окончена. Восемнадцать вариантов из тридцати шести — и все. Вернее, из тридцати семи. Не следует забывать про зеро. И все-таки шанс на выигрыш очень велик. Если только логика восторжествует. Красное выпадало трижды подряд. Сейчас очередь черного.

Шарик остановился. Ожидая исхода, Анри с удивлением заметил, что с силой сжимает в руке одну из фишек.

— Vingt et un, rouge[55].

Голос крупье вновь звучал совершенно бесстрастно. Настолько бесстрастно, что в первое мгновение Анри даже не осознал, что произошло. Но только в первое мгновение.

— Merde![56] — непроизвольно вырвалось у него.

Двадцать один! То самое число, на которое он ставил четырежды подряд. И стоило ему снять свою ставку, как оно тут же выпадает!

— Merde! — повторил Анри.

— Excuze-moi, monsieur[57], — сказал крупье.

— Не говорите глупостей, — в сердцах бросил Анри. — Вы-то тут при чем?

На фоне происшедшего он даже не очень расстроился тому, что красное сыграло четвертый раз подряд. В конце концов, теперь вероятность выпадения черного становится просто огромной, а у него вполне достаточно денег, чтобы еще дважды удваивать ставку. И каждый раз — с шансом закончить все одним махом.

Анри испытывал только раздражение. И желание как можно быстрее возобновить игру.

— Запускайте колесо, Поль, — сказал он, ставя пять стофранковых фишек на когда-то любимое им черное, которое только что так подвело его.

Шарик в очередной раз начал свой путь по желобу.

Анри взглянул на крупье, но тот на сей раз сосредоточенно смотрел на крутящееся колесо.

— Простите, Поль. Я, кажется, был слишком резок.

— Никаких проблем, мсье, — покачал головой крупье и тут же добавил: — Rien ne va plus.

Шарик остановился. По выражению глаз Поля Анри попытался угадать результат, но ничего не получилось. Тот по-прежнему смотрел на колесо. Впрочем, когда он отвел от него глаза, Анри опять не смог ничего понять. До тех пор, пока крупье не произнес:

— Douze, rouge[58].

Красное выпало в пятый раз подряд!

Анри разом проиграл пятьсот франков. Теперь у него оставалось немногим больше тысячи. И как раз тысячу ему следовало поставить на черное в следующем спине.

Конечно, можно было поменять тактику и вновь начать с маленьких ставок. Но разве он простит себе такое малодушие, если в следующий раз выпадет черное? А оно должно, просто обязано выпасть! Шесть красных номеров подряд — это невероятно!

Не давая себе времени на раздумья, Анри решительно сгреб все оставшиеся перед ним на столе разноцветные фишки, оставив лишь один зеленый кружок, и двинул эту кучу на поле с черным ромбом.

— Votre mise?[59] — переспросил крупье.

Фишки лежали неровно, налезая на края поля, и он обязан был уточнить, действительно ли Анри решил поставить тысячу франков на черный цвет.

— Черное, — подтвердил Анри. — Тысяча франков на черное.

Поль посмотрел на него. Кажется, он хотел что-то спросить, но не решался.

Впрочем, Анри сейчас менее всего был расположен к беседе. Он хотел лишь одного — поскорее узнать, какую ячейку выберет проклятый шарик на этот раз?

— Ставки сделаны, — нетерпеливо бросил он.

— Rien ne va plus, — подтвердил крупье.

Против правил рулетки он произнес традиционную фразу еще до того, как бросил шарик на желоб колеса. Но Анри не обратил на это внимания. Разве что буквальный смысл этих слов неприятно подействовал на него. Действительно, ставок больше нет.

Шарик резко ударился о ребро ячейки, несколько раз прыгнул и затих.

Наступила тишина.

И в этой тишине раздался голос Поля. Фраза, которую он произнес, была необычно короткой. Собственно говоря, это была не фраза. Всего лишь одно слово. Короткое слов из четырех букв.

— Zero.

Зеро. Единственное число, не имеющее цвета. Число, при выпадении которого проигрывают все ставки, кроме одной. Той, что сделана на зеро.

В то время как лопатка Поля уносила прочь солидную кучку разноцветных фишек, Анри ошеломленно смотрел на одинокий кружок, оставшийся перед ним.

Он проиграл. Это конец. У него осталось только десять франков. Десять франков, которые даже нельзя поставить «на цвет» — только на число. Слишком мала сумма. Договориться с Дитером? Анри представил, как вытаращатся его глаза, когда президент преуспевающего женевского банка попросит разрешения понизить минимальную ставку на равные шансы до десяти франков. Невозможно. Все, что угодно, но не позор. Да и зачем? Пытаться выиграть тысячу, ставя десятку «на равные шансы»? Смешно.

Итак, ему остается только одно. Накрыть последней фишкой одно из тридцати семи чисел рулеточного поля. Если повезет, он получит триста пятьдесят франков. Если повезет. Вероятность такого события — менее трех процентов. Так есть ли смысл продолжать? Не будет ли более достойным оставить эту последнюю фишку крупье в знак благодарности за услуги и спокойно вернуться в отель. А там… Там уже все готово. Нужно только лечь в постель, взять в руку стакан и…

Анри положил руку на край стола, готовясь встать с табурета, и — остался сидеть. Он почувствовал, как на лбу у него выступил пот.

«Кажется, тебе уже не хочется умирать, старина? Но разве менее суток тому назад ты не считал свое дальнейшее существование бессмысленным? И разве ты пришел сюда не для того, чтобы спросить судьбу: правильно ли твое решение? Ответ получен. Так признай это».

Крупье решился побеспокоить его легким покашливанием.

— Простите, мсье, вы будете продолжать игру или…

— Минуту.

Да. Сейчас он уйдет. Надо лишь привести себя в порядок. Доставая платок, Анри почувствовал, как что-то выпало у него из кармана. Он посмотрел под ноги. На полу у ножки табурета лежала желтая фишка. Его счастливая фишка. Талисман, взятый когда-то давным-давно на счастье в этом самом казино после крупного выигрыша.

Внезапно в голову Анри пришла мысль. А что, если сыграть на нее? Впрочем, прошло столько лет. Наверняка эти фишки давно вышли из оборота.

Он наклонился, поднял фишку и протянул ее крупье.

— Я могу на это сыграть?

Крупье взял фишку, повертел в руках и вернул Анри.

— Конечно, мсье. Это пятьдесят франков.

Пятьдесят франков. Значит, теперь он снова может играть «на цвет». Появляется шанс постепенно выкарабкаться. Но Анри уже знал, что не станет так поступать. Провести за столом еще час или больше — на это у него просто не хватит сил.

«Спасти в нынешней ситуации может только чудо. Так поставим на чудо. В конце концов, зря, что ли, я столько лет таскал в кармане счастливую фишку?»

Анри, почти не глядя на поле, решительным движением, словно боясь передумать, бросил свой талисман на выбранное число и тут же отвел от него взгляд. Число было двадцать один. Двадцать первое марта. Самый счастливый день в его жизни.

Немного подумав, Анри щелчком указательного пальца направил в сторону крупье оставшуюся десятку.

— Туда же.

Он нашел глазами маленькую темную точку на игровом поле — видимо, след от капнувшего пива — и решил, что до самого конца не будет отрывать от нее глаз.

Крупье кашлянул.

— В чем дело, Поль? — спросил Анри, не поднимая голову.

— Осмелюсь напомнить вам, мсье… Возможно, вы забыли… Двадцать один сыграло два спина тому назад.

— Спасибо, Поль. Я помню. Начинайте игру.

Счастливая фишка — на счастливое число. Разве может быть лучший выбор?

На некоторое время повисла пауза. Анри хотел было вмешаться, но тут крупье произнес:

— Как вам будет угодно, мсье.

Почти сразу Анри услышал хорошо знакомый сверлящий звук, с которым шарик отправился в путь.

Он заметил, что сердце его бьется ровно. Гораздо ровнее, чем несколько минут назад. Не было ни азарта, ни нетерпеливого ожидания исхода. И это можно было понять. Будучи опытным игроком, Анри понимал, насколько малы, просто-таки ничтожны его шансы. А раз так — какой смысл волноваться? Мысленно он уже готовил себя к тому, что последует за этим закономерным исходом.

Судя по звуку, шарик уже метался между ячейками колеса, раздумывая, какую выбрать. Наконец он угомонился.

Анри заметил, как участился пульс. Неужели где-то в глубине он все-таки верит в чудо?

— Что там, Поль? — не выдержал он.

— Dix-huit, noir, monsieur[60].

Ну, вот и все.

«Не все, — шепнул тихий голос. — Ведь ты не хочешь этого делать. Ты передумал. Кто заставит тебя поступить иначе? Что за глупости? Это была только игра. Просто игра».

Игра? Подобная мысль оскорбила Анри.

«Разве у меня не было чувства, что это Анна подсказывает мне ходы? И раз все вышло именно так, значит, она зовет меня к себе. Значит, ей одиноко в том, лучшем мире. Значит, я был прав».

— Анна, милая Анна, — прошептал Анри.

Внезапно он понял, что крупье что-то говорит ему.

Он с трудом поднял глаза.

Поль смотрел на него с беспокойством.

— Вы хорошо себя чувствуете, мсье?

— Что? А, да. Все в порядке. Не беспокойтесь.

— В таком случае, поздравляю вас, мсье. Это была замечательная игра. Вашей интуиции можно поражаться.

Слова крупье покоробили Анри. Кажется, от поздравлений в этом случае можно было воздержаться. Не отвечая, он встал с табурета и направился к выходу.

— Мсье! — окрикнул его Поль.

«Какого черта ему от меня надо?» — с раздражением подумал Анри.

Он обернулся.

— В чем дело, Поль?

Крупье показал рукой на три стопки фишек, стоящие на только что оставленном им месте.

— Ваш выигрыш, мсье.

Анри ничего не понял.

— Что вы имеете в виду?

— Ваш выигрыш, — повторил крупье, показывая на фишки.

— О чем вы? — с недоумением переспросил Анри. — Я ставил на двадцать один.

— На двадцать один? Но ваша ставка стояла вот так…

Крупье взял две фишки и вернул их на игровое поле.

Все еще недоумевая, Анри вернулся к столу. Синие кружки лежали в квадрате с числом двадцать один. Вернее, бóльшая их часть лежала в этом квадрате, а меньшая — пересекала линию, отделяющую его от соседнего, с цифрами один и восемь. Восемнадцать. То самое число, на которое только что выпал шарик.

— A cheval[61], — пояснил крупье. — Разве вы имели в виду что-либо иное?

Ошеломленный Анри все еще не мог поверить. Неужели… Да! Когда он бросил фишку на стол, то, видимо, не заметил, как дальним краем она пересекла границу соседнего квадрата. Значит он, сам того не сознавая, сделал ставку «на два номера», и один из них только что выиграл!

Счастливая фишка совершила чудо!

— Я выиграл? — с ноткой недоумения переспросил он крупье.

— Конечно, мсье.

Анри перевел взгляд на столбики фишек, стоящие перед ним.

— Сколько здесь?

— Одна тысяча двадцать франков. Один к семнадцати.

Одна тысяча двадцать франков!

Анри в изнеможении опустился на табурет. Одна тысяча двадцать франков. И еще его шестьдесят.

Он отделил от общей кучи счастливую фишку.

— Благодарю вас за игру, мсье, — Поль отвесил ему легкий поклон.

— Нет, — покачал головой Анри.

— Мсье? — не понял крупье.

— Еще один спин. Последний.

Поль явно был удивлен.

— Вы уверены, мсье? Мне казалось…

Анри молча передвинул все фишки «на красное».

Крупье почему-то занервничал.

— Вы позволите мне на минуту отлучиться?

— Через минуту, — Анри подчеркнул голосом первое слово. — Ровно через минуту вы будете свободны.

По-прежнему пребывая в замешательстве, крупье произнес:

— Faites vos jeux.

Потом, сообразив, что в данном случае это приглашение не имеет смысла, раскрутил колесо и как-то неловко запустил шарик.

Именно в этот момент Анри сделал то, что собирался — накрыл всю кучу фишек сверху своим талисманом.

Теперь он не отводил взгляд от вращающегося колеса и совершенно не волновался. Да и зачем? У него не было ни малейших сомнений в том, что в итоге выпадет красное. Исполнялась лишь пустая формальность.

Крупье тоже не отрывал взгляд от колеса. На этот раз он даже забыл произнести все необходимые фразы. За исключением последней. Но в ней не было необходимости. Анри узнал результат до того, как она прозвучала. И все же он выслушал эти слова:

— Un, rouge[62].

Анри удовлетворенно кивнул, встал из-за стола и направился к выходу.

На этот раз крупье окрикнул его не сразу:

— Мсье!

Анри обернулся. Поль широко улыбался.

— Вы снова забыли свой выигрыш.

Улыбнувшись в ответ, Анри отрицательно помотал головой.

— Нет, Поль. Я оставляю его вам.

Выражение лица крупье еще долго стояло у него перед глазами.

Анри вернулся в отель глубокой ночью. Закрыв за собой дверь, он сразу прошел в спальню. Мягко горел оставленный им ночник. Рядом на прикроватной тумбочке стоял стакан.

Анри подошел, взял его в руку, поднес к лицу и осторожно понюхал. Запах был самый обычный.

Анри направился в ванную, вылил содержимое стакана в раковину, сполоснул его и поставил обратно в бар.

Подойдя к кровати, он плюхнулся на нее, не раздеваясь, и некоторое время молча лежал, глядя в потолок. Затем сел, открыл тумбочку, достал из нее початую бутылку виски, сделал несколько больших глотков и снова откинулся на подушки. Вкус виски показался Анри восхитительным.

«Неужели я терпеть не мог этот напиток?» — с удивлением подумал он.

Поставив бутылку на тумбочку, Анри почувствовал, как же ему хочется спать. Он сбросил ботинки, снял пиджак, сдернул галстук и понял — это большее, на что он способен.

Прямо в брюках и рубашке Анри лег на постель и закрыл глаза. Но что-то мешало ему заснуть. Он открыл глаза, протянул руку к брошенному на стул пиджаку, достал бумажник и вытащил оттуда небольшую фотографию.

Анри положил фотографию на соседнюю подушку и повернулся на бок — так, чтобы она оказалась у него перед глазами. Вот теперь все было хорошо.

— Анна… Милая Анна… — прошептал Анри, засыпая.

3

Мишель Рошамбо толкнул массивную дубовую дверь и вошел в кабинет.

Увидев его, человек, сидящий за столом, поднялся со своего места и вышел навстречу, протягивая руку:

— Здравствуйте, господин Рошамбо.

— Здравствуйте, Дитер.

— Вот сюда, пожалуйста, здесь вам будет удобнее.

Мишель опустился в мягкое кресло.

— Что-нибудь выпьете? — предложил Хаманн.

— Вы же знаете мои вкусы.

Хозяин казино засмеялся, подошел к бару и вернулся назад с двумя стаканами виски.

Они чокнулись.

Сделав глоток, Мишель поставил стакан, достал из кармана пухлый конверт и положил его на стол, подвинув к хозяину кабинета.

— Я в неоплатном долгу перед вами, Дитер. Это самое малое, чем я могу вас отблагодарить.

Хаманн покачал головой и, прикоснувшись к конверту, легким движением толкнул его обратно.

— Я не могу этого принять, господин Рошамбо.

— Почему? — удивился Мишель. — Вы спасли человеку жизнь. Или… Нет, в это я никогда не поверю. Хотите сказать, все получилось само собой?

Хаманн усмехнулся.

— Этого я не говорил. Однако… Вы можете не поверить… В конце концов, я существую тем, что делаю деньги на деньгах других. Но есть ситуации, когда деньги в отношениях между людьми только оскорбляют. Мне кажется, это как раз тот случай. И потом, я уже в выигрыше. Ваш друг оставил казино больше двух тысяч франков.

— Вот как? — удивился Мишель. — Может быть, расскажете подробности?

— Если хотите. Но лучше будет услышать все из первых уст.

Хаманн нажал кнопку на столе.

Через минуту дверь в кабинет открылась и на пороге появился человек, в котором Анри Ренье, находись он в этом кабинете, без труда узнал бы крупье по имени Поль.

— Поль, это господин Рошамбо. Он хочет знать подробности той игры. Вы понимаете, о чем я говорю?

Крупье с замешательством посмотрел на Хаманна.

— Будьте совершенно откровенны, — успокоил его хозяин. — Этому человеку можно говорить все.

— Что я могу сказать, мсье, — на этот раз крупье обращался к Мишелю. — Хозяин предупредил меня, что этому клиенту следует… — Он снова замялся. — Следует по возможности… помочь… — Поль с трудом выговорил противоестественное для крупье слово. — Помочь выиграть тысячу франков и уж ни в коем случае не дать проиграть свое. Это совершенно исключительный случай, мсье, — поспешно добавил он.

Хаманн нетерпеливо махнул рукой.

— Не оправдывайся, Поль. Господин Рошамбо прекрасно знает: мы пошли ему навстречу именно в связи с исключительностью просьбы.

— Было трудно, Поль? — поинтересовался Мишель.

— Не сказал бы, мсье. Поначалу вашему другу везло. Он играл на удвоение и довольно быстро выиграл что-то около семисот франков. Но потом… Потом он стал делать… — Поль опять смутился. — Скажем, несколько нелогичные ставки, и довольно быстро проиграл почти все. У него осталось только десять франков, и тут я, признаться, немного занервничал.

Мишель присвистнул.

— Десять франков!

— Да, мсье. Впрочем, у него в кармане неожиданно нашлась пятидесятифранковая фишка. Старая фишка. Такие были у нас в ходу примерно пять лет назад.

Поль бросил быстрый взгляд на хозяина казино.

— Ты позволил ему поставить старую фишку? — с веселой строгостью спросил Хаманн.

Поль кивнул.

— Да, мсье.

Хаманн покачал головой.

— Слава богу, что за этим столом он был один.

— В противном случае я ни за что не пошел бы на это. Честно говоря, я полагал, теперь мсье Ренье снова станет ставить на цвет. Но он… Он поставил все на число.

— На число? — удивился Мишель. — Последнюю ставку?

— Именно так. Я пытался, насколько мог, отговорить его. Даже напомнил, что это число… двадцать один… выпало всего два спина тому назад.

— У Анри помутился рассудок, — покачал головой Мишель.

— Вряд ли. Мне кажется, с этим числом у него было что-то связано.

— Двадцать один? — Мишель задумался. — Не знаю. Хотя… Ну, конечно! Двадцать первое.

— Что вы имеете в виду, мсье?

— Не обращайте внимания. Вы правы, Поль. Это особое число для моего друга.

Крупье кивнул.

— Я был уверен в этом. Однако, вы понимаете… при такой ставке трудно предотвратить неприятный исход.

— Еще бы. Что же вы сделали? — поинтересовался Мишель. — Переставили шарик?

— Нет, мсье. Наверное, это можно было проделать. Ваш друг обычно не смотрел на колесо, а во время этого спина и вовсе не поднимал голову от стола. Но, вы же знаете, крупье объявляет результат еще до того, как колесо останавливается. Если бы я затянул с этим, мсье Ренье мог не вытерпеть и поднять глаза. В этом случае я уже ничего не смог бы изменить.

— Что же ты сделал? — на этот раз вопрос задал Хаманн. Чувствовалось, он тоже заинтригован.

— Я немного подвинул его ставку.

— Подвинул? — не понял Хаманн.

— Да. Видите ли, он поставил на двадцать один, а выпало восемнадцать.

— И что? — не понял Мишель.

Однако Хаманну все уже было ясно.

— Двадцать один и восемнадцать — соседние клетки на рулеточном поле, — пояснил он. — Поль подвинул фишку так, чтобы она пересекла разделяющую их линию. Получилась ставка сразу на два числа.

— И он поверил? — спросил Мишель.

Крупье кивнул.

— Да, мсье. Он бросил фишку на поле довольно резко. Это действительно могло случиться. Хотя, получив выигрыш, ваш друг был несколько… ошеломлен.

— Еще бы, — хмыкнул Мишель. — Ты просто гений, Поль.

— Вы преувеличиваете, мсье. Тем более что по-настоящему туго мне пришлось минутой позже.

— Как? Это еще не конец?

— Нет. Хотя я тоже был уверен, что игра окончена. Поэтому, когда мсье Ренье поставил все фишки на красное, я несколько растерялся.

— Все? — переспросил Мишель.

— Все, — подтвердил крупье. — Хотя… одну фишку — ту самую, старую, он добавил к ставке уже после того, как я запустил колесо.

— Он-таки был не в себе. И что же вы сделали на этот раз, Поль?

Крупье ответил после небольшой паузы:

— Ничего.

— Ничего? — переспросил Хаманн.

— Ничего, — признался Поль. — Честно говоря, я был совершенно растерян, а мсье Ренье… он потребовал, чтобы я продолжил игру немедленно.

— То есть на этот раз все решил случай? — спросил Мишель. — И если бы выпало черное…

— Нет, — крупье покачал головой.

— Нет? Что вы имеете в виду?

Крупье немного помолчал.

— Пожалуй, я не смогу этого объяснить… Но, знаете, я посмотрел на колесо… и внезапно понял, что будет красное. И ваш друг, он был так спокоен. Мне кажется, он тоже был уверен в этом.

Мишель недоверчиво посмотрел на Хаманна.

— Такое бывает, — подтвердил тот. — Крайне редко, но бывает.

— Не знаю, — усомнился Мишель. — Впрочем, вам виднее. Так или иначе, я очень благодарен вам, Поль. И вам, Дитер. Вряд ли кто-нибудь разубедит меня в том, что именно вы спасли жизнь Анри. Так что, если он снова решит испытать судьбу подобным образом, я знаю, к кому обратиться.

— Если позволите, мсье… — тихо проговорил крупье.

— Да, Поль?

— Мне кажется, ваш друг никогда больше не будет играть.

— Не будет играть? — удивился Мишель. — Что за ерунда! Он играет всю жизнь. Иногда мне кажется, он даже живет только для того, чтобы играть. Нет, этого не может быть.

— Почему ты так решил, Поль? — спросил Хаманн. Было заметно, что он отнесся к словам крупье более серьезно.

— Он оставил одну вещь. И, по-моему, сделал это сознательно.

Поль опустил руку в карман, подошел к столу и положил на него пятидесятифранковую желтую фишку.

Пятидесятифранковую желтую фишку старого образца.

Часть четвертая

Рассказы, написанные Геннадием Карповым для сборника «Пульс за сто»

Большая игра

1

То, что под самый конец этого чертова круиза ему удалось набрести на такой классный магазинчик, — было, безусловно, хорошей новостью. Однако не обошлось и без плохой — магазинчик не подавал признаков жизни. Проклятый итальянец обманул. На двери болталась табличка с надписью «gesloten», что на голландском, очевидно, означало «закрыто». На всякий случай Джек подергал дверную ручку, но это не принесло результата.

— Интересуетесь, молодой человек? — внезапно спросил кто-то прямо у него за спиной.

Джек обернулся. Голос принадлежал маленькому сухонькому старичку, похожему на гнома. Сходство усиливал огромный черный зонт, с помощью которого он безуспешно пытался укрыться от дождя.

Старичок говорил по-английски с сильным акцентом.

— Откуда вы знаете, что я не знаю голландского? — спросил Джек.

Старичок издал короткий смешок.

— Молодой человек, любой, кто говорит в этом городе по-голландски, знает, что магазин старого Питера открыт ровно до девяти — и ни минутой больше. А вам, я вижу, хотелось бы попасть внутрь?

Конечно, ему хотелось. Еще как хотелось. Собственно говоря, ему просто позарез нужно было оказаться внутри.

Джек с досадой бросил взгляд на окна магазина. В отличие от соседей его хозяин почему-то не перекрыл их на ночь жалюзи. Более того, скромная, со вкусом сделанная подсветка выделяла в центре витрины большой серебряный кубок с красно-белыми ленточками на ручках. А вокруг него — все то, о чем только мог мечтать человек, неравнодушный к амстердамскому «Аяксу»[63].

2

Среди всех студентов UCLA[64], да и во всей Калифорнии в целом, вряд ли был хоть один человек, разделяющий увлечение Джека соккером[65]. Правда, после 90-го года, когда Америка впервые взглянула вблизи на знаменитое европейско-латиноамериканское развлечение, соккер снискал себе определенное число поклонников. В конце концов, продвинуться в этой непостижимой для нормального американца игре, в которой соперники, проведя на поле полтора часа, могут разойтись при счете 0:0, было проще, чем в настоящем — американском — футболе. Клубы открывались во всех крупных городах, и число вакансий пока явно превышало спрос.

Но чтобы сделать из соккера культ? В этом Джеку трудно было встретить единомышленника. В чем он, впрочем, и не нуждался. А если бы кто-то предположил, что именно это и подвигло его на выбор столь странного увлечения — что ж, этот парень не так бы уж и ошибся.

Закономерным завершением стал выбор клуба — объекта поклонения, коим оказался вовсе не «Лос-Анджелес Гэлэкси»[66], что было бы понятно, а голландский «Аякс», чего не мог понять никто. Ларчик же открывался просто — среди всех клубов с мировой известностью «Аякс» представлял самую далекую от Америки страну.

Джек органически не переносил стремления большинства сверстников «быть как все». Ощущение принадлежности к толпе вызывало у него прямо-таки физическое отвращение. Возможно, именно поэтому две недели назад он испытал скорее раздражение, чем благодарность, когда нашел у себя на кровати конверт с билетами на круиз по Европе.

Сидевший в гостиной с банкой традиционного «Бадвайзера» отец довольно рассмеялся, когда Джек поблагодарил его, всячески стараясь отразить на лице подобающие случаю эмоции.

— Теперь, парень, ты точно будешь знать, где находится эта твоя Голландия. Не забудь рассказать мне, когда вернешься. А если у них есть хотя бы десять человек, слышавших слово «бейсбол», может, я и сам как-нибудь смотаюсь туда на уик-энд.

Таким было напутствие. Продолжение оказалось еще хуже.

Группа, летевшая вместе с Джеком в Лондон, как назло, сплошь состояла из семейных пар, одна часть которых была больше занята собой, чем Европой, а вторая находилась в возрасте, который, как искренне считал Джек, находился за пределами биологических возможностей человека.

Впрочем, и те, и другие — одни — потому, что им было все равно, где находиться, а другие — потому, что одно лишь ощущение того, что они еще где-то находятся, уже доставляло радость — с энтузиазмом бойскаутов сновали по туристским маршрутам, щелкая кнопками фотоаппаратов.

В Лондоне Джек в первый же день попытался заняться поиском развлечений самостоятельно. Результат принес ему полное разочарование. Старушка Европа вполне соответствовала прозвищу. Все то, что Джек привык считать развлечением, оказалось на порядок хуже того, что он без всякого труда имел дома. Остальное же напоминало содержимое старого бабушкиного сундука, пылящегося на чердаке. Время, которое неслось в Америке со скоростью пули, каким-то образом миновало целый континент.

Единственное, о чем Джек мог вспоминать не без удовольствия, — три дня, проведенные в Париже. Впрочем, причиной тому скорее всего была отличная солнечная погода. Когда же солнце впервые ушло за горизонт, на горизонте Джека возникла одна юная парижанка, не отказавшаяся продемонстрировать гостю все достопримечательности — сначала Парижа, а потом и свои.

Германия после французской столицы показалась Джеку приютом для престарелых — после девяти вечера на улицах большинства городов можно было обнаружить разве что полицейских. К тому же правом собственности на хорошую погоду на континенте, по-видимому, обладал только Париж.

Однако, что такое действительно мерзкая погода, Джеку предстояло узнать в конечной точке круиза. Амстердам встретил их дождем, через десять минут после начала которого каждый из них чувствовал себя так, будто его окатили из шланга.

Как и следовало ожидать, слава веселого города, которой Амстердам удостоился в Европе, оказалась сильно преувеличенной. К тому же местный гид по имени Хуго постоянно находился в состоянии восторженности окружающим и щедро предлагал гостям разделить его восторг, чем быстро добился противоположного эффекта.

В знаменитом квартале Де Валлетьес поразили разве что супернизкие цены на демонстрирующий себя в окнах живой товар. Что же касается не менее знаменитых кофеен, с разрешения властей открыто торгующих марихуаной и гашишем, эта область человеческих пороков Джека не интересовала.

Через сутки он был по горло сыт Амстердамом, и если бы до отлета в Штаты не оставалось прожить всего лишь один день и две ночи, Джек, наверное, поменял бы рейс.

На очередной экскурсии накопившееся раздражение нашло естественный выход. Джек настолько достал гида своими язвительными комментариями, что постепенно привел парня в плохо сдерживаемую ярость.

— Может быть, вам, сэр, предпочесть индивидуальную прогулку? — предложил он после того, как Джек в очередной раз критически отозвался о расставленных по берегам каналов пряничных домиках.

— То есть, вы согласны выкинуть меня с лодки, но не признать, что современные технологии наверняка позволяют застроить здесь все пригодными для человеческого проживания домами?

— Не обращайте внимания, мистер, — крикнул гиду клерк из Оклахомы, с которым Джек в самолете зачем-то поделился своими планами. — Лучше покажите ему дорогу к стадиону. А если у него не хватит денег на билет, клянусь богом, мы все скинемся.

Дружный хохот, казалось бы, разрядил обстановку, но Джек не мог не оставить за собой последнего слова.

— Да признайтесь, наконец, что живете на этом болоте из чистого упрямства! — выкрикнул он.

Повисла неприятная пауза, во время которой Джек отчетливо понял, что на сей раз хватил через край.

Положение спасла медсестра из Сиэтла:

— А как насчет цветочного рынка, Хуго? — с преувеличенным интересом спросила она. — Вы не вычеркнули его из нашей программы?

Джек мог бы поклясться, что любовь к цветам возникла у медсестры лишь в эту минуту, но отчасти был ей за это признателен.

Вскоре катер причалил к пристани. У выхода возникла заминка — фотограф предлагал гостям снимки, сделанные при посадке — и Джеку волей-неволей пришлось остановиться рядом с гидом. Под его взглядом Джек почувствовал себя неуютно и попробовал протолкаться вперед, но проход был слишком узким.

— Вы действительно считаете наш город таким скучным, мистер? — спросил Хуго.

Джек собрался было ответить, но в эту минуту проход перед ним освободился, и он быстро вышел на пристань, так ничего и не сказав в ответ.

3

Весь день Джек провалялся в отеле, но ближе к вечеру решил, что это глупо. В конце концов, пусть Европа и не оправдала его ожиданий, стоит провести последние часы хоть с какой-то пользой.

Наскоро одевшись, он вышел в вестибюль. Портье за стойкой не оказалось, и Джек нетерпеливо позвонил в звонок.

— Рядом со звонком есть отверстие. Можете опустить туда ключ от номера, — посоветовали ему из холла.

Джек оглянулся. На диване с газетой в руках сидел Хуго. Кивнув ему головой, что с определенной натяжкой можно было считать эквивалентом благодарности, Джек бросил ключ в указанное место и пошел к выходу.

— Простите. — Хуго встал с дивана. — Возможно, это не мое дело, но я бы хотел, чтобы у вас осталось хоть одно хорошее воспоминание об Амстердаме.

Джек остановился.

— Например?

— Например, хороший, — Хуго явно выделил это слово, — голландский ужин.

Джек чуть было не сказал, что если хороший голландский ужин так же хорош, как все остальное голландское, то он, пожалуй, ограничится гамбургером. Однако вовремя сдержался. Парень вроде действительно хотел сделать ему приятно.

— Это что, здесь, в отеле? — спросил Джек.

— Нет, но недалеко. Небольшое кафе на Дамрак[67]. Никаких смокингов, никаких формальностей, только хорошая еда — и все. Вот вам адрес на память. — Он протянул Джеку бумажку. — Зайдите, не пожалеете. Они открываются в восемь.

Джек пожал плечами и взял протянутый листок. В конце концов, почему бы и нет.

В начале девятого Джек был на Дамрак. Внешне кафе не произвело впечатления. Обычная забегаловка. Возможно, он бы и не стал заходить внутрь, если бы не хозяин, немедленно выскочивший навстречу с несвойственным голландцам темпераментом.

Впрочем, сам он оказался итальянцем, что, вкупе с другими сведениями, успел сообщить Джеку до того, как усадил за столик.

— Что вам подать? — Это были единственные полезные слова в нескончаемом потоке, прервавшемся лишь на мгновение, необходимое для того, чтобы водрузить перед клиентом огромную кружку пива.

— Один человек, — Джек слегка растерялся под столь бурным натиском, — сказал мне, что здесь можно получить хороший голландский ужин.

— Он вас не обманул, — согласно кивнул итальянец.

— И что же входит в хороший голландский ужин?

— Для начала рекомендую горячий луковый суп — как раз по сегодняшней погоде. Затем — свиные ребрышки. И, конечно, много-много пива. Как вам такой выбор?

От лукового супа Джек предпочел отказаться — он еще не настолько чувствовал себя голландцем, чтобы съесть вареную луковицу. Все остальное пообещали принести с минуты на минуту.

Потягивая пиво, Джек огляделся по сторонам. За соседним столиком сидела семья с ребенком: по виду — туристы, а по языку, кажется, русские. К удивлению Джека, подскочившая к ним официантка после короткого обмена английскими фразами заговорила с ними на том же языке. Причем с гораздо большей уверенностью, чем на английском. Где только теперь не встретишь этих русских, подумал Джек, поразившись тому странному обстоятельству, что хороший голландский ужин ему подают итальянский бармен и русская официантка. Все-таки у несчастной Европы действительно поехала крыша. Он поймал на себе взгляд мужчины, потягивавшего у барной стойки что-то похожее на виски.

— Хоть вы-то голландец? — спросил его Джек.

Тот поднял руку и сказал что-то, прозвучавшее как «дах»[68]. Оставалось надеяться, что это приличное слово.

Минута по-голландски тянулась не менее получаса. Джек уже начал закипать, когда перед ним, наконец, поставили заказанное блюдо. Порция свиных ребрышек оказалась таких размеров, будто для ее приготовления зарезали целую свинью, и такой жгучей, будто перед смертью эта свинья сожрала мешок чили.

Джек подозвал официантку.

— Слишком много перца, — раздельно выговаривая слова, произнес он.

Девушка улыбнулась.

— Слишком мало пива.

Сбегав к стойке, она принесла еще одну кружку «Хайнекена» и поставила ее перед Джеком.

Совет оказался стоящим. Через пару минут Джек ощутил, что Голландия начинает ему нравиться.

Хозяин появился в тот момент, когда Джек начал оглядываться в поисках официантки. В руках у него была небольшая чашка.

— Вам понравилось? — поинтересовался итальянец, подсаживаясь за столик.

— Все было о’кей, — согласился Джек.

Хозяин поставил чашку на стол и подвинул ее к нему.

— Это вам. За счет заведения.

Над темно-коричневой, почти черной поверхностью жидкости вились чуть заметные струйки пара.

— Вообще-то я не любитель кофе.

Итальянец энергично помотал головой.

— Обещаю, такого кофе вы еще не пили. Это будет для вас настоящий сюрприз.

Пожав плечами, Джек взял чашку и сделал глоток. Вкус был непривычным, но неприятным его назвать было нельзя. Джек одобрительно покивал головой. Хозяин расплылся в улыбке.

Внезапно Джек заметил на лацкане его пиджака крайне любопытную вещь. Если он что-то понимал в этом, а он понимал — не зря же просиживал штаны в университетской библиотеке — на пиджаке итальянца красовался клубный значок «Аякса». Именно его Джек безуспешно разыскивал в сувенирных лавках.

«Странно, что я не заметил раньше», — подумал Джек. Внезапно он понял, что не может покинуть Амстердам без этого кусочка металла.

— «Аякс»? — спросил он, указывая на значок.

Бармен согласно кивнул.

— Признаюсь, — он подмигнул Джеку, — я, конечно, болею за «Юве»[69], но здесь этого не поймут.

— Продайте мне эту вещь, — попросил Джек.

— Этот значок? — удивился бармен.

— Да. Сколько это будет стоить?

— Но зачем, мистер? Недалеко отсюда есть магазин, в котором подобные вещи продают горстями. И сейчас, — он посмотрел на часы, — да, он пока открыт. Хотите, покажу вам, где это?

Джек вышел на улицу вместе с хозяином, выслушал его объяснения, благодарность за визит, ну а пожелания приходить еще уже доносились в спину.

Погода заметно испортилась, если в этом городе вообще можно было хоть какое-то состояние атмосферы именовать хорошей погодой. Противный дождь с ветром шел, казалось, со всех сторон сразу.

Итальянское «недалеко» оказалось не точнее голландской «минуты». Пройдя по Дамрак, Джек миновал Королевский дворец, далее по Калверстраат добрался до Исторического музея и, свернув на одну из боковых улочек, вскоре вышел к каналам.

Магазин он заметил практически сразу. В угловом здании за очередным мостом слабо светились окна, над которыми висели матерчатые вывески с большими надписями на английском и, надо полагать, голландском: «Большая игра».

Подойдя поближе, Джек убедился, что попал туда, куда надо — витрина магазина изобиловала футбольными сувенирами на любой вкус. Но еще раньше он понял, что проклятый итальянец обманул — магазин закрыт.

Досада оказалась столь сильной, что Джек ощутил желание разбить витрину. Поэтому вопрос появившегося откуда ни возьмись старика («Интересуетесь, молодой человек?») выглядел по меньшей мере издевательским. Да, он интересовался. И еще как!

— Вижу, интересуетесь. — Старик кивнул головой. — Что ж, в таком случае… — Свободной рукой он пошарил в кармане пальто. — Попробуем вам помочь… Не затруднит? — Он протянул Джеку зонтик.

Джек взял зонт в руку, с удивлением наблюдая за тем, как собеседник копошится около дверей.

Замок громко щелкнул.

— Вот и все. — Старик открыл дверь, запустил внутрь руку и перевернул табличку за стеклом. — Теперь, как видите, открыто. — Он распахнул дверь пошире. — Не угодно ли войти?

Джек продолжал смотреть на ночного гостя с недоумением. Старик рассмеялся и похлопал его по плечу.

— Ну-ну, молодой человек, не принимайте меня за грабителя. Просто старый Питер — это я, так что заходите.

Он взял из рук Джека свой зонт и скрылся за дверью. Джек пожал плечами и вошел. Старик копошился у прилавка.

— Не зажигайте свет, — предупредил он. — У меня нет никакого желания приманить на огонек всех ночных пьяниц. Поэтому вот что мы с вами сделаем…

Питер вернулся ко входу, тщательно закрыл дверь и вернул табличку в прежнее положение.

— Если хотите, можете подойти к витрине. Смею заверить, вы найдете там много любопытного.

Стоять в полутьме внутри закрытого магазина было несколько непривычно, однако рядом с витриной, подсвеченной двумя матовыми лампочками, Джек быстро забыл об этом неудобстве — перед ним находилось настоящее богатство.

На отдельной панели сверкали эмалью самые разнообразные значки. Рядом красовались вымпелы, открытки и клубные шарфы разных фасонов. В центре же всего великолепия находился серебряный кубок — точь-в-точь тот, что на одной из фотографий держал в руках капитан «Аякса». Джек потянулся к серебряной чаше, но в этот момент сзади раздался голос:

— Лучше вам этого не делать.

Джек обернулся и никого не увидел. Он осмотрелся по сторонам.

— Мистер?

В тишине послышался отчетливый смешок.

— Забавно, правда? — голос старика вроде бы раздавался из-за прилавка.

Джек подошел к нему, перегнулся и посмотрел вниз. Никого.

— Что за шутки? — спросил он, уже начиная злиться.

— Боюсь, это не шутки, юноша. Просто я должен вам кое-что объяснить и предпочитаю сделать это, находясь в некотором отдалении. Кстати, прекрасная слышимость, не правда ли? Мой сын Эрвин провел линию ко мне в комнату — на тот случай, если я захочу что-то сказать ему, когда он стоит за прилавком.

— Послушайте, мистер. — Джек разозлился по-настоящему. — Играйте в эти игрушки со своим сыном. Я же намерен только купить у вас кое-что и хотел бы сделать это побыстрее.

— Прекрасная мысль, юноша, — в голосе старика проклюнулась мечтательность. — Прекрасная мысль — поиграть с сыном. Если бы я рассказал вам, как мы с ним играли, — вам бы наверняка понравилось. Увы, он слишком повзрослел, и теперь его трудно уговорить на это. Вот и приходится приглашать чужих людей.

— Сэр, если вы не выйдете через минуту, вам уже не с кем будет поговорить! — крикнул Джек в темноту.

— О, нет, молодой человек, на этот счет я совершенно спокоен, — ответил старик.

Джек чертыхнулся — ведь сразу после того, как они вошли, старик запер дверь ключом. Он подошел к ней и подергал за ручку. Как и следовало ожидать, дверь не открывалась.

— Послушай, старый дурак! — крикнул он. — Если ты думаешь, что меня это остановит, то сильно ошибаешься. Если не появишься здесь сию минуту, первая же тяжелая вещь полетит в окно.

— Надеюсь, вы еще не нашли эту вещь? — обеспокоенность в голосе старика выглядела ненатурально. — Это будет крайне неразумный поступок.

Переполнявшая Джека злоба постепенно превращалась в приступ бешенства.

— Да? Сейчас мы это проверим.

Он огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь подходящего, но тут старик снова подал голос:

— Юноша, прежде чем вы начнете бить окна, подойдите к одному из них. Просто подойдите.

Фраза не понравилась Джеку. Он подошел к витрине.

— Уже подошли? — спросил старик. — Не знаю, у какого окна вы сейчас находитесь, но, если это то окно, перед которым стоит кубок, выгляните на улицу. Прямо напротив вас на той стороне улицы должен стоять мужчина. Вы его видите?

Джек сразу заметил силуэт, скрывавшийся от дождя под навесом. В тени время от времени зажигался огонек сигареты.

— Вы видите его? — повторил старик. — Это Эрвин, мой сын. Я уже говорил вам о нем. Бедный мальчик очень занят, но все-таки не отказывается время от времени помочь отцу. Если вы разобьете окно… Но вы ведь не будете этого делать, правда? Если вы все-таки разобьете окно, вам придется с ним познакомиться. Да, кстати, если вы уже перешли к другому окну… тому, что выходит на канал, то можете увидеть Франка. Хотя, нет, вряд ли. Сегодня такой дождь, а мальчик… Я вам еще не говорил, что у меня два сына? Так вот, Франк, конечно, не будет мокнуть под дождем. Я думаю, он рядом с магазином. Жаль, но в этом случае вы не сможете его увидеть. Вам придется поверить мне на слово.

Старик ненадолго замолчал.

— Эй, молодой человек, — на этот раз в его голосе действительно послышалась обеспокоенность. — Вы меня слышите?

— Слышу. — Джек не мог понять, что ему нужно делать — пугаться или смеяться, но бить стекло расхотелось. — Что вы от меня хотите?

— Как? Разве я вам еще не сказал? Простите, ради бога. Я всего лишь хочу поиграть с вами.

— Что?! — Джек ожидал услышать все что угодно, но только не это. — Вы сумасшедший? — непроизвольно вырвалось у него.

Старик засмеялся.

— Вы все спрашиваете об этом.

— Что значит «все»? Хотите сказать, уже проделывали с кем-то подобную штуку?

— Разумеется, и не один раз.

— И что — все соглашались?

— К сожалению, нет. Должен признать — один молодой человек отказался.

— И что?

— Ему пришлось поиграть с Эрвином. Мой сын очень деловой человек и не склонен тратить время на уговоры. Надеюсь, вы не хотите в этом убедиться?

Инстинкт подсказывал Джеку, что это был бы плохой выбор. Стоило для начала попробовать отобрать у старика ключ.

— О какой игре идет речь? — спросил он.

— Так вы согласны? — обрадовался старик. — Я был уверен, что вы согласитесь. Не сомневаюсь, вам понравится. Я знаю очень много игр, и с готовностью познакомлю вас с правилами. Только… вы обещаете не делать глупостей, если я к вам выйду? Эрвин, знаете ли, не любит, когда обижают его старика. Вы обещаете?

Кажется, выбора не было.

— Обещаю, — буркнул Джек.

— Вот и прекрасно. Вам не придется долго ждать.

В магазине снова повисла тишина. Джек подошел к окну, выходившему на канал, и выглянул на улицу. Набережная была пуста, но это его не слишком успокаивало. В том, что невидимый Франк действительно недалеко, Джек не сомневался.

— Молодой человек…

Неожиданно раздавшийся голос — Джек мог поклясться, что не слышал никаких шагов — чуть не заставил его подпрыгнуть.

Старик стоял посредине зала и в возбуждении потирал руки:

— Ну как, начнем?

— Все-таки вы сумасшедший, — не удержался Джек.

Старик засмеялся и погрозил ему пальцем.

— Хотите вывести меня из равновесия? Не выйдет. Когда я играю, я предельно сосредоточен. Игра — очень серьезная вещь.

— В таком случае, не тратьте время на разговоры. Я не намерен сидеть здесь до утра.

Джек все еще не вполне верил в реальность происходящего. Странная игра с неизвестным стариком в закрытом ночном магазине — это походило на бред или розыгрыш.

— Не советую вам торопиться. Не советую. — Старик пошаркал к стоявшему неподалеку стулу и тяжело присел на него. — Извините, возраст. Вам, юноша, не предлагаю. Вы еще молоды. К тому же тут больше и не на что сесть.

— Нуте-с. — Старик с видимым удовольствием вытянул ноги. — Для начала позвольте проверить вашу эрудицию. Например, ответьте мне… — старик пожевал губами, возведя глаза к потолку, — в форме какого цвета обычно играет голландская сборная?

— Зеленого, — Джек назвал первое, что пришло ему в голову. Вообще-то, он знал, что это не так — часы в библиотеке не пропали даром, — но ему показалось любопытным посмотреть, что выйдет, если он ответит неправильно.

Старик нахмурился.

— Вы поторопились, — укоризненно произнес он. — Вы поторопились и дали неправильный ответ.

— Какая жалость, — с неприкрытым сарказмом посетовал Джек. — Значит, я проиграл. Теперь вы меня отпустите?

Но так просто отделаться от престарелого безумца не удалось. Тот лишь неодобрительно покачал головой.

— Советую вам взять обратно эти опрометчивые слова. Давайте считать, что я ничего не слышал.

— То есть я, что же, не имею права проигрывать?

— Почему же, имеете. Разумеется, имеете. Но мне было бы очень жаль, если бы это случилось так быстро.

— Вам было бы жаль? Как грустно. — Джек опять не удержался от сарказма. — Но что поделать? Видно, я не очень хороший игрок.

Старик погрозил Джеку пальцем.

— Не настолько. Не настолько, юноша. Ваш предшественник, а уж он, признаюсь вам по секрету, оказался туп как пробка, и тот дал два правильных ответа. Ведь я всегда начинаю с очень простых вопросов.

— Что ж, если я его увижу, обязательно расскажу, что он больше не чемпион.

— Вы хотите его увидеть? — Видимо, реплика Джека разозлила старика. Во всяком случае, на этот раз в его голосе впервые прорезалась раздражительность. — Если так, это можно устроить. Отдерите пару половиц в тот месте, где стоите.

До Джека не сразу дошел смысл этих слов.

— Вы хотите сказать…

— Отнюдь. — Старик по-прежнему выглядел разозленным. — Я как раз не хочу. Но вы меня вынуждаете. Впрочем, — он посмотрел Джеку прямо в глаза, и взгляд этих глаз моментально убедил его в том, что старик не шутит, — возможно, это и к лучшему. Когда игрок знает, каковы ставки, он играет в полную силу.

— То есть, если я проиграю… — Джек не решился закончить.

— Зачем же думать о плохом? — Старик вновь вернул голосу добродушные нотки, однако на сей раз Джек уже знал, какова цена этому добродушию. — Ведь вы можете и выиграть.

— И тогда?

— Вот именно, — старик воодушевился. — Что тогда! Конечно! Тогда вы получите приз. Я всегда играю по-честному. Хотите сыграть со мной на ключ? — Он раскрыл ладонь и показал ключ Джеку. — Выиграете — он ваш.

«А проиграю… — подумал Джек, — и ключ мне больше не понадобится. Отказаться? Результат, по-видимому, будет тем же. Тогда лучше играть. Это поможет хотя бы протянуть время. Возможно, кто-то из запоздалых прохожих пройдет мимо, и тогда — тогда можно рискнуть швырнуть в окно что-нибудь тяжелое…»

Как назло, вокруг не было ничего подходящего. Делая вид, что размышляет, Джек сделал несколько шагов по комнате. Он остановился так, чтобы, с одной стороны, видеть улицу, а с другой — оказаться поближе к прилавку. Лежавшая на нем книга казалась достаточно весомой для того, чтобы разбить стекло.

— Так как? — в нетерпении спросил старик.

— Согласен, — ответил Джек.

— Превосходно. — В возбуждении старик не по годам резво вскочил со стула. — В таком случае, игра номер два. Ответьте мне на такой вопрос: «Сколько раз Голландия была чемпионом мира по футболу?»

— Ни одного! — выпалил Джек, даже не дав старику толком закончить. Вопрос оказался на редкость простым, а экспериментировать с ответами больше не хотелось.

— Ни одного, — повторил он для верности.

Старик развел руками.

— Вижу, у вас в Штатах действительно стали интересоваться футболом. Что ж… — Он еще раз развел руками. — Вынужден признать — ответ правильный. Ключ ваш. — Старик протянул ключ Джеку.

Тот с подозрением посмотрел на него. Что-то уж слишком легко все получилось.

— Я могу его взять?

— Разумеется. — Старик даже обиделся. — Я никогда не жульничаю, молодой человек. Если я сказал, что ключ ваш — значит, он ваш.

Все еще не веря в столь неожиданное разрешение проблемы, Джек взял ключ и пошел к двери.

У самого выхода он оглянулся. Старик оставался на месте и не делал никаких попыток его остановить.

Ощущая предательское подрагивание пальцев, Джек быстро вставил ключ в замочную скважину. Однако на этом все и закончилось. Проворачиваться ни в ту, ни в другую сторону ключ не желал. Джек попробовал нажать посильнее — тот же результат.

— Не советую применять силу, — произнес старик у него за спиной. — Этот ключ довольно хрупкий. Если он сломается, вы уже не сможете потом воспользоваться настоящим.

Джек почувствовал, как кровь хлынула к его лицу.

— Слушай, ты! — крикнул он. — Сейчас я раскрою тебе башку, а если ты надеешься на сыновей, они как раз успеют на похороны.

Испуганный старик с неожиданным проворством отскочил к прилавку и запустил руку куда-то вниз.

— Ни с места! — крикнул он. — Ни с места! Если я нажму кнопку, вас уже ничто не спасет.

— А тебя? — Джек медленно шагнул вперед. — Думаешь, тебя это спасет? — Он сделал еще один шаг и немедленно остановился. В руке старика, вынырнувшей из-под прилавка, оказался револьвер. Видимо, он все-таки не шибко рассчитывал на сыновей.

С оружием в руке старик почувствовал себя не в пример уверенней. Медленно пятясь, он отошел назад и опустился на стул. Его левая рука накрыла корпус револьвера, но ствол по-прежнему смотрел Джеку прямо в грудь.

— Вы слишком импульсивны, молодой человек, — голос старика обрел прежнюю уверенность. — Признаюсь, вы чуть было не застали меня врасплох. Это нечестно.

— Нечестно? Забавно слышать это от вас. Особенно после той штуки, которую вы только что проделали.

— Вы считаете, я вас обманул? — в голосе старика послышалось удивление, но глаза позволяли усомниться в том, что он действительно чем-то удивлен. — Простите, разве я когда-нибудь говорил вам, что этот ключ именно от входной двери? Я просто предложил вам сыграть на ключ — и вы согласились. Ключ ваш. В чем же я вас обманул?

От неожиданности Джек на минуту потерял дар речи. Формально старик был прав. Конечно, он обманул его самым нахальным образом, но — и это приходилось признать — о принадлежности ключа действительно не было сказано ни слова. Это просто казалось само собой разумеющимся. Ему.

— Невнимательность, — старик назидательно поднял палец, — ваша вторая ошибка. В серьезной игре она не менее пагубна, чем поспешность. Кажется, ты уже победил, однако стоит не заметить какую-нибудь мелочь — и вот уже твой противник торжествует. — Старик сделал паузу, глядя Джеку прямо в глаза. — Вижу, вы успокоились. Это делает вам честь. В конце концов, иное поражение полезней победы. Зато теперь вы, как мне кажется, готовы к настоящей, большой игре. Может быть, начнем?

— Начнем.

Минуту назад Джек не поверил бы, что даст такой спокойный и лаконичный ответ, но сейчас это его уже не удивляло. Внезапно он ощутил себя лодкой, которую вовлекло в бурный поток и теперь несет прямиком к водопаду. Чем скорее наступит развязка, тем лучше.

Для старика такой ответ тоже оказался неожиданным. На этот раз он, кажется, удивился вполне искренне.

— Вы действительно согласны? И вас ничто не смущает в этой истории? Например, вы больше не хотите раскроить мне череп?

— Еще как хочу.

Старик засмеялся.

— Ну что ж, раз такие ставки, значит, нас ждет действительно большая игра. — Перехватив револьвер за корпус, он засунул его в карман и спросил: — Знаете, почему мне больше не нужно оружие?

— Почему?

— Потому что теперь вы меня не убьете.

— Почему? — снова спросил Джек.

— Это же просто. Потому что теперь вы действительно хотите сыграть со мной.

Самое ужасное заключалось в том, что старик был абсолютно прав. Даже понимая противоестественность этого желания, Джек действительно хотел сыграть в загадочную игру. Он был крайне заинтригован. И эта зловещая интрига манила его к себе.

— Валяйте. — Джек облизал пересохшие губы. — Мяч на центр. Судья уже выбежал на поле.

— Отлично. — Старик поднялся со стула и прошел за прилавок. — Правда, это будет не совсем мяч, но, возможно, вам, как американцу… — он с кряхтением наклонился и потащил из-под прилавка что-то тяжелое, — это будет даже приятнее. — С последними словами старик, наконец, вытянул свою ношу и с торжествующим видом бережно поставил ее на прилавок.

Перед Джеком стоял обычный настольный хоккей. Красные и желтые фигурки сновали по прорезям в площадке. С десяток таких или похожих можно было без труда найти по комнатам у них в кампусе.

— Это и есть ваша большая игра? — спросил он.

— О, да, — в голосе старика вновь прозвучала торжествующая нотка. — Франк принес его буквально вчера.

«Похоже, у него не только сумасшествие, но еще и маразм, — подумал Джек, наблюдая, как старик любовно оглаживает борта игрушечной хоккейной коробки. — Дедушка впадает в детство».

— В наше время таких не было, — покачал головой старик, не отрывая глаз от игрушки. — Мы вырезали из картона маленькие фигурки игроков, а мяч… Все-таки, хоккей — не совсем наше, голландское, — извинительно произнес он. — Мячом обычно была горошина.

Повисла пауза. Через несколько секунд старик с видимым сожалением вернулся в реальность.

— Возможно, футбол был бы более уместен, но ту модель, которую можно купить у нас, Франк так и не смог довести до ума. Может быть, к следующему разу… — Он издал короткий смешок. — Хотя о чем я… — Старик пристально посмотрел на Джека. — Вы ведь понимаете, что это не обычная детская игрушка?

— Не обычная? — переспросил Джек.

— Разумеется. Разве вы не заметили небольшую стальную трубку на торцевой стенке? Чуть ниже управляющих стержней.

Джек пригляделся и сразу заметил трубку, о которой говорил старик. Инстинктивно он потянулся к ней рукой, но старик предостерегающе поднял ладонь.

— Нет-нет, лучше не трогать. Вообще-то, Франк говорит, что все абсолютно безопасно, а ему, безусловно, можно верить. Однако лишний раз не стоит рисковать…

Он еще раз внимательно посмотрел на Джека.

— Мне кажется, вы меня не поняли, — добавил он. — Это, знаете ли, ствол.

— Ствол? — непонимающе переспросил Джек.

— Да, ствол. Калибр, конечно, небольшой, так что ранение вряд ли окажется серьезным. И все-таки, когда мы начнем, ваше сердце будет биться чаще. Ну, и мое, разумеется, тоже. С этой стороны, как видите, все то же самое.

Старик повернул коробку. Из противоположного борта торчала такая же стальная трубка.

— Все очень просто. Срабатывает в тот момент, когда шайба влетает в ворота. Даже не знаю, как он это устроил. Мальчик с детства любил изобретать всякие штуки.

— Вы хотите сказать, он знает, что вы собираетесь играть в это со мной?

— Разумеется. Я от него ничего не скрываю. Франк уже взрослый.

«Семья сумасшедших маньяков — это чересчур, — подумал Джек. — Впрочем, почему сумасшедших? Спорю на что угодно — эта штука стреляет лишь в одну сторону».

Старик как будто читал его мысли.

— Мне кажется, вы опять заподозрили меня в непорядочности, — с беспокойством произнес он. — Это, знаете ли, странно. Разве я дал вам какие-то основания считать, что игра будет нечестной?

— Вряд ли я поверю в то, что вам хочется умереть.

— Господи. Конечно нет, — в голосе старика прозвучало удивление. — Я ведь не сумасшедший. Просто я хочу ощутить вкус к жизни. В моем возрасте это не так-то легко, поверьте. Пожалуй, существует только один способ — риск. Смертельный риск. Если вам повезет, вы меня поймете. После таких испытаний всегда рождаешься заново. Но испытание должно быть серьезным. Пятьдесят на пятьдесят. Иначе оно теряет всякий смысл.

— Пятьдесят на пятьдесят? — ухмыльнулся Джек. — Насколько я понял, вы уже не впервые играете в эту «голландскую рулетку». В таком случае, вам что-то подозрительно везет. Кстати, сколько счастливчиков уже держалось за эти рычаги?

Старик покачал головой.

— Ни одного. Большая игра никогда не повторяется. Если сегодня я выиграю, Франк придумает что-нибудь другое. Что же касается везения… Вы, в общем-то, третий, с кем я играю на такую ставку. Так что, если верить теории вероятности, сегодня ваши шансы значительно выше моих. Впрочем, — он пожал плечами, — коль вы все-таки сомневаетесь…

Взявшись за борта, старик осторожно развернул коробку. Теперь на стороне Джека оказались желтые игроки.

— Так вас устроит?

— Думаете, я действительно буду играть с вами, рискуя получить пулю в живот?

— Почему нет? Ведь если вы откажетесь — результат будет тем же. Ну а если победите…

— Тогда сюда войдет Эрвин… или Франк… и вскоре мы с вами сыграем еще раз у ворот Святого Петра.

— Вы мне не верите, — сокрушенно повторил старик.

— Конечно, нет. В конце концов, если здесь нет обмана и мне посчастливится вас пристрелить, ваши сыновья прикончат меня на месте.

— Нет-нет, — старик энергично замахал руками. — Если вы одержите честную победу, Эрвин вас выпустит. Обещаю вам. Ты ведь сделаешь это, мой мальчик? — спросил он громче обычного, повернувшись к окну.

Джек повернулся вслед за ним. Со стороны улицы вплотную к витрине стояла мужская фигура. Лицо мужчины было скрыто капюшоном. При последних словах отца он медленно кивнул головой.

— Вот видите? — произнес старик таким голосом, словно это событие действительно служило в их споре решающим аргументом. Он еще раз глянул в сторону окна и с нежностью произнес: — Эрвин никогда не упускает случая посмотреть большую игру, так что… Может быть, начнем? — Он вновь повернулся к Джеку и вопросительно приподнял брови.

«Нет!» — крикнуло «второе я» Джека. Но тяжелый взгляд из-под капюшона, который он ощущал щекой просто физически, заставил руки взяться за рычаги. Пластмассовые фигурки на его стороне площадки дрогнули и пошевелились.

— Бросайте, — хрипло выдавил он из себя.

— Секундочку. — Старик вновь приподнял палец. — Прежде чем мы действительно начнем, должен предупредить вас — воздержитесь от нечестных приемов. Думаю, соблазн бросить шайбу рукой будет велик. Однако у Эрвина очень хорошее зрение. А мы ему еще и поможем. — Старик придвинул рукой настольную лампу и нажал кнопку — пучок яркого света залил поле. — И еще одно. — Питер повернулся назад и достал с полки плоский целлофановый пакет. — Наденьте.

Он передал пакет Джеку. Тот развернул целлофан. Внутри лежала клубная футболка «Аякса».

— Хотите, чтобы я это надел? Зачем?

— Мне казалось, вам будет приятно. Прошу вас. Не отказывайте старику.

Пожав плечами, Джек натянул футболку.

— Довольны?

— Более чем.

Старик покрутил каждым игроком, отвел назад защитников и передвинул центрфорварда в центральный круг.

Джек сделал то же.

Наконец, маленькая черная шайба, зажатая в старческих пальцах, повисла над точкой вбрасывания.

— Готовы? — спросил старик.

— Бросайте, — повторил Джек.

Шайба выскользнула из пальцев старика и упала вниз. Клюшки маленьких хоккеистов ударили по ней одновременно, заставив отскочить к борту. Желтый правый край Джека подхватил шайбу и втащил ее в зону соперника. Старик проворно закрыл вратарем ближний угол ворот. Джек попытался отправить шайбу на центр, но красный защитник разгадал его маневр и стремглав рванулся наперерез. Брошенная шайба ударилась в его корпус, подпрыгнула, упала на ребро и неожиданно быстро покатилась к воротам Джека.

Тот попытался перехватить ее своим игроком, но шайба, переваливаясь с борта на борт, катилась по совершенно непредсказуемой траектории.

Джек похолодел, будто из стального дула, находившегося в нескольких дюймах от его живота, повеяло сквозняком. Потеряв контроль над собой, он бросил все остальные ручки и судорожно задергал вратарем из стороны в сторону.

Скорее в результате случая, чем его действий, шайба попала во вратаря, шлепнулась на бок и остановилась у линии ворот. Джек почувствовал, как его лоб покрылся холодным потом.

— Сочувствую, — произнес старик. — В таких случаях никогда не знаешь, куда ее поведет.

— Обойдусь без вашего сочувствия, — зло бросил Джек. Злился он скорее на себя. Секундная потеря самообладания чуть не стоила ему жизни.

Он осторожно толкнул шайбу вратарской клюшкой и подтянул к ней защитника. Нападающий старика крутился поблизости, стараясь вынудить его на ошибку.

Не обращая на это внимания, Джек все так же медленно обработал шайбу, убедился в том, что она вне досягаемости игроков старика и двинул защитника вперед.

— Вы слишком осторожны, — разочарованно произнес старик. — Неужели вам не по душе настоящий риск?

Он поднял глаза на Джека, который только и ждал этого момента. В мгновение ока крутанув стержень, он с силой послал шайбу через все поле.

Глаза старика метнулись вниз, но поздно. Отреагировать на молниеносный бросок Джека он был не в состоянии. Шайба бесшумно скользнула по площадке, не встретив на своем пути никакого сопротивления, и звучно клацнула в штангу.

Джек не смог сдержать возглас разочарования.

Игрок старика стремительно кинулся к шайбе.

Только заметив это движение, Джек понял, что вновь стал жертвой эмоций. Не выключись он из игры, его центрфорвард мог бы успеть первым. Он поспешно схватился за стержень, но старик уже оттащил шайбу к вратарю. Убедившись в своей безопасности, он снова поднял глаза на Джека.

— Браво, — произнес он с уважением. — Браво. Такого я от вас не ожидал. — На секунду прервав речь, он точным щелчком переправил шайбу защитнику. — Это будет мне хорошим уроком.

Следующий не менее точный пас — и шайба оказалась уже на противоположном краю. Джек поспешно перекрыл пути для дальнейших передач.

— И вы утверждаете, что сын только вчера принес вам эту игрушку? — Его защитник сновал взад-вперед по своей зоне, пытаясь помешать пасу в центр.

— Эту — да. — Старик сымитировал передачу и в тот же момент бросил по воротам. — Но раньше у меня были похожие.

Джек постепенно осваивался с управлением, и бросок Питера уже не застал его врасплох — шайба отскочила за ворота. Он перевел туда защитника, и, заметив простор на левом краю — хоккеист старика стоял в средней зоне, — щелчком от борта попытался отправить шайбу на противоположный фланг. Послушная его воле, шайба ударилась о борт и по диагонали понеслась к цели. Однако старик разгадал замысел. Резко дернув за стержень, он бросил игрока наперерез. Результат оказался ужасным. Натолкнувшись на пластиковую фигурку, шайба отскочила к воротам Джека и остановилась как раз на линии, по которой бегал красный центрфорвард.

Такой отскок оказался неожиданным для обоих. На этот раз Джек спохватился первым и дернул назад защитников за мгновение до того, как старик осознал, что шайба перешла в его распоряжение.

Увы, ни одна из желтых фигурок до шайбы не дотягивалась. Теперь ничто не могло помешать старику вывести нападающего один на один с вратарем. Поняв это, он замер, а потом позволил себе рассмеяться.

— Судьба определенно благоволит мне сегодня, вы не находите?

С издевательской медлительностью он подработал шайбу и отвел ее чуть назад, примериваясь для броска.

Джек мертвой хваткой вцепился во вратаря. Никаких других способов защититься уже не оставалось.

Нападающий старика резко послал клюшку вперед. Джек бросил вратаря вправо, но это был еще не бросок.

Старик снова рассмеялся.

— Вот то, о чем я вам говорил. Риск. Смертельный риск.

— У нас отличные шансы, Эрвин! — крикнул он, снова встретившись глазами с Джеком.

В следующую секунду его взгляд переместился чуть левее.

— Франк, мой мальчик! — воскликнул он. — Ты тоже хочешь разделить мой успех?

Джек никак не должен был попадаться на столь примитивный трюк. Но все-таки попался. Поймав направление взгляда старика, он машинально оглянулся через плечо.

В стекло окна, выходившего на набережную, вплотную упирались руки и лицо с безобразным плоским носом и выкаченными глазами.

Казалось бы, ничто не могло испугать Джека, но на этот раз сердце его отправилось прямиком в пятки. Однако вовсе не увиденное представляло для него главную опасность.

Мягкий звук щелчка за спиной молнией прошил сознание. В тот момент, когда Джек оглянулся на окно, старик нанес удар.

Поворачиваясь обратно к прилавку, Джек понимал, что не успеет. Возможно, следовало отпрыгнуть в сторону, но этого он тоже не успевал.

Старик вскрикнул. За долю секунды, которую его мозг осмыслял этот звук, Джек успел удивиться. Крик старика никак нельзя было назвать торжествующим. Скорее, в нем слышалась досада.

В следующее мгновение глаза Джека оказались в состоянии оценить то, что увидели на игровом поле.

Старик промахнулся! И не просто промахнулся. Спеша нанести решающий удар, он слишком резко крутанул стержень, тот, по-видимому, провернулся во взмокших пальцах, и вместо броска получился толчок.

Толчок, который лишь переправил шайбу на клюшку желтому вратарю.

Руки Джека метнулись к игре.

Старик был настолько уверен в успехе своего центрфорварда, что позабыл об остальных игроках. Его вратарь сдвинулся в угол, открыв две трети ворот.

Не задумываясь и не прицеливаясь, Джек что есть силы крутанул стержень, управлявший вратарем, и тот, словно ужаленный, с размаху приложился клюшкой прямо по центру черного кружка.

Шайба в мгновение ока пересекла поле и пулей влетела в противоположные ворота.

— Боже! — вскрикнул старик.

Одновременно с этим Джек инстинктивно взметнул вверх сжатые кулаки и издал победный вопль. Все еще вопя, он успел заметить, как старик неловко согнулся в пояснице. Руки его нырнули куда-то внутрь. Видимо он пытался удержаться на ногах, ухватившись за край прилавка. Звук — негромкий хлопок — почему-то пришел с запозданием, но Джек не обратил на это внимания. Что-то в наблюдаемой картине его смущало. Видимо, то, что старик так и стоял в позе «замри». Внезапно он улыбнулся и произнес:

— Вот и все, молодой человек. Вряд ли вам стоило меняться со мной сторонами.

Старик выпрямился. Он стоял напротив и по-прежнему улыбался.

Джек ничего не понимал. Его взгляд машинально опустился на игровое поле. Неужели он не попал? Нет, шайба лежала в воротах за спиной красного вратаря.

И тут глаз его зацепился за другую картину. Ослепительно белая футболка «Аякса» выглядела как-то не так. Скорее всего, впечатление портило отвратительное красное пятно на уровне живота. Джек дотронулся до него рукой. Пятно было не только красным, но и липким.

Джек почувствовал неприятную слабость. Уже понимая, он снова посмотрел на старика и перед тем, как потерять сознание, успел заметить, как заразительно тот смеется.

4

На лицо что-то лилось. Это было первым осознанным чувством. Потом пришел холод от мокрых волос, выстуженных порывами ветра. Либо то, либо другое, либо и то, и другое, вместе взятое, но что-то заставило его очнуться. Джек открыл глаза. Вернее, попытался открыть. Часто падающие дождевые капли не давали векам раскрыться полностью.

Вокруг было темно. Темно, сыро и холодно. Густо моросил дождь, видимый в тусклом свете немногочисленных фонарей, за спиной вода мерно шлепала о камень.

Джек приподнял голову, огляделся и обнаружил, что полулежит на какой-то скамейке в насквозь промокшей одежде.

Одежда выглядела странно. Поверх свитера почему-то была надета белая футболка с продольной красной полосой. На уровне живота на футболке расплылось красное пятно.

При виде этого пятна внезапно и сразу вернулась память. Джек резко выпрямился и тут же застыл, ожидая неминуемой боли. Боли не было. Он осторожно потрогал пятно руками. Это тоже не причинило никаких неприятных ощущений.

На всякий случай стараясь не делать резких движений, Джек медленно и осторожно задрал футболку и тут же сел, тупо уставившись на живот. Свитер был практически чист. Незначительные красные потеки скорее перешли на него с футболки и уж никак не могли быть следствием внутренней раны.

Чтобы окончательно разрешить эту загадку, он, уже особо не опасаясь, резким рывком вытащил свитер из джинсов, расстегнул рубашку и внимательно оглядел живот. Ничего.

Капли дождя вызвали неприятную дрожь, и Джек поспешно поправил одежду.

Надо было идти. Но куда? В гостиницу? Или в полицию? Джек огляделся по сторонам. Место выглядело совершенно незнакомым. Позади скамейки в канале неслышно колыхалась вода. Неожиданно он вспомнил то, что рассказывал Хуго: амстердамские каналы прорезают город параллельными полукольцами. Значит, идя вдоль канала, он обязательно выйдет либо на Амстел, либо к бухте Эй, а оттуда легко доберется до вокзала.

«Лучше бы рано», — подумал Джек, чувствуя, как холод начинает пробирать его до костей.

Он встал со скамейки и еще раз внимательно огляделся по сторонам. Возможно, удастся все-таки спросить у кого-то дорогу. Однако улицы были пусты. Почти пусты. К радости Джека из маленького бокового переулка, выходившего к каналу, появился человек.

— Эй! Мистер! — Джек побежал ему навстречу.

Человек повернулся в его сторону и откинул капюшон дождевика, под которым оказалась форменная фуражка. Подбежав ближе, Джек не поверил удаче — перед ним стоял полицейский.

— Вы из полиции? — спросил Джек на всякий случай.

Внезапно до него дошло, что полицейский может не понимать английского.

— Вы говорите по-английски?

— Говорю.

— Прекрасно. — Джек испытал огромное облегчение. — Дело в том, что меня только что… — Он неожиданно запнулся. Только что — что? Ограбили? Нет. Избили? Он был цел и невредим. Проклятье! Но ведь что-то же с ним делали! — Меня только что… — повторил он, и, наконец, нашелся: — Только что пытались убить!

— Убить? — недоверчиво переспросил полицейский. — Здесь?

— Нет-нет. Это было в магазине. Он называется… — Проклятье! Как же назывался чертов магазин? — Вспомнил! «Большая игра»!

— «Большая игра»? — снова переспросил полицейский. — Первый раз слышу о таком магазине. К тому же… — он посмотрел на часы, — все магазины в этом районе закрылись минимум два часа назад. Могу я взглянуть на ваши документы?

— Конечно, — кивнул Джек. — Правда, мой паспорт в гостинице, но, возможно, подойдет вот это.

Он вытащил из кармана бумажник, открыл его и… прямо под ноги полицейскому выпал какой-то маленький бумажный пакетик.

Офицер нагнулся, поднял его с земли и вытряхнул себе на ладонь немного содержимого.

Джек похолодел. Несомненно, это наркотик. Но откуда? Неужели…

Он вдруг вспомнил чашку кофе, которую преподнес ему хозяин ресторана. Вкус был странным. Господи! А что, если… Если никакого магазина не было? И никакого старика? И ничего вообще? Что, если все это время он сидел в ресторане или просто болтался по улицам, одурманенный наркотиком, которым угостил его добродушный итальянец? Говорят, в Амстердаме это в порядке вещей. Возможно ли, что все остальное ему только привиделось?

Заметив выражение лица Джека, полицейский понял его по-своему.

— Не беспокойтесь, мистер. Здесь не Америка. В Амстердаме подобные вещи не являются преступлением. Хотя… — он оглядел Джека внимательнее, — мне кажется, на сегодня вам уже достаточно приключений. Приберегите это на следующий раз.

Он протянул Джеку пакет с остатками порошка.

— Нет-нет, — испуганно отстранился тот. — Мне это не нужно.

— В таком случае, сделаем так, — полицейский смял бумажный пакетик и бросил его в канал.

«Господи, до чего я докатился, — с ужасом подумал Джек. — Неужели все это действительно было галлюцинацией? Магазин, ужасный старик с его сыновьями, игра, выстрел, кровь… Кровь! Кровь и футболка!»

— Постойте! Но вот же…

Он показал полицейскому на свой живот.

— Это кровь. В меня стреляли. Стреляли из…

Джек снова запнулся. Что он собирается сказать? «В меня стреляли из настольного хоккея?»

Увидев пятно, полицейский посерьезнел. Приподняв край футболки, он внимательно рассмотрел пятно, потер его и понюхал пальцы.

— Да, это кровь.

— Вот видите… — начал было Джек, но полицейский прервал его:

— Минуту, мистер.

Задрав футболку, он внимательно осмотрел свитер Джека, а потом посмотрел прямо ему в глаза.

— Это кровь, — повторил он. — Но вы уверены, что это ваша кровь?

Джеку стало неуютно. Боже, неужели, одурманенный наркотиком, он действительно во что-то вляпался?

Усилившийся дождь заставил полицейского вновь надеть капюшон.

— Мне проводить вас в гостиницу или вы все же хотите сделать какое-нибудь заявление?

Джек отрицательно покачал головой. Пожалуй, на сегодня достаточно. Что же он натворил? Наркотики, кровь. Господи, да в Штатах ему бы давно уже зачитали права! Слава богу, этот парень, кажется, не очень хочет с ним возиться. В гостиницу. И чем быстрее, тем лучше. Возможно, до самолета он еще успеет поспать.

5

В семь утра Джек вместе со всей группой стоял в аэропорту Схипхол в очереди на регистрацию.

Сон так и не прояснил, что же случилось с ним прошлым вечером. К счастью, полицейский оказался не слишком подозрительным. Он лишь переписал данные Джека с водительских прав и посадил его в такси, выразив надежду, что больше гостю не придется иметь дела с голландской полицией. Джек искренне надеялся, что так оно и будет.

Когда до стойки регистрации оставался всего один человек, кто-то тронул его за плечо. Джек вздрогнул и обернулся. Это был всего лишь Хуго, их гид. Он протягивал ему какой-то пакет.

— Что это? — спросил Джек.

— Небольшой подарок на прощание.

— Почему именно мне?

— Но ведь я так и не смог показать вам Амстердам. Полистайте альбом в полете.

Джек нерешительно взял сверток.

— Что ж, спасибо.

Хуго приветливо улыбнулся.

— Право же, не стоит.

В самолете Джек решил немного вздремнуть, но не успел он толком закрыть глаза, как его разбудила стюардесса.

— Напитки, сэр. Не хотите ли кофе?

Кофе! Ничто в жизни не заставит его теперь прикоснуться к кофе! Видимо, эмоции недвусмысленно отразились на лице Джека, потому что дежурную улыбку стюардессы словно ветром сдуло.

Он примирительно поднял руку.

— Извините, мисс. Просто вы меня немного испугали. Я уже засыпал.

Стюардесса отошла. Джек попытался устроиться поудобнее, но скоро понял, что заснуть не удастся. Короткое слово «кофе» напрочь отшибло ему сон.

На глаза попался пакет, подаренный Хуго. Что ж, самое время. Джек разорвал упаковку и присвистнул. Внутри обнаружился роскошный и явно дорогой альбом с видами Амстердама. Он пристроил его на коленях и раскрыл наугад. Что-то, похожее на конверт, скользнув по ноге, упало на пол.

Джек наклонился. Это действительно был конверт. Внутри оказалось несколько листов бумаги, исписанных аккуратным почерком. Первые же строки заставили Джека резко выпрямиться.

«Итак, мистер Келли, вы нашли это письмо.

Дядя Питер, узнай он о нем, безусловно, счел бы мой поступок безумием. Ведь все сложилось так удачно, что вы вряд ли когда-нибудь узнали бы правду. Однако мне кажется, я не имею права оставлять вас в неведении, хотя таким образом и передаю в ваши руки собственное признание.

Конечно, по совести, все нужно было разрешить еще вчера, но концовка событий оказалась столь неожиданной, что — признаюсь — мы растерялись.

Простите, что оставили вас на дожде. Нам показалось, так вы быстрее придете в чувство. Тем более, как вы поймете из дальнейшего, в эти минуты вам ничто не угрожало.

Честно говоря, я никак не мог предположить, что розыгрыш зайдет так далеко. Ведь некоторые ситуации, в которых вам нашей волей пришлось оказаться, выглядели, на мой взгляд, слишком невероятными, чтобы принять их всерьез.

Чего стоило одно только упоминание о трупе под полом! Видимо, Эрвин вычитал нечто подобное в одном из многочисленных детективов, валяющихся у него на столе.

Апофеоз всего — история с настольным хоккеем. Признаюсь, это была не моя идея. Однако, Франк с таким трудом выпросил игрушку у своего сына, что мне не хотелось его разочаровывать. Представляю, что он теперь ему говорит. Эту трубку не так-то просто будет отодрать — Франк приделывал ее очень старательно.

И все-таки его фантазия явно перелилась через край. Мы даже поспорили — в какой момент вы поймете, что вас разыгрывают. Мне казалось, это произойдет тогда, когда игрушка впервые появится на прилавке. Франк считал, что мы продержимся дольше. Спор был предметный. Я поставил футболку “Аякса” — ту самую, что дядюшка Питер заботливо надел на вас, чтобы не испачкать куриной кровью. Я поставил ее с легкой душой, поскольку был уверен, что до этого не дойдет. Впрочем, жалеть не о чем. Возможно, она, как и этот альбом, послужит вам небольшой компенсацией за пережитые волнения. Думаю, пятно удастся вывести.

Кстати, старый Питер, безусловно, главный виновник того, что наша мистификация завершилась таким финалом. Кто бы мог подумать, что он способен настолько удачно сыграть свою роль?

Между прочим, уговорить его было непросто. Вы спросите, почему нам понадобился именно он? Хотя бы потому, что его антикварный магазин гораздо проще переделать в фан-лавку, чем, скажем, кондитерский.

Раздобыть футбольную атрибутику — значки, вымпела, картинки — труда не составляло. А вот кубок… Правда, похож? Мы надеялись, что вы не настолько сведущи в европейском футболе, чтобы обнаружить подмену. В свое время Эрвин (мы с ним вместе учились в школе) выиграл его на соревнованиях по гребле. Собственно, если бы вы рассмотрели кубок внимательнее, то обязательно обнаружили бы соответствующую надпись. Именно поэтому дяде Питеру пришлось отвлечь вас в критический момент (помните?).

Конечно, это было не единственное узкое место. Детская игрушка в качестве револьвера выглядела куда более сомнительно, но включать в эту историю в качестве атрибута настоящее оружие мне не хотелось. Поначалу мы думали вообще отказаться от револьвера, даже в таком виде. Но Франк все же настоял. Как-никак, Питер — действительно его отец.

К счастью, полумрак в магазине сыграл нам на руку. Не случайно Питер с самого начала запретил вам зажигать свет. К тому же он сразу прикрыл рукой большую часть игрушки, а при первой возможности быстро убрал ее с ваших глаз. Странно, что вас это не удивило.

Конечно, будь у нас больше времени, мы бы подумали о таких мелочах, но работы и так оказалось порядочно. Причем не только в магазине. Понадобились ведь еще и вывески над входом. Вы скажете, это лишнее? Отнюдь. Нужно было чем-то завесить настоящее название магазина. Причем сделать это следовало после того, как любопытные соседи Питера окончательно займутся домашними делами. Франк справился с этой частью работы отменно, не правда ли? Хотя вы наверняка лучше оценили другое его произведение. Ведь жуткое лицо за стеклом, как мне кажется, все и решило. Классная маска, правда? Он купил ее на прошлый Хэллоуин.

Впрочем, не буду переваливать свою вину на других. В целом все это, безусловно, моя затея. Признаться, своими выходками вы достали меня по-настоящему. Фраза же: “Амстердам — скучное болото” — довершила дело, и вскоре я уже придумывал, как убедить вас в обратном. Работа гида, знаете ли, отчасти сродни литературной. Если не разнообразить стандартный текст, можно с ума сойти от скуки. Тут же скучать не пришлось.

Подумайте, сколько препятствий предстояло преодолеть! Прежде всего, нужно было заманить вас в магазин. Если бы я просто назвал адрес, вы пошли бы прямо туда, а это разрушило бы наши планы. Вам следовало оказаться там не раньше девяти, когда все будет готово, а на улице не останется лишних свидетелей.

Отправить вас в ресторан Луиджи показалось мне удачной находкой. Во-первых, редко кто, особенно в чужом городе, не воспользуется рекомендацией насчет хорошего ужина. Во-вторых, ресторан — как раз то место, где можно было задержать вас на нужное время, не рискуя навлечь подозрений. Надеюсь, медленное исполнение заказа не испортило репутацию Луиджи? Вы должны извинить его — он ждал моего звонка. Кстати, уверен, вы хорошо поели. Вот уже несколько лет Луиджи кормит все наши группы, и я ни разу не слышал ни одной жалобы.

Договориться оказалось нетрудно. Итальянцы так любопытны. К тому же он обожает Амстердам. Между прочим, эту штуку со значком “Аякса” на лацкане предложил именно он. Не заметить такой значок вы не могли. Особенно после того, как Луиджи уселся прямо напротив вас за столиком, да еще для верности угостил кофе. Кофе после пива! Видимо, он полагал, что от очередного пива вы можете отказаться. Итальянцы так изобретательны.

Впрочем, куда ему до дядюшки Питера! Импровизировать насчет слуховой линии, разговаривая через щель в дверном косяке из соседней комнаты — каково?

Он “прокололся” только раз — когда, доставая хоккей, назвал вас американцем. Ведь он не мог этого знать. К счастью, вы не обратили на его промах внимания.

Вы спросите, откуда я так хорошо знаю все детали? Просто я находился в той самой соседней комнате. На случай, ну, скажем, небольших неприятностей с вашей стороны. Кто мог знать, как вы себя поведете? Эрвин и Франк были слишком далеко. Кстати, вы не находите, что их облик отдавал излишней театральностью? Впрочем, мы действительно боялись, что вы разобьете окно. На всякий случай пришлось убрать из торгового зала все, что могло для этого пригодиться. Книга на прилавке — моя ошибка. Слава богу, вы ею не воспользовались. Удержать вас внутри — это, бесспорно, был ключевой момент всей истории. Когда вы ответили на первый вопрос Питера, стало ясно, что розыгрыш увенчался успехом. Признаюсь, после этого, стоя за дверью, я с минуты на минуту ждал окончания. Однако развязки все не было. Когда вы согласились на “большую игру”, удивился даже Питер. Возможно, вы не придали этому значения, но он не удержался от вопроса: “Молодой человек, вас ничто не смущает в этой истории?” Потом Питер признался, что хотел в этот момент открыть суть происходящего, но игра зашла так далеко, что старика разобрало любопытство. Да и вы, кажется, вошли во вкус. Разве не так?

Тут действительно наступало самое интересное. Конечно, Питеру приходилось играть в хоккей со своими внуками. Однако на сей раз ему предстояло не только управлять игроками, но и вовремя брызнуть на вас через трубку куриной кровью. Надо сказать, он блестяще справился с этим. Причем настолько, что я, полностью захваченный событиями, прозевал ключевое слово “Боже!” и с запозданием дернул шнур хлопушки.

Кстати, Эрвин — полицейский. Именно это обстоятельство позволило мне решиться на “большую игру”. Уговаривать его пришлось долго. И только после того, как все закончилось весьма неожиданным образом, мы оценили, насколько это действительно оказалось кстати! Ведь, не будь Эрвина, вы, очнувшись, могли обратиться к другому полицейскому. К тому же он присматривал за вами, пока вы были без сознания.

Дальнейшее пришлось выдумывать на ходу. Прежде всего, следовало не допустить, чтобы вы и впрямь обратились в полицию. Пакетик с сахарной пудрой в вашем бумажнике решил задачу. Конечно, вы могли обнаружить его чуть раньше, чем нам хотелось, но Эрвин внимательно следил за вами и не преминул бы появиться в нужный момент. Конечно, предлагать вам взять “наркотик” обратно не следовало. Вдруг бы вы согласились? Однако Эрвин уверяет, что такой вариант был исключен.

Впрочем, я слишком многословен.

Теперь вы знаете все, и в вашей воле поступить с моим письмом так, как сочтете нужным. Во всяком случае, здесь написано достаточно для того, чтобы обеспечить нам — особенно Эрвину — серьезные неприятности.

Выбор за вами, но прежде, чем вы его сделаете, ответьте на один вопрос:

Вы все еще считаете Амстердам скучным городом?

Всегда Ваш

Хуго».

Прочитав письмо, Джек в ошеломлении откинулся на спинку кресла.

Посидев так пару минут, он аккуратно сложил листы, засунул их обратно в конверт, медленно и методично порвал на мелкие кусочки и ссыпал обрывки в пепельницу.

Обратиться в полицию? Ни за что на свете он не согласился бы выставить себя на посмешище. Хитрый Хуго, конечно, в этом не сомневался и только поэтому решился написать письмо.

Да и потом, положа руку на сердце, Амстердам действительно больше не казался Джеку скучным городом. Разве не так?

Зеркало

Голос был очень тихий. Пьер даже не сразу понял, что это действительно голос. Он завернул душ, и тогда в наступившей тишине отчетливо прозвучало: «Помоги».

Пьер отдернул занавеску, инстинктивно придержав рукой нижнюю часть. Предосторожность оказалась излишней — в обозримом пространстве никого не обнаружилось. Он снова прислушался, но тишину нарушал только звук капель, насмерть разбивавшихся о каменный пол. На всякий случай Пьер прошлепал босыми ногами к двери и заглянул в комнату, но, как и следовало ожидать, напрасно. Дальнейшие поиски не имели смысла — апартаменты, которые Пьер занимал в отеле, ограничивались этим скромным набором помещений.

Пьер нерешительно постоял — он мог поклясться, что голос, просивший о помощи, ему не померещился — потом вновь пустил воду. Первое время он невольно прислушивался к окружающим звукам, однако странный голос больше не повторялся.

День, последовавший за ночью, был похож на все предыдущие. Наспех перекусив в гостинице, Пьер подхватил на плечо сумку, которая за неделю его пребывания в Париже нисколько не убавила в весе, и отправился на привычное место.

Портье, он же владелец отеля, принимая ключ от номера, расплылся в дежурной улыбке:

— Доброе утро, мсье. Как настроение?

— Лучше не бывает, — буркнул Пьер.

— Есть какие-нибудь жалобы? Беспокоят соседи?

— О, нет. Все в порядке.

Что-что, а на соседей жаловаться не приходилось. Насколько Пьер мог судить, отель был полупустым.

— В таком случае, удачного дня, мсье.

В то, что пожелание хозяина сбудется, верилось с трудом. Прошло шесть дней с той поры, как Пьер со своими картинами приехал покорять Париж, но столичные жители упорно не желали разделять восторженных эмоций, которыми щедро делились с Пьером жители маленького бургундского городка, в котором ему довелось родиться.

Утренний Монмартр не страдал избытком публики, и это, казалось бы, уменьшало шансы Пьера хоть что-то продать. Впрочем, вечером, когда улицы кишели толпами праздных туристов — потребителей доступных культурных ценностей и товаров от «Тати»[70] — на его картины обращали не больше внимания. Как только это стало ясно Пьеру с полной очевидностью, он стал приходить на «свое» место исключительно днем — в пору, когда равнодушие потенциальных покупателей не так бросалось в глаза.

У подножия холма на ступеньках лестницы, ведущей к базилике Сакре-Кер, уже сидел иссиня-черный африканец с неизменным набором деревянных статуэток. Он приветственно махнул Пьеру рукой. Тот вяло кивнул в ответ, принимаясь расставлять картины.

Покончив с этим нехитрым делом, он сел на раскладной стульчик, вытянул ноги и, прижавшись спиной к прохладной каменной стене, прикрыл глаза.

«Боже, помоги мне», — подумал Пьер без особой надежды. Вряд ли Господу было дело до его картин, да и до него самого. И все-таки на всякий случай он еще раз мысленно повторил: «Помоги». И тут же вспомнил: именно об этом просил странный голос из ванной. Это не улучшило Пьеру настроения.

В пять часов дня, когда он начал сворачивать лавочку, настроение еще больше испортилось. Он вновь не продал ни одной картины. Более того, никто из тех, кто останавливался рядом с ним за все это время, даже не поинтересовался ценой.

— Эй, парень! — Африканец, чья торговля в эту пору была не многим более успешной, решил от скуки поупражняться в остроумии. — Чего ради ты таскаешь их взад-вперед? Оставь здесь до завтра. Может, хоть что-нибудь возьмут.

Пьеру захотелось убить ублюдка. Видимо, его желание нетрудно было прочесть по глазам, потому что африканец перестал скалить зубы и примирительно поднял руки.

— Ничего личного. Просто шутка.

Пьер предпочел не отвечать.

В отель он вернулся поздно. Оставив картины в кафе у знакомого гарсона, Пьер бесцельно слонялся по улицам, пытаясь как-то убить время и отделаться от необходимости отвечать на неизбежный вопрос: что дальше? Собственно говоря, единственно правильное решение давно созрело у него в голове: следовало вернуться домой, в свой богом забытый городок, забросить кисти и краски в самый дальний угол и заняться привычным делом, которое не первый год обеспечивало стабильный достаток — ремонтом автомашин. И все же Пьер никак не мог решиться поставить крест на радужных планах. Ведь случаются иногда настоящие чудеса. И вдруг в один из оставшихся от небольшого отпуска дней рядом с ним остановится некий солидный господин и спросит: «Молодой человек — это действительно ваши картины или вы только продаете?» А потом он окажется известным искусствоведом или…

Внезапный скрип тормозов прервал его мечтания, а отборная ругань водителя окончательно вернула Пьера к реальности.

Придя в номер, он плюхнулся на кровать, даже не раздеваясь.

«Хоть ботинки сними», — пожурил его внутренний голос.

Пьер дрыгнул ногой, но проклятый ботинок сидел плотно.

«Ну и провались ты», — подумал Пьер, переворачиваясь на живот и зарываясь головой в подушку.

Он сам не заметил, как заснул, точнее, начал засыпать. Единственное, что помешало ему окончательно погрузиться в сон — невозможная духота. Кондиционера в номере не было, а солнце за летний день на совесть выполнило свою работу.

«Как же здесь душно», — прошептал Пьер сквозь сон.

Следовало встать и открыть окно.

«Душно… Господи, как душно. Нечем дышать».

Пьер открыл глаза. Фраза принадлежала не ему. Сон моментально улетучился.

«Помоги мне… Нечем дышать», — повторил голос.

Он шел из ванной.

Пьер приблизился к приоткрытой двери, но, перед тем как окончательно открыть ее, неожиданно заколебался. Устыдившись собственной слабости, он распахнул дверь. Никто не шагнул к нему из темноты, и никто не издал ни звука.

Пьер пошарил по стене в поисках выключателя, кляня себя за то, что рука слишком судорожно ищет проклятую кнопку.

Наконец, щелкнул выключатель, и ванную залил свет, который не открыл ничего нового. Ванная была пуста.

«Замечательно, мне уже слышатся голоса, — подумал Пьер. — Так и до психушки недалеко».

Он погасил свет в ванной и вернулся в комнату.

В тот момент, когда он перешагивал через порог, голос за спиной отчетливо произнес: «Помоги». Звук был глухой и доносился словно из подземелья.

Пьер резко обернулся, одновременно включая свет. Он еще раз внимательно и столь же безрезультатно огляделся. Единственное существо в этой маленькой комнате, способное издавать членораздельные звуки, смотрело на него из зеркала, висящего на стене. Пьер дотронулся рукой до холодной и безмолвной поверхности. Впрочем, какой еще она могла быть?

Ночью Пьер спал плохо. Несколько раз он просыпался, воображая, что вновь слышит загадочный голос. Ближе к утру он, стараясь заглушить в себе естественное чувство протеста, подошел к ванной и включил свет. Как ни странно, это помогло проспать оставшуюся часть ночи без приключений.

Пьер всегда считал себя трезвомыслящим и прагматичным человеком. Ни разу за прожитые годы он не встречался ни с одним доказательством существования так называемых потусторонних явлений. Более того, всяческие спекуляции на эту тему, вроде «Секретных материалов» и тонн бумажной макулатуры, заполнявшей прилавки газетных киосков, никогда не вызывали у него ничего, кроме усмешки. В конце концов, если находятся желающие все это покупать, почему бы сметливым людям не заработать на них деньги?

Оставаясь на позициях трезвомыслия, а Пьер не видел причин для иного, следовало признать: если говорить некому, значит, никто и не говорит. И значит… Пьеру не хотелось формулировать неприятный вывод даже мысленно. Ведь если странный голос ему только слышится, значит, у него попросту съехала крыша.

Что ж, почему бы и нет? Всего можно ожидать, если проводишь столько времени, общаясь лишь с самим собой, раз за разом задавая самому себе одни и те же вопросы.

Сделав это заключение, Пьер немедленно выписал себе простой рецепт экстренного лечения. Рецепт состоял из двух пунктов: во-первых, прекратить на время бесплодные попытки поразить Париж своим творчеством; и, во-вторых, немедленно прервать одиночество, а попросту говоря — хорошенько развлечься.

Весь день Пьер проводил в жизнь намеченные планы. Оставив картины в номере, он изменил привычке завтракать в отеле и отправился в кафе к знакомому гарсону. Поболтав с ним о всяких пустяках, Пьер сделал то, на что, как ему казалось ранее, у него совершенно нет времени: сел на красный экскурсионный автобус Les Cars Rouges. В автобусе он познакомился с приятной молодой парой из Марселя, и сразу после спуска с Эйфелевой башни досрочно завершил вместе с ними свое культурное образование, предпочтя дальнейшей части маршрута ресторанчик на Елисейских Полях.

Распрощавшись с новыми друзьями, он немного погулял по вечернему Парижу и в довершение всего прилично опустошил кошелек, купив место за столиком в «Мулен Руж».

Представление, а скорее, бутылка шампанского, привели его в благодушное настроение. Выйдя наружу, под крылья «Красной мельницы», Пьер внес в свои планы важное дополнение: лечение следует продолжить.

Воплотить это намерение в жизнь не составило особого труда. Бульвар де Клиши приютил у себя не только известное на весь мир кабаре, но и множество заведений, где можно с легкостью приобрести нужное лекарство. Очень быстро Пьер остановил выбор на невысокой блондинке, чьи формы с лихвой компенсировали возможный недостаток содержания.

В холле гостиницы, несмотря на поздний час, никого не оказалось. Это как нельзя лучше устраивало Пьера. Конечно, его спутница не вызвала бы вопросов, но, учитывая словоохотливость хозяина, Пьер предпочитал не давать лишней темы для разговора следующим утром.

— Не слишком шикарные апартаменты. — Блондинка окинула жилище опытным взглядом.

— А ты что, собираешься здесь жить? — поинтересовался Пьер, ставя на стол принесенную бутылку вина.

— Как знать, милый, как знать, — засмеялась девушка. — Вдруг ты влюбишься в меня без памяти и тебе захочется видеть меня каждый день?

— Не надейся. Видеть тебя каждый день мне не по карману.

— Фу, какой ты циник. — Девушка подошла к столу. — Где у тебя бокалы?

— Думаешь, это «Ритц»? Возьми стаканы в ванной.

Девушка скрылась за дверью. Оттуда немедленно донесся ее голос:

— Какой у тебя славный халатик! Как думаешь, он мне пойдет?

Она определенно не умела молчать.

«Как раз то, что мне сейчас и нужно», — подумал Пьер, открывая бутылку.

Словно бы в ответ на его мысли в ванной воцарилась тишина.

Пьер откупорил бутылку, достал из пакета принесенные фрукты и положил их в объемистую вазу — один из немногих предметов роскоши в его дешевом номере.

Из ванной по-прежнему не раздавалось ни звука.

— Куда ты пропала, Люси? — крикнул Пьер, но никто ему не ответил.

Он посмотрел на закрытую дверь, и в голове впервые за последние часы шевельнулись неприятные мысли.

— Люси! — крикнул он.

Ответа не последовало.

Пьер подошел к двери. За время, которое потребовалось, чтобы совершить этот недолгий путь, подозрения только набрали силу: там, внутри, что-то произошло, и это что-то, безусловно, связано с загадочными голосами.

Пьер подошел почти вплотную к двери. Он поймал себя на том, что вновь, как и ночью, не решается ее открыть.

— Ап! — Дверь распахнулась, и Люси в коротком махровом халатике повисла у него на шее, беззаботно смеясь.

Пьер огромным усилием воли сдержал раздраженный возглас. Сердиться следовало на самого себя — быстро же он позволил своим «тараканам» вернуться.

— Ну, как я тебе? — Люси приняла соблазнительную позу.

— Нормально, — буркнул Пьер.

— Кажется, милый недоволен, — с деланной обидой произнесла Люси. — А так? — Халатик распахнулся.

На этот раз Пьер не смог сдержать улыбки.

Девушка удовлетворенно кивнула.

— Вот это совсем другое дело.

Запахнув халат, она взяла из ванной стаканы, подошла к столу и наполнила один из них.

— За твое здоровье, милый.

Она залпом выпила все до дна.

— Эй-эй, — шутливо предостерег Пьер. — Так ты сейчас еще уснешь, чего доброго.

— На это не надейся. Спать, мсье, вам сегодня не придется. Вы убедитесь в этом через несколько минут.

Отщипнув виноградину, Люси бросила ее в рот и бегом скрылась в ванной. Через секунду оттуда послышался шум работающего душа.

Пьер разобрал постель, разделся и лег. Как ни странно, ему совершенно не было жаль вроде бы напрасно потраченного дня.

«Разве не за этим приезжают в Париж тысячи людей?» — спросил он сам себя, ожидая, что привычный внутренний голос немедленно возразит ему. Но голос молчал. Пьер довольно улыбнулся. Кажется, лечение прошло успешно.

Из ванной послышался легкий вскрик. Пьер посмотрел в сторону двери.

— Люси, ты в порядке?

Через секунду душ стих, и мокрая голова Люси высунулась из-за двери. Она укоризненно посмотрела на Пьера.

— Зачем ты меня пугаешь, шалун?

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросил Пьер.

— Разве это не ты только что говорил со мной замогильным голосом?

Сердце у Пьера упало. Он быстро набросил на себя что-то из одежды и подошел к Люси.

— Ты что-то слышала?

Люси посмотрела на него с удивлением.

— Что ты так разволновался? Мне просто показалось.

— Что ты слышала? — переспросил Пьер, открывая дверь в ванную.

— Эй-эй! — негодующе крикнула девушка, отскакивая вглубь. — Я еще не готова! Подожди минуту, ненасытный.

Но Пьера сейчас менее всего интересовали ее прелести.

— Я спросил тебя, что ты слышала?! — чуть не крикнул он.

На лице Люси недоумение сменилось испугом.

— Господи, да ты сумасшедший. — Она сдернула с крючка халат. — Какая разница, что я слышала, если это мне показалось?

Пьер сменил тон.

— Извини. Я не хотел тебя пугать. Но мне действительно хочется знать, что именно тебе послышалось. Считай, это моя прихоть.

— Странные у вас прихоти, мсье. — Девушка все еще сохраняла обиженный вид.

— И все же?

— Да ничего такого. Работал душ. Наверное, это просто вода. Она иногда издает странные звуки.

— Что же сказала вода? — Пьер начал терять терпение.

— Ну, я не знаю точно. Голос… он был какой-то странный, будто из колодца. Вроде бы он сказал «помоги» или что-то в этом роде.

Видимо, вид у Пьера стал тот еще, потому что девушка посмотрела на него со страхом.

— Что с тобой? — спросила она.

— Ничего. Но, пожалуй, это еще хуже. — Пьер попытался улыбнуться и вообще придать себе по возможности беззаботный вид. Нельзя было допустить, чтобы девушка оставила его в эту ночь. А она, кажется, была близка к этому. — Потому что я, кажется, до смерти тебя напугал.

Люси посмотрела на него с недоверием.

— То есть, это все-таки был ты?

Пьер сокрушенно развел руками.

— Увы. Мне захотелось тебя разыграть.

— Дурак! — Девушка с негодованием толкнула его в грудь. — А если бы я умерла в твоей ванной от разрыва сердца?

Пьер посмотрел на нее умоляюще.

— Признаюсь. Дурак. Но я попытаюсь искупить свою вину. Дай мне шанс, Люси!

Судя по виду, который имела девушка, прощаясь с ним ранним утром, шанс был использован на все сто.

— Как дела, мсье? Вы что-то неважно выглядите. Бурная ночь? — Хозяин подмигнул Пьеру, принимая ключи.

— Отчасти, — ответил тот, недоумевая, откуда это могло стать известным. Ведь ночью, когда они пришли в гостиницу, за стойкой никого не было. Впрочем, портье мог увидеть девушку утром.

— Что ж, это Париж, мсье, — засмеялся хозяин. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Скажите, — начал Пьер, — никто из ваших предыдущих постояльцев не жаловался…

Он замялся, не зная, что сказать. Не хотелось выглядеть идиотом. Но хозяин отнесся к его словам крайне серьезно.

— На что, мсье? У нас маленький отель, но мы всегда стараемся предупредить любое желание постояльцев. Если у вас есть просьбы, уверяю вас, они не останутся без внимания.

Предупредительность хозяина окончательно смутила Пьера.

— Да нет, ничего. Просто мне показалось… — Требовалось что-то сказать, иначе хозяин и впрямь подумает, что его гость — ненормальный. — Душ в ванной, кажется, подтекает, — сказал Пьер первое пришедшее в голову.

— Душ? Мы немедленно займемся этим, мсье. Что-нибудь еще?

— Нет-нет, спасибо.

Пьер поспешно двинулся к выходу, но хозяин окликнул его:

— Мсье.

Пьер оглянулся. Хозяин вышел из-за стойки.

— Вы очень торопитесь?

— Да нет.

— В таком случае, позвольте, я угощу вас кофе?

Хозяин позвонил в колокольчик, и в холле немедленно возникла миловидная официантка.

— Мари, два кофе ко мне в кабинет.

— Сию минуту, мсье. — Девушка упорхнула обратно.

Хозяин открыл небольшую дверь рядом со стойкой, распахнул ее и сделал приглашающий жест. Совершенно озадаченный, Пьер вошел внутрь маленькой, но весьма уютной комнатки.

— Садитесь, мсье. — Хозяин отодвинул от стены массивное кресло, а сам сел на стул рядом со старинной конторкой. — Здесь я отдыхаю, когда работа позволяет. Вам будет удобно.

Пьер сел в кресло, которое действительно оказалось удобным.

— Наверное, отдыхать приходится нечасто? — спросил он скорее для проформы, по-прежнему недоумевая.

— Рад был бы с вами согласиться, но — увы! — это не так. Вы сами видите — гостиница практически пуста. Немногие в наше время предпочитают старинные отели. Остальным подавай что-нибудь современное — из бетона и стали. Чтобы вокруг сияли огни, а на столе у портье стоял компьютер. Они предпочитают спасительной тишине жизнь в этих ужасных муравейниках.

Последнюю фразу хозяин произнес с неожиданной злобой. Повисла небольшая пауза, во время которой Пьер спросил себя: «А что, собственно говоря, я здесь делаю?»

— Мне крайне неловко вас отвлекать… — сказал он. — Может быть, как-нибудь в другой раз?

— Нет-нет! — Хозяин замахал руками. — Ни в коем случае. Извините, Мари не очень расторопна.

Он вскочил со стула, но в этот момент дверь распахнулась, и в комнату в сопровождении Мари въехал столик на колесиках. В центре столика в компании пузатого кофейника стояли две чашки, которые Мари, наглядно опровергая слова о своей нерасторопности, ловко наполнила дымящимся черным напитком.

— Попробуйте, прошу вас, — хозяин протянул Пьеру одну из чашек. — Этот кофе варят в нашей гостинице уже два века, и если он вам не понравится, я вылью весь кофейник себе на голову.

Кофе действительно был хорош.

— Вы, наверное, недоумеваете, зачем я вас пригласил? — спросил хозяин, не притрагиваясь к своей чашке.

— Не буду спорить, — согласился Пьер.

— Дело в том, что… Вам никогда не приходило в голову поинтересоваться, почему отель носит название «Приют монаха»?

Пьер в очередной раз удивился.

— Да, в общем, нет.

— Есть одна легенда. Она относится к восемнадцатому веку. 1764-й год, если не ошибаюсь. Тогда здесь тоже находилась гостиница, только называлась по-другому. Одним из ее постояльцев был монах. Он появлялся здесь достаточно часто, чтобы возбудить людское любопытство. Вы знаете, люди не могут пройти мимо загадок, даже если они их и не касаются. Монах отличался крайней нелюдимостью. Обычно он запирался в своей комнате и выходил оттуда лишь по необходимости. Чаще всего хозяин видел гостя только дважды: когда выдавал ему ключи от комнаты и когда тот возвращал их, покидая гостиницу. Однако странному постояльцу лишь до поры удалось скрывать свою тайну. Вскоре хозяин заметил, что всякий раз, когда монах поселялся в гостинице, в отеле появлялась дама, лицо которой было скрыто вуалью. Хозяин умел хранить чужие секреты. В конце концов, монах щедро платил ему, и он не имел ничего против того, чтобы гость сам улаживал проблемы с Господом и собственной совестью. Так продолжалось довольно долго, пока вся история не разрешилась самым неожиданным и зловещим образом. В тот день монах, как всегда, поселился в отеле. Но уже к вечеру он спустился вниз в крайне возбужденном состоянии и, не говоря ни слова, покинул гостиницу чуть ли не бегом. Надо ли говорить, как разбередило все это любопытство хозяина? Оно лишь укрепилось после того, как монах вернулся обратно в сопровождении двух дюжих простолюдинов, которые несли за ним огромный сундук. Странная процессия поднялась наверх, после чего носильщики, радостно переговариваясь друг с другом — видимо, полученная награда того стоила, — покинули отель. Спустя час монах спустился вниз и попросил хозяина дать слуг, которые помогли бы ему вынести сундук обратно. Хозяин открыл было рот, чтобы задать кое-какие вопросы, но монах вложил ему в руку тяжелый кожаный мешочек, и вопросы отпали сами собой. На этом история могла бы и завершиться, если бы не случай. Вскоре слуги появились на лестнице, волоча сундук, который, судя по их лицам, оказался весьма нелегким. Монах суетился вокруг, умоляя их быть осторожнее. Однако увещевания не помогли. На середине лестницы один из слуг споткнулся, и сундук, сопровождаемый отчаянным воплем монаха, покатился вниз. Крышка с треском отлетела, и, к ужасу постояльцев, страшное содержимое показалось наружу.

Хозяин остановил рассказ не столько для того, чтобы отхлебнуть кофе, сколько в надежде разбередить любопытство слушателя. Пьер не стал его разочаровывать:

— И что же там обнаружилось? — спросил он. — Девушка?

Хозяин отставил чашку.

— В сундуке оказался труп молодого человека. На лице его навеки запечатлелась гримаса ужаса. Объяснение не заставило себя ждать: шею юноши туго обвивал шнурок, которым обычно подпоясываются монахи. Как вам история?

Пьер отставил чашку.

— Если бы у вас оказался старинный пергамент, на котором она написана, его вполне можно было бы вывесить в холле.

— Понимаю вашу иронию. Но это еще не все. Молодой человек был одет в женскую одежду, в которой хозяин отеля сразу признал одеяние загадочной незнакомки, посещавшей монаха все это время. На суде тот признался во всем. Вы, конечно, догадываетесь, какие отношения связывали его с этим юношей. По словам монаха, он давно хотел покончить с греховной жизнью, но юноша шантажировал его, обещая открыть все настоятелю в том случае, если им придется расстаться.

— Надо полагать, монах дарил ему не только чувства.

— Думаю, да. Накануне роковой встречи монаху предложили очень выгодный пост в одном из южных монастырей. Он счел это знамением. Однако молодой друг и слышать не хотел ни о чем подобном. Разыгралась дикая сцена, конец которой вам известен.

— Что же стало с монахом? — поинтересовался Пьер.

— Как ни странно, сведения об этом до нас не дошли.

Хозяин отхлебнул остывший кофе из своей чашки, посмотрел на Пьера и спросил:

— Признайтесь, вы наверняка спрашиваете себя, чего ради я рассказал вам эту историю?

— Что ж, не буду скрывать, — усмехнулся Пьер.

— Дело в том, что… Прошу понять меня правильно… Конечно, мы современные люди, однако… — Хозяин замялся, явно пытаясь подобрать слова. — Собственно говоря, это не столько легенда, сколь предыстория. Легенда же гласит о том, что в этой гостинице… иногда… очень редко… слышен голос убитого юноши, душа которого, погрязшая в грехе, не может найти покоя.

Хозяин пристально посмотрел на Пьера.

— Вы ничего не хотите мне сказать?

Пьер встал с кресла.

— Только одно. Спасибо за кофе. Он был превосходен.

Пожав руку хозяину, Пьер вышел из комнаты, спиной чувствуя на себе его взгляд.

Сидя в кафе за бутылочкой «Перье» — ничего более крепкого ему сейчас не требовалось, Пьер пытался привести мысли в порядок.

Итак, он не сошел с ума — загадочный голос действительно существовал. Но это было еще хуже, потому что окончательно все запутывало. У голоса должен был быть хозяин. Кто же он? В историю об убиенном юноше Пьер, конечно же, не верил. Нет, история, вполне возможно, имела место в далеком прошлом, но то, что жертва безвестного монаха через двести лет после смерти беседует с постояльцами, — это, конечно, бред.

И все же, хозяин утверждает… Как он сказал?

«В этой гостинице иногда слышен голос убитого юноши, душа которого не может найти покоя».

Между прочим, сходится. Что говорит голос? «Душно. Нечем дышать». Кажется, так. «Душно». Задушенный.

Бред. Невозможно. Всему на свете должно существовать разумное объяснение.

Побеседовать с хозяином подробнее? Возможно, он что-то знает? Возможно, с кем-то уже происходило нечто подобное?

Нет. Лучше не надо. Судя по пафосу, с которым он повествовал Пьеру фамильную легенду, старик, похоже, верит во все это. А разговоры о погибших душах вряд ли приблизят к цели.

Итак, кто? Кто произносит все эти слова? И, кстати, откуда? Это была загадка номер два, и ее, в отличие от первой, можно было хотя бы попытаться разгадать. Тогда, возможно, придет ответ и на третий вопрос: зачем этот загадочный кто-то все это делает.

Оставив на столе деньги, Пьер вышел из кафе и отправился назад в гостиницу.

Хозяин за стойкой удивленно приподнял брови — никогда ранее Пьер не появлялся в отеле в столь раннее время. Вежливо кивнув ему, Пьер поднялся в номер.

Итак, с чего начнем? Для начала — локализуем место. Голос всегда появлялся в ванной.

Пьер вошел в ванную и в сотый раз огляделся по сторонам, хотя вряд ли мог увидеть что-то новое.

Первый раз он услышал голос, когда стоял под душем. Откуда он раздался? Трудно сказать. Пьер попытался напрячь память, но безуспешно.

Сделаем вторую попытку. В следующий раз голос разбудил его ночью. Пьер лежал на кровати, когда из ванной послышалось: «Помоги мне. Не могу дышать». Или что-то в этом роде.

Тоже не очень продвигает к цели.

В третий раз голос слышала Люси. Пьер в досаде ударил кулаком по стене. Какого черта он не спросил ее, откуда раздался голос?

Итак, результат нулевой. Или… Стоп! В тот раз, ночью, когда он услышал голос из ванной, он вошел туда, включил свет… Потом осмотрелся. Затем собрался уходить, выключил свет, и тогда… Голос прозвучал за спиной! Точно! Голос шел прямо из-за спины.

Пьер повернулся, взялся рукой за выключатель. Кажется, именно так он стоял тогда ночью. И если голос раздался из-за спины… Пьер развернулся на сто восемьдесят градусов и уставился в свое лицо, отражавшееся в зеркале. Получается, голос шел из зеркала? Что ж, для духа — в самый раз.

Пьер потрогал зеркало рукой. Помнится, однажды он уже делал это.

— Эй? Ты здесь? — спросил Пьер, преодолевая некоторое смущение.

Как и следовало ожидать, зеркало не ответило.

Он постучал по нему пальцем. Звук был странный. Пьер попытался приподнять раму, и только сейчас заметил, что она прикручена к стене двумя никелированными болтами. Он еще раз постучал по зеркалу. Звук точно был какой-то не такой. Ему очень захотелось посмотреть, что там — за зеркалом, но для этого требовалось открутить болты. Пьер огляделся по сторонам, но вокруг, как и следовало ожидать, не нашлось ничего подходящего. Он вышел из номера и спустился вниз. Хозяин оказался за стойкой.

— Извините, мсье, нет ли у вас какой-нибудь отвертки? — спросил его Пьер.

— Отвертки? Конечно, есть. Какая именно отвертка вам нужна?

Пьер спохватился, что не запомнил размеры болтов, державших зеркало.

— Давайте все, какие найдутся.

— Сию минуту, мсье. — Хозяин скрылся было в своей комнатке, но обернулся с порога: — Впрочем, у нас в отеле есть слесарь. Возможно, он решит вашу проблему?

— Да нет, я и сам справлюсь, — улыбнулся Пьер. — Чемодан никак не открывается.

Хозяин вынырнул из комнатки, когда Пьер уже начал терять терпение.

— Извините, мсье. Как всегда, нужная вещь в нужное время обязательно куда-нибудь запропастится.

Выбрав из набора, предложенного хозяином, две подходящие на вид отвертки, Пьер вернулся в номер.

Вторая пришлась впору — винт тронулся с места без труда. Придерживая тяжелую раму рукой, Пьер осторожно открутил второй винт.

Зеркало оказалось на редкость тяжелым, и Пьер чуть было не выронил его. Он осторожно положил стеклянный овал на пол — оплату разбитого зеркала его скромный бюджет, основательно подорванный вчерашними похождениями, мог бы и не перенести.

За зеркалом обнаружилась такая же ровная стена, что и вокруг. Для очистки совести Пьер обстучал отверткой все плитки — ничто не позволяло думать ни о каких секретах.

Повесить зеркало на место оказалось еще сложнее. Пьер основательно вспотел, пока последний винт окончательно не встал на место. Он спустился вниз и вернул инструменты хозяину.

— Все в порядке, мсье? — поинтересовался тот. — Проблема решена?

— Да, вполне, — кивнул Пьер. — Кстати, не скажете, кто живет в соседнем со мной номере?

— В каком именно, мсье?

— В том, который слева. Если стоять в коридоре лицом к двери.

— Одну минуту, мсье.

Хозяин открыл гостевую книгу.

— У вас есть какие-то жалобы? — спросил он, листая страницы.

— Ничего особенного. Просто оттуда иногда доносится шум.

— Шум? Вам не следует беспокоиться. Я сам поговорю с вашим соседом… Хотя… — палец хозяина остановился на нужной строчке, — боюсь, вы ошиблись, мсье. Этот номер свободен.

— Свободен? Значит, я действительно ошибся. Извините за беспокойство.

— Что вы, мсье. Никакого беспокойства.

Пьер вышел из гостиницы и остановился в раздумье. Возвращаться в номер решительно не хотелось. Нужно было подождать, пока хаос, царивший в мозгу, хоть немного уляжется. Он вдруг вспомнил о Люси. Вот кто поможет ему забыться. Но денег оставалось в обрез. Разве что попросить Люси пойти с ним бесплатно?

Пьер отправился на площадь Пигаль, благо идти было всего ничего. Девушка стояла на том же месте, на котором он нашел ее в прошлый раз. Увидев его, она явно обрадовалась.

— Милый, я оказалась права? Ты влюбился?

— А разве в тебя можно не влюбиться?

— Боже, случилось чудо! Циник превратился в романтика.

— Ты даже не представляешь, насколько. Пойдешь со мной?

— Ты еще спрашиваешь!

— Еще бы мне не спрашивать. Сегодня у меня нет денег.

— Нет денег? — Люси рассмеялась. — Да ты еще и мечтатель.

— А как же твой романтизм? Разве это не романтично — пойти вот так, доверившись чувству?

— О, да! — Люси снова засмеялась. — Только вот тот парень, — она показала рукой на детину, привалившегося к двери, — все равно возьмет с меня пятьсот франков. И получится, что за свой романтизм я же должна и заплатить. А это уж слишком.

— Тогда — удачи.

— И тебе удачи, милый. Ей-богу, ты мне понравился. Может, возьмешь меня замуж?

— Стоит подумать.

— Подумай, милый. В случае чего, ты знаешь, где меня найти.

Вернувшись в номер, Пьер сел в кресло и налил себе немного вина. Голос — голосом, но пора подумать и о другом. Через два дня надо возвращаться домой. А, собственно говоря, почему через два дня? Разве ему не все ясно? Возможно, странная история с голосом из зеркала только помогла сделать выбор. Решено. Завтра он упакует вещи и покинет Париж.

Пьер встал со стула и отправился в ванную вымыть стакан. Загадочное зеркало как обычно посмотрело на него его собственным лицом.

Он открыл воду.

— Пьер? — глухо спросило зеркало.

Стакан выпал из рук и разбился.

— Пьер? — повторило зеркало.

— Кто ты? — выдавил он из себя.

— Помоги мне, Пьер.

— Как я могу тебе помочь?

— Душно. Нечем дышать.

— Кто ты?

Вместо ответа зеркало снова прошептало:

— Помоги.

Это походило на сон, хотя было правдой. Он разговаривал с зеркалом, и оно ему отвечало.

— Ты где? — спросил Пьер.

— Здесь, — ответило зеркало.

Голос был глухой и шел словно бы из колодца.

— Ты в зеркале?

— Да.

— Как ты туда попал?

Зеркало не ответило. Видно, сочло вопрос глупым или нетактичным. Пьер попробовал иначе:

— Зачем ты говоришь со мной?

— Ты можешь мне помочь.

— Как?

— Назови мое имя, и я освобожусь.

— А как тебя зовут?

— Меня зовут… О, Пьер! — голос в зеркале изменился. Он стал тише. — Пьер! — на этот раз звук уже трудно было расслышать.

— Как тебя зовут? — крикнул Пьер.

Но зеркало больше не отвечало.

Пьер стукнул по нему рукой. Звук опять показался странным, хотя, черт его знает, как должны звучать говорящие зеркала.

«Господи, о чем я?» — подумал он.

Совершенно сбитый с толку, Пьер ушел в комнату. Но через некоторое время вернулся назад.

— Эй, ты здесь?

Зеркало промолчало.

Наутро Пьер не изменил решения возвращаться домой. Хватит. Пора убираться из этого города с его говорящими зеркалами.

Он принялся укладывать картины. На минуту в голову пришла мысль оставить их хозяину — пусть украсит комнаты отеля. Впрочем, стоит ему переступить порог, и хозяин наверняка выкинет картины на помойку. Нет уж. Пусть они никому не нужны, на помойке им не место.

«А что, если попробовать в последний раз, на прощание? — подумал он. — До поезда уйма времени. Практически целый день».

Взвалив сумку на плечи, Пьер отправился на холм. Он издали заметил знакомого африканца и непроизвольно замедлил ход. Не хотелось выслушивать очередные плоские шутки.

Неожиданно он вспомнил о другом месте, где мог бы встать со своими картинами. Набережная Монтебелло напротив Нотр-Дам-де-Пари. Это прибежище антикваров в первые дни отпугнуло его своеобразной респектабельностью публики, сидевшей рядом с предлагаемым товаром. Но сегодня — в его последний день — почему бы и нет?

Место он нашел неожиданно легко. Благообразный старик — хозяин гравюр, любезно уступил ему часть стеллажей.

Пьер не стал выставлять все картины. В конце концов, какая разница — пять их или десять? Разложив стульчик, он присел и посмотрел на часы. Пьер назначил себе два часа. Последние два часа, в течение которых еще имел право считать себя художником.

Величественный силуэт собора на острове Ситэ привлек к себе его взгляд.

«Помоги мне», — мысленно попросил Пьер. И сразу вспомнил человека из зеркала. В какой-то мере у них были одинаковые проблемы.

К собственному удивлению, он задремал. Видимо, события последних дней изрядно утомили его. Раскрыв глаза, Пьер обнаружил прямо перед собой пожилого господина, с любопытством разглядывавшего картины.

— Это ваши работы, мсье, или вы только продавец? — обратился к нему господин.

От неожиданности Пьер потерял дар речи.

— Его, его, — закивал головой старик с гравюрами.

— Вам… — выдавил из себя Пьер. — Вам… нравится?

— Видите ли… — Пожилой господин явно хотел побеседовать с Пьером наедине, но хозяин гравюр, обрадованный тем, что в однообразный ход времени вклинилось хоть какое-то развлечение, выказывал живой интерес к происходящему.

— Могу я чем-нибудь угостить вас? — прохожий показал рукой на столики кафе через улицу напротив. — Надеюсь, — он слегка наклонил голову в сторону продавца гравюр, — мсье будет столь любезен, что присмотрит за вашими работами.

Ничего не понимающий Пьер последовал за ним.

— Кофе? — спросил незнакомец, усаживаясь за столик.

— Да, спасибо.

Под его пристальным взглядом Пьер почему-то почувствовал себя неуютно.

— Вы из провинции? — неожиданно спросил тот.

— Как вы догадались?

Собеседник улыбнулся.

— Опыт. Когда-то я был таким, как вы. Приехали покорять Париж?

— Вам действительно понравились мои работы? — Пьер попытался направить разговор в более деловое русло.

Незнакомец не ответил. Вернее, ответил совсем не то, на что рассчитывал Пьер.

— Мне понравились вы. Кстати, меня зовут Морис.

Пьер испуганно посмотрел на него. Морис засмеялся.

— О, нет! — Он замахал руками. — Боже упаси! Это совсем не то, о чем вы подумали. Чем вы занимаетесь? Я имею в виду, когда не пишете?

— Ремонтирую автомобили. — Пьер был окончательно сбит с толку.

— Хорошее дело, — одобрил Морис.

Официант принес кофе. Морис взял в руки свою чашку.

— То, что я сейчас скажу, вас не слишком обрадует. Возможно, мне вообще не следует этого говорить. Но вы мне действительно понравились. Даже не могу объяснить почему. Возможно, я увидел в вас себя. Когда-то, много лет назад, я тоже допустил одну ошибку, которая стоила мне многих лет жизни. Бесполезно потраченных лет. — Он сделал паузу. — Ваши картины…

Морис снова замолчал, но он мог и не продолжать дальше. Внезапно Пьеру все стало ясно. Он опустил глаза.

— Это… так плохо?

Звякнула чашка. Видимо, Морис поставил ее на блюдце.

— Скажем так. Вы не сможете это продать. Во всяком случае, в Париже. А ведь вы рассчитываете именно на это? — Он опять сделал паузу. — Звучит жестоко. Но если вы послушаете меня, то сбережете кучу времени, которое сможете потратить с пользой. Поверьте мне, это не пустые слова. Я кое-что понимаю в живописи. Впрочем, не подумайте, что я советую вам бросить писать. Совсем нет. Вы можете заниматься этим и дальше… для себя.

Пьер так и не решился поднять глаза. Вместо этого он встал со своего места и пошел прочь, даже не попрощавшись.

Морис с беспокойством окликнул его:

— Молодой человек, а картины?!

Видимо, догадался, что Пьер не собирается ничего забирать.

— Вернитесь, вы будете об этом жалеть!

Пьер побежал, и, повернув на ближайшем перекрестке, скрылся из вида.

Ни разу в жизни ему не приходилось напиваться до такой степени. Пьер не помнил ни того, как добрался до гостиницы, ни того, как попал в свой номер. Просто через некоторое время он обнаружил себя сидящим в кресле. Комната плавно покачивалась перед глазами.

Пьер постарался зафиксировать взгляд на чем-нибудь неподвижном. Попытка оказалась безуспешной. Пол тоже ходил ходуном.

Что-то в этой картине не понравилось Пьеру. Более того, это что-то его огорчило. Осмыслив увиденное, он сделал два неприятных открытия. Во-первых, его брюки чуть ли не до колен забрызганы грязью. И во-вторых, что куда более неприятно, на одной из ног нет ботинка.

Пьер посмотрел вокруг, потом наклонился вниз, чтобы заглянуть под кресло. Поступок оказался крайне опрометчивым. К счастью, ему удалось добежать до ванной.

Холодная вода принесла не только облегчение, но и некоторое прояснение в голове. Удалось даже построить длинную логическую цепочку. Выглядела она так: если его левый ботинок весь в грязи, а носок на правой ноге — чистый, значит, он вряд ли потерял ботинок на улице. Этот вывод несколько утешил Пьера. Ему вовсе не улыбалось идти на вокзал в носках.

«О, черт! — внезапно подумал он. — Вокзал!»

К счастью, часы оказались на месте. И, если они не врали, до поезда оставалось три часа. Из них, учитывая пятничные пробки, час уйдет на дорогу и еще один час — на то, чтобы привести себя в порядок.

Пьер попытался сконцентрировать взгляд. Комната на секунду остановилась, а потом вновь принялась покачиваться.

«Полтора», — подкорректировал он свои планы.

Так или иначе, следовало пошевеливаться. Пьер вернулся в ванную и применил испытанное средство — засунул голову под струю холодной воды. Он терпел до тех пор, пока ему не стало казаться, что голова превратилась в кусок льда. Как всегда, это помогло. Во всяком случае, теперь он вполне мог рассчитывать вовремя убраться из этой проклятой гостиницы и из этого проклятого города.

К сожалению, вместе с сознанием вернулось и большинство мыслей, которые так и не удалось утопить в вине. Мысли были мерзкими. Хотелось кого-нибудь убить. Обширный список возможных кандидатур возглавлял он сам. Впрочем, в настоящее время Пьер не собирался убивать себя. Ведь если он это сделает, все остальные кандидаты останутся безнаказанными.

Вытащив голову из-под крана, Пьер снял с вешалки полотенце и принялся яростно растираться. По сравнению с предыдущим испытанием эта процедура выглядела, как легкий массаж.

Высушив волосы, он посмотрел в зеркало. Увиденное не вызвало ничего, кроме отвращения. Слава богу, рядом никого нет. Даже загадочный обитатель зеркала — и тот куда-то пропал.

— Эй, придурок! Ты где? Или у тебя сейчас тихий час? — спросил Пьер.

Зеркало молчало. Он стукнул по нему рукой.

— Давай, гомик, просыпайся! Поболтаем. Расскажешь мне про своего монаха.

Зеркало не отвечало.

Пьер вытер лицо.

— Ну, тогда счастливо оставаться. — Он швырнул полотенце в раковину.

— Я отомщу тебе, — тихо ответило зеркало.

От неожиданности Пьер вздрогнул.

— Что?

— Ты оскорбил меня. Я тебе отомщу.

Как ни странно, услышав голос из зеркала, Пьер на этот раз не ощутил ни испуга, ни удивления. Он даже нашел в себе силы расхохотаться, хотя в висках снова застучали молотки.

— Ты мне отомстишь? Да кто ты такой? Кто ты такой, черт побери? Тебя нет. Я в тебя не верю.

— А разве для того, чтобы бояться, нужно верить? Подойди ближе. Наклонись ко мне.

Пьер нерешительно посмотрел на зеркало. Оно тихо засмеялось.

— Что, боишься?

Пьер вспыхнул.

— Да какого черта…

— В том-то и дело, Пьер, в том-то и дело, — перебило зеркало. — Ты же не знаешь, какого черта тебе нужно бояться. Нас, чертей, так много…

— Так проваливай вместе с ними всеми. Пока я тебе не помог.

Зеркало снова тихо засмеялось.

— Ты ничего не можешь мне сделать. Ты даже не можешь заставить меня замолчать.

— Да? — переспросил Пьер. — Не могу?

Он понял, что злоба, постепенно копившаяся в нем на окружающий мир, получила конкретного адресата. Выбежав в комнату, Пьер бросил взгляд по сторонам.

Зеркало за спиной продолжало шептать:

— Не можешь, Пьер. Ты можешь только убегать от меня. Но от самого себя ты не убежишь.

Нерадивая горничная так и не убрала со стола пустую бутылку. Пьер схватил ее и ринулся обратно в ванную.

— Ты будешь слышать мой голос всегда. Тебе ведь нравится мой голос? — спросило зеркало.

— А тебе? Тебе нравится вот это? — Пьер что есть сил запустил бутылку в зеркало.

Дождь осколков заставил его на секунду закрыть глаза.

Зеркало вскрикнуло.

Крик совсем не походил на тот голос, который только что беседовал с ним. Он был громкий и звонкий, будто кричавший стоял рядом.

Пьер открыл глаза.

То, что он увидел, поразило его до глубины души. Посредине рамы, ощетинившейся осколками погибшего зеркала, белела стена. Вернее, часть стены. Ибо остальное пространство внутри рамы приходилось на прямоугольное отверстие, которое, судя по всему, вело в соседнюю комнату.

Отверстие, которого еще вчера здесь не было.

За стеной послышался стон.

Пьер вышел из оцепенения, наклонился и заглянул в проем. Что-то загораживало отверстие с той стороны, давая возможность слабому свету, горевшему в комнате, просачиваться в него лишь с боков. Что-то или кто-то.

Стон повторился. Сомнений не оставалось. Там, в комнате, у стены стоял человек.

Неожиданно Пьер испытал облегчение. Мир не перевернулся. Пришельцы не спустились с небес, в зоосад Парижа не привезли снежного человека, мертвые грешники не живут в зеркалах. В центре всей этой странной истории — живой человек. Человек, которому можно не только задать вопросы. Человек, с которым можно поквитаться. Человек из пустующей комнаты.

Пьер выбежал из номера и толкнул соседнюю дверь. Глухо звякнула щеколда.

«Ну, нет, — подумал он. — Вряд ли сейчас это сможет меня остановить».

Пьер отошел от двери на два шага и с силой ударил в нее плечом. Дверь с треском распахнулась. В комнате царила полутьма. Горел лишь ночник у кровати. Впрочем, это не мешало различить силуэт человека, прислонившегося к стене.

Пьер нащупал выключатель, и свет залил комнату.

У стены, плотно прижав к лицу ладони, стоял мужчина. Сквозь прижатые пальцы капала кровь. Мужчина вновь застонал. Он неловко переступил ногами — под подошвами ботинок жалобно хрустнули осколки зеркала.

Пьеру стало немного не по себе.

— Эй, вы в порядке? — спросил он.

Мужчина не ответил.

Пьер подошел к нему и взял за руку.

— Сядьте в кресло. Я должен осмотреть ваше лицо.

Мужчина безропотно подчинился, но заставить его отпустить прижатые к лицу руки оказалось не так-то просто. Наконец, Пьеру это удалось.

— Какого черта… — изумленно сказал он.

Перед ним сидел хозяин отеля.

Увидев Пьера, он попытался вновь спрятать лицо в ладонях, но тот перехватил его руки:

— Э, нет, сидите смирно.

Взяв с тумбочки салфетку, Пьер осторожно стер размазанную кровь. Повреждения оказались не столь значительными, как могло показаться. Один из осколков разрезал бровь, второй рассек щеку. Отбросив окровавленный комок, Пьер взял свежую салфетку и сунул ее в руку хозяину.

— Прижмите.

Тот послушно взял салфетку.

Наконец у Пьера появилась возможность оглядеться. Комната, в которой он находился, во всем походила на его собственную. Во всем, кроме одного. В его комнате до сих пор не было дыры в стене.

Пьер посмотрел на хозяина. Тот по-прежнему сидел в кресле, низко опустив голову.

— Если не хотите истечь кровью, советую сменить позу.

Хозяин не пошевелился.

— Как хотите, — пожал плечами Пьер. — Надеюсь, говорить рана вам не помешает.

Он посмотрел на часы.

— У меня всего тридцать минут на то, чтобы выслушать вашу исповедь.

Хозяин молчал. Пьер начал терять терпение.

— Послушайте, любезный. Я ведь могу и полицию вызвать. Уверен, они позволят мне прочесть протокол вашего допроса.

— Не надо, — глухо сказал хозяин. — Я все расскажу.

— Другое дело, — кивнул Пьер. — Итак?

Хозяину потребовалось время на то, чтобы выдавить из себя первые слова.

— Мой отель заложен. Сами видите — почти половина комнат пустует. А ведь сейчас разгар сезона…

Пьер раздраженно перебил:

— Не тратьте время на то, чтобы меня разжалобить. Я хочу услышать лишь одно — зачем вы все это делали. Ваши проблемы можете оставить при себе. Они меня не интересуют.

— Но ведь все случилось именно из-за них.

Хозяин отнял салфетку от лица — кровотечение практически прекратилось.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Пьер.

— Примерно год назад я понял — разорение неизбежно. Нужно либо перестраивать здесь все на современный лад, либо продавать отель. На первое у меня не хватало денег, на второе — духа. Вся моя жизнь прошла здесь.

Хозяин нервно сглотнул и продолжил:

— Деньги удалось достать, заложив отель. Это должно было помочь мне продержаться еще некоторое время. Пока я не придумаю, что делать. Как спасти себя… и его. Кое-что ушло на ремонт, на обновление фасада. Часть я вложил в рекламу. Но результат оказался далеким от ожидаемого. И вот однажды меня осенило. Я понял, чем могу взять. Отель с привидениями! Что еще может привлечь туриста в старом доме?

— И тогда вы придумали легенду с монахом.

— О, нет! Легенда существовала всегда. Собственно говоря, именно она и натолкнула меня на эту мысль. Я сразу же заказал рекламный проспект. Разве вы его не читали? Он лежит в каждом номере в ящике прикроватной тумбочки.

— Я никогда не читаю рекламных проспектов.

Хозяин согласно кивнул.

— И вы не одиноки. Как только я понял это, тут же подумал: надо распустить слух. Ведь слухи даже в наш технотронный век — одно из главных средств информации. Оставалось решить, как это сделать. Для стойких слухов должны быть серьезные основания. Простому рассказу никто не поверит. Тем более, если рассказчиком буду я сам. С этого все и началось. Я закрыл якобы на ремонт часть комнат, благо оставшихся мест с лихвой хватало для всех желающих, и…

— Неужели рабочие не задавали вопросов? Дыра между номерами отеля, прикрытая зеркалом…

Хозяин покачал головой.

— Никаких рабочих. Все сделал я сам. Требовалось немногое: соорудить отверстие в стене и закрепить зеркало на тот случай, если кому-нибудь придет в голову его приподнять. — Хозяин взглянул на Пьера. — Кажется, вам это тоже пришло в голову.

— Да, но я не понимаю одного, — сказал тот. — Я же снял вчера это зеркало со стены. Под ним не было никакого отверстия.

Хозяин ухмыльнулся уголком рта. Отбросив салфетку, он встал с кресла, открыл шкаф, наклонился и не без напряжения взял оттуда что-то тяжелое. Когда он повернулся, в руках у него оказался… кусок стены. С одной его стороны белела кафельная плитка. Хозяин подошел к отверстию, с некоторым усилием приподнял груз, вставил его внутрь, вдвинул и — отверстие пропало.

Он быстро вывернул ручку и показал на стену рукой:

— Voila[71].

Пьер подошел поближе. С этой стороны вставной фрагмент был обшит деревом и производил впечатление декоративного панно. Во всяком случае, никому и в голову не пришло бы ничего заподозрить.

— Смею вас заверить, с той стороны ничуть не менее убедительно. Впрочем, что я говорю, вы же сами видели. Кстати, если бы у вас нашлась отвертка, вы могли бы узнать все раньше. Глупейшая промашка чуть не погубила меня еще вчера.

Хозяин хмыкнул.

— Когда вы попросили отвертку, я с ужасом сообразил, что накануне забыл поставить «пробку» на место. К счастью, в моей комнате есть второй выход, а вы оказались столь любезны, что терпеливо дождались, пока я, изображая поиски инструментов, незаметно поднялся наверх и исправил оплошность. — Хозяин потрогал лицо. — Извините, я лучше присяду.

Пьер посмотрел на него.

— Как вы могли быть уверены, что все получится настолько правдоподобно?

— Вы имеете в виду голос? Для полной убедительности пришлось немного поупражняться. Здесь без помощника было уже не обойтись. Но я знал, что Мари не станет болтать. Она мне многим обязана.

Пьер покачал головой.

— Вы сумасшедший. А если бы кто-то, какая-нибудь женщина, пожилая дама, услышав этот голос…

Хозяин замахал рукой.

— О, нет, исключено. Ведь я сам решал, кого поселить в эти номера.

Он запнулся, но тут же продолжил исповедь:

— Конечно, промахи бывали. С излишне впечатлительными постояльцами я обычно обходился одним сеансом. Да и вообще… Я выступал в роли привидения ровно до тех пор, пока не убеждался в том, что достиг цели. Убедиться же в этом не составляло труда. Чаще всего постояльцы сами заговаривали со мной про голоса, которые раздаются у них в ванной. Оставалось поведать им легенду — и дело сделано. Я мог ручаться, что, вернувшись домой, они расскажут о загадочном приключении всем знакомым. А ведь мне только это и было надо.

Последнюю фразу он произнес после небольшой паузы.

Пьер, несмотря на то что голова все еще дьявольски болела, уловил в возникшей паузе какую-то недоговоренность и на всякий случай спросил:

— Неужели?

Хозяин внимательно посмотрел на него.

— И об этом догадались?

— Как вы могли убедиться, я вообще догадлив. — Пьер предпочел ограничиться общей фразой, поскольку в действительности понятия не имел, о чем пойдет речь.

— Да уж, — согласился хозяин. — С вами с самого начала все пошло иначе. Прежде всего, я никак не мог понять, слышали вы меня или нет? Обычно, стоило мне лишь подать голос, в ответ раздавалась какая-нибудь реплика или вскрик. А вы все время молчали. В первый раз я решил, что шум воды помешал вам меня расслышать. Потом, ночью, тоже не понял, удалось ли мне привлечь ваше внимание. В третий раз, к моей досаде, вместо вас в ванной оказалась какая-то девица.

«Так вот почему наутро он спросил меня про бурную ночь», — догадался Пьер.

— Каждое день при встрече я пытался выведать у вас ответ на свой вопрос, но, к моему удивлению, вы молчали.

— Это так удивительно?

— Уверяю вас, девять из десяти прибегали ко мне сами после первого сеанса. На вас же не подействовал даже «коронный номер» — легенда о порочном монахе. Я так и не мог понять, продолжать мне с вами или уже хватит. Наконец, я не выдержал, и вчера решил снова заговорить. Вот, пожалуй, и все.

— Нет, не все, — покачал головой Пьер. — Ведь вы уже вчера были уверены в том, что я вас услышал. Тогда какого дьявола заговорили со мной сегодня? Не стань вы этого делать, через три часа я уехал бы отсюда навсегда, так и оставив вас гнусавить из зеркала с постояльцами.

Хозяин промолчал.

«Да, впрочем, какая разница?» — подумал Пьер.

Но тут хозяин прервал молчание.

— Я мог бы вам этого не говорить… Но, вы знаете… Наверное, подсознательно мне давно хотелось перед кем-нибудь выговориться… и раз уж я начал, имеет смысл идти до конца.

— До конца?

Хозяин кивнул.

— Да. До конца. Честно говоря, до сих пор я даже себе ни разу не признавался в этом, хотя в душе понимал, что происходит.

— И что же?

— Вы спросили, почему я заговорил с вами сегодня. Я скажу вам — почему. Просто потому, что это стало мне нравиться.

— Говорить со мной?

— Не только с вами. Вы же были не первый, на ком я попробовал. И знаете, мне ужасно понравилось. Это походило на какую-то игру. Игру с живыми людьми. Мне нравилось наблюдать их реакцию и втайне посмеиваться над тем, как ловко я обвожу их вокруг пальца. Эта игра затягивала меня. Я понимал, что подобное не доведет до добра, но ничего не мог с собой поделать. Так что, раньше или позже, я должен был доиграться. И знаете, я даже почему-то рад, что это произошло. — Хозяин посмотрел на Пьера. — Я вам отвратителен?

Тот промолчал. Единственное чувство, которое он сейчас испытывал к этому человеку, походило на брезгливую жалость. Пьер посмотрел на часы. Пора собираться.

— Что вы собираетесь со мной делать? — глухо спросил хозяин.

— С вами?

Пьер задумался. Действительно, что? Вызвать полицию — значит остаться в Париже еще как минимум на день. А этого ему совершенно не хотелось. Он посмотрел на хозяина. Тот опять сидел в кресле, опустив голову.

— Пожалуй, вот что я с вами сделаю, — сказал Пьер. — У вас в жизни есть что-нибудь, что для вас дорого? Кроме этого отеля? Только честно. Если мне покажется, что вы соврали, я немедленно вызываю полицию. Итак?

— Есть, — кивнул головой хозяин.

— И что же это?

— Мари.

Пьер почему-то не удивился.

— В таком случае, повторяйте за мной все, что я сейчас скажу.

Хозяин поднял голову.

— Клянусь жизнью и здоровьем Мари… — начал Пьер.

Хозяин промолчал.

— Мне вызывать полицию? — спросил Пьер.

— Клянусь жизнью и здоровьем, Мари, — произнес хозяин с некоторым усилием. — Но…

Пьер предостерегающе поднял руку.

— Что я сегодня же намертво заделаю эту дыру… — Он показал пальцем на стену.

Хозяин с готовностью повторил:

— Что я сегодня же намертво заделаю эту дыру…

— И никогда больше не сделаю ничего подобного.

Последнюю фразу хозяин произнес уверенно и даже, как показалось Пьеру, с облегчением.

На всякий случай он добавил:

— Не надейтесь, что я поленюсь приехать в Париж это проверить.

Хозяин нашел в себе силы улыбнуться.

— Я вам очень благодарен.

— Идите к черту. — Пьер вышел из комнаты.

После его ухода хозяин некоторое время сидел в кресле не шевелясь. Затем протянул руку к изголовью кровати и нажал незаметную кнопку в стене.

Вскоре дверь в номер распахнулась.

— Боже! — вскрикнула Мари. — Поль, что здесь случилось?

Она бросилась к нему. Хозяин взял ее за руку.

— Успокойся, Мари. Это пустяки.

— Ничего себе пустяки! — Девушка с ужасом смотрела на его лицо.

— Разве шрамы не красят мужчину? Это заживет. Впрочем, у тебя есть зеркало?

— Зеркало? — Мари опустила руку в карман фартучка. — Конечно.

— Еще бы, — усмехнулся хозяин. — Куда мы с тобой без зеркала? — Он взглянул на свое отражение. — Ну что ж. Дешево отделался.

— Поль, ты не расскажешь мне, что здесь произошло?

— Не сейчас. — Хозяин вернул девушке зеркальце. — Кстати, о зеркалах. Мне придется заделать это отверстие. Я тут кое-кому это пообещал.

— Заделать? То есть истории с привидением — конец?

Хозяин улыбнулся и поцеловал Мари в щеку.

— Ты невнимательна, милая. Я ведь сказал — это отверстие. К счастью, он не догадался о других. Хотя несколько минут назад я глупейшим образом проговорился.

Откинув голову на спинку кресла, хозяин довольно засмеялся. Щека все еще болела, но по сравнению с тем, чего ему так счастливо удалось избежать, это были сущие пустяки.

Ragno[72]

Паоло

Магазин был устроен так, что просто напрашивался на ограбление.

Войдя внутрь, вы сразу попадали в небольшой торговый зал, сильно вытянутый вглубь. Всю его середину, оставляя лишь узкие проходы вдоль стен, занимал высокий — под два метра — стеллаж с товарами.

Миновав входную дверь, Паоло повернул направо, прошел вдоль большого окна-витрины и, зайдя в проход между стеллажом и стеной, полностью скрылся с глаз хозяина, примостившегося за кассой в небольшой каморке слева от входа.

Товар выглядел заманчиво — недаром магазин назывался «Все для всех». Большинство вещей — от часов и фотокамер до авторучек и бумажников — Паоло не составило бы труда быстро сбыть с рук на рынке Пьяцца Кампо-деи-Фьори.

Он огляделся по сторонам. Рядом не было никого. Если сейчас он быстро опустит в карман, скажем, это портмоне из свиной кожи, потом, выйдя с противоположной стороны стеллажа, спокойно покажется на глаза хозяину, для отвода глаз повертит что-нибудь в руках… Неужели так просто? Паоло бросил быстрый взгляд на стены. Никаких следов скрытых видеокамер.

И все же улов не стоит риска. Вряд ли таким способом удастся поживиться чем-нибудь серьезным. А что, если…

Мысль, посетившая Паоло, показалась ему бредовой. Он невольно улыбнулся и покачал головой. Но…

Дойдя до конца прохода, Паоло остановился. С торца стеллаж имел в длину примерно полтора метра. Если встать здесь…

Паоло занял намеченное место.

Справа послышались чьи-то шаги. Паоло быстро шагнул влево и вернулся под прикрытие длинной стороны стеллажа. Посетитель, праздно разглядывавший полки, посмотрел на него. Паоло улыбнулся и поднес палец к губам. Мужчина тоже улыбнулся и кивнул головой. Видно решил, что отец играет с ребенком.

Покидая магазин, Паоло бросил взгляд на хозяйский закуток у входа, благо пожилой синьор — владелец магазина — куда-то подевался.

Окошко, предназначенное освещать с улицы крохотное — не больше пяти квадратных метров — помещение, было закрыто плотными жалюзи. Вход перекрывала глухая стойка с кассой, оставляя лишь небольшой проход у стены. За стойкой стоял стул, рядом с ним — небольшой столик, украшенный вазой муранского стекла[73] со свежими цветами. На дальней стене виднелась металлическая дверца сейфа.

Выйдя на улицу, Паоло обнаружил хозяина. Тот сидел перед входом на раскладном стульчике и дремал, подставив лицо желанным лучам октябрьского солнца.

Следовало подумать. Подумать хорошо и основательно. Неподалеку на площади, на которую выходил магазин, белели столики траттории.

Официант подскочил быстро. Главная туристическая тропа, проложенная поколениями гостей Вечного города от Пантеона к Пьяцца Навона, проходила чуть в стороне, и хозяин траттории не страдал от переизбытка клиентов.

Отпив глоток холодного Сан-Джовезе[74], Паоло вновь задал себе вопрос: «Неужели это реально?»

«Итак, я, не привлекая внимания хозяина, вхожу в магазин незадолго до закрытия — скажем, за полчаса — и скрываюсь за стеллажом. Позже — опасно. Нужно, чтобы за это время покупатели хотя бы несколько раз входили и выходили. Тогда хозяин — при его-то внимании — вряд ли запомнит, что кто-то из вошедших до сих пор внутри. Перед закрытием он, конечно, проверит, не остался ли кто-нибудь в зале. Если надеть бесшумную обувь, можно попытаться его обмануть, скрываясь за стеллажом. Вряд ли подобная штука пройдет, но чем я рискую? Если хозяин меня обнаружит, сделаю вид, будто увлекся покупками. Если же все срастется, спокойно даю закрыть меня внутри, за ночь плотно набиваю потайные карманы, а утром… После открытия он вряд ли станет проверять торговый зал, ведь двери и замки останутся целыми. Нужно лишь дождаться первых посетителей под прикрытием все того же стеллажа и, смешавшись с ними, покинуть магазин».

Прокрутив план в голове, Паоло вновь задал себе ключевой вопрос: «Неужели это реально?» И сам же ответил: «Нет. Сто против одного, что владелец обнаружит меня еще вечером».

Появившийся официант мгновенно сервировал столик Паоло. Восхитительный аромат proscutto milone[75] окончательно выветрил из его головы авантюрные мысли.

Тем не менее вечером Паоло вновь оказался на площади. Сидя на скамейке напротив магазина, он не боялся привлечь внимание хозяина. Во-первых, из ярко освещенного помещения вряд ли можно разглядеть что-нибудь на темной улице. Во-вторых, скамейку отделяло от магазина не менее пяти метров брусчатой мостовой, по которой постоянно сновали туда-сюда праздные туристы. В свою очередь, Паоло через стеклянную дверь мог видеть часть стойки хозяйского закутка и — через окно-витрину — торговый зал.

Большинство лавок вокруг уже закрылись.

«Это мне на руку», — отметил Паоло.

За несколько минут до девяти невидимый хозяин крикнул:

— Синьоры, мы закрываем!

Впрочем, он мог не тратить сил. Магазин был пуст. Как и предполагал Паоло, старик не преминул это проверить. Он заглянул за стеллаж, потом перевернул картонку на входной двери на «Chiuso»[76], закрыл ее на ключ и ушел к себе. Прежде чем оконные жалюзи захлопнулись, Паоло успел увидеть, как старик положил ключ куда-то внутрь стойки.

Через некоторое время он вновь появился в зале и двинулся по ближнему проходу в глубь магазина. Добравшись до двери в конце прохода, старик исчез за ней.

Паоло бросил взгляд на часы. Когда он снова увидел хозяина — на этот раз в куртке и кепке — они отсчитали две минуты и пятьдесят три секунды. Значит, там, за дверью, есть комната, где он оставляет одежду.

На всякий случай Паоло отошел подальше. За спиной с визгом пропели опускаемые жалюзи — хозяин закрывал лавку.

Паоло остановился у какой-то витрины. Боковым зрением он увидел, как старик с кряхтением наклонился. Видно, запирал замок. Закончив это трудоемкое дело, он положил ключи в карман и неспешно двинулся через площадь.

Полученная информация заставила Паоло посмотреть на все в новом свете.

«Скрыться внутри можно. Но риск, что тебя все-таки обнаружат, велик. Вот если добыть ключ от входной двери… Похоже, он просто лежит где-то под стойкой. Тогда…»

Впрочем, прежде чем строить планы, следовало посмотреть, как обстоят дела в магазине после открытия.

Утром найти удобный наблюдательный пост оказалось сложнее. Траттория не подавала признаков жизни. Паоло присмотрел место в тени домов небольшой улицы, выходившей на площадь прямо напротив магазина. Далековато, конечно. Но Паоло это не смущало. В тот момент, когда старик подошел к дверям, он достал из кармана бинокль. Редкие в этот час прохожие не мешали обзору.

Хозяин поднял жалюзи, отпер магазин и скрылся за кассой. Паоло отметил — дверь осталась незапертой! Однако радость оказалась преждевременной. Хозяин все же повернул ключ в замке и пошел в глубь магазина. Разглядеть его в темном помещении было невозможно. Когда старик снова показался у входа, Паоло глянул на часы: хозяина не было три минуты — примерно столько же, сколько и вечером.

Дверь в магазин распахнулась. Старик вынес наружу стул и уселся на него, подставив лицо солнцу.

Паоло убрал бинокль.

Вышедший из дверей траттории официант крикнул:

— Buon mattino, Luigi![77]

Старик махнул рукой в ответном приветствии.

Минут через пятнадцать двое прохожих — по виду японцы — зашли в магазин. Паоло представил себе, как будет все это время стоять за стеллажом, и неприятно поежился.

Хозяин поднялся со стула и вернулся в торговый зал — явно захотел пообщаться с первыми покупателями.

Паоло поднес к глазам бинокль. Луиджи стоял у окна, беседуя с японцами. Спасительное место за дальним торцом стеллажа оставалось для него «мертвой зоной». Если бы Паоло находился сейчас там, никто бы его не увидел.

— Синьор, не подскажете, как пройти к Пантеону? — голос, раздавшийся над самым ухом, заставил Паоло вздрогнуть.

Он обернулся.

Мужчина с фотоаппаратом протягивал ему план Рима и авторучку. Паоло взял буклет, прочертил на карте ломаную кривую и вернул обратно.

— Mille grazie[78], — поблагодарил турист с чудовищным акцентом.

Избавившись от помехи, Паоло прильнул к биноклю. Хозяина не было видно. Наверно, сидел за кассой. Японцы тоже ушли.

Пристроившись в ближайшем кафе, Паоло принялся размышлять.

«Итак, остаться в магазине на ночь и утром выйти оттуда незамеченным можно. Конечно, все это чертовски дерзко, но именно дерзость и должна обеспечить успех. Особенно, если попробовать добыть ключ…»

Мысль о ключе от входной двери не давала Паоло покоя. Если удастся раздобыть копию ключа, отпадет самая сомнительная часть плана. Не нужно будет долго прятаться в зале, надеясь, что хозяин не заметил, как он туда вошел. Не нужно будет устраивать и рискованную игру в прятки в то время, когда старик проверяет, все ли покупатели покинули магазин. За те три минуты, пока он находится в комнате, Паоло аккуратно откроет дверь, закроет ее за собой, спрячется за стеллажом — и все. Он внутри, а у хозяина нет причин подозревать это. Утром же, когда старик тоже не ждет сюрпризов, можно действовать по обстоятельствам: или в соответствии с первоначальным планом смешаться с посетителями, или снова воспользоваться ключом.

«Но ведь хозяин может услышать, как ты открываешь дверь. Или попросту застать тебя врасплох, выйдя из комнаты раньше», — осторожный скептик, живущий где-то внутри, снова подал голос.

«Вряд ли он что-нибудь услышит. Во всяком случае, вчера вечером, когда старик возился с ключом, до меня не донеслось ни звука. Да и, в худшем случае, чем это грозит? Только упущенной добычей. Если он выйдет раньше, я просто убегу. Вот если хозяин застукает меня внутри…»

«А как насчет официанта, который желал Луиджи доброго утра? — не унимался незримый оппонент. — Думаешь, он останется в стороне, увидев, как кто-то отпирает дверь магазина его знакомого?»

«За официантом действительно стоит приглядывать. И все же опасность не столь велика. В это время дня официантам некогда глазеть по сторонам».

Паоло прислушался. Внутренний голос молчал. Видно, успокоился.

Надо попробовать достать ключ. Но как? Паоло провел бессонную ночь, размышляя над проблемой, и под утро понял — надо идти в магазин и разбираться на месте. Конечно, если он все же решит вернуться к первоначальному плану, лишний раз «светиться» перед стариком ни к чему. Но Паоло уже понимал: возврата не будет. Либо он достанет ключ, либо откажется от своей затеи.

Как только Паоло вошел, хозяин, сидевший за кассой, приветливо кивнул ему:

— Доброе утро, синьор. Что желаете?

Паоло неопределенно помахал рукой. Хозяин кивнул и вернулся к отложенной газете.

Паоло прошел в глубь магазина. У него по-прежнему не было ровным счетом никакого плана. Перебирая кошельки, он краем глаза косился на старика. Тот более не проявлял интереса к клиенту. Внезапно на глаза Паоло попался стаканчик с авторучками, стоявший на стойке рядом с кассой. Вот он, шанс!

Подойдя к стойке, Паоло достал одну из ручек, осмотрел ее и обратился к хозяину:

— Нет ли у вас бумаги?

— Конечно, синьор, — тот запустил руку под стойку.

Паоло взял протянутый лист и опробовал авторучку. Изобразив на лице неудовлетворенность результатом, он потянулся за другой ручкой и как бы нечаянно опрокинул стаканчик. Разноцветные ручки усеяли пол под ногами у старика.

— Ради бога, синьор, извините! — всплеснул руками Паоло, бросаясь на корточки.

Расчет оказался верен. Луиджи слез со стула и принялся ему помогать.

— Нет-нет! — запротестовал Паоло. — Я сам! — Он естественным образом вдвинулся за стойку. — Не хватало еще, чтоб вы в ваши годы ползали по полу на четвереньках.

Паоло сказал это специально, надеясь, что напоминание о возрасте заденет старика. Фраза возымела действие.

— В мои годы, юноша, небольшая физическая нагрузка только на пользу, — ответил хозяин, продолжая собирать ручки.

— Мне так неловко…

Шаря руками по полу, Паоло вдвинулся за стойку еще чуть-чуть. Теперь он смог заглянуть внутрь. Есть! Ключ, если, конечно, это был именно тот ключ, который ему нужен, висел на гвозде на внутренней стороне стойки.

Паоло нащупал в кармане небольшой кусочек пластилина и бросил взгляд на старика. Тот стоял на коленях спиной к нему. Какое счастье, что ручек в стакане оказалось так много и раскатились они так далеко!

Быстрым движением Паоло снял ключ с гвоздя, вдавил его в пластилин и тут же вернул обратно. Спрятав заветный оттиск, он глянул на старика. Тот, кряхтя, шарил рукой под столиком.

— Позвольте, я.

Паоло легко дотянулся до ручки, лежавшей у самой стены. Эта была последняя.

— Простите меня еще раз.

— Пустяки, — Луиджи выпрямился не без усилий. Видно, ему давненько не приходилось проделывать таких упражнений.

Ликуя в душе, Паоло вышел из магазина. Конечно, хозяин хорошо его запомнил. Но, если все пойдет так, как задумано, больше им встретиться не суждено.

К вечеру копия ключа лежала в кармане Паоло. И все же он предпочел выждать пару дней, прежде чем браться за дело.

Излишняя предусмотрительность чуть не подвела его. Когда Паоло в следующий раз появился на площади, на дверях магазина висела картонка с надписью: «Мы закрываемся на ремонт 19 октября. Торопитесь делать покупки».

В распоряжении Паоло осталось всего две ночи. Он решил не откладывать. Мало ли что? Но с первого раза ему не удалось проникнуть в магазин. Уйдя в свою комнатку, хозяин оставил дверь широко открытой. Паоло до последнего надеялся на то, что дверь все же закроется. Тщетно.

Несмотря на все попытки отвлечься, к вечеру следующего дня он взвинтил себя до такой степени, что к назначенному часу буквально не находил себе места.

За полчаса до предполагаемого закрытия магазина Паоло сидел на площади и потягивал минеральную воду. Если старик и в этот раз не закроет дверь — придется смириться с неудачей.

Краем глаза Паоло присматривал за официантом траттории. Из-за этого он чуть не пропустил момент, которого ждал с таким нетерпением. В очередной раз бросив взгляд на магазин, он обнаружил, что дверь закрыта, а картонка за стеклом слегка колышется — видимо, хозяин перевернул ее совсем недавно.

Паоло напрягся.

«Где он? Неужели уже ушел?!»

Луиджи выбрался из каморки и отправился в свою комнату.

Паоло встал, оглянулся (официанта поблизости не было) и быстрым шагом двинулся к магазину, нащупывая в кармане ключ.

«Только бы он закрыл за собой дверь! Только бы закрыл дверь!»

Пройдя несколько шагов по проходу, Луиджи неожиданно остановился и… повернул обратно.

Растерявшийся Паоло замер. Чтобы не стоять столбом посреди площади, он сделал вид, будто завязывает шнурок.

Хозяин направился в угол рядом с витриной.

У Паоло мелькнула мысль все отменить. Неожиданности на первых минутах — верный признак того, что и дальше все пойдет не так. Впрочем, додумать эту мысль до конца он не успел. Хозяин, осмотрев что-то на полке, пошел в глубь зала по правому проходу.

Паоло ждал. Он не мог рисковать оказаться у дверей, когда Луиджи снова объявится — тот мог его увидеть.

Хозяин вышел из-за стеллажа и вскоре скрылся в комнате. Все замечательно. Кроме одного. Паоло находился слишком далеко от магазина.

Ему пришлось почти бежать. Перед тем как взяться за ручку двери, Паоло непроизвольно сделал небольшую паузу. Но никаких окриков за спиной не раздалось. Официант траттории по-прежнему находился где-то внутри.

«Не успею. Прошло слишком много времени», — подумал Паоло. Тем не менее вставил в замочную скважину заранее приготовленный ключ и осторожно провернул головку. Раздался еле слышный щелчок. Через мгновение Паоло стоял в магазине.

Он бросил быстрый взгляд на каморку хозяина и… не поверил своим глазам. Дверца сейфа, вмурованного в стену, была приоткрыта. Паоло заколебался. Соблазн велик. Однако он никогда не менял намеченных планов, если к тому не принуждали обстоятельства. В конце концов, никто не знает, что в этом сейфе. Может, он вообще пуст.

Непредвиденная заминка стоила Паоло еще несколько драгоценных секунд. Возможно, поэтому, закрывая входную дверь, он поторопился. Дверь издала тихий, но вполне отчетливый скрип. Паоло обмер, преодолевая сильное желание выскочить на улицу. Тем не менее он нашел в себе силы повернуть ключ и тут же отступил под защиту стеллажа.

Сердце выбивало из ребер барабанную дробь. Теперь путь назад отрезан. Паоло ощутил это как никогда. Только сейчас он понял, в какую безумную авантюру ввязался.

За дверью комнаты раздался тихий голос старика. Паоло насторожился, но быстро понял — тот говорит по телефону.

Вскоре голос хозяина стих. Похоже, разговор окончен. Наконец (Паоло скорее почувствовал, чем услышал это), Луиджи вышел из комнаты. Паоло затаил дыхание. Девяносто девять шансов из ста, что хозяин пойдет к выходу по кратчайшей прямой, но сегодня случилось столько неожиданного…

Шаркающая походка старика позволила убедиться — на этот раз сюрпризов нет. Паоло скользнул в «мертвую зону» за торцом стеллажа. Самая сложная часть плана завершена! Оставалось подождать, пока старик уберется из магазина.

Однако тот почему-то медлил. Более того. Вместо звука отпираемой двери Паоло вновь услышал голос хозяина.

— Пять… Десять… Пятнадцать… Давненько не было такого удачного дня. Если дела и дальше пойдут столь успешно, папаша Луиджи сможет позволить себе небольшой отпуск.

«Достает деньги из сейфа», — догадался Паоло. Но он ошибся.

— Завтра отнесу вас в банк. А пока полежите здесь, — продолжил хозяин. — Слишком уж вас много, а время позднее.

Послышался звук закрываемого сейфа.

— Ничего не бойтесь. Никому и в голову не придет, что старый дуралей оставил в магазине дневную выручку…

Послышался короткий смешок. Видно, хозяин был в прекрасном настроении.

— Я даже ключ от сейфа не возьму с собой. Если кто-то вздумает сюда забраться, вряд ли ему придет в голову, что ключ совсем рядом.

Нечто громко звякнуло. Похоже, ключ ударился о стекло.

— Спокойной ночи, мои дорогие.

Башмаки хозяина вновь зашаркали по полу. Скрипнула дверь, и почти сразу погас свет. Правда, не до конца. Где-то под потолком осталась гореть тусклая лампочка. Паоло отметил, что это ему только на руку — отпадает надобность в фонарике. Через некоторое время с визгом пропели опускаемые жалюзи.

Паоло подождал несколько минут, дав хозяину возможность уйти подальше, и лишь после этого осторожно выглянул из-за стеллажа. Увиденное произвело на него самое благоприятное впечатление. Тусклого света одинокой лампочки вполне хватало для того, чтобы разглядеть товары на полках. В то же время глухие внешние жалюзи полностью изолировали его от внешнего мира. Это было очень кстати, учитывая, что площадь все еще полна народу.

«Невероятно, но у меня, кажется, получилось», — подумал Паоло.

Он не торопился приступать к делу. Вдруг старый склеротик что-нибудь забыл и захочет вернуться? К тому же торопиться некуда — впереди целая ночь.

И все же надолго его не хватило. Не давала покоя мысль о деньгах в сейфе. Неужели старик действительно оставил выручку, да еще и ключ?

Паоло вышел из укрытия и, минуя полки, наполненные будущей добычей, прошел в хозяйский закуток. Единственная горевшая в магазине лампочка висела прямо над входом, и здесь было заметно светлее, чем в глубине зала.

Как там сказал старик? «Ключ совсем рядом». Паоло осмотрелся. Стойка, стол, на нем — небольшая ваза с цветами.

На стойке стоял кассовый аппарат. Скорее всего, ключ находился здесь. Паоло подергал кассу, но она была заперта. Взломать? Он не взял с собой ничего такого, что могло бы помочь это сделать. Впрочем, что-нибудь наверняка найдется на полках.

Паоло вышел в зал и почти сразу наткнулся на подходящую вещь. Рядом с аэрозольными баллончиками, на которых была изображена оскаленная собачья морда, грудой лежали ножницы. Прихватив их с собой, Паоло вернулся в закуток. И вдруг вспомнил: когда хозяин прятал ключ, тот звякнул о стекло.

Взгляд Паоло упал на хорошо знакомый керамический стакан, заполненный авторучками. Отложив ножницы, он вынул ручки и перевернул стакан вверх дном. Без результата.

Что же еще могло издать такой звук? Паоло осмотрелся. Ваза! Стебли цветов оказались сухими. Уже понимая, что поиски закончены, Паоло запустил руку внутрь. Через секунду стальной ключ лежал на его ладони.

— Ну, хитрец Луиджи, как насчет того, чтобы поделиться выручкой?

Открыв сейф, Паоло достал оттуда… сто шестьдесят евро. Для верности он внимательно осмотрел внутренности стального ящика, но больше там не было ничего.

«И это — удачный день?! Чем же старик торгует, когда торговля идет хуже? Спичками?»

Раздосадованный Паоло засунул деньги в карман (он не привык оставлять уже побывавшую в руках добычу), закрыл сейф, бросил ключ обратно в вазу и вернул ее на место, стараясь придать цветам то же положение, в каком они находились до его вмешательства. Вряд ли хозяин столь наблюдателен, но не за чем оставлять ему шанс для преждевременных подозрений.

Паоло вернулся в зал. Разминка закончена. Пора заниматься делом.

Он с сожалением прошел мимо заманчиво смотревших прямо на него видеокамер. Пропажа столь приметных вещей сразу бросится в глаза.

Следующие полчаса Паоло был очень занят. Когда это время истекло, внешне на полках не произошло никаких изменений. Тем не менее пристальная ревизия обнаружила бы в магазине серьезную недостачу товара. И весь этот товар сейчас находился на Паоло.

Он оглядел полки с видом живописца, осматривающего завершенное полотно. В принципе можно было бы продолжить сбор урожая, но Паоло всегда чувствовал момент, когда следует остановиться.

Закончив дела, он вернулся на облюбованное место позади стеллажа. Здесь Паоло намеревался провести все оставшееся время.

Сидя в полутемном зале, он напоминал себе паука. Паука, который уже спеленал жертву и теперь отдыхает, перед тем как утащить ее в свое логово.

Паоло закрыл глаза и позволил себе немного вздремнуть. Он нисколько не сомневался: первый же посторонний звук заставит его проснуться.

Заснул Паоло быстро. Он был абсолютно спокоен. Время натянутых нервов наступит позже. К чему его торопить?

Паоло так и не понял, что его разбудило. Вроде бы он услышал негромкий щелчок, а потом — какое-то тихое жужжание. Но к тому моменту, когда он окончательно проснулся, в магазине снова царила тишина.

Некоторое время Паоло внимательно прислушивался к этой тишине. Он посмотрел на часы. Двадцать минут одиннадцатого. Выходило, что он проспал не более сорока минут. Вероятно, звук пришел сюда с улицы. Возможно, кто-то, стоя рядом с витриной, сфотографировал красивый вид.

Спать больше не хотелось. Во всяком случае, пока. К тому же спина, опирающаяся на ребро стеллажной полки, уже начинала протестовать.

Паоло встал и потянулся, разминая мышцы. От нечего делать он прошелся по магазину, разглядывая товары. Его внимание вновь привлекли баллончики с оскаленной собачьей мордой. Надпись на корпусе обещала стопроцентную защиту. Чуть ниже шла длинная череда предупреждений. Не применять при сильном ветре… Не применять в случае дождя…

Паоло заглянул в каморку. Кажется, где-то здесь он видел стопку газет. Так и есть. Целая пачка относительно свежих выпусков «Corrierre dello Sport» — часа два с этим можно продержаться.

Внезапно раздавшийся лязг настолько ошеломил Паоло, что в первое мгновение он вообразил, будто сам стал причиной этого звука, потянув газеты из стойки. Он в панике отдернул руку, и только тут сообразил — кто-то снимает замок с жалюзи, прикрывающих витрину! И значит… Значит, они сейчас откроются!

Паоло опрометью кинулся под прикрытие стеллажа. Вытащенные из стойки газеты наверняка рассыпались по полу, но сейчас об этом думать не приходилось. Кто-то открывает магазин! Вероятнее всего, вернулся хозяин. Почему?! Зачем?!

«Спокойно. Не впадай в панику! Он что-то забыл. Если будешь осторожен, старик не обнаружит тебя. Просто отгораживайся от него стеллажом».

«А что, если он пришел за деньгами? — спросил внутренний голос. — Теми деньгами, которые лежат сейчас у тебя в кармане».

Эта мысль не понравилась Паоло. Он облизал пересохшие губы.

«Только не паникуй! Все еще может обернуться к лучшему. Вряд ли старик закроет дверь. А если он этого не сделает — ты просто сбежишь».

Железо перестало грохотать. Паоло затаил дыхание. Он услышал, как отворилась дверь, и прикрыл глаза. Сейчас загорится свет — надо дать им возможность привыкнуть.

Но свет не зажегся. Вместо этого Паоло услышал какой-то странный звук, будто у старого Луиджи (если, конечно, это был он) вдруг заурчало в желудке.

— Молодой человек… — неожиданно раздалось в тишине.

Слова хозяина (не было никаких сомнений в том, что они принадлежали ему) поразили Паоло как гром среди ясного неба.

«Он знает, что я здесь! Он знает! Что делать? Выйти? Нет! Ни за что! Возможно, ему просто что-то показалось. Если так, он пойдет проверить, действительно ли здесь кто-то есть. И если он не закрыл дверь…»

Паоло напрягся, приготовившись сорваться с места, как только почувствует, что для этого настало время.

— Молодой человек, — повторил хозяин. — Я знаю, вы здесь. Покажитесь. Только ради бога, без глупостей. Иначе Дино может вас неправильно понять.

«Дино? Он привел кого-то с собой. Или…»

Паоло вспомнил странный звук, который недавно слышал.

«Боже! У него собака!»

— Молодой человек, — в третий раз повторил старик. — Я начинаю терять терпение. Или вы предпочитаете, чтобы Дино сам вас нашел? Дино, мальчик, скажи синьору, что ты об этом думаешь.

Собака явственно зарычала.

«Все кончено. Надо выходить. Иначе он спустит пса».

Паоло вышел в проход. Увидев его, собака — приличных размеров доберман — напряглась и гавкнула.

— Тихо, Дино, — успокоил собаку старик. — Ты видишь, молодой человек нас слушается. Будьте добры, — обратился хозяин к Паоло, — сделайте три шага вперед, только медленно. Не беспокойтесь, я подержу Дино.

Паоло сделал три медленных шага.

— Очень хорошо, — кивнул головой хозяин. — А теперь, Дино, познакомься с молодым человеком поближе.

Он отпустил добермана. Тот приблизился к Паоло и, задрав голову, оскалил зубы.

— Если не будете делать резких движений, вам ничего не грозит, — успокоил старик. — Просто Дино немного вас посторожит. А теперь, позвольте, я позабочусь о себе. Ведь вы заставили меня не на шутку поволноваться.

Старик, видимо, всецело полагаясь на собаку (Паоло разделял его уверенность), повернулся и закрыл за собой дверь.

«Не на ключ!» — отметил Паоло.

Исчезнув ненадолго в своем закутке, Луиджи тут же снова появился в проходе со стулом в руках. Он не без усилий опустился на сиденье и принялся с интересом разглядывать Паоло. Наконец, пауза ему наскучила.

— Ну, молодой человек, — весело произнес он. — Признайтесь, уже думали, что обвели старого дурака вокруг пальца? Ан, нет. Наверное, теряетесь в догадках, когда я вас раскусил?

Паоло осторожно пожал плечами.

— Вероятно, официант все же заметил меня.

Услышав его голос, доберман вновь оскалил пасть и заворчал.

— Спокойно, Дино, — прикрикнул старик. — Юноша не сделает нам ничего плохого. А вот и нет, — на этот раз хозяин обращался к Паоло. — Вы попались, когда открывали дверь. Глаза у меня уже не те, а вот слух, можете верить, лучше, чем у молодого. Очень неосторожно было с вашей стороны позволить двери скрипеть.

— Вы слышали? — со вполне искренним удивлением спросил Паоло. — И не вышли в зал?

— Вас это удивляет? — Луиджи вздохнул. — Не очень-то хочется в этом признаваться, но в мои годы подобное признание простительно. Я испугался, молодой человек. Просто испугался. Стар. Слаб. Мало ли что? А там у меня, знаете ли, засовчик. С возрастом начинаешь ценить жизнь больше денег. Смотрю, вы дверь ключиком закрываете. У меня там в дверке щелочка есть. Вам-то уж признаюсь. Бывает, зайдешь внутрь, а потом глядишь на людей в зале. Знаете, забавные бывают наблюдения, да… Кстати, откуда ключик-то, можно поинтересоваться? Теперь уже смысла нет тайну держать. Или…

Старик наклонился вперед на своем стуле.

— Погодите-ка… Неужто… Вы? — Он хлопнул руками по коленям. — Точно! А я-то в полутьме и не разглядел поначалу.

Доберман оглянулся на звук и тут же снова повернул голову в сторону Паоло.

— Ай-яй-яй, молодой человек, — укоризненно покачал головой хозяин. — Как не стыдно. Заставили папашу Луиджи по полу ползать, а сами… Нехорошо. Значит, вот у вас откуда ключик. А я, признаться, думал, отмычка. Ну, да не суть. Так или иначе, струхнул не на шутку. Дверь заперта. Вы — в сторону. Что задумали — непонятно. Телефонный разговор-то слышали мой?

Паоло кивнул. Старик довольно рассмеялся.

— А ведь у меня там телефона нет. Не заметили? Это я так. Чтобы вам уверенности придать. Думал, денежкой соблазнитесь да уйдете. Не получилось, — старик развел руками. — Знаете, какого страху я натерпелся, пока до дверей шел? Все ждал: вот сейчас выскочит и хватит чем-нибудь тяжелым по голове. Много ли старику надо?

— Что-то не похоже, чтобы вы сильно перепугались, — беседа шла в странно мирном ключе, и Паоло начал успокаиваться. Он не возражал, чтобы она тянулась подольше. Возможно, за это время удастся найти шанс на спасение. — Могли бы сразу выйти, дверь запереть — и звать полицию.

— Так и хотел, — с готовностью кивнул хозяин. — Только, пока до дверей дошел, смотрю — вор-то затаился. Если б хотел напасть, вряд ли к дверям бы подпустил. В глубине-то сподручнее. Значит, думаю, другие у него планы. Тут уж я, как успокоился немного, и решил с вами поквитаться, раз замыслили такое на старика. Выскочи я на улицу да начни полицию звать — вам того и надо.

— Как это? — искренне удивился Паоло.

— Сами подумайте. Что я им скажу? Человек в магазине? А вдруг я вас сам закрыл? Случайно или по какому умыслу. Вы, коли б увидели, что попались, ключик бы скинули, да людей бы начали звать. Мол, заперли человека. А ежели б я просто так ушел, тоже нехорошо. Планов-то ваших не знаю — мало ли что? Вот я и прикинул — пусть по моему плану будет.

— Хотите сказать… — с ошеломлением проговорил Паоло, — что вся эта история с сейфом…

— Только сейчас догадались? — Хозяин широко улыбнулся. — Я признаться, сомневался, что дело выгорит. Поверить в дурака, который ключ от сейфа с деньгами тут же рядом и оставляет! Ах, молодежь, молодежь, — он укоризненно покачал головой. — Думаете, раз старик, значит, точно из ума выжил. Вот вам и наука. Попались к папаше Луиджи на крючок, а? Номера-то у меня переписаны. Не все, конечно. Штук пять разве и успел. Ну, да вы, полагаю, все себе забрали. Вряд ли старику на жизнь оставили. — Он снова хохотнул. — Так что теперь у нас и грабитель имеется, и улики.

Паоло почувствовал — беседа подходит к концу.

— Почему вы не привели с собой полицию?

«А действительно, почему? Может, в этом мой шанс? Возможно, старик просто хочет меня проучить, доказать свое превосходство».

Старик кивнул.

— Я ждал, когда вы меня об этом спросите. Объясню: любопытен.

— Что? — не понял Паоло.

— Любопытен, — повторил хозяин. — Водится за нами, стариками, такое. Пришел бы я с полицией, дали бы они мне так с вами побеседовать? Вам — наручники и в машину. Мне — допрос. И все. А я хотел, чтобы вы мой стариковский урок сполна получили. Да и, признаться, вопрос к вам имею. Как вы отсюда выбраться собирались? До сих пор ума не приложу. Пока к сыну за собакой ходил, все голову ломал, да так ничего и не придумал. Одно ясно: против того, чтобы вас внутри закрыли, вы ничего не имели. Хотели за ночь сейф открыть? Тогда почему открытый не брали? Да и что потом? Признаться, когда возвращался, уже и не надеялся вас здесь увидеть. Думал, раз он нашел способ сюда попасть, то и как выйти — тоже знает. Так что вы уж мне расскажите, не мучайте старика. Если хорошая идея, может, я вас и пощажу. Зато от других предохранюсь.

В пощаду Паоло не поверил ни на секунду. Но будет ли вред, если он поведает хозяину о своих планах без свидетелей?

— Вы слишком постоянны в своих привычках, — сказал он.

— Что вы имеете в виду?

— Я наблюдал за вами. Утром, закрыв дверь, вы сразу уходите в свою комнату. Времени, которое вы там проводите, мне вполне хватило бы, чтобы выйти.

— И вы думаете, я не обнаружил бы вас в зале?

— Разве утром вам пришло бы в голову кого-то здесь искать?

— Разумно. А если бы я все же не пошел в комнату?

Паоло пожал плечами.

— У вас замечательный стеллаж. Скрыться за ним, особенно если тебя не собираются искать, вовсе не трудно. Я надеялся дождаться первых посетителей и выйти вместе с ними.

— Вот даже как? — на этот раз хозяин действительно удивился. — Такое не приходило мне в голову.

Он посмотрел на стеллаж.

— Надо заменить эту штуку.

Пока хозяин разглядывал стеллаж, Паоло пытался вернуть мысль, которая мелькнула в голове и ускользнула, прежде чем он смог ее ухватить. Осталось лишь стойкое ощущение важности упущенного.

— Что ж, молодой человек, — Луиджи поднялся со стула. — Благодарю вас за приятную беседу, но, кажется, пора вспомнить о полиции.

Хозяин скрылся в каморке. Надо было во что бы то ни стало остановить его. Хотя бы на то время, которое потребуется, чтобы вернуть исчезнувшую мысль.

— Мне кажется, мы с вами не договорили, — крикнул Паоло.

Доберман зарычал. Луиджи выглянул из закутка.

— Что вы сказали?

— Я думаю, мы еще не закончили разговор.

— Разве?

В этот момент Паоло, наконец, поймал мысль, которая никак ему не давалась. Мысль оказалась что надо! Теперь нужно заставить хозяина скрыться с глаз хоть на какое-то время.

— Вы действительно уверены, что у вас есть против меня улики?

— Конечно. Я ведь сказал — номера купюр переписаны. Вы же не избавились от них? — Хозяин с подозрением посмотрел на Паоло, потом перевел взгляд на собаку. — Нет, невозможно. Дино бы подал голос.

— А кто сказал, что я вообще открывал сейф?

Кажется, он нанес старику хороший удар. На его лице отразилось замешательство. И все же Луиджи не поверил Паоло.

— Мне кажется, вы блефуете, молодой человек. Правда, не пойму, зачем вам это.

— А вы проверьте, — Паоло постарался придать голосу максимальную уверенность.

— Ну что ж, — несколько неуверенно произнес Луиджи. — Это не займет много времени.

Хозяин скрылся в каморке. Теперь нельзя было терять ни секунды. Пристально следя за собакой, Паоло начал медленно поднимать левую руку. Доберман насторожился, но не зарычал. Какая удача, что старик остановил его именно здесь! И какое счастье, что в этом магазине так много всякой всячины!

Паоло попробовал двигаться быстрее. Верхняя губа Дино поползла вверх. Паоло замедлил движение. Доберман не сводил глаз с его руки.

Старик уже открывал сейф. Надо рискнуть. Паоло отвел руку чуть левее. Доберман гавкнул.

— Не нервничай, Дино, — крикнул старик. — Я скоро вернусь.

Левая рука Паоло достигла цели. Справится ли он левой рукой — вот в чем вопрос?

Старик открыл дверцу сейфа.

Большим пальцем левой Паоло сковырнул крышку баллона. Она свалилась на полку почти без звука.

Хозяин в каморке рассмеялся.

— А вы шутник, молодой человек.

Все. Больше тянуть нельзя.

«Действует ли эта штука на доберманов?» — мелькнула запоздалая мысль. Впрочем, скоро он об этом узнает.

Резким движением Паоло вытянул по направлению к собаке руку с баллончиком… Тем самым баллончиком с изображением собачьей морды, на который наткнулся во время ночной прогулки по магазину… И нажал распылитель.

Плотная струя аэрозоля ударила в морду собаке. Ее истошный визг чуть не разорвал Паоло барабанные перепонки. Он бросился вперед, ожидая, что в следующую секунду челюсти добермана сомкнутся на его ноге. Но Дино было не до него.

Справа мелькнуло удивленное лицо Луиджи.

Паоло рванул дверь, выскочил на площадь и понесся в спасительную темноту переулков. Позади продолжала визжать собака, доносились и запоздалые крики хозяина: «Держите его! Держите!»

Паоло остановился только после того, как звуки за спиной окончательно стихли. Улица, в которую он вбежал, была пустынна.

Паоло переполняла эйфория. Он не только сбежал, но и не оставил ни единой улики! Конечно, старик запомнил его. Ну и что? Где доказательства? Все это время Паоло не снимал перчаток. Что еще? Вроде бы он попался на глаза кому-то из прохожих. Но вряд ли они успели его хорошо разглядеть. Остаются вещи и деньги. Кажется, старик говорил, что переписал номера.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Паоло спокойным темпом дошел до конца улицы и свернул на набережную. Подойдя к парапету, он снял с себя свитер, затем — одетый под него жилет. В очередной раз оглянувшись, Паоло швырнул жилет в воду и посмотрел вниз. Тибр принял жертву. Жилета было жаль, но рисковать не стоило.

Не оглядываясь, Паоло отправился дальше, но через несколько шагов остановился как вкопанный и покачал головой. Пошарив в кармане брюк, он достал оттуда стальной ключ и снова подошел к парапету. Звук, с которым ключ ушел под воду, был еле слышен.

Паоло тихо засмеялся. Кажется, ему в очередной раз удалось оправдать свое прозвище — «Паоло-счастливчик».

Луиджи

Растолкав толпу зевак, официант траттории приоткрыл дверь магазина и заглянул внутрь. Луиджи сидел на стуле и, макая тряпку в миску с водой, обтирал голову тихо скулившей собаки.

— Что случилось?!

— Ничего особенного, Джузеппе. Меня обокрали.

— Обокрали?! Святая Мадонна! С тобой все в порядке?

— Со мной — да, но надо помочь Дино. Этот негодяй брызнул ему прямо в глаза какой-то дрянью, — хозяин зло сплюнул, — которую я сам же и продаю. Если с собакой что-нибудь случится, Кристиан убьет меня. Дети обожают Дино.

— Господи, Луиджи, время ли думать о собаке! Ты вызвал полицию?

— Еще нет. Дино так визжал… Раз уж ты здесь, Джузеппе, позвони им сам. Ну-ну, Дино, хватит скулить, — старик ласково погладил собаку, — все прошло.

Через минуту официант оказался рядом.

— Они едут. Я могу еще чем-нибудь помочь?

— Спасибо, Джузеппе. Иди к себе. Я справлюсь. Разве что тебе удастся отогнать зевак, а то я чувствую себя кинозвездой.

— Конечно. — Джузеппе двинулся к выходу, но у самой двери не смог удержаться от любопытства. — Много потерял?

— Всю дневную выручку.

Официант огорченно присвистнул. Через мгновение с улицы послышался его голос:

— А ну, отойдите! Что вам здесь нужно? Это частная собственность, а не парк развлечений!

Заслышав вой сирены, хозяин выглянул наружу. Зеваки, получив взбучку от Джузеппе, не разошлись, но держались в некотором отдалении.

Карабинеры сразу занялись толпой. Отделившийся от них человек в сером плаще в сопровождении полицейского в форме двинулся к магазину. Луиджи радостно улыбнулся и распахнул дверь. Он хорошо знал этого человека.

— Прошу вас, комиссар Берти.

Почуяв присутствие посторонних, доберман, привязанный в углу зала, издал яростный лай.

Полицейские от неожиданности остановились.

— Не беспокойтесь, синьоры, собака надежно привязана. Молчи, Дино! Это друзья.

Доберман не унимался.

— Извините, комиссар. Ему сегодня досталось, вот и нервничает. Сейчас я его успокою. — Хозяин отвязал рвавшуюся с поводка собаку и увел ее в комнату.

Лай стих, и хозяин вернулся обратно.

— Что стряслось, Луиджи? — спросил человек в плаще.

— Ограбление, комиссар. Мы с Дино чуть не схватили вора, но ему удалось на время ослепить собаку. Кто бы мог подумать, моим же товаром! — Сокрушенно качая головой, хозяин снял с полки аэрозольный баллончик и показал его полицейским.

— Это тот самый баллон? — спросил полицейский в форме.

— Тот самый, — кивнул старик.

— Тогда какого черта вы хватаете его руками?

— Думаете про отпечатки? — Хозяин покачал головой. — Бесполезно. Он был в перчатках.

— Когда это произошло? — спросил комиссар.

— Не более получаса тому назад.

— Полчаса! За это время вор мог добежать до окраин Рима.

— Конечно, мне следовало вызвать вас раньше, — виновато произнес хозяин, — но я испугался за Дино. Это собака моего сына. Его дети души в ней не чают.

— Подождите, — перебил комиссар. — Вы говорите — полчаса. Ваш магазин работает в такое время?

— Что? — не понял хозяин. — А, нет. Это не налет. Все было по-другому. Он пробрался сюда до закрытия, около девяти.

— Около девяти? — комиссар посмотрел на часы.

— Именно так. Сейчас я вам все объясню. Перед тем, как закрыть магазин, я обычно ухожу в свою комнату — это там, куда я увел собаку. Переодеться, ну и… вы понимаете. Конечно, перед этим я закрываю входную дверь. Как раз в это время он и вошел.

— Вы же сказали, дверь была заперта.

— У него оказался ключ.

— Ключ? Вы хотели сказать — отмычка?

— Нет, именно ключ. Понимаете, все ключи от магазина я храню в комнате. Это большая связка, таскать ее с собой неудобно. Особенно, если нужно ненадолго отлучиться днем. К тому же, если я куда-то и ухожу: выпить чашечку кофе, съесть пиццу, купить свежие газеты — все это здесь, на площади, поэтому я запираю только входную дверь. На этот случай у меня есть второй ключ от нее: он висит вот здесь, на стойке.

Хозяин снял ключ с гвоздя и показал гостям.

— Этому парню как-то удалось добыть копию.

Комиссар подошел к входной двери и попробовал закрыть ее. Дверь скрипнула. Комиссар повернулся к хозяину.

— И вы не услышали, как он вошел?

Луиджи посмотрел на него с уважением.

— Вы очень проницательны, комиссар Берти. Дверь действительно скрипнула. Я посмотрел в щелку и успел увидеть, как вор скрылся за стеллажом. Признаться, я очень испугался: думал, он собирается на меня напасть. К тому же вор не заинтересовался открытым сейфом.

— Открытым сейфом? Вы держите сейф открытым? — Полицейский покачал головой. — Вряд ли это понравится страховой компании.

— Но ведь входная дверь была заперта. Я же не думал…

— Не будем пока вдаваться в детали, — перебил комиссар. — Что случилось потом?

— Потом? Я вышел из комнаты, закрыл сейф…

— Завидую вашей выдержке. Вы не боялись, что он на вас нападет?

— Поначалу боялся, конечно. Но, добравшись до сейфа, я уже был уверен: вор не собирается нападать — наоборот, он хочет остаться незамеченным и полагает, ему это удалось. Мне даже хватило смелости расставить ему ловушку, — не без гордости добавил хозяин.

— Ловушку?

— У меня ведь не было против него никаких улик. Он мог сказать, что отвлекся и его просто заперли. Вот я и оставил в магазине ключ от сейфа. Причем довольно ловко дал ему понять, где именно. Так что, попади он в ваши руки, ему не удалось бы отвертеться. У меня переписаны номера некоторых купюр.

— Но в итоге он разгуливает по Риму с вашими деньгами в кармане, — подвел черту комиссар. — Кстати, много пропало?

Луиджи горестно вздохнул.

— Вся дневная выручка. Причем, как назло, торговля сегодня шла как никогда. Столько посетителей…

— Я все же хочу знать, — вмешался помощник комиссара, — почему вам понадобилось столько времени, чтобы вызвать полицию?

Хозяин потупился.

— Каюсь. Моя вина. Понимаете, когда я закрыл магазин и оказался в безопасности, меня начало просто распирать от злобы. Этот парень, подумал я, видно решил, что старика ничего не стоит обвести вокруг пальца. Ну, так пусть увязнет как следует, а потом я его проучу. — Хозяин бросил на комиссара взгляд провинившегося школьника. — Мне казалось, с помощью Дино это будет нетрудно. Просто дьявольское совпадение, что у него под рукой оказалась эта штука. Я как раз собирался позвонить вам, когда он…

Старик замолчал.

— Так, — прервал паузу комиссар. — Давайте-ка посмотрим, кто тут действительно увяз. Пропали только деньги, или он позаимствовал у вас что-то еще?

Вопрос комиссара застал хозяина врасплох.

— Еще? У меня не было времени взглянуть. Но зачем? Если он взял деньги…

— И все же я предпочел бы, чтобы вы посмотрели более внимательно.

— Хорошо. — Луиджи принялся осматривать стеллажи.

— Проклятье! — воскликнул он через некоторое время. — Вы правы. Негодяй унес кое-что из вещей. И… кажется, «кое-что» — мягко сказано.

Комиссар убрал блокнот, в котором делал пометки.

— Позже составьте полный список пропавшего. А сейчас — берите свою собаку…

— Прошу прощения, комиссар, — вмешался полицейский.

— Что такое, Джованни? — Комиссару явно не понравилось, что младший по званию позволяет себе его перебивать.

— Прошу прощения, но вам не кажется странной вся эта история? У преступника оказался ключ от магазина. Сейф тоже вскрыт оригинальным ключом; преступник бесследно исчез со всеми деньгами; полиция вызвана тогда, когда вора и след простыл, хотя он, если верить хозяину, сидел тут под замком…

— Позвольте, на что это вы намекаете? — вскинулся старик. — Что я сам себя обокрал? Но вора, кроме меня, видела куча людей — там, на площади. Некоторые даже пытались его догнать. Спросите их, если они, конечно, не разбежались. Глазеть-то каждый горазд, а когда дойдет до дела…

— Спросим, — кивнул полицейский. — Но почем знать, может, это был вовсе не вор, а ваш сообщник.

— Что-о? — возмутился Луиджи. — Сообщник?! Так какого дьявола, прости меня, Святая Мадонна, за такие слова, я пытался его поймать? Ведь как только он окажется в ваших руках…

— Если окажется, — вставил полицейский.

— Это непостижимо! — Луиджи повернулся к комиссару. — Комиссар Берти, вы же знаете меня. Это… это… — хозяин, казалось, потерял дар речи от переполнявшего его негодования. — Да если бы вы сами видели все, что здесь происходило! — Воздев руки к потолку, он заметался по залу. — Если бы вы сами…

Неожиданно Луиджи замер как вкопанный.

— Madonna mia![79] — воскликнул он. — Ну конечно!

Старик опрометью — насколько позволял возраст — бросился за стеллаж, исчезнув с глаз полицейских. Те последовали за ним.

Хозяин стоял у витрины в углу зала и потрясал снятой с полки видеокамерой.

— Да будет благословенен старческий склероз!

— Что вы имеете в виду? — спросил комиссар.

— Улики! — Хозяин не мог сдержать ликования. — Улики, дорогой комиссар Берти. Конечно, нужно посмотреть, как все вышло, но не получить мне на смертном одре святого причастия, если теперь вы не поймаете этого парня. Идемте за мной.

Он увлек полицейских во внутреннюю комнату магазина.

Дино, увидев вошедшую процессию, залился истошным лаем, заставив полицейских отступить.

— Простите, я забыл о собаке, — хозяин, придержав добермана за ошейник, оттащил его в дальний угол. — Не обращайте внимания, он сейчас успокоится. Проходите, синьоры. Вот здесь есть небольшой диван.

Опасливо озираясь на собаку, полицейские сели на диван. Хозяин магазина, поставив камеру на небольшой телевизор, суетился вокруг, что-то настраивая.

— При моих доходах, синьоры, на всякие новомодные штучки не раскошелишься. А случиться всякое может. Особенно по вечерам. Днем соседи рядом, да и вообще. Вот я, когда темнеть начинает, камеру-то и включаю. Из тех, что у меня для продажи. Они как раз напротив кассы стоят. Красный глазок только заклеиваю, который во время записи горит. Ну, чтобы люди лишних вопросов не задавали. — Он покачал головой. — Даже не думал, что когда-нибудь пригодится! Перед уходом-то я камеру выключаю. Все равно ее надолго не хватит. Но сегодня, синьоры, не поверите — забыл! Такие дела закрутились — голова кругом пошла. А может, ангел-хранитель обо мне позаботился?

— Хотите сказать, на этой кассете может быть изображение грабителя? — заинтересовался комиссар.

— Может? — переспросил хозяин. — Обязательно будет! Даже не сомневайтесь.

Он нажал кнопку и отошел в сторону.

Часть записи пришлось пропустить: события последних минут работы магазина никого не интересовали. Впервые Луиджи решился на реплику, когда увидел себя самого складывающим деньги в сейф. Было хорошо видно, как он берет из кассы и переносит солидные пачки купюр.

— Какой удачный день, комиссар! Это же надо, чтобы именно сегодня…

Он не удержался от сокрушенного кряканья, когда экранный двойник, оставив сейф приоткрытым, вышел из кадра.

Некоторое время картинка не менялась, и комиссар вновь нажал кнопку перемотки. Изображение дернулось, замелькало, и почти тут же в поле кадра влетела человеческая фигура.

— Вот он! — старик издал истошный вопль.

Комиссар остановил запись и вернулся назад. Лицо грабителя в тот момент, когда он появился в зале, было вполне различимо.

— Ну? Что я вам говорил? — Хозяин чувствовал себя победителем.

— Помолчите, Луиджи, — бросил комиссар.

Следующую часть записи они просмотрели молча. Вскоре изображение на экране потемнело — хозяин выключил свет. Впрочем, оставшаяся лампочка давала возможность продолжать наблюдение.

Когда вор открыл сейф, старик зло бросил:

— «Не проявил интереса». Как же…

Комиссар вопросительно посмотрел на него.

— На этом он меня и поймал. Мол, не открывал сейфа. Я пошел проверить, а он… Проклятье! Как подумаю, что этот негодяй был в моих руках…

На экране вор вышел из хозяйского закутка, сделал несколько шагов по направлению к камере и… посмотрел прямо в нее.

Полицейский нажал на пульте кнопку стоп-кадра. Лицо преступника чуть не полностью заполнило собой экран.

— Бинго! — бросил комиссар. — Юноша позаботился о качественном портрете. Очень любезно с его стороны. Что ж… Пока достаточно.

Полицейские встали с дивана.

Дино

Оказавшись примерно через час у себя на квартире, Луиджи прежде всего прошел на кухню, достал из холодильника банку консервов и, вывалив содержимое в тарелку, принес ее в гостиную.

Он включил небольшой торшер, не столько освещавший комнату, сколько погружавший ее в приятный полумрак, поставил тарелку на пол и подозвал собаку. Доберман жадно набросился на еду. Старик потрепал его по загривку.

— Ешь, Дино, ешь. Ты это заслужил.

Прихватив по пути стакан и бутылку кьянти, он подошел к большому креслу, тяжело опустился в него и некоторое время молча смотрел, как собака глотает куски мяса. Наконец, вылизав тарелку дочиста, доберман оглянулся на Луиджи.

— Наелся? — спросил старик. — Тогда иди ко мне.

Собака подошла к креслу и положила голову хозяину на колени.

— Ну что, Дино, поговорим? — спросил тот. — Как тебе денек? По-моему, папаша Луиджи был в ударе.

К вящему удивлению комиссара, если бы он, конечно, в этот момент находился в комнате, старик потер руками и довольно засмеялся.

— Прекрасный день, Дино! Прекрасный день! Жаль, только тебе я могу рассказать, как ловко обвел их всех вокруг пальца. Вряд ли ты это оценишь. Да, Дино?

Собака лизнула Луиджи руку.

— Впрочем, у тебя есть преимущество перед теми, кто умеет говорить. Ты никогда и никому ничего не расскажешь. Поэтому с тобой я могу быть полностью откровенным. Разве кто-нибудь из людей достоин такого доверия?

Старик налил в стакан вина и откинулся в кресле.

— Смешно подумать, но единственный, кто хоть в чем-то меня заподозрил — тот тупица, помощник комиссара. Правда, он понятия не имел, что произошло в действительности. Но, признаться, нащупал почти все слабые места: открытый сейф, поздний вызов полиции, странное (согласись, Дино, действительно странное) ночное возвращение в магазин к преступнику. Правда, что касается последнего, вряд ли они могли не воспринять с пониманием мое желание хорошенько проучить вора. Месть — вполне извинительное чувство для итальянца. И все же, если бы не трюк с камерой…

Луиджи засмеялся.

— Как легко они поверили в то, что я забыл ее выключить! Похоже, любой человек моложе пятидесяти действительно считает, будто все старики медленно выживают из ума.

Луиджи посмотрел на собаку. Та убрала голову с его ног и легла рядом.

— Ты, наверное, хочешь спросить, почему я сразу не показал им запись? Нет, Дино, тогда вся история выглядела бы слишком гладкой — это могло бы их насторожить. Я был уверен: они скорее готовы поверить в мой маразм, чем в мою проницательность. И, как видишь, не ошибся. Кстати, Дино, тебя не удивляет, что они не задали мне вопроса: зачем нужен дежурный свет в магазине, наглухо закрытом снаружи? На него трудно было бы ответить. Ведь, по моим словам, я никогда не оставляю камеру включенной на ночь. Но мне нужна была эта улика! Счастье, что камера оказалась такой чувствительной — кино вышло на славу. Особенно портрет грабителя. Было неосторожно с его стороны так подставиться. А как тебе актерский дебют Луиджи Монти? Помнишь момент, когда я забираю деньги из кассы и складываю их в сейф? Ты ничего не заметил? Комиссар тоже.

Луиджи, наконец, сделал глоток вина из приготовленного стакана и вновь обратился к собаке.

— Сейф был ключевым моментом плана. Вора во что бы то ни стало следовало заставить туда залезть. Впрочем, это тебя, конечно, не удивляет: я говорил об этом не только полиции, но и ему самому. Возможно, стоило, уходя в комнату, открыть сейф пошире, чтобы парень увидел деньги. Может, тогда бы он все-таки соблазнился и тебе не пришлось бы сегодня ночью отправляться со мной в опасное путешествие.

Доберман потряс головой, будто не согласился со словами хозяина.

— Тебя смущает некоторая несообразность в моих словах, Дино? — спросил тот. — Ведь когда я уходил в комнату, то еще не знал о воре. Он обнаружил себя позже, скрипнув дверью.

Луиджи отхлебнул вина и улыбнулся.

— Ты тоже поверил в эту ложь? Какая ерунда! Я давно знал, что этот юноша собирается меня ограбить. История с авторучками сразу показалась мне подозрительной.

Хозяин посмотрел на добермана и выждал паузу. Собака наклонила голову на бок. Старик засмеялся.

— Ты прав, Дино. Тебя, в отличие от комиссара, не надуешь. Признаюсь, в тот раз юноша вполне мог одурачить меня. Если бы после его ухода ключ случайно не попался мне на глаза, скорее всего, все сошло бы ему с рук. Но на его беду я ужасный педант. К примеру, всегда вешаю ключ от двери большой бородкой вперед. Зачем? Понятия не имею. Просто привычка. Но парень не мог этого знать. Когда я случайно заметил, что ключ висит не так, то, конечно, взял его в руки. И что же я увидел? Небольшой кусочек пластилина. Совсем маленький кусочек. Но у старого Луиджи хватило ума составить буквы в слово. Я только не мог взять в толк, что он собирается делать с этим ключом. Ночью он бесполезен, днем дверь и так открыта. Вероятно, решил я, он планирует отпереть дверь, когда я исчезаю в комнате перед уходом. Что дальше? Дальше можно напасть на меня, обездвижить, забрать все, что нужно, и спокойно покинуть магазин.

Стакан опустел, и старик снова наполнил его из большой плетеной бутыли.

— Что я должен был делать после того, как проник в его планы, Дино? Вызвать полицию и все ей рассказать? Именно об этом я и подумал в первую очередь. Но потом…

Старик наклонился вперед, держа стакан в руке. Собака, думая, что ее угощают, подбежала к нему.

— Нет-нет, Дино, питье старого Луиджи тебе не понравится.

Не дождавшись угощения, доберман снова лег на пол.

— Потом я подумал: а что, если ограбление удастся? Магазин застрахован. Дела в последнее время идут неважно. Так, может, позволить вору реализовать свой план? Или, если быть точнее, мой. Я решил рискнуть. К сегодняшнему дню… — хозяин посмотрел на часы, — впрочем, уже ко вчерашнему, все было готово.

Он глянул на собаку. Та преданно смотрела в глаза хозяину.

— Если бы ты умел говорить, Дино, то, конечно, спросил бы, откуда я мог знать, что он придет именно вчера? Но у него не было другой возможности. С помощью таблички о вымышленном ремонте я оставил ему лишь один вечер, когда он мог воспользоваться приготовленным ключом, поскольку несколько дней накануне специально оставлял дверь в комнату открытой. И он попался в ловушку.

Луиджи торжествующе поднял стакан и сделал большой глоток.

— Положив деньги в сейф, я проверил камеру (глазок был заклеен, мотор работал бесшумно), ушел к себе, задвинул засов и прильнул к щелке. Как и предполагалось, вор вошел в магазин, но, к моей искренней досаде, не позарился на открытый сейф. Признаюсь, я был озадачен. Вор не предпринимал попыток ни взять сейф, ни проникнуть ко мне. Зачем же он пробрался внутрь? Выходя, я очень боялся нападения. Но быстро понял: нападения не будет. Вор полагает, что остался незамеченным, и это входит в его планы. Однако мой план требовал, чтобы он залез в сейф.

Старик снова хихикнул.

— Этот дурак спрашивал, не жалко ли мне денег. Да я просто мечтал, чтобы они ему достались! Но как? Ведь я не мог покинуть магазин, не заперев сейфа. Что сказала бы на это полиция? О страховой компании и не говорю. Пришлось призвать на помощь смекалку. Как тебе история с ключом, Дино? По-моему, недурно. Особенно если учесть, что придумать ее следовало за считанные секунды.

Доберман зевнул и потянулся.

— Тебя утомил мой рассказ, Дино? Потерпи. Осталось совсем немного. Когда я закрыл магазин и очутился на площади, то принялся размышлять. Вор внутри и через некоторое время безусловно откроет сейф. Камера, как я надеялся (и, как выяснилось, не без оснований), запишет все это. Что дальше? Как он собирается выбираться? О его планах сидеть до утра и выйти вместе с первыми посетителями… Кстати, как ты думаешь, Дино, неужели это могло получиться? Впрочем, неважно. Об этих планах я тогда не знал. Да и не мог позволить ему сидеть до утра. Утром его могли поймать прямо у магазина, а это вовсе не входило в мои планы. Ограбление должно было стать успешным. Значит, надо дать ему сбежать. Можно, конечно, просто открыть магазин и на минуту куда-нибудь отлучиться. Но как бы я впоследствии объяснил такую странную беспечность? И потом — здесь я не лукавил — мне очень хотелось, чтобы парень получил хороший урок от старого Луиджи. Тут я и вспомнил о тебе, Дино.

Старик покачал головой.

— Признаюсь, давно мне не приходилось столько врать собственному сыну, но как иначе я мог объяснить ему, зачем ты понадобился мне в столь поздний час. Хотя, насчет ночных прогулок я не так уж соврал. Ведь мы с тобой и вправду неплохо прогулялись — нужно было дать вору время найти ключ от сейфа. И потом, я хотел, чтобы до нашего прихода на карте камеры закончилась память. Кто знал, будет ли у меня время стереть нежелательные кадры? Кстати, времени-то как раз и не оказалось. Конечно, тут крылась опасность. Вор мог услышать звук, который раздается, когда выключается мотор. Если бы он обнаружил камеру и понял ее предназначение, все планы пошли бы прахом. Но, похоже, он ничего не услышал.

Старик встал с кресла и подошел к собаке.

— Мы с тобой хорошенько его проучили. Правда, Дино? Я думаю, теперь он будет относиться к старости с бóльшим уважением. Тебе, наверное, интересно, почему я не сказал ему про камеру? Признаться, мне хотелось это сделать, но… Вор должен чувствовать себя в безопасности. Так будет проще его поймать. Кстати, я понятия не имел, как дать ему сбежать таким образом, чтобы он не заметил подвоха. К счастью, юноша сам нашел выход.

Старик наклонился и погладил добермана.

— Не обижайся на меня, Дино. Ты ведь не думаешь, что пострадал из-за каких-то ста шестидесяти евро?

Луиджи с кряхтением поднялся, подошел к шкафу и вытащил из его недр солидную сумку.

— Смотри, что у нас украли.

Старик открыл сумку, достал оттуда фотоаппарат и показал собаке.

— Это «Никон». Японская камера. Две тысячи евро. Кажется, я «продал» ее еще до обеда. — Он убрал камеру и достал из сумки маленькую коробочку. — А это «Паркер». Шестьсот пятьдесят евро. Его «купили» перед самым закрытием, если я, конечно, не ошибаюсь. Надо будет посмотреть по чекам.

Старик бросил коробочку в сумку, застегнул «молнию» и, с усилием приподняв, показал собаке.

— Видишь, Дино? Сегодня торговля шла как никогда. Если здесь товара меньше чем на десять тысяч, я буду очень удивлен.

Убрав сумку обратно в шкаф, он вновь сел в кресло и налил себе третий стаканчик кьянти.

— Теперь ты понимаешь, почему мне нужно было знать точный день ограбления? Чеки на все товары пробиты именно вчера. Надеюсь, никто не видел, как я тащил эту сумку. По крайней мере, мимо Джузеппе я точно проскочил незамеченным.

Луиджи в очередной раз посмотрел на добермана.

— Если теперь нашему ночному гостю, когда его схватит полиция, удастся доказать, что в сейфе, который он обчистил, действительно было всего лишь сто шестьдесят евро, я буду крайне удивлен. Ведь комиссар хорошо видел пачки, которые я туда кладу, и вряд ли заметил, как я, повернувшись к камере спиной, достаю из них нарезанную бумагу. К тому же все мнимые покупки будут подтверждены чеками. — Он отхлебнул вина и добавил: — Лишь в одном мерзавцу все же удалось добиться успеха. Он действительно меня ограбил.

Старик засмеялся и покачал головой.

— Впрочем, это и к лучшему. Больше улик — меньше веры. Правда, Дино?

Доберман уже дремал, положив голову между лапами. Луиджи понимающе улыбнулся.

— Что ж, не могу тебя винить. Денек был утомительный.

Старик допил вино, поставил стакан на столик и сложил руки на животе. Издалека в полутемной комнате он напоминал жирного паука, переваривающего добычу.

Зоопарк

1

Фрэнк никогда не считал себя склонным к авантюрам. Даже в романтические школьные времена, когда вступление в тайное общество старшеклассников предусматривало обязательный ритуал, совершавшийся на кладбище после наступления сумерек, Фрэнк не видел в этой традиции ничего романтичного и волнующего. Лично он испытывал в тот момент лишь неловкость, и никогда впоследствии ему не приходило в голову повторить нечто подобное. Никогда, до того начисто стершегося из памяти дня, когда его впервые посетила мысль забраться в зоопарк ночью.

Зоопарк находился аккурат на пути между колледжем и домом. Возвращаясь с занятий, Фрэнку достаточно было войти в главные ворота, пройти по центральной аллее и выйти через второй вход, чтобы очутиться у собственного крыльца. К сожалению, за вход в зоопарк следовало платить. Поэтому каждый вечер Фрэнк оставлял его ворота за спиной и, огибая высокую массивную решетку, топал дальше, утешая себя тем, что в три раза более длинный путь приносит в три раза больше здоровья. При его врожденных проблемах с сердцем вечерняя прогулка только на пользу. Как и все люди, живущие под дамокловым мечом врачебных ограничений, Фрэнк время от времени испытывал потребность идти им наперекор.

Однако необходимость тратить на дорогу уйму времени не была причиной, по которой ему однажды захотелось залезть в звериное царство под покровом ночи. Причина была в том, что у этого желания совершенно не было никакой причины. Именно поэтому оно оказалось таким неотвязным. И именно поэтому Фрэнк понимал, что никогда ему не подчинится. Ведь человек, говорящий сам себе, стоя на подоконнике: «Интересно, как будут выглядеть мои мозги на асфальте, если я сейчас сделаю шаг вперед?» — никогда не сделает ничего подобного, находясь в здравом уме.

Возможно, так бы оно и оказалось, если бы не три обстоятельства. Во-первых, преподаватель химии заставил Фрэнка трижды переделывать работу. Во-вторых, через двадцать минут после того, как Фрэнк глубоким вечером покинул колледж, должна была начаться трансляция игры «Кливленд Кавальерс» против «Детройт Пистонс»[80], пропускать которую ужасно не хотелось. И, в-третьих, огромная ветка старого вяза именно в этот вечер почему-то решила отделиться от своего хозяина. Колоссальный сук, преградивший Фрэнку дорогу за первым же поворотом, вершиной лежал на тротуаре, а обломившимся концом застрял между навершиями прутьев ограды.

Тут-то Фрэнк и вспомнил о своем странном желании. А распаленные нервы и отчетливое осознание того факта, что в данную минуту Леброн Джеймс стучит мячом по паркету, завершая разминку, привели к неожиданному результату. Опробовав сук руками — тот стоял, как скала — Фрэнк в мгновение ока добрался до вершины решетки и спрыгнул на газон с обратной стороны.

Под правым ботинком громко хрустнула ветка. Фрэнк в испуге замер, но пути назад не было — взобраться по голым железным прутьям не смог бы даже Тарзан. Взглянув на них, Фрэнк сообразил, что совершенно не подумал о том, как будет выбираться из зоопарка. Тем не менее это его не очень взволновало. Пьянящее чувство опасности неожиданно пришлось по вкусу.

Стараясь оставаться в тени, он двинулся по направлению к освещенной неярким ночным светом центральной аллее. Выходить прямо на нее Фрэнк побоялся — есть риск попасться на глаза ночному сторожу. Однако в кромешной тьме боковых тропинок запросто можно было заблудиться.

С обеих сторон аллеи за кустарниковой изгородью чередой тянулись клетки. Их внутренность скрывалась во мраке. Осторожно приблизившись к той, что находилась с краю, Фрэнк поднял с газона небольшой засохший кусочек грунта и бросил его внутрь. Земля с шуршанием раскатилась по углам. Никакой реакции не последовало. По-видимому, зверей на ночь уводили в другие помещения.

Фрэнк перемахнул через ограждение, отделявшее клетки от посетителей, и под прикрытием живой изгороди двинулся вперед. Вернее, попытался двинуться. Из глубины клетки, в которую он только что всматривался, раздался низкий гортанный рык. Рык был негромкий, но в том, что существо, издавшее его, способно на большее, не оставалось сомнений.

Стараясь не делать резких движений, Фрэнк медленно повернулся в сторону клетки. В темноте, по-прежнему наполнявшей ее чернильным морем, появились глаза. Глаза вроде бы не приближались, однако Фрэнк не имел ни малейшего желания испытывать терпение их обладателя. Обратно он вылез значительно быстрее и только после этого позволил себе оглянуться. Клетка снова выглядела совершенно пустой.

— Эй, мистер! — крикнул кто-то за спиной.

Сердце стремительно ударилось о ребра, и на сей раз Фрэнк не нашел в этом ощущении ничего пьянящего.

В начале аллеи, недалеко от того места, где он забрался в зоопарк, виднелся плохо различимый в темноте силуэт.

— Эй, мистер, — повторил его обладатель. — Что вы здесь делаете?

Поскольку ответить на этот вопрос было нечего, Фрэнк предпочел развернуться и побежать. Шаги за спиной не оставляли сомнений — преследователь последовал его примеру. Раздавшийся позади свисток добавил Фрэнку прыти. Где-то справа скрипнула дверь, и в темноте ночи за густой кустарниковой зарослью прорезался желтый прямоугольник света. Фрэнк бросился в противоположную сторону и спрятался за небольшим домиком.

Сердце колотилось как бешеное. Дефектный клапан, кажется, готовился напомнить о себе в самое неподходящее время.

— Что там, Билли? — спросил новый голос.

— Какой-то парень стоял у клеток на центральной аллее. Он побежал в твою сторону.

Охранники прислушались.

— Я ничего не слышу.

— Он не мог далеко убежать. Видно, где-то прячется.

Фрэнк нервно огляделся. Рядом с ним находилась дверь. Справа от нее висела табличка. Фрэнк попытался разглядеть, что там написано. Увиденное не внушило оптимизма. На табличке значилось: «Террариум. Посторонним вход воспрещен».

— Он не мог далеко убежать, — упрямо повторил один из сторожей.

— О’кей, Билли. Давай устроим сафари, — предложил второй. — В конце концов, это интереснее, чем дуться в карты, учитывая, как дерьмово ты играешь.

— Пошел к черту, — вяло огрызнулся первый.

Фрэнк горячо пожелал того же. Убежать от двух сторожей сразу нечего и думать. Спрятаться в домике в компании со змеями и ящерицами — жутковато. К тому же именно здесь его скорее всего начнут искать — никакого другого укрытия поблизости не было.

Внезапно в голове Фрэнка созрел довольно простой план. Успешность его осуществления зависела от ерунды — открыта дверь в змеиный домик или нет. Стараясь не издавать звуков, он сделал шаг вдоль стены и осторожно надавил рукой на дверную ручку. Дверь подалась, ни разу не скрипнув.

Фрэнк наклонился к земле, пошарил вокруг и выпрямился, зажав в кулаке подвернувшийся камень. Недолго думая, он швырнул его как можно дальше в кусты, и в тот момент, когда камень с шумом врезался в листья, стремительно скользнул внутрь домика. Раздался крик охранника:

— Он где-то там!

Звуки шагов быстро начали удаляться. Ощупав дверной косяк, Фрэнк наткнулся на щеколду. Он задвинул ее в паз, слишком поздно сообразив, к чему это может привести. Несмазанная щеколда громко взвизгнула.

Шаги мгновенно стихли.

— Откуда раздался этот звук, Билли? — спросил один сторож другого.

— Кажется, из хозяйства Клэнси, — ответил тот. — Посмотрим?

Охранники приближались — в этом не стоило сомневаться. Втайне надеясь, что под определение «хозяйство Клэнси» может подходить и другое сооружение, Фрэнк на всякий случай вытащил ноги из ботинок и бесшумно отошел от дверей на несколько метров, разведя руки в стороны, чтобы ни на что не наткнуться в темноте.

Громко лязгнула щеколда.

— Закрыто, — негромко сказал охранник.

Дверь снова содрогнулась.

— Думаешь, он здесь? — спросил второй.

— По-моему, звук шел отсюда. У тебя есть запасные ключи?

Фрэнк похолодел.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы Клэнси кому-нибудь доверил ключи? К тому же, если бы они у меня и были, как бы этот парень смог сюда залезть? У него что — третий комплект?

— В таком случае, мы его упустили.

— Черт с ним. Идем, проиграю тебе для разнообразия пару долларов, и у тебя живо поднимется настроение.

В течение двух секунд, за которые Фрэнк мысленно поднял цену согласия Билли на предложенное развлечение в тысячи раз, перед домиком было тихо.

— Ладно. Только завтра никому ни слова.

— Я же не идиот. Идем. Парень уже меняет дома мокрые джинсы.

Охранники засмеялись. Шаги в очередной раз начали удаляться, и вскоре единственным звуком, который слышал Фрэнк, осталось его собственное дыхание. Даже сердце немного умерило темп.

Главная угроза миновала, однако других поводов для оптимизма не предвиделось — предстояло еще найти в темноте дорогу до западного входа и — главное! — как-то перелезть через ограду.

Слева что-то зашуршало, живо заставив Фрэнка вспомнить, где он находится. Надо выбираться. Он шагнул вперед и тут же остановился. В желудке неприятно похолодело — Фрэнк осознал, что совершенно не представляет себе, где находится дверь.

Стараясь побороть возникшее волнение, он попытался думать логически. Как было дело? Он закрыл щеколду, потом развернулся и отошел на три… вроде бы… шага в глубь домика. Значит, сейчас следовало развернуться еще раз…

Фрэнк развернулся.

И осторожно сделать, допустим… три шага.

Фрэнк с опаской шагнул вперед. Раз. Два. Стоп.

Голоса сторожей раздавались прямо перед ним, а вовсе не за спиной. Значит, услышав их, он снова повернулся обратно? Конечно. То есть сейчас поворачиваться уже не следовало. И, значит, теперь он не приближался к дверям, а отдалялся от них. То есть… Фрэнк понял, что полностью потерял ориентировку. Конечно, можно попробовать двигаться наугад в любом направлении, шаря вокруг руками. Но такая перспектива вовсе не показалась Фрэнку разумной. В подтверждение его мыслям совсем близко вновь послышалось противное шуршание, будто что-то шевелилось в куче осенних листьев.

Подавляя накатившую панику, Фрэнк опять попытался призвать на помощь логику. Прежде всего, он сделал два шага назад и развернулся. Эти действия дались легко — он всего лишь занял исходную позицию.

Поскольку, стоя на этом месте, он слышал голоса сторожей перед собой, значит, и дверь находится в том же направлении. Так? Вроде бы да. Тогда — вперед? Фрэнк сделал неуверенный шаг. Потом еще один. Скорее, полшага. На всякий случай он осторожно развел руки в стороны.

Шуршание — на этот раз более громкое — раздалось прямо за спиной. От неожиданности Фрэнк инстинктивно прыгнул вперед и развернулся к источнику звука. Однако в домике снова было тихо.

Фрэнк осознал: если раньше он находился в состоянии, близком к панике, то теперь перешагнул последнюю черту. Сердце снова затрепетало, протестуя против непосильной нагрузки. Надо выбираться. Но как? Поискать дверь на ощупь? Ни за что.

А, собственно, почему? Внезапно Фрэнка осенило. Господи, какой он глупец! Змеи — не тигры, их не держат в открытых клетках. И если даже он в темноте нашарит руками жилище черной мамбы, то всего лишь дотронется до стекла. Конечно, гладить руками стекло, понимая, что в полудюйме от пальцев находится ядовитая тварь, мало кому понравится и при солнечном свете. Но ведь это чистая психология. Реально-то опасности нет. Фрэнк испытал досаду. Сколько времени он, как малолетний юнец, обливался потом от страха вместо того, чтобы дать себе труд немного подумать.

Почувствовав себя не в пример уверенней, Фрэнк осторожно — все-таки приятного в этом было мало — поднял руку. Дверь должна находиться совсем рядом. Фрэнк вытянул руку на всю длину и медленно повел ею из стороны в сторону. Ничего.

Не опуская руки, он передвинулся еще немного вперед и тут же возликовал — пальцы ощутили твердую поверхность. Он наконец добрался до этой чертовой двери! Теперь надо нащупать щеколду.

Щеколда оказалась ниже того места, где Фрэнк предполагал ее обнаружить, и открывалась значительно труднее, чем закрывалась. Впрочем, страх, как известно, добавляет сил. Возможно, поэтому, прячась от сторожей, Фрэнк задвинул ее одним движением пальцев. Сейчас же пришлось попотеть — проклятая щеколда никак не хотела открываться. Зато дверь, которую он потянул на себя, справившись с засовом, сделала это значительно легче. Настолько, чтобы не оставить сомнений — то, что открылось, никак не могло быть дверью. В лучшем случае — дверцей.

Прямо под рукой раздался отчетливый шорох, и нечто мягкое и весомое с глухим шлепком упало Фрэнку под ноги.

Услышав этот звук, он почувствовал такой дикий ужас, что немедленно сорвался бы с места и забарабанил в дверь кулаками. Однако две проблемы делали такой поступок невозможным. Во-первых, Фрэнк по-прежнему не представлял себе, где находится дверь, а во-вторых, срываться с места, да и двигаться вообще в новых обстоятельствах выглядело безрассудством. Таким же, если не бóльшим, как и снятые ботинки.

«Боже! У меня под ногами змея!» — осознав это, Фрэнк закричал, не думая о последствиях. И почти тут же поперхнулся криком, в ужасе сообразив, что может напугать им выползшую из клетки тварь. Впрочем, змеи, кажется, глухи? Или нет? Проверять эту гипотезу у Фрэнка не было ни малейшего желания. К тому же ни на этот, ни на повторный его крик никто не откликнулся. Видно, игра в карты увлекла ночных сторожей не на шутку.

Оставалось два выхода: простоять на этом месте, не шевелясь, до того как сотрудники зоопарка придут на работу, или все-таки попытаться выбраться наружу.

Первый вариант выглядел безопаснее, однако Фрэнк понимал: такое испытание ему не под силу. Просто не выдержит сердце.

Самым трудным, как и следовало ожидать, оказался первый шаг. Фрэнк медленно протащил правую ногу на пару дюймов назад, не отрывая от пола. Звук шуршания носка о неровный пол заставил его немедленно отказаться от такого способа передвижения. Ведь змеи отлично улавливают колебания, передающиеся через поверхность, на которой они лежат.

Левую ногу он уже приподнял, мучительно медленно поставив на пол чуть позади. Поиски двери в настоящий момент не сильно занимали Фрэнка. Больше всего на свете ему хотелось оказаться подальше от существа, которое находилось рядом с его ногами.

Следующие два шага дались проще. Третий завершить не удалось. Как только нога Фрэнка ступила на пол, острая боль пронзила ему лодыжку. Боль, возникшую в груди, он уже не ощутил.

Звук рухнувшего на пол тела оказался не последним. Сразу вслед за ним вновь послышалось тихое шуршание, и только потом в павильоне воцарилась тишина.

2

Шон Клэнси давно не был так раздражен в самом начале рабочего дня. Раздражение дошло до того, что сегодня он крутанул вертушку служебного входа вовсе не в восемь, как делал это в пику бездельникам, воображающим, будто белый воротничок позволяет им вести себя по отношению к обществу так, как это им заблагорассудится. Шон вошел в зоопарк на целый час раньше обычного, повергнув этим в изумление дежурившего на входе Кирая Грина. Изумление последнего только возросло, когда Шон проследовал дальше, не ответив на приветствие.

Впрочем, злиться Шону следовало лишь на себя. Вчера вечером он впервые за все время работы уборщиком в зоопарке забыл закрыть дверь хозяйственного блока. Конечно, вряд ли кому-то из ночных сторожей понадобятся его «сокровища», но сама мысль о том, что один из ублюдков мог копаться в его вещах, приводила Шона в ярость.

Еще больше его бесило предчувствие вероятных насмешек. Прямо скажем, среди работников зоопарка у Шона было мало поклонников. Чего стоит только выходка какого-то кретина, повесившего на домик табличку с надписью «Террариум». К счастью, у Шона хватило ума не выкинуть ее на помойку, созерцание чего наверняка доставило бы шутнику пару приятных минут.

Шон оставил табличку на месте даже после того, как директор зоопарка мистер Никитэн через секретаршу попросил убрать вывеску, дабы не вводить в заблуждение посетителей.

В общем-то, Шон был обязан мистеру Никитэну. Именно он взял его на работу после того, как Шон в очередной раз выписался из больницы (даже мысленно он никогда не называл ее так, как именовали любители почесать языками — психушка). Однако разрази его гром, если снимет эту доску не тот, кто ее повесил. Так Шон и передал мистеру Никитэну. И если у того не хватало времени разобраться с проблемой, так это его проблема, а вовсе не Шона.

После этого шутники на некоторое время притихли, но нечего сомневаться — только искали очередной шанс взяться за старое. Открытая дверь в домик предоставляла им, черт побери, отличную возможность. Но ничего. Вряд ли кто-то из бездельников придет на работу так рано, чтобы доставить ему неприятности.

Впрочем, подходя к своему домику, Шон Клэнси и думать не мог, какие неприятности ожидали его на самом деле.

Удивление, которое он испытал, найдя дверь запертой изнутри, сменилось бешенством. Высаживая дверь плечом, Шон уже представлял, какой счет выставит в суде кретину, забравшемуся внутрь. Впрочем, суд, как выяснилось, уже состоялся.

Вид лежащего на полу тела поначалу вызвал у Шона оторопь. Однако, когда он заметил, что пятку незнакомого парня крепко прихватила одна из щедро расставленных крысоловок — крыс Шон ненавидел еще больше, чем шутников, — оторопь сменилась злорадством. Ему удалось-таки посчитаться с вором.

В том же, что непрошеный гость подходил под такое определение, Шон не сомневался. Иначе почему дверца ящика с инструментами распахнута настежь, а шланг для поливки газонов валяется на полу прямо под ним.

Приложение

Ночной трамвай

(неизданная рукопись «Михаила Сергеева»)

США, Чикаго, 17 марта 2001 года, 22 часа 25 минут

Маленький ирландский бар открылся совсем недавно и явно не страдал от избытка посетителей. Впрочем, двое мужчин, занявших неприметный столик подальше от стойки, вовсе не считали это обстоятельство недостатком. Во всяком случае, здесь ничто не мешало им поговорить.

— Господи, Влад, ты опять напоил меня! — с удивлением отметил один из них — высокий рыжий мужчина в ковбойке, рассматривая стоящую перед ним шеренгу стопок.

Всем своим видом он настолько походил на полицейского, что пожилой бармен, лениво протиравший стаканы, время от времени бросал на него беспокойные взгляды.

— В этой стране ни один человек не может заставить другого совершить что-либо против его воли, — ответил второй, в противоположность собеседнику низкий и полноватый.

Первый уставился на него с подозрением.

— Я слышу в твоем голосе скрытый сарказм… Влад, ты не любишь Америку! — воскликнул он, заставив бармена за стойкой вновь поднять глаза.

— Ну вот, начинается. Если ты мешаешь водку с пивом, ни я, ни Америка в этом не виноваты.

— Ха! Как будто не ты научил меня в России этому коктейлю?

— Когда я впервые увидел тебя в России, ты нуждался в чем-то, что хотя бы на время примирило тебя с действительностью. А на этот случай лучше водки с пивом ничего нет.

Высокий мужчина кивнул головой.

— Ты прав. Но я до сих пор не могу поверить, что мы с тобой пили эту смесь прямо в участке и в рабочее время. Неужели это действительно было?

— У русских копов нет нерабочего времени. Кстати, ты сильно удивишься, Джек, но водку предоставило мое начальство. Ради укрепления российско-американской дружбы оно не пожалело собственную заначку.

— И ты ничего не сказал мне об этом?

— Я думаю, в то время это было бы для тебя слишком.

— За-нач-ка, — медленно, разделяя слоги, повторил высокий мужчина. — Я должен запомнить это красивое слово… — И все-таки, Влад, Россия — загадочная страна, — добавил он после некоторого раздумья. — Например, я так и не понял, почему после визита к вам трех наших сержантов в ответ в Чикаго приехали три русских полковника. В российской милиции нет сержантов?

— Дело не в этом. Просто в российской милиции слишком много полковников, которые не были в Америке. Кстати, если бы в приглашении, которое вы прислали в прокуратуру, не стояла моя фамилия, сейчас напротив тебя сидел бы еще один.

— Черта с два. Я полгода мечтал устроить тебе ответную попойку в Чикаго. Подождал бы полгода до твоего отпуска.

Толстый мужчина с иронией поглядел на собеседника и покачал головой.

— Джек, ты наивен, как истинное дитя Америки. Во время отпуска надо лететь за свои, а поскольку стоимость такой поездки примерно равна годовой зарплате следователя, ждать пришлось бы лет десять.

— Прости, забыл. — Американец поднял руки. — До сих пор не могу понять, почему Россия так низко ценит труд тех, кто ее защищает.

Русский ухмыльнулся.

— Если это единственное, в чем Россия остается для тебя загадкой, ты намного опередил своих соотечественников.

— В таком случае — за Россию! — американец торжественно поднял стопку.

— За Америку! — ответил русский.

Оба выпили, причем американец запил водку двумя большими глотками пива.

— Как дела у парней из 17-го участка? Дни, которые мы провели вместе, я не забуду никогда. Уже потому, что мало что о них помню.

— Парни из 17-го отделения, — поправил русский, — прислали тебе презент.

— Ты его принес? — оживился Джек.

— К счастью, нет. Иначе, к концу вечера ты точно оказался бы под столом.

— Господи! Опять водка! Дружить с русскими — нелегкое дело.

— Увезти обратно?

— Только попробуй. Я арестую тебя на границе. А не успею — верну самолет.

Шутка Джека против ожидания не вызвала у русского улыбки. Он как-то странно усмехнулся и после небольшой паузы произнес:

— Увы, не каждому из нас это удается.

Американец приподнял брови.

— Извини, — русский наконец улыбнулся. — Просто вспомнил одну историю.

— Старое дело? — спросил Джек.

Русский кивнул.

— Довольно старое. Но из тех, которые трудно забыть.

Джек отодвинул в сторону стакан и взгромоздил локти на стол.

— Если теперь, после этих слов, ты не расскажешь мне все от начала до конца, то будешь привлечен к ответственности за пытки.

— Ну, если тебе интересно… — Русский пожал плечами. — История давнишняя. Из тех времен, когда еще был Советский Союз и еще не закончилась так называемая перестройка. А началось все с телефонного звонка…

СССР, Ленинград, 25 сентября 1987 года, 00 часов 45 минут

Телефон звонил громко и неприятно, и я поспешил снять трубку.

— Иванов? — спросил дежурный, словно в это время ему мог ответить кто-то другой, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Давай на выезд. На Халтурина[81] — труп.

— Еду, — коротко ответил я, не задавая лишних вопросов.

Ярко светящийся в сумраке ночных улиц хвост трамвая, почти полностью скрытого пожелтевшей листвой деревьев, окаймляющих Марсово поле, бросился мне в глаза, как только машина выскочила на улицу Халтурина.

Трамвайные рельсы, повторяющие наш маршрут, довольно скоро поворачивали налево, в широкий проезд между Марсовым полем и зданиями бывших казарм Павловского полка.

Трамвай встал сразу за поворотом. Первые два вагона уже вползли в проезд, и лишь третий не успел до конца проследовать за остальными[82]. Серая громада погруженного во тьму Мраморного дворца мрачно смотрела ему в хвост черными глазницами окон.

Не успели мы припарковаться, как от стоявшей возле трамвая группы людей отделилась знакомая фигура.

— Здравия желаю, — поприветствовал меня оперуполномоченный местного отделения милиции Николай Пугачев. — А мы тут вам трупик придержали.

— Любишь ты, Коля, удачно пошутить, — ответил я, пожимая ему руку.

— Владимир Петрович, нам можно приступать? — поинтересовался приехавший вместе со мной эксперт-криминалист, в просторечии «техник».

— Понятые готовы? — спросил я Пугачева.

— А как же, — он показал на двоих людей у милицейского автомобиля.

— Приступайте.

«Техник» и судмедэксперт в компании понятых отправились к трамваю.

— Ну, что мы имеем? — Я повернулся к Пугачеву.

— Водителя трамвая грохнули. Пуля в голову. Стреляли через левое окно. Мастер стрелял. Одной пулей — и наповал.

— Свидетели есть? — спросил я.

— Есть свидетели, — против ожидания ответил Пугачев. — Да толку от них мало. Только что опросил. Один в первом вагоне ехал. Мол, «трах-бух, я смотрю — он мертвый». Больше ничего не знает. Второй из третьего вагона — мы его только и выпустили, когда двери смогли открыть. Выстрел, конечно, слышал — и все. Обоих пока задержали.

— Правильно сделали. Где они?

— В третьем вагоне сидят. Привести?

— Погоди, сначала осмотрюсь. Они как — народ не скандальный?

— Да вроде нет. Сидят, беседуют. Как-никак — приключение.

— Ну-ну. Обычно с таких приключений как зайцы бегут — не дай бог, запишут в свидетели.

— Так этим куда бежать? Вагон стоит, двери закрыты.

— Ладно. Тогда сначала познакомлюсь с потерпевшим.

— Это можно. Его мы тоже просили до вашего приезда не уходить.

Водительская дверь в первом вагоне была открыта. Я вошел внутрь и бегло осмотрелся.

Перед кабиной, ожидая, пока судмедэксперт освободит место, курил криминалист. Вообще-то полагалось наоборот, но Видов — так звали медика — обладал столь веским авторитетом, что в его присутствии вспоминать о правилах никто не решался.

Широкая спина судмедэксперта загораживала обзор, но я, не удержавшись, заглянул в кабину. Поза водителя, распростертого на полу, не оставляла сомнений в том, что больше водить ему не придется.

— Давайте, спрашивайте, — пробурчал Видов, не оборачиваясь.

— А вы ответите? — удивился я.

— А как еще от вас отвязаться?

— Тогда спрашиваю.

Немолодой судмедэксперт, кряхтя, поднялся и вышел в салон, стягивая на ходу перчатки. Криминалист поспешно затушил сигарету и юркнул на освободившееся место.

— Огнестрельное ранение головы. Пуля вошла в левый висок. Выходного отверстия нет. Смерть, судя по всему, мгновенная. Время смерти скажу позднее. Хотя, у вас есть свидетели, так что о том, когда его убили, вы быстрее узнаете от них. Это, если в двух словах. — Видов сделал паузу и с садистским наслаждением начал диктовать: — А теперь пиши, сын мой. На теле трупа в левой височной области черепа округлая рана…

Вздохнув, я достал бланк протокола и, следуя монотонному голосу медика, приступил к своему основному занятию — превращению чистой и непорочной бумаги в документ о грязных и порочных делах…

— Владимир Петрович, — криминалист, обнаружив, что мы закончили, подал голос из кабины.

Отпустив судмедэксперта, я заглянул туда. «Техник» сидел на месте водителя и смотрел на левое окно.

Я невольно перевел взгляд. В окне, затянутом паутиной трещин, находилось четко различимое пулевое отверстие.

— Вас ничто не удивляет? — спросил криминалист.

Я посмотрел на окно внимательнее.

— Проведите линию от моей головы к этому отверстию.

После этой подсказки мне стало ясно, что он имеет в виду. Прямая, соединявшая пулевое отверстие с целью, будучи продолженной наружу, уходила не вбок или вперед, как можно было ожидать, а назад, под углом примерно в сорок пять градусов. То есть убийца выстрелил не в тот момент, когда кабина поравнялась с ним, а позднее, как бы вдогонку.

Это действительно выглядело странным. Разве что ему трудно было решиться, и он уговорил себя нажать на спусковой крючок в последний момент. Новичок? Вряд ли. Новичок — и такой выстрел?

— Установить, откуда стреляли, сможете? — спросил я.

— Вряд ли. Ребят для баллистической экспертизы уже вызвали. Направление полета пули они, конечно, установят, но где гарантия, что трамвай остановился сразу? Смотрите, — он показал рукой куда-то вниз.

Посмотрев в этом направлении, я ничего не обнаружил и вопросительно глянул на «техника».

— Педаль безопасности, — пояснил он. — Если снимешь с нее ногу — трамвай сразу останавливается.

— Но тогда получается…

— Не получается, — помотал головой эксперт. — Педаль заблокирована. Вообще-то это запрещено, но многие водители так делают. А в этом случае все зависит от скорости. Если в момент его смерти трамвай тормозил, то должен был остановиться практически сразу. А если наоборот — набирал скорость, тогда вообще черт знает куда мог уехать.

— Ясно.

Я вернулся в салон.

Итак, что мы имеем? В самом начале улицы Халтурина — трамвайная остановка. Когда водитель отъезжал от нее, он, естественно, был жив. Далее — левый поворот и — смерть. Стреляли, скорее всего, уже после того, как первый вагон въехал в малолюдный проезд. Откуда? Ответ напрашивался сам собой. Слева от трамвая по направлению его движения шла аллея с двумя рядами деревьев, которую дополняли разросшиеся кусты сирени. Сто против одного — стреляли оттуда. Конечно, на всякий случай стоит опросить свидетелей, но это пустой номер. Надо быть совсем чокнутым, чтобы стрелять с открытого места, когда рядом — идеальное укрытие.

Итак, рабочая версия будет такая. Сразу после того, как трамвай повернул с улицы Халтурина, некто, находившийся, вероятнее всего, в кустах на аллее, выстрелил в водителя и убил его наповал.

— Коля, — позвал я Пугачева. — На Марсовом твои люди смотрят?

— А как же. Но пока ничего.

— Ладно, будем ждать.

Теперь — что смущает? Во-первых, отменная точность выстрела не очень вяжется с нерешительностью убийцы — он нажал на курок чуть ли не в последний момент. И главное, зачем вообще кому-то потребовалось убивать простого водителя трамвая столь сложным и, прямо скажем, ненадежным способом? Значит… Да ничего это не значит. Пока ничего.

Криминалист до сих пор копался в кабине. Самое время поговорить со свидетелями.

Выскочив на улицу, я направился в сторону третьего вагона, как вдруг заметил неподалеку человека в зеленой куртке. Он стоял на тротуаре и смотрел в мою сторону.

— Вам что, гражданин? — спросил я.

— Ничего. Просто интересно.

Удивительно, но даже в столь позднее время не обошлось без зевак. Слава богу, есть надежное средство от них избавиться.

— Если вы — свидетель происшествия, я готов с вами побеседовать.

Обычно этого хватало, чтобы праздный наблюдатель сразу вспомнил о неотложных делах. Однако, против моего ожидания, мужчина согласно кивнул.

— Хорошо.

Я подошел к нему.

— Вы что-то видели?

— Не так чтобы видел, но… Я, значит, иду себе, а тут как грохнет!

— Где именно?

— Что?

— Где именно вы шли?

— Вон там, — мужчина обернулся и показал рукой на место метрах в двадцати справа по ходу трамвая.

— А трамвай? Где в этот момент находился он?

— Трамвай? Да примерно где и сейчас. Проехал немного и встал. Я решил — авария. Подошел поближе. Смотрю — мужик в кабине копошится. Я думал — водитель. Постучал в стекло, вдруг помощь нужна? А он как подскочит — и в салон. Я, признаться, сразу смыться хотел. На хрена, думаю, мне эти заморочки? Но потом вижу, он мне сбоку в окно стучит: мол, помоги дверь открыть. Я толкнул — не открывается. Тогда он кричит: «Звони в милицию! Здесь человека убили». Ну, я и позвонил.

— Это все?

— Вроде все. Хотя… — Он оживился. — Я когда к трамваю шел, за деревьями что-то зашуршало. А потом звук, будто побежал кто.

Я про себя чертыхнулся. Надо поговорить с Николаем. Теряет хватку. Если бы этот мужик меня не дождался, мы лишились бы важного свидетеля.

— И что было дальше?

— Да вроде ничего. Я по 02 позвонил, ну, и пошел себе. — Он замялся. — Потом, правда, интересно стало, чего тут случилось-то. Ну и вернулся.

Я достал из кармана визитку.

— Будьте добры, подойдите ко мне завтра… — я посмотрел на часы, — точнее, уже сегодня… скажем, к двум часам дня вот по этому адресу. Сможете?

Мужчина пожевал губами.

— Вообще-то завтра выходной. Ну ладно, приду.

— А сейчас, будьте добры, оставьте мне, пожалуйста, свои данные.

— Ну… — кажется, свидетель не мог обходиться без этого присловья, — если надо, пожалуйста. Потапов, Семен Ильич. Улица Горького, 17, квартира 27.

Я записал.

— Значит, Семен Ильич, договорились? Завтра в два вы у меня.

— Ну да.

— Спасибо, что дождались, — я пожал свидетелю руку и направился обратно к трамваю.

Настало время познакомиться с пассажирами, которые ждали в третьем вагоне.

В последнюю неделю удивительно теплого сентября наконец пришли первые заморозки. В третьем вагоне, несмотря на закрытые двери, оказалось так же холодно, как и на улице. Причина обнаружилась быстро — окно на задней площадке было разбито, и температура в салоне давно сравнялась с уличной.

Двое сидевших в середине вагона, по-видимому, нуждались в новом собеседнике, ибо тут же устремились навстречу.

— Товарищ милиционер, — официально обратился ко мне пожилой мужчина в кожаном пальто.

— Следователь, — поправил я.

— Товарищ следователь, как долго вы намерены нас здесь держать? У меня дома наверняка волнуются. И, кстати, транспорт уже не ходит. На чем прикажете домой добираться?

— А у меня инструмент, — добавил брюнет средних лет, показывая на скрипичный футляр. — Он не любит холода, а здесь, вы сами чувствуете, не жарко.

— Извините, товарищи, скоро мы вас отпустим. Небольшая беседа — и вас доставят домой.

«Вот она — маленькая месть Пугачеву, — подумал я. — Раз одного свидетеля прозевал, пусть остальных по домам развозит».

— Простите, но у вас, я вижу, машина, — вмешался в мои раздумья брюнет. — Вы не будете против, если я отнесу туда скрипку? Там наверняка теплее, чем здесь.

— Не возражаю. Скажите водителю, что Иванов разрешил.

— Большое спасибо.

Брюнет выпрыгнул из вагона и побежал в сторону машины.

— Итак, — обратился я к «кожаному пальто», садясь на сиденье, — вы, как я понимаю, ехали в первом вагоне.

— Увы, — пожилой мужчина присел на кресло напротив меня. Он явно нервничал, что нетрудно было понять.

— В это время я всегда езжу в первом вагоне. Как-то, знаете, спокойнее.

— Расскажите, пожалуйста, обо всем, что сочтете нужным. — Я щелкнул кнопкой диктофона.

— Обо всем? — Мужчина задумался. — Да, знаете ли, это не так много и будет. Я ведь книжку читал. — Он достал из кармана помятый покетбук. — Детектив, — усмехнулся он. — Вдруг, бах! Оглядываюсь по сторонам — ничего.

— Как вам показалось, откуда раздался выстрел?

Мужчина задумался.

— Трудно сказать. Это было так неожиданно. Хотя, знаете, — оживился он. — Как бабахнуло, я инстинктивно назад оглянулся. Ну, не совсем назад. Трамвай-то как раз поворачивал. Вот… — он попробовал посмотреть в окно… — если считать, что мы еще немного проехали… туда, кажется, — мужчина показал пальцем в сторону кустов недалеко от поворота.

Я удовлетворенно отметил: рабочая версия пока подтверждается.

— Итак, вы услышали выстрел. Что потом?

— Потом? — Мужчина неожиданно покраснел. Потом… Да, в общем, ничего. Трамвай еще немного проехал и остановился. Я ведь тогда не понял, что это выстрел. Немного подождал, смотрю — стоим. Подошел к кабине водителя, постучал — ничего. Я крикнул: «Чего стоим?» Он опять не отвечает. Я открыл дверь, а там… — Мужчина нервно сглотнул. — Товарищ следователь, второй час уже. Может, мы лучше завтра поговорим? У меня жена волнуется, а она больной человек. Сердце.

— Успокойтесь, я не задержу вас ни на минуту больше необходимого. Вы открыли дверь кабины и увидели…

— Успокойтесь?! — в голосе собеседника прорезалось раздражение. — Может быть, вы видите трупы ежедневно, а я, знаете ли, впервые.

— Как вы узнали, что водитель мертв? — быстро переспросил я. — Вы врач?

— Почему обязательно врач?

— Если человек лежит без движения, он не обязательно мертв. Ему могло стать плохо или что-нибудь еще.

— А дырка в голове у него от плохого самочувствия образовалась? — саркастично спросил свидетель. И тут же почему-то добавил: — Хотя при чем тут дырка? Вы же видели, как он лежит.

Фраза показалась мне странной. Дырка в голове была очень даже при чем. Я мысленно поставил для себя «птичку». К этому месту на записи стоит вернуться позднее.

— Вы не дотрагивались до тела?

Реакция на вопрос оказалась весьма бурной.

— Нет! — практически выкрикнул мужчина. — Нет, — добавил он нормальным голосом, придавив лишние эмоции. — Я вообще сразу захлопнул кабину — и все.

«Врет, — понял я. — Определенно, врет. А зачем? В конце концов, допустим, дотрагивался он до тела. Ну и что?»

— Вы не заметили ничего необычного на улице? До или после выстрела.

— На улице? — Мужчина с явным облегчением ушел от предыдущей темы. — Да нет. Я ведь говорю — книжку читал. А после… Я, конечно, посмотрел в окно, но ничего такого не заметил.

Настало время задать ключевой вопрос.

— Тогда поговорим о том, что вы делали в кабине.

Свидетель вздрогнул, как будто его ткнули раскаленным гвоздем. Собственно, я уже сомневался, стоит ли считать его только свидетелем.

— Что вы имеете в виду? — спросил он с неподдельным ужасом.

— Для начала, — я выдержал паузу, — хотелось бы знать, почему вы так поспешно отскочили в салон, когда вам постучали с улицы.

Против моего ожидания, этот вопрос не добавил голосу «кожаного пальто» панических нот.

— Господи! А вы бы как поступили? — воскликнул он. — Перед вами труп, и вдруг — стук, и рожа в окне. Я перепугался до смерти!

— Допустим? Что потом?

— А что потом? Пришел в себя, попросил того — на улице — помочь двери открыть. Попробовали — не получается. Я ему и сказал, чтобы шел милицию вызывать. Он и пошел.

— А вы?

— Вас сел дожидаться.

Я пристально вгляделся в собеседника. Он попытался выдержать мой взгляд, но хватило его ненадолго.

— Простите, — резко сказал мужчина. — Но я вынужден настаивать на том, чтобы меня отпустили. Я не могу рисковать здоровьем жены.

«Может, он и есть убийца? — подумал я. — Да нет, глупость. Стреляли снаружи — это очевидно. А что, если… Один выстрел в голову водителя, второй — в стекло. Нет, не выходит. Свидетель на улице слышал только один выстрел. Однако стоит проверить».

— Еще минута, и вы будете свободны.

Криминалист с судмедэкспертом курили, стоя у моей машины. Я подошел к ним.

— Один вопрос обоим. Как вам такая версия? Водитель застрелен выстрелом из вагона, а дырка в окне — для отвода глаз.

Криминалист отрицательно покачал головой.

— Не проходит. В стекло стреляли снаружи — без вариантов.

Я вопросительно посмотрел на судмедэксперта. Он пожал плечами.

— Выстрел был сделан не в упор, тут сомнений нет.

Дверца машины приоткрылась, оттуда выглянул брюнет со скрипкой. Правда, на этот раз скрипки у него в руках не было.

— Товарищ следователь, до меня очередь пока не дошла?

Перехватив мой недоуменный взгляд, он извинительно проговорил:

— Водитель любезно разрешил погреться.

— Тогда грейтесь дальше, — не очень-то любезно ответил я.

Дверь моментально захлопнулась.

«Что делать с “кожаным пальто”? Задержать? Какие основания? Ложные показания? А где доказательства? Пока очевидно одно. По какой-то причине он говорит не все, что знает. Для задержания маловато».

Я подозвал Пугачева.

— Коля, там в вагоне свидетель. Отвези-ка его домой.

Опер недоуменно посмотрел на меня.

— Может, ему попутку поймать?

— Ты что, не слышал? Я сказал «отвези». Причем сам. Только сначала спроси адрес, и лишь после этого сажай в машину и вези. Убедишься в том, что адрес — его и что по этому адресу действительно ждет больная жена. Если все подтвердится, выдай ему повестку на двенадцать часов и возвращайся. Если нет — оформляй задержание.

Пугачев насторожился.

— Что-то нащупал?

— Не знаю. Вряд ли. Но проверить стоит.

Николай побежал к трамваю.

Я открыл дверь машины. Брюнет сидел на заднем сиденье, держа в руках смычок. Увидев меня, он положил смычок внутрь приоткрытого футляра и закрыл крышку.

— Инструмент жалко, — извинительно сказал он.

Я сел рядом и захлопнул дверь. Диктофон удобно лег на ногу.

— Ваше имя, род занятий и место жительства.

Брюнет посмотрел на меня.

— Вы думаете, сейчас это действительно важнее, чем информация об убийстве?

От неожиданности я растерялся. Собственно, он совершенно прав, но мало у кого в такой обстановке хватало духа соотносить происходящее со здравым смыслом.

«Силен мужик», — подумал я и спросил:

— А у вас действительно есть информация об убийстве?

Брюнет покачал головой.

— Боюсь, что нет. Но ведь вы не могли знать этого заранее?

— Действительно, не мог. Но, похоже, мы с вами как-то поменялись ролями.

Брюнет смешался.

— Извините, вы правы. К тому же кто знает. Может, какая-нибудь мелочь, которой я не придаю значения, окажется важной.

— Вы прямо идеальный свидетель.

— Вряд ли. Ведь пользы от меня пока никакой.

— Как сказать. По крайней мере, вы не требуете отпустить вас к волнующимся родственникам. Кстати, почему?

— Потому что у меня их нет, — при ответе на этот вопрос уже привычная мягкость напрочь исчезла из голоса брюнета.

Я выдержал паузу — и не зря. Он впервые выказал признаки нервозности:

— Вам не кажется, что мы теряем важное для вас время? Надо ведь ловить преступника.

Я усмехнулся. Он был слишком умен, чтобы сказать такое всерьез. Скорее всего, разговор о родственниках ему по какой-то причине неприятен.

— Следователь не ловит преступника, — ответил я. — Он его вычисляет. А те, кто должен его ловить, я вас уверяю, делают это должным образом вне зависимости от нашей беседы. Но, тем не менее, я внимательно выслушаю все, что вы захотите мне сказать.

— Хорошо. Тогда… — Брюнет сделал паузу, покосился на диктофон и показал на него пальцем: — А разве вы не должны записывать мои слова в протокол допроса? Я имею в виду — на бумаге?

— Если бы это был допрос — конечно. Но пока что я вас только опрашиваю. Вам разъяснить разницу в процессуальной терминологии, или не будем терять важное время? — Я не упустил возможности нанести ответный укол.

Брюнет смутился.

— Конечно. В смысле, я готов. Только вряд ли чем-то вам помогу. Собственно говоря, о том, что произошло, мне рассказал гражданин из первого вагона. Сам я мало что понял. Раздался хлопок… Мне показалось, лопнула шина автомобиля — звук был похожий. И вскоре трамвай остановился. Кстати, знаете, почему я подумал про автомобиль? Пока мы двигались по Кировскому мосту[83] и до самого поворота на улицу Халтурина рядом с нами ехала какая-то машина. В другое время мне вряд ли бросилось бы это в глаза, но тогда, как и сейчас, машин практически не было, поэтому я невольно остановил на ней взгляд. Она догнала нас у Петропавловской крепости, при въезде на мост поравнялась с моим вагоном, некоторое время ехала рядом, а потом ушла вперед. Собственно, после этого я перестал за ней следить. Но, когда мы съезжали с моста, увидел ее совсем рядом. Это показалось мне странным. Ведь трамвай ехал медленно, а дорога впереди была пуста.

История с машиной меня заинтересовала.

— Вы видели ее потом?

— Нет. Как только мы начали поворачивать, машина быстро уехала.

— Номер не запомнили?

— Извините, нет.

— Да, конечно, это было бы уже слишком.

— Простите?

— Не обращайте внимания.

Действительно. Свидетель, запоминающий номер случайно увиденного автомобиля, — на такое рассчитывать не приходится.

— В момент выстрела или сразу после него никого не видели?

— В момент — нет, а после… Пожалуй. По аллее вдоль Марсова поля нам навстречу шел человек.

— Человек?

Я удивился. «Кожаное пальто» не сказал про это ни слова. А ведь говорил, что посмотрел в окно.

— Вернее, — поправился брюнет, — в тот момент, когда я его увидел, он уже стоял и смотрел в нашу сторону.

— Откуда же тогда вы знаете, что он шел вам навстречу?

Брюнет смутился.

— Не знаю, — откровенно признался он. — Мне так показалось. Может быть, то, как он стоял…

— Ладно. Что-нибудь еще можете о нем рассказать?

— Да знаете… Наверное, ничего. Я на него и внимания-то особого не обратил. Мало ли кто по улице ходит. Тем более, трамвай все стоит, а время позднее. Я подошел к двери, попробовал открыть, но ничего не вышло. Я, правда, особенных усилий и не прилагал — руки повредить боялся.

Он приподнял кисти рук с футляра скрипки.

— Это ведь мой капитал — руки. Лучше уж в холодном вагоне посидеть. Ну а пока я с дверями возился, он уже ушел.

— Описать сможете?

Брюнет задумался.

— Вряд ли. Он в тени стоял.

— Где именно?

Брюнет наклонился, посмотрел в окно и протянул руку.

— Вот здесь.

Неувязочка. С этого места выстрелить под тем углом, под которым ушла пуля, невозможно. Странно, что свидетель из первого вагона ничего не сказал про этого человека. Не заметил? Я понял, что не уеду до тех пор, пока не дождусь Пугачева. Мне очень хотелось знать, встретила ли гражданина в кожаном пальто его супруга.

Легкое покашливание вывело меня из раздумий.

— Я вам больше не нужен? — робко поинтересовался брюнет.

— Пожалуй, нет. Сейчас вернется машина — и вас отвезут домой.

— Да нет, что вы. Я, если позволите, пешком. Мне тут до дома рукой подать.

— Хорошо. Только днем обязательно зайдите ко мне. — Я протянул брюнету визитку. — Скажем, к часу вас устроит? Успеете выспаться?

— Конечно.

Я вылез из машины. Брюнет, бережно поддерживая руками скрипку, вышел вслед за мной.

— Спасибо, что пустили погреться, — поблагодарил он.

— Нет проблем.

Увидев, что я выбрался наружу, ко мне приблизился старший лейтенант — помощник Пугачева.

— Владимир Петрович, две новости есть. Первая — собака в кустах след взяла.

— Это, как я понимаю, новость хорошая. Значит, должна быть и плохая.

— Плохая — у Летнего сада след потерялся. Видно, в машину сели.

— Понял.

Итак, упомянутый первым свидетелем шум за деревьями обретал реальные очертания.

Через десять минут приехал Пугачев и сообщил: жена встретила мужа объятьями.

США, Чикаго, 17 марта 2001 года, 22 часа 51 минута

Русский сделал паузу. Видимо, от длинного рассказа в горле у него пересохло. Допив пиво, он сходил к бару и принес себе еще.

— Кто? — с нетерпением спросил американец. — Кто это сделал?

Русский усмехнулся.

— Не гони, Джек. Всему свое время. Меня поначалу больше интересовал другой вопрос: «Зачем?» Зачем понадобилось убивать, причем так сложно, обычного водителя трамвая?

— Господи, Влад! Да ведь это мог сделать кто угодно. Хотя бы чертов наркоман, которому взбрело в голову пострелять.

— Ты забываешь, Джек, что в то время мы еще не так далеко прошли по пути демократии, и у нас было слишком мало чертовых наркоманов, а те, что были, сидели по чертовым норкам и не занимались чертовой стрельбой. В общем, я знал, что пока не отвечу на вопрос «зачем?», за вопрос «кто?» браться нет смысла.

На следующий день мы перетряхнули всю жизнь убитого водителя.

СССР, Ленинград, 25 сентября 1987 года, 11 часов 00 минут

В одиннадцать часов Пугачев сидел в моем кабинете и докладывал результаты утренней охоты. Одним словом его улов можно было обозначить так — ничего. Или почти ничего.

Убитого звали Иван Кондратенко. Возраст 25 лет. На работу водителем трамвая поступил сразу после армии. Не женат. Мать проживает в Петрозаводске, отца не имеется.

Я взял в руки характеристику, изъятую Пугачевым в отделе кадров из личного дела. По работе характеризуется положительно… Благодарность… Премирован в размере месячного оклада… Обычная стандартная характеристика — образец бессмысленной официальной бумаги, за которой ничего не стоит.

— Я там побеседовать с одним успел, — прервал Пугачев мое чтение. — В общем, информации — ноль. Девчонки постоянной у него не было, друзей в парке — тоже. Так, выпьет по кружке пива после работы с одним-другим — и все.

— Долги? Ни у кого не занимал, не просил? Я имею в виду большие суммы.

— Ничего подобного. Да, кстати, о деньгах. Им вчера зарплату выдавали. Он как раз перед выходом на линию получил.

— Деньги нашли при нем?

— Нет, ни денег, ни вообще каких-либо документов.

— То есть как — никаких? Хотя бы права-то у него должны были с собой быть?

— Вообще ничего.

Эта информация оказалась для меня совершенно неожиданной.

— Что же получается? Такие выкрутасы с ночной стрельбой по движущейся мишени, и все — ради того, чтобы поживиться зарплатой водителя? Бред какой-то.

— Причем, спрашивается, как? Ведь в вагон после выстрела никто не заходил.

— Нет. Хотя… Откуда мы это знаем? Со слов «кожаного пальто». Но «пальто» явно что-то от нас скрывает. А если так? Допустим, водителя действительно убил некто выстрелом снаружи. Далее, когда трамвай остановился, этот некто пробрался внутрь, забрал то, что ему было нужно…

— И оставил в живых свидетеля?

— Свидетеля запугал. Вот он теперь и бледнеет по пять раз в минуту. Заметь, его не так пугают вопросы о самом убийстве, как о том, что произошло после него.

Пугачев скривился.

— Не знаю. Что-то больно сложно получается. А ради чего? Деньги-то по криминальным меркам грошовые.

— Хорошо. А если у водителя помимо денег было с собой что-то еще, о чем мы пока не знаем?

— Все равно бред. Если наличие свидетеля убийцу не смущало — зачем вообще стрелять с улицы? Зашел бы в трамвай на любой остановке, выстрелил, забрал, что хотел, спрыгнул — и дело сделано.

— Справедливо. И все-таки мне не терпится побеседовать с гражданином из первого вагона… — Я заглянул в документы. — …Кириллом Мефодьевичем Коневым. Он уже здесь?

Пугачев выглянул в коридор.

— Сидит.

— Давай, зови его.

Николай пригласил свидетеля войти. Тот, все в том же кожаном пальто, что и вчера, нерешительно переступил порог и остановился в дверях.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил я. — Присаживайтесь.

Конев подошел к столу, сел на предложенный стул, мельком посмотрел на притулившегося в углу Пугачева и вперил в меня вопросительный взгляд.

Я начал допрос. Монотонная процедура заполнения протокола оказала на посетителя успокаивающее воздействие. На что, собственно, я и рассчитывал. Регистрация биографических данных, запись с его слов всех событий прошедшей ночи и главное — мой дружелюбный тон — все это походило на какую-то ритуальную, формально необходимую процедуру, от которой трудно ждать неприятностей.

Я дал свидетелю подписать каждую страницу его показаний — он, кажется, воспринял это, как знак близкого окончания беседы — и нанес точно рассчитанный удар.

— Гражданин Конев, — произнес я, подравнивая листы. — Должен официально уведомить вас о том, что теперь, в отличие от нашей предыдущей встречи, вы соврали не на словах, а в официальных показаниях. То есть совершили уголовное преступление.

Конев мгновенно побледнел. Его лицо буквально за пару секунд достигло цвета плохо выделанной бумаги.

— Что вы хотите этим сказать? — глухо произнес он.

— Я хочу сказать, — жестко проговорил я, — что вы врете. Причем не в первый раз. Врали ночью, врете сейчас. Во многом или в частностях — не так существенно. Важен сам факт. И вы вряд ли станете его отрицать.

Конев промолчал. Что, собственно, тоже было ответом. Теперь следовало сменить тон на более дружеский.

— Я рад, Кирилл Мефодьевич, что вы не стали этого делать. В таком случае у вас еще есть шанс выйти из неприятной ситуации с минимальными потерями. Пока мы рассматриваем вас в качестве свидетеля. И для того чтобы сохранить себя в этом качестве, вы должны отныне говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Наверное, слышали такую формулировку? Согласны?

Конев, не поднимая глаза от пола, чуть заметно кивнул.

— Хорошо. Давайте попробуем. Вернемся к тому, что произошло после убийства. Для начала назовите мне имя человека, участие которого в этом деле вы так тщательно скрываете.

Он посмотрел на меня с искренним или хорошо разыгранным удивлением.

— Какое имя?

— Поставлю вопрос иначе. Возможно, имени этого человека вы не знаете. Тогда опишите, как он выглядел и что делал.

Конев по-прежнему смотрел на меня с удивлением.

— Я не понимаю, о ком вы говорите.

«А ведь сейчас он не врет», — понял я. Однако сразу соглашаться с тем, что крючок вышел из воды без улова, не хотелось.

— Я говорю о том… — барабаня пальцами по протоколу осмотра места происшествия, я лихорадочно продумывал следующую фразу.

Внезапно пальцы остановились сами собой. Указательный упирался в строчку, начинавшуюся со слов «тело убитого лежит на левом боку лицом в сторону открытой двери кабины». На секунду я забыл обо всех планах. Что-то в этой фразе меня не устраивало. Я вдруг понял — что. И теперь знал, как закончить фразу.

— Я говорю о том, Кирилл Мефодьевич, что, войдя в кабину…

Услышав эти слова, Конев вновь посмотрел на меня взглядом затравленного зверя.

— …вы никак не могли увидеть упомянутую вами дырку в голове убитого, потому что убитый лежал на левом боку, а выходного пулевого отверстия на его теле не имеется. Получается одно из двух. Либо кто-то сказал вам о ней, и тогда я очень хочу знать, кто этот человек. Либо, входя в кабину, вы заранее знали, что водитель убит. Спрашивается, откуда? Я даю вам последний, теперь уже действительно последний шанс сказать правду.

Конев вновь уставился в пол.

«Сейчас признается», — подумал я.

И Конев заговорил:

— Все не так, как вы думаете. Совсем не так.

— А как, Кирилл Мефодьевич?

Конев сглотнул.

— Трогал я его.

— Что?

— Трогал я водителя. Когда вошел в кабину, он сидел, навалившись грудью на панель, будто спал. Голова на правой руке лежала. Я подумал: вдруг ему плохо? Взял за плечо, потряс. А он сразу на пол валиться начал. И тут вижу — дырка в голове.

Я посмотрел на допрашиваемого. Неужели это все? Не может быть. Из-за такой ерунды не идут на ложные показания. Однако пусть выговорится до конца.

— Почему вы это скрыли?

— Как же… — Конев решился поднять глаза, — отпечатки пальцев и все такое. Потом, этот — с улицы — увидел меня. Я испугался, подумал: вы решите, что я его…

Он замолчал.

— И вы по-прежнему утверждаете, что, кроме вас, до нашего приезда в вагоне никого не было?

— Никого.

Крючок вышел с добычей, но вместо акулы вытащил малька.

— Что ж, надеюсь, это действительно так.

Я протянул Коневу официальный бланк.

— Подпишите.

Он посмотрел на бумагу.

— Что это?

— Подписка о невыезде.

Свидетель опять заметно побледнел, взял протянутую авторучку, подписался, положил ручку и посмотрел на меня.

— До встречи, Кирилл Мефодьевич, — произнес я.

У меня не было причин жалеть этого человека.

— Итак, какие мысли? — спросил Пугачев, когда Конев вышел.

— Давай подождем, пока я побеседую с остальными.

— Ладно, — Николай пожал мне руку и вышел из кабинета.

Через пять минут он ворвался обратно.

— Задержи его! — крикнул он.

— Кого? — не понял я.

— Конева.

— За что?

— Мне только что позвонили. Нашелся свидетель, который видел, как в десять минут первого в трамвай с улицы вошел человек!

США, Чикаго, 17 марта 2001 года, 23 часа 02 минуты

— Матерь Божья! — воскликнул американец, хлопнув рукой по столу. — Все-таки он!

Русский никак не отреагировал на эту реплику и продолжил:

— На наше счастье, ночному дежурному фирмы, которая арендовала офис в здании бывших казарм на углу злополучного перекрестка, от нечего делать взбрело в голову выглянуть в окно именно в тот момент, когда в трамвай вошел человек.

— Он хорошо его разглядел?

— С такого расстояния это было невозможно. Спасибо, хоть заметил.

— Я думал, его привлек выстрел.

— Выстрела он вообще не слышал. Хорошо пригнанные окна плюс в дежурке работал телевизор.

— Он видел, как этот человек выходил?

— Нет. В соседней комнате зазвонил телефон, и дежурному пришлось на время отлучиться. А когда он вернулся, рядом с трамваем уже стояли милицейские машины.

Русский замолчал, и американец в нетерпении подстегнул его:

— Что было дальше? Ты успел взять Конева?

— Да. Пугачев задержал его прямо на работе, так что через час он снова был у меня. Правда, к тому моменту уже столько всего произошло…

СССР, Ленинград, 25 сентября 1987 года, 13 часов 00 минут

Ровно в час в мою дверь постучали, и за приоткрывшейся створкой обрисовалась фигура ночного брюнета.

— Простите, Владимир Петрович, вы назначили мне на час.

— Да-да, проходите, — сказал я, испытывая острое желание перенести беседу на другое время. Надо ли говорить, что в эту минуту меня куда больше интересовали вести от Пугачева. Однако ускорить поступление этих вестей я не мог, и потому не было никаких причин заворачивать законопослушного посетителя.

Брюнет сел на стул, вытащил паспорт и протянул его мне.

— Николаев Андрей Семенович. Тридцать восемь лет. Преподаватель.

Я посмотрел на него с интересом. Николаев смутился.

— Вы ведь, наверное, должны где-нибудь это записать? Или снова — на диктофон?

— Да нет, на этот раз должен, — согласился я. — Хотя диктофон тоже пригодится. — Придвинув его к себе, я нажал кнопку записи. — А у вас что, был раньше опыт общения с органами следствия? Вы хорошо осведомлены о наших правилах.

— Что вы! Как говорится, бог миловал. Просто ваши бывшие коллеги написали столько детективов, что трудно остаться в неведении.

— Любите детективы?

Николаев пожал плечами.

— Всякая литература уместна в свое время. Летом, во время отпуска, я с удовольствием читаю классику. Тогда же, когда голова забита проблемами, у детектива нет конкурентов. Разве что фантастика. А у вас разве не так?

— У меня уже сто лет не было отпуска летом.

Я вытянул из папки чистый бланк протокола допроса и внес туда данные свидетеля.

— Николаев… Андрей Семенович… Преподаватель… Где преподаете?

Он продиктовал мне название института. Я аккуратно вписал его в строчку протокола и приготовился было поставить точку, но в миллиметре от бумаги ручка остановилась. Я поднял глаза на Николаева.

— Преподаватель? Если не ошибаюсь, ночью вы сказали, что ваше основное сокровище — руки.

— Капитал.

— Что, простите?

— Я сказал, что руки — мой капитал. И это сущая правда. Владимир Петрович, вы догадываетесь, сколько нынче получает преподаватель?

— Полагаю, не очень много.

— Это мягко сказано. Как говорит один мой коллега, за эти деньги можно не только не работать, но и немножечко вредить. Шутка, конечно.

— Вы хотите сказать, что подрабатываете игрой на скрипке?

— О, нет. Игрой на скрипке я зарабатываю. А подрабатываю на работе.

— Но мне казалось, скрипка — не слишком модный инструмент?

— Зря. В определенных кругах хороший скрипач… а я, смею вас уверить, хороший… пользуется устойчивым спросом.

Он замолчал, а потом добавил:

— Забавно, но, как и вчера, мы с вами больше беседуем о постороннем. Или это ваш метод?

Я отложил в сторону бланк протокола. С этим человеком положительно нельзя было разговаривать между делом.

— Знаете что, Андрей Семенович. Давайте сделаем так. Возьмите бумагу, идите в приемную — там есть столик — и подробно напишите все, что рассказали мне ночью. Хорошо?

Николаев, ни слова не говоря в ответ, раскрыл лежавшую на коленях папку, достал оттуда какие-то листы и протянул их мне.

— Вот, пожалуйста. Подписано на каждом листе.

Надеюсь, в этот момент у меня не отвисла челюсть, но несколько секунд на то, чтобы оправиться от изумления, мне безусловно потребовалось.

Я взял протянутые листы и мельком проглядел их. «Я, Николаев Андрей Семенович…» — и далее аккуратным разборчивым почерком — все ночные показания. В конце каждой страницы действительно красовалась размашистая подпись.

— Ну, Андрей Семенович, пусть отныне кто-нибудь попробует сказать мне, что детективы — бесполезное чтиво.

В кабинет постучали.

— Войдите, — крикнул я.

Дверь открылась и впустила дежурного сержанта.

— Владимир Петрович, там к вам пришли. Двое. По ночному делу.

— Двое? — удивился я. Вожделенный гражданин Конев, даже в сопровождении Пугачева, явно не подходил под такое определение.

— Андрей Семенович, — обратился я к Николаеву, — вы не подождете в коридоре?

— Да-да, конечно. — Он встал со стула и вышел.

В кабинет действительно вошли двое: он и она. Обоим на вид — не больше восемнадцати.

— Вы ко мне? — спросил я.

Юноша нерешительно переступил с ноги на ногу. Его спутница нашлась быстрее.

— Мы к вам. Дело в том, что ночью мы были на Марсовом поле.

«Господи, — подумал я, — что за удивительное дело. Свидетели идут косяком».

— В таком случае, садитесь.

Девушка присела на стул, который освободил Николаев. Юноша поискал глазами другой стул, не нашел его и устроился у спутницы за спиной.

Я показал ему на диван. Он машинально шагнул к нему, но тут же остановился и, отрицательно махнув головой, вернулся обратно. Видно, решил охранять подругу.

— Садитесь, молодой человек, — настоял я. — В моем кабинете вашей девушке ничто не угрожает. Итак? — обратился я к ней, так как было очевидно, что именно она инициатор этого визита.

— Мы вчера были на Марсовом, — повторила девушка. — Когда человека убили.

— А откуда вы знаете, что убили? — поинтересовался я.

Девушка откровенно удивилась.

— Так по телевизору…

Я внутренне чертыхнулся.

— Да-да, конечно. И что же вы хотите рассказать?

— Да нечего нам рассказывать, — внезапно подал голос с дивана представитель сильного пола.

— Молчи, Дима, — перебила девушка. — Он вообще идти не хотел, — сообщила она мне. — Боялся меня скомпрометировать, — эти слова прозвучали с плохо скрываемой гордостью.

— Причем тут это? — взвился ее спутник. — Да что мы расскажем-то? Как по полю бежали?

— Вот об этом как раз поподробнее, — заинтересовался я.

— Это как раз неинтересно, — махнула рукой девушка. — Просто когда грохнуло, мы на скамейке сидели, целовались…

Она запнулась и густо покраснела.

— Ну-ну, — подбодрил я, сделав вид, что вырвавшееся слово не произвело на меня особого впечатления.

— Ну вот, — с готовностью продолжила девушка. — Я так перепугалась! Вообще ужас какой-то. Говорю ему (она кивнула в сторону спутника): «Бежим!» А он, вы представляете, встал — и туда. Интересно, видите ли, стало! — возмущенно добавила она. — Еле за руку оттащила.

«Так вот чей след взяла собака», — понял я.

— То есть, молодой человек решил полюбопытствовать, а вы его вразумили?

— Еще как.

— Катя! — подал голос юноша.

— Молчи! — не оборачиваясь, бросила она.

— И что же потом?

— Потом? Потом мы через поле к Летнему саду побежали. Там поймали машину — и домой. А сегодня утром смотрю новости — оказывается, человека убили. Я и подумала, что надо прийти. Ведь мы же свидетели.

— Свидетели чего? — Юноша с дивана явно продолжал спор, начатый за пределами моего кабинета.

В данном случае я был с ним солидарен.

— Действительно. Свидетели чего?

Девушка удивленно посмотрела на меня.

— Ну, как же? Убийства.

— Вы видели убийство? — поинтересовался я, хотя уже понял, что никакой полезной информации от этой пары больше не получу.

Девушка смутилась.

— Само убийство мы, конечно, не видели. Но выстрел слышали. А вы уже кого-нибудь поймали? — с неподдельным интересом спросила она.

Я начал догадываться, что привело сюда юную леди — любопытство. С целью его утолить она и решила поиграть в свидетеля. Более прагматичный джентльмен явно не разделял ее намерений, но настоять на своем не сумел. Я разом потерял всякий интерес к девушке, а вот спутника имело смысл немного помучить.

— Давайте вот как сделаем, — сказал я, игнорируя заданный вопрос. — Расскажите мне о том, что видели или слышали до выстрела. Скажем, в последние пять минут.

Вопрос был адресован юноше, но девушка, перестав быть центром внимания, решила немедленно восстановить статус-кво.

— Давайте я попробую, — сказала она, однако я довольно бесцеремонно перебил ее:

— Начнем с вас, молодой человек.

В отличие от спутницы юноша не стал спешить с ответом. Он немного помолчал, явно вспоминая, и только после этого сказал:

— Да действительно говорить нечего. В общем, вы понимаете, мы по сторонам особо не глядели.

При этих словах его спутница уставилась в пол и снова покраснела.

«Так тебе и надо», — злорадно подумал я.

— Трамвай, конечно, слышали. Как грохотал на повороте. А потом — выстрел. Вот, пожалуй, и все.

— Нет, не все, — его подружка, почувствовав, что сейчас ее попросят из этого страшного, но интересного места, явно хотела оставить за собой последнее слово. — Как раз минут за пять до этого человек прошел.

— Какой человек? — насторожился я.

— Не знаю.

— Я хотел сказать — куда?

— К мосту. Он по полю шел и потом на мост.

— А ружья у него в руках не было? — крайне серьезным тоном спросил я.

— Вроде бы нет, — ошарашенно пробормотала девушка.

Юноша правильно понял мою интонацию. Он вскочил с дивана и решительно произнес:

— Катя, идем.

Меня начали мучить угрызения совести. В конце концов, лучше такие свидетели, чем никаких.

— Спасибо, ребята, что пришли, — поблагодарил я. — Там в приемной мужчина сидит. Попросите его войти.

Девушка, все еще озадаченная моим вопросом, безропотно пошла к двери. Юноша пропустил ее вперед и вышел вслед.

США, Чикаго, 17 марта 2001 года, 23 часа 15 минут

— Так все-таки, кто из них? — прервал рассказ русского американец. — Неужели тот, в кожаном пальто? Но как? Или нет… — Он хитро прищурился. — Знаешь, на кого бы я поставил?

— На кого? — поинтересовался русский.

— На парня из третьего вагона. Как его? Николаев?

— Интересно. Почему же именно на него?

— Потому что подозревать его нет никаких оснований. А в классных детективах именно тот, кто чист, оказывается плохим парнем.

— Так это же не детектив. Это жизнь.

— Жизнь, — американец поднял вверх палец, — самый классный детектив, который я знаю.

— Вот тут я с тобой согласен, — кивнул русский.

СССР, Ленинград, 25 сентября 1987 года, 13 часов 43 минуты

Вестей от Пугачева по-прежнему не было, но, поскольку поступить они могли в любую минуту, я решил закончить с Николаевым побыстрее.

Собственно, никаких особенных вопросов к нему у меня не было. Загадочная ночная машина и не менее загадочный человек на аллее, возможно, заслуживали более пристального внимания, но лишь после того, как гражданин Конев ответит на некоторые вопросы.

— Итак, Андрей Семенович, — я подтащил к себе показания, — здесь, как я понимаю, все, о чем мы с вами говорили ночью. Нового ничего не вспомнили?

Он пожал плечами.

— Вроде бы нет.

— А скажите, когда вы впервые встретились с пассажиром из первого вагона, как он себя вел?

Николаев подумал.

— Да, наверное, так же, как и любой другой вел бы себя на его месте. Был возбужден, постоянно говорил о чем-то. И все время интересовался, сколько нас продержат.

— Знаете, мне почему-то кажется, что вы вряд ли вели бы себя таким образом, даже если бы оказались на его месте.

— Почему вы так думаете?

— Хотя бы потому, что и вчера, и сегодня вы ведете себя принципиально иначе.

— Может быть, дело именно в том, что я не оказался на его месте?

— Может быть.

Я в очередной раз посмотрел на часы. Пора бы Пугачеву дать о себе знать.

— Вы кого-нибудь подозреваете? — спросил Николаев.

В его устах этот традиционный вопрос выглядел неожиданным.

— Вот уж не думал, что вы об этом спросите.

— А что, нельзя?

— Не в этом дело. Просто редко кто из свидетелей обходится без такого вопроса. Но поскольку вы не совсем обычный свидетель…

— Значит, все-таки обычный. Что поделать, любопытство — свойство человеческой натуры. Был бы лишь объект приложения. Вот я, к примеру, для вас сегодня таким объектом не являюсь.

— Почему вы так решили?

— Вы больше не записываете нашу беседу. — Николаев показал на диктофон. — Всегда мечтал о такой игрушке, но каждый раз деньги нужны были на что-то другое. Извините, а можно мне на него взглянуть?

— Что? — не понял я.

Свидетель смутился.

— Простите, не подумал. То, что для меня — просто игрушка, для вас оружие.

— Скажете тоже. Какое оружие? Так, для памяти. — Я пододвинул диктофон. — Смотрите.

Он осторожно взял его в руки.

— Дорогой?

— Относительно.

В этот момент, наконец, громко зазвонил телефон.

От неожиданности Николаев вздрогнул и выронил диктофон из рук. Звук, с которым он упал на пол, вызвал у меня нехорошее предчувствие, но рука в этот момент уже подносила к уху телефонную трубку.

— Влад! — кричал Пугачев. — Взяли! В последний момент на работе перехватили. С вещами. Отгул брал. Говорит, на дачу собрался. Минут через двадцать жди дачника к себе. Мы недалеко.

— Жду, — я повесил трубку.

— Простите, — одной рукой Николаев протягивал мне магнитофон, а другой — кассету. — Он открылся, когда упал. Кассета вот так стояла. — Он вставил ее внутрь и закрыл крышку. — Извините, ради бога. Если что-нибудь сломалось, я заплачу.

— Ладно. Ничего страшного.

Я взял магнитофон и положил его на стол. По крайней мере внешне он выглядел нормально.

— Давайте ваш пропуск.

Получив пропуск, Николаев встал и нерешительно затоптался на месте.

— Может, проверим? — он показал рукой на диктофон.

Я пожал плечами.

— Если вам так будет спокойнее…

Промотав пленку вперед, чтобы не стереть что-нибудь важное, я нажал кнопку записи и проговорил: «Раз… два… три…» Через несколько секунд диктофон послушно повторил эти слова.

Николаев заметно перевел дух.

«Видно, скрипка не очень-то тебя кормит, — подумал я, — раз так нервничаешь».

— Все в порядке? — на всякий случай переспросил он.

— Вы же слышали.

— Тогда я могу идти?

— Конечно.

— Всего доброго, Владимир Петрович. — Он протянул мне руку. — Если больше не увидимся, рад был с вами познакомиться.

— Это вы слишком, — усмехнулся я. — Вряд ли беседа со следователем дает повод для радости.

— Почему же? Беседа с умным человеком интересна всегда.

— Тогда заходите еще.

Николаев засмеялся.

— Думаете, придется?

— Не знаю, — честно ответил я.

— А уж я — тем более.

В ожидании Пугачева мне захотелось еще раз прослушать ночную беседу с Коневым. Но как только я собрался это сделать, меня вызвали к начальству.

США, Чикаго, 17 марта 2001 года, 23 часа 24 минуты

— Это он. Николаев! — Американец хлопнул о стол стаканом, чем вновь привлек к себе внимание нервного бармена. — Ставлю свой жетон, история с магнитофоном — какой-то ловкий трюк, да?

Русский усмехнулся.

— Джек, как-нибудь определись, чего хочешь: сразу узнать конец или слушать все по порядку.

Американец с усилием сосредоточился.

— Хочу по порядку. Но боюсь, на всю историю меня не хватит. — Он неожиданно икнул и продолжил виноватым голосом: — Временами я начинаю терять нить.

Русский, который пил ничуть не меньше, но выглядел по-прежнему абсолютно трезвым, снова усмехнулся.

— Тогда соберись. Остается немного.

СССР, Ленинград, 25 сентября 1987 года, 13 часов 55 минут

Время бежало медленно. Тем не менее свидетель, вызванный на два часа, вероятно, уже пришел.

Я позвонил дежурному.

— Там меня в коридоре свидетель дожидается. — Имени я, конечно, не помнил, пришлось судорожно шелестеть бумажками, разбросанными по столу. — Погоди-ка… — Нужная бумажка, разумеется, оказалась последней. — Вот! Потапов Семен Ильич. Извинись за меня и скажи, пусть подождет. Его вызовут.

Через полминуты дежурный перезвонил.

— Нет? — удивился я. — Ладно. Когда придет, пусть сидит и ждет.

Тем лучше. Теперь и извиняться не надо.

Не прошло и десяти минут, как дверь в кабинет распахнулась, и на пороге показался долгожданный Кирилл Мефодьевич Конев, за спиной которого маячила довольная физиономия Пугачева. Выражение лица Конева говорило само за себя. Если бы для учебника по криминалистике понадобилась иллюстрация к теме «Внешний вид изобличенного преступника», фото Кирилла Мефодьевича оказалось бы вне конкуренции.

Я показал на стул.

— Садитесь, гражданин Конев. «Добрый день» не скажу, для вас он вряд ли будет добрым. Но, кроме вас, в этом никто не виноват. Я предупреждал, что дело может кончиться плохо. Признаться тоже не предлагаю. По существу, ваша попытка бежать — и есть признание. Кстати, куда вы, если не секрет, собрались?

Неожиданно Конев разрыдался. Мужские слезы за редким исключением выглядят отвратительно. Этот случай исключением не стал. Пугачев поднялся с дивана, налил в стакан воды и протянул Коневу.

— Выпейте.

Тот схватил стакан двумя руками и судорожными глотками, проливая воду мимо прыгающих губ, осушил до дна.

— Повторяю вопрос, — продолжил я. — Куда собрались, Кирилл Мефодьевич?

— Н-на да… дачу, — выдавил Конев.

Я улыбнулся.

— Кирилл Мефодьевич, конечно, сразу отучиться врать трудно. Но согласитесь, эта версия выглядит глупо.

— Я не вру, — замотал головой Конев. — Поверьте, сейчас — не вру. Правда на дачу.

— Вы что же, полагали — там мы вас не найдем?

— Да я не от вас. Деньги эти чертовы спрятать хотел, будь они неладны.

— Что? — не понял я.

— Деньги.

— Какие деньги?

Конев удивился.

— Как же? Водителя… А разве вы…

До меня внезапно дошло. Пропавшая зарплата!

— Вы хотите сказать, что взяли деньги убитого водителя?

Конев уткнулся глазами в пол и кивнул.

— Сколько же там было? — поинтересовался я.

— Сто восемьдесят три рубля, — выдавил Конев.

— Значит, столько теперь стоит человеческая жизнь? Сто восемьдесят три рубля?

Конев встрепенулся.

— Вы что? Думаете — это я?

Он вскочил и сделал шаг к столу, но бдительный Пугачев уже держал его за руки и усаживал обратно.

— Это не я! Я не убивал! — кричал Конев. — Я не убивал, — добавил он уже тише с отчаянием в голосе.

Пугачеву, наконец, удалось его посадить.

— Я не убивал, — обреченно повторил Конев. — Только теперь вы мне уже ни за что не поверите.

— Согласитесь, после той дозы вранья, которой вы нас угостили, грех жаловаться на нашу недоверчивость.

— Да, я понимаю, — с тоской в голосе произнес он. — Только я правда не убивал.

Повисла пауза.

— Полагаю, с этого момента нужно пригласить адвоката, — произнес я.

— Нет-нет, — Конев покачал головой. — Не надо. Я вам и так все расскажу.

— Дело не в этом. Поскольку из категории свидетеля вы перешли в категорию подозреваемого, ваш допрос должен происходить в присутствии адвоката.

— Не нужно, — он снова отрицательно замотал головой. — Я отказываюсь. Это возможно?

Я пожал плечами.

— Но возможно. Но может пойти вам во вред.

— Все равно отказываюсь. Я вам верю. Вы разберетесь. Я все расскажу. На этот раз — все. Понимаете… не знаю, как это случилось. Никогда не думал, что со мной — такое… Верите? — Он поднял глаза. — Хотя… — Он махнул рукой. — Я только тронул его, а он сразу на пол…

— Секунду, — примерно столько времени мне понадобилось, чтобы включить диктофон и взять чистый бланк протокола. — Продолжайте.

— Что? Ах, да. Поначалу-то я пулей в салон выскочил, как дыру в голове увидел. Начал по вагону метаться. Вообще плохо помню, что делал. Потом как-то оклемался, а ничего не происходит. И он — лежит, как лежал. Я подошел, смотрю — у него из кармана бумажник вывалился. И деньги оттуда веером…

Конев замолчал.

— И?

Он отвернулся в сторону.

— Я их и взял. Зачем мертвому деньги? Посмотрел еще раз по сторонам — и начал их собирать. А тут — стук в стекло и рожа в окне. Деньги из рук высыпались, в голове замкнуло, я снова назад. Подумал — милиция, а я тут, рядом с трупом с его деньгами. Потом дошло, что бежать-то некуда. Ну, я вернулся. Мужик все стоит. Не похоже, что из милиции. Я ему сдуру крикнул, чтобы дверь открыл, а потом сообразил: он же деньги увидит.

— Жалко было терять добычу?

— Да какая добыча! Уже и в мыслях не было. Просто, если бы он увидел, взять было бы уже нельзя, а ведь там мои отпечатки остались.

— Зря мучились, — подал голос с дивана Пугачев.

— Что? — Конев обернулся к нему.

— Зря мучились. На банкнотах отпечатков почти не остается.

— Правда? — удивился Конев. — Не знал.

— Давайте дальше. — Я недовольно посмотрел на Николая, он виновато прижал руку к груди.

— Дальше? — Конев вернулся к своему рассказу. — В общем, когда он дверь открыть попытался, я ее изнутри ногой прижал. И сделал вид, что ничего не выходит. Потом крикнул ему: мол, иди за милицией.

— За милицией?

— Ну да. Мне, в общем, все равно было, куда его отослать. Лишь бы ушел быстрее.

История выглядела похожей на правду, но порядка ради я решил проверить, действительно ли Конев «колется» по полной программе.

— Все это очень любопытно, Кирилл Мефодьевич. Но раз уж вы решили говорить правду, ответьте на вопрос, который я вам уже задавал раньше. В конце концов, это может помочь вам убедить меня, что к убийству вы действительно непричастны. И учтите, все ваши слова записываются.

— Да-да, конечно. — Он с готовностью уставился на меня.

— Кто еще, кроме вас, был в вагоне после убийства?

— Никого. Я уже говорил вам — никого.

— Кирилл Мефодьевич, вы мне много чего говорили. Подумайте, стоит ли выгораживать человека, место которого на скамье подсудимых можете занять вы.

— Но это правда. Я был один. Клянусь.

Конев врал так убедительно, что, если бы не показания сторожа, я бы, наверное, ему поверил.

— Вынужден вас огорчить, Конев. У нас имеются показания свидетеля, который видел, как в двадцать три пятьдесят в трамвай вошел человек. Так что, несмотря на все ваши клятвы…

— Погодите, — неожиданно перебил он. — Вы сказали, в двадцать три пятьдесят? А сколько было, когда его убили?

«Вам виднее», — чуть было не парировал я, но сдержался.

— Позвольте спросить, почему это вас интересует?

— Нет-нет, уже не надо. Я вспомнил. Когда проезжали Петропавловку, было без двадцати двенадцать. Значит… — Он на секунду задумался, потом с неожиданным облегчением произнес: — Ну, конечно! Это был я!

— Простите?

— Это я. Я входил в вагон.

— Как это — входил?

— Так я же не договорил. Когда он ушел, я быстро собрал деньги… — оглянувшись на Пугачева и заметив выражение его лица, Конев поспешно добавил: — Мне уже и не нужны они были, просто казалось — раз отпечатки, значит, оставлять нельзя. Быстро все собрал, отжал дверь, выскочил из трамвая и — дёру.

Понимая, что эти слова наверняка вызовут у нас вопросы, он быстро добавил:

— Глупость, конечно. Но я же ничего не соображал от страха. Полквартала пробежал, пока дошло.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Что именно? Что прохожий, которого вы послали звонить в милицию, видел вас в лицо?

— Да нет. Этого я не боялся. Я же знаю — наш человек добровольно в свидетели не пойдет. Наверняка позвонил, не назвавшись, и сбежал. А то и не звонил вовсе.

— Ошибаетесь. Он никуда не сбежал. Напротив, дождался нашего приезда.

— Правда? — в очередной раз удивился Конев. — Никогда бы не подумал. Так вот почему вы так хорошо все знаете.

— Не отвлекайтесь, Кирилл Мефодьевич. Вы хотели назвать причину, по которой вернулись в вагон, — напомнил я.

— Бумажник.

— Бумажник?

— Ну да. Деньги-то я взял, а бумажник оставил. А на нем-то точно мои отпечатки были. В общем, вернулся, дверь обратно отжал… Не знаю даже, как это у меня получилось. Со страха, наверное. В общем, забрал и бумажник.

— Что ж вы после этого деру не дали? Улики-то теперь все были при вас, — поинтересовался Пугачев.

Конев криво усмехнулся.

— Дал бы, да вы как раз подъехали. Ну а потом… — он посмотрел на меня, — потом уже и вы появились. Знали бы, как мне этот бумажник грудь жег, пока я с вами беседовал.

— Не могу выразить вам сочувствие, — сухо ответил я.

Конев замолчал. Его рассказ мог быть правдой. А мог и не быть. Но следовало признать, что фактов, которые бы этот рассказ не объяснял, у меня не осталось. Почти не осталось.

— Зачем же вы на дачу-то — с деньгами? Говорите, грудь жгут, а тут ради ста восьмидесяти рублей — и в путешествие. Дача-то далеко?

— Сто километров.

— Видите. Выкинули бы их в ближайшую урну — и конец всем уликам. Неужели так жалко было?

Конев махнул рукой.

— Какое там. Пробовал. Вы не поверите, в этом городе всегда рядом люди, даже ночью. Хотел было порвать да в унитаз спустить. Но бумажник же еще.

— Тоже не проблема. В мусорное ведро, да на помойку.

Конев пожал плечами.

— Наверное, вы правы. Но я был в таком состоянии, когда трудно совершать логичные поступки. Мне почему-то показалось, что зарыть все на даче — самый надежный вариант. У меня там высокий забор, и соседи в это время года не приезжают. — Он поднял глаза. — Вы не поверите, мне сейчас даже легче стало. Когда нет этой проблемы.

— Думаете, в этом ваша проблема? Проблема в том, Конев, что убит человек. И несмотря ни на что, вы до конца не убедили меня в своей непричастности к этому событию.

— Я понимаю, — кивнул он. — Но больше мне сказать нечего. Это врать можно долго. А правда — она быстро кончается. Хотя, знаете… — Конев снова оживился, — мне сейчас что в голову пришло… Там на улице, если от того места, где трамвай стоял, к Халтурина идти, телефонная будка есть. Прямо у дома. Ее с тротуара видно.

— И что?

— Так мужик этот — он мимо прошел. Я, конечно, точно не видел. Но когда в окно глянул — он уже к Халтурина подходил.

— К чему вы клоните? — не понял я.

— Ну как же! Я ведь его в милицию звонить отправил.

— Возможно, этот телефон не работал.

— Я тогда так и подумал. Не до того было. А теперь прикидываю: не мог он за это время и до угла дойти, и телефон проверить. Точно — не заходил. А почему? — Лицо Конева внезапно изменилось. — Слушайте, а вдруг это он?

Мы с Пугачевым переглянулись. Он согласно кивнул. Похоже, мы подумали об одном и том же. Неуклюжая попытка подставить вместо себя другого человека.

— Вы полагаете? — Я сделал вид, что обдумываю слова Конева.

— Точно! — Похоже, тот попался на мою удочку. — Что он там делал вообще, в такое время? И этот телефон…

— Что он там делал в такое время? Действительно интересно, — согласно кивнул я и заговорщически подмигнул. — А давайте-ка мы вместе его об этом спросим. Заодно и про телефон. Коля, — обратился я к Пугачеву. — Пригласи, пожалуйста, ожидающего в коридоре товарища… — мне снова пришлось заглянуть в бумажку, — Потапова. Пусть он нам с Кириллом Мефодьевичем расскажет, что делал в такое время на месте преступления.

Пугачев молча встал и пошел к дверям.

Я посмотрел на Конева. На минуту мне стало его жаль. Ну не дано человеку быть преступником. Призвание, похоже, есть, а таланта — никакого. И везения тоже.

Но я ошибался. Вскоре Пугачев вернулся назад.

— Владимир Петрович, в коридоре никого нет.

— Нет? — удивился я.

— Я же говорил! — вскочил Конев.

— Сидите! — прикрикнул на него Пугачев.

Тот плюхнулся обратно на стул.

Стрелки часов показывали почти половину третьего. К следователю обычно так не опаздывают. Ушел, не дождавшись? Я снял телефонную трубку и набрал номер дежурного.

— Это снова Иванов. Ко мне свидетель Потапов приходил? … Нет? Ясно.

Оставалось думать, что свидетель Потапов не очень собранный человек и действительно опаздывает. В конце концов, в большом городе для этого есть много причин.

Конев заметно оживился — кажется, у него появилась надежда. Но он меня больше не интересовал. По крайней мере, пока.

— Ладно, Кирилл Мефодьевич, на сегодня мы с вами закончим.

— Вы… — Конев облизнул губы. — Вы меня отпускаете?

— Увы — нет. Слишком уж вы непредсказуемый человек.

Он побледнел.

— То есть… я арестован?

— Пока что задержаны. В течение трех суток вам будет предъявлено обвинение.

Губы Конева снова запрыгали. Смотреть на его слезы второй раз мне не хотелось. К счастью, Пугачев это понял. Он быстро встал с дивана и показал Коневу на дверь.

— Пройдемте.

Тот вышел из кабинета шаркающей походкой. Трудно было представить, что еще сегодня ночью этот человек с металлом в голосе требовал доставить его домой на машине…

Пугачев быстро вернулся назад.

— Что там с этим Потаповым?

— Вызван на два.

Николай посмотрел на часы.

— Опаздывает?

— Ты же знаешь, к нам редко опаздывают.

— Тогда что? Утро вечера мудренее? Отоспался и решил: на фига мне лишние проблемы?

— Не похоже. Вчера он практически сам навязался. Стоял чуть не у самого вагона. И потом — глупо. У нас же и имя его есть, и адрес. Вот, пожалуйста. Я взял со стола бумажку: «Потапов Семен Ильич. Улица Горького, 17, квартира 27».

— Может, заболел?

— Может, и заболел. Давай-ка узнай, в чем там дело. — Я протянул Николаю бумажку с адресом. — И заодно проверь на всякий случай телефон, про который Конев говорил — работает или нет?

В тот момент, когда Пугачев взялся за ручку двери, раздался звонок дежурного. Я жестом попросил Николая задержаться.

— Владимир Петрович? Тут к вам пришли. Говорит, свидетель по ночному делу. Пропустить?

Я показал Пугачеву на диван.

— Проводите.

Николай вопросительно посмотрел на меня.

— Объявился наш пропавший свидетель.

— Понял. Конева вернуть?

— Не надо. Сначала сами побеседуем.

В дверь постучали.

— Войдите, — крикнул я, даже не ожидая, какой меня ждет сюрприз.

В дверях стоял недавний юноша. Правда, на этот раз без спутницы. Мне не удалось скрыть досаду.

— Это опять вы?

Почувствовав мое недовольство, юноша, видимо, потерял остатки самообладания.

— Простите, я вам, наверное, помешал.

Он взялся на ручку двери.

— Стойте, молодой человек. Раз уж пришли — говорите. Что у вас?

Юноша, не отпуская дверь, переступил с ноги на ногу.

— Знаете, я просто при Кате не хотел говорить, она такая впечатлительная, и потом…

Он снова замялся.

— Смелее… — поощрил я. Вдруг парень действительно вспомнил что-то заслуживающее внимания. — Проходите к столу.

Юноша покачал головой.

— Да нет. Я ненадолго. Тут и говорить-то особо нечего. Просто… Перед тем как убежать, я рукой все-таки немного кусты раздвинул… Знаете, и страшно и интересно.

— Что-нибудь увидели? — Я посерьезнел, поскольку парень явно не бросал слов на ветер.

— Как вам сказать… Трамвай был совсем рядом. Яркий такой. Окна светятся. Там ведь улица плохо освещена. А на аллее спиной к нам стоял человек.

Тот самый! Про которого говорил Николаев. Вот это кстати!

— Как он выглядел, не заметили?

— Темно было, — пожал плечами юноша. — И я вообще-то всего пару секунд смотрел. Меня Катя уже за руку дергала. Разве что… куртка на нем была зеленая…

— Что? — резко переспросил я.

— Куртка, — озадаченно повторил юноша. — Такая, знаете, на военную похожа.

— Где это было? Покажите как можно точнее.

Я пододвинул к юноше авторучку и лист бумаги. Он старательно начертил на нем условную схему места преступления и, немного подумав, поставил крестик на аллее.

— Вот, — он вернул лист обратно.

Крест, обозначающий человека в зеленой куртке, стоял почти рядом с трамваем.

Именно такая куртка была ночью на Потапове. Но ведь он в это время, судя по его словам, находился совсем в другом месте. Судя по его словам… Неужели Конев прав?

— А лицо не разглядели? — спросил я юношу.

Тот отрицательно покачал головой.

— Нет. Он спиной стоял.

«Вот это номер», — озадаченно подумал я.

— Ладно, Дима, спасибо. Молодец, что пришел.

— Правда? — Юноша явно испытал облегчение. И доверительно сказал: — Если честно, не хотел идти. Особенно в первый раз.

Я улыбнулся.

— Будем считать, я этого не слышал.

— До свидания. — Юноша вышел.

Пугачев покинул кабинет вслед за ним.

США, Чикаго, 17 марта 2001 года, 23 часа 42 минуты

— Влад, неужто ты упустил убийцу? — воскликнул американец. — Черт возьми, какая выдержка! Дождаться полиции на месте преступления… Или он просто хотел выяснить, как пойдут дела? Этот парень не из робких. И потом — сообщить свой адрес! Он что, страдал недостатком адреналина?

— Положим, не свой, — ответил русский.

— Ах, так? Это уже привычнее. И что ты делал дальше?

— Дальше? Ждал. Впрочем, на установление того факта, что по адресу «улица Горького, 17» гражданин Потапов не проживает, много времени не понадобилось. Вскоре пришла другая информация — телефон у Марсова поля в полном порядке. Выяснилось и то, что в пятимиллионном Ленинграде ни одного из имеющихся Потаповых не зовут Семеном Ильичем. Тут он дал маху. Назвался бы Иваном Петровым, и на пару дней мы были бы обеспечены работой. Правда, без работы и так сидеть не пришлось. Пока Пугачев занимался изучением живущих в Ленинграде Потаповых, я вызвал Конева, отправился к специалистам и изготовил фоторобот «Семена Ильича». Уже к вечеру картинка поступила на все вокзалы и посты ГАИ.

— Конечно, без результата?

— Тебе ли не знать, насколько просто исчезнуть в огромном городе. Хотя… Ему вовсе не за чем было исчезать.

Американец удивился.

— При таком количестве улик?

— Улики-то больно косвенные.

— Ничего себе косвенные! Соврал о месте нахождения во время убийства — раз…

— Побоялся, что заподозрят. Вот и «отодвинул» себя на всякий случай от греха подальше.

— Ложное имя и адрес?

— Не хотел, чтобы по судам таскали.

— А телефон? Почему он прошел мимо телефона?

— Да не заметил. Сказал бы: «В конце концов, я же вам позвонил, какие ко мне претензии?»

Американец озадаченно замолчал и посмотрел на русского.

— Влад, ты так быстро выдаешь за него ответы. Ты все-таки поймал этого типа, да?

Русский покачал головой.

— Не поймал. Хотя через некоторое время ответы на вопросы действительно получил. Но это случилось значительно позже. А в тот день к вечеру мы окончательно зашли в тупик. «Потапов» исчез. Коневу, кроме кражи денег у трупа, предъявить было нечего. Даже рассказ Николаева о загадочной ночной машине проверить не удалось. Убийца знал, где стрелять. На последних минутах пути трамвай сначала проходил мост, затем по обеим сторонам от него были административные здания и Марсово поле. Так что на новых свидетелей рассчитывать не приходилось. Что-то могли заметить ночные смотрители Мраморного дворца, но они, увы, оказались нелюбопытными. В общем, везение кончилось.

СССР, Ленинград, 25 сентября 2001 года, 23 часа 12 минут

Дома я попытался на час-другой выкинуть это дело из головы — иногда помогает. Но долго не продержался и где-то после одиннадцати решил прослушать накопившиеся записи. Вдруг найдется какая-то зацепка?

Перемотав пленку на начало, я поставил диктофон на кухонный стол, включил и принялся мыть посуду. Первая вымытая тарелка уже отправилась на сушилку, когда я услышал первые звуки.

— Здравствуйте, Владимир Петрович, — сказал диктофон голосом Николаева.

Тарелка выскользнула у меня из рук.

«Не пугайтесь, — продолжил все тот же знакомый голос. — Ваш рассудок в полном порядке. Просто это другая кассета. Ночью я внимательно рассмотрел диктофон, которым вы пользуетесь, и мне кажется, она к нему подойдет. Не знаю, как мне удастся подменить вашу кассету этой, но, раз вы меня слышите, значит, как-то все-таки удалось. Вообще, в последние дни мне часто сопутствовала необъяснимая удача. Позволю себе даже большую дерзость и предположу, что Бог в этом деле на моей стороне. Правда, окончательно это нам с вами еще предстоит выяснить.

Как вы уже, наверное, догадались, я кое-что знаю о ночном убийстве. Собственно говоря, что лукавить — я знаю о нем все: кто, как и почему.

Вы, конечно, спросите, почему в таком случае я ничего не рассказал вам об этом при наших встречах. Прежде всего потому, что “кто” — это я.

Не удивляй…»

Я остановил пленку и опрометью кинулся в комнату, к телефону. Сонный голос Пугачева ответил после шестого или седьмого звонка.

— Николай! Быстро просыпайся! — крикнул я.

— А что случилось? Я же вчера всю ночь не спал. До завтра не терпит?

— Бери ноги в руки и живо на квартиру к Николаеву. Захвати с собой кого-нибудь. Скорее всего, сопротивления не будет, но береженого бог бережет.

— Ты что-то узнал? Он как-то в этом замешан?

— Нет времени, Коля! Все потом. Он — убийца!

— Что-о?! — Я физически почувствовал, как Пугачев подскочил на кровати. — Как он мог?

— Не знаю как! Но скоро узнаю. Все! Кончай разговоры и лети. Позвонишь мне оттуда. Если в квартире никого нет — ломай двери и ищи любую деталь, которая поможет понять, куда он делся.

— А ордер?

— Не бери в голову. Будет.

— Понял.

Положив трубку, я быстро вернулся на кухню и пустил запись.

«…тесь, — продолжил диктофон. — Хотя, как тут не удивиться. Ведь, по вашему представлению, я просто не мог этого сделать. Мне самому никогда не пришло бы в голову, что такое возможно. Однако все получилось, и, мне кажется, в этом тоже есть проявление Его воли.

Конечно, вам хочется узнать подробности ночных событий, но, если позволите, сначала расскажу о том, что им предшествовало. Возможно, после этого вы не будете считать меня хладнокровным убийцей. Слово убийца ко мне вообще не подходит. Как называют у вас исполнителей смертных приговоров? Я не убил человека. Я расстрелял преступника.

Вы спросите, в чем его преступление? В анналах прокуратуры не найдется материалов этого дела. Кончина тихой безвестной старушки, учительницы русского языка, не проходит по вашему ведомству.

Единственный документ — свидетельство о смерти по причине острой сердечной недостаточности некоей Николаевой Зинаиды Петровны. Если мы с вами не встретимся раньше, вы найдете его на моем письменном столе. Но ведь эта бумага не представляет для вас интереса?

Как вы, наверное, догадались, Николаева Зинаида Петровна — моя мать. Единственный человек на планете, который был мне по-настоящему дорог.

Чуть больше года тому назад, 13 июня, она возвращалась домой на трамвае. Вернее, хотела возвратиться, но, зайдя в вагон, обнаружила, что оставила на работе деньги и документы. В этом возрасте такое нередко случается. Память, знаете ли, подводит. Ехать предстояло всего три остановки. Но моя мать была интеллигентной женщиной. Как сейчас говорят, излишне интеллигентной. И она решила обратиться к водителю: извиниться и попросить разрешения проехать бесплатно.

Зачем только она это сделала! Думаете, он не стал с ней разговаривать? Отнюдь. Он охотно сказал ей несколько слов. Не знаю — каких именно. Думаю, мама не смогла бы повторить их даже под страхом смерти. Впрочем, могу догадаться, что это были за слова.

Мама не помнила, как вышла из трамвая. На улице ей стало плохо. Конечно, надо было вызвать “скорую”, но ей, как обычно, не хотелось никого затруднять.

Какой-то мужчина предложил подвезти ее до дома. Удивительно, но она согласилась. Видимо, чувствовала себя уже совсем нехорошо.

Он успел ее довезти. Иногда я с ужасом думаю: а что, если бы она умерла там, на остановке, и я никогда бы не узнал, почему это случилось. Ведь тогда этот выродок мог прожить еще много лет. Но Господь не допустил этого. Он ненадолго сохранил жизнь моей матери, позволив ей умереть в собственной постели.

Я встретился с убийцей на следующий день после похорон. Это было несложно. Мама всегда возвращалась домой одним и тем же маршрутом. Требовалось лишь выяснить в депо фамилию водителя, который работал на нем в тот день.

Я спросил лишь одно: помнит ли он старушку, которая три дня назад попросила разрешения проехать бесплатно?

Он не захотел со мной говорить. Но я проявил настойчивость. Мне следовало убедиться в том, что я разговариваю с человеком, который убил мою мать.

Вспомнил ли он ее? Да, вспомнил. Иначе, почему бы он сказал: “Ты такой же придурок, как и она”.

Водители в парке наверняка не забыли меня. Ведь именно им пришлось нас разнимать».

Я чертыхнулся. Пугачев был в парке и беседовал с водителями. Почему же он не вытряс из них эту историю? Хотя, что я говорю. Прошло больше года.

«В тот день мне крепко досталось. Но я не жалел об этом. Зато теперь этот человек знал, что он убийца. И знал: рано или поздно я ему отомщу. Правда, как мне кажется, он не принял мои слова всерьез. Это только облегчило задачу.

Я не торопился. Несколько месяцев я обдумывал, как с ним поступить. И, наконец, решил. Око за око, смерть за смерть. Только такое наказание будет достойным.

Не думайте, что выбор дался мне легко. В таком случае гражданин Кондратенко умер бы значительно раньше. Ведь я великолепно стреляю. Где-то в столе до сих пор лежит медаль чемпиона города. Этот факт мог бы насторожить вас, но алиби получилось настолько прочным, что вы, уверен, не интересовались моим прошлым.

Короче, застрелить этого подонка я мог в любой момент. Найти оружие не составляло проблемы. Кстати, единственное, о чем я вам не скажу, — откуда его взял и где оно сейчас. Не хочу, чтобы пострадали совершенно непричастные люди.

Вы наверняка недоумеваете — почему же я так долго ждал? Все просто. Поскольку я не считал себя убийцей, мне требовался не просто план, а идеальный план. Ведь суд людской не так справедлив, как суд Божий, а я готов был вверить себя только ему. И вот тут мы, наконец, переходим к последнему вопросу — как?

Идея пришла мне в голову случайно. В тот день я возвращался домой на трамвае… После того, что случилось с мамой, я избегал этого вида транспорта, но на сей раз… Было темно, холодно, и ждать автобуса не хотелось.

Я сел на последнее сиденье в третьем вагоне. Знаете, у заднего окна. Несмотря на то что час был поздний, трамвай ехал на удивление медленно, а на одном из перекрестков вообще остановился. Я посмотрел в окно, чтобы понять, что случилось. Пассажиры в первом и втором вагоне не проявляли беспокойства. Водитель тоже спокойно сидел на своем месте. Его голова четко выделялась на фоне света ночных фонарей.

Вы поняли? Не хлопайте себя рукой по лбу. Если бы в то мгновение я не посмотрел в окно, у меня никогда не родился бы план, обеспечивающий стопроцентное алиби. В самом деле, при медленном повороте трамвая водитель идеально открыт для прицельного выстрела. После чего трамвай по инерции проезжает поворот, и стрелок, находящийся в закрытом вагоне, оказывается вне всяких подозрений!

Впрочем, идеальным план выглядел лишь на словах. На пути его осуществления немедленно встала куча препятствий.

Проще всего оказалось выбрать место. Стоило однажды проехать по маршруту, чтобы понять — перекресток при съезде с улицы Халтурина — как раз то, что надо: крутой поворот, на котором трамвай обязательно замедлит ход, отсутствие вокруг жилых зданий, фонари с правой стороны улицы хорошо подсвечивают кабину.

Сложнее было определиться с методом стрельбы. Но удалось решить и эту задачу. Если вырезать небольшой кусок стекла в углу левого окна на задней площадке, то можно стрелять, просто сидя на последнем сиденье.

Ничто не мешало подготовить окно заранее, даже накануне. При нашем разгильдяйстве пройдет минимум неделя, прежде чем кто-нибудь соберется заменить поврежденное стекло ради дырки величиной с кулак. Ведь вы, простите, тоже не обратили на эту опасную для меня деталь никакого внимания. Разве не так?

Действительность превзошла все ожидания. Десять дней подряд я садился в вагон с разбитым окном и ждал, когда Господь вручит судьбу убийцы в мои руки.

Сначала мне никак не удавалось остаться в вагоне в одиночестве. Однажды компанию мне составил лишь мертвецки пьяный мужик. Я даже хотел выкинуть его из трамвая — вряд ли бы он хоть что-то почувствовал. Позавчера мне почти повезло, но какой-то поздний прохожий вскочил в вагон на остановке у Мраморного дворца в тот момент, когда двери уже закрывались.

В тот раз Бог в очередной раз спас меня. Собранная винтовка лежала на коленях, я еле успел ее спрятать.

Кстати, вы, наверное, уже поняли, что скрипичный футляр вовсе не предназначался для скрипки. Правда, смычок там был. Я даже как бы ненароком показал вам его ночью на всякий случай. Забавно, не правда ли? Беседуя со мной, вы несколько минут просидели рядом с орудием преступления. Признаться, находясь с футляром в вагоне, я чувствовал себя не очень уютно. Но вы оказались так любезны, что разрешили перенести “скрипку” в милицейский автомобиль.

Вернемся к главному. Вчера все, наконец, сложилось. Третий вагон опустел задолго до Кировского моста. Как только трамвай въехал на мост, я молниеносно открыл футляр, собрал винтовку, дослал патрон и на всякий случай, встав в углу, прикрыл ее телом. Предосторожность оказалась излишней — на остановке никто не вошел. Тротуар у Марсова поля тоже пустовал. Возможные люди в проезде меня не интересовали. В момент выстрела третий вагон еще не будет им виден. Я быстро сел на сиденье, выставил конец ствола в отверстие и приготовился спустить курок.

Теперь все зависело от многих “если”.

Если трамвай поедет на перекрестке достаточно медленно для того, чтобы я смог прицелиться…

Если жертва не заметит меня в боковом зеркале…

Если после моего выстрела трамвай не остановится сразу, а проедет вперед, обеспечив мне алиби…

И — главное — если, несмотря на тряску и плохую видимость цели, мне действительно удастся сделать точный выстрел, ведь повторить его невозможно…

Положа руку на сердце, должен признать: шансы на то, чтобы сбылось это последнее “если”, выглядели почти нулевыми. Даже при моем умении стрелять. Я понял это в ту секунду, когда трамвай начал поворачивать.

Однако мысль отказаться от своего плана не посетила меня ни на миг. Я лишь подумал: тем лучше. Потому что если мне удастся этот невероятный выстрел, значит, мою руку действительно направляет Провидение. А коли нет — пусть я буду наказан за свою гордыню.

Все свершилось в точности так, как я задумал и даже лучше…»

Магнитофон замолчал. Я протянул руку, чтобы остановить пленку, но голос раздался вновь.

«Вы, наверное, спрашиваете себя, почему, имея такое алиби, я во всем признался? Буду честным перед вами. Меня все еще не оставляют сомнения: имел ли я право отнять у человека жизнь? Даже у такого человека. Выполнил ли я волю Господа или дерзнул взять на себя Его роль?

Я хочу проверить это. А потому попробую подложить вам эту кассету, и — пусть все идет так, как угодно Ему. Возможно, Господь вразумит вас включить диктофон сразу после моего ухода. В таком случае вам не будет нужды слушать запись до конца. Возможно, я даже не успею дойти до дома. Если же успею, то останусь там на несколько часов. Несколько часов — мне кажется, этого времени достаточно — я буду безропотно сидеть и ждать решения своей судьбы, прежде чем предприму дальнейшие шаги».

Я взглянул на часы и застонал — половина двенадцатого! Только бы Пугачев успел! Неожиданно я поймал себя на мысли, что, как и убийца, от отчаяния обращаюсь за помощью к вышним силам.

«Я должен быть полностью уверен, что Господь на моей стороне — только тогда смогу считать себя невиновным. Вверяю Ему мою участь.

Всего вам самого доброго. Андрей Николаев.

И еще одно, последнее. Надеюсь, моего признания достаточно для того, чтобы в этом убийстве никого не обвинили? Мне вовсе не хочется, чтобы из-за меня пострадал невинный. Именно поэтому я ничего не рассказал вам о ночном прохожем. А ведь я хорошо его разглядел. Еще бы мне его не разглядеть! У меня чуть сердце не выпрыгнуло, когда я его заметил. Это произошло буквально через секунду после того, как я выдернул винтовку из отверстия в окне. Мгновение задержки — и весь мой план мог рухнуть.

Историю про мифическую машину я выдумал лишь для того, чтобы отвлечь вас от подозрений насчет мужчины из первого вагона. Мне кажется, они у вас были.

Простите меня за это вранье и — прощайте. Или — до скорой встречи».

США, Чикаго, 18 марта 2001 года, 00 часов 02 минуты

— Конечно, ты опоздал, — с утвердительной интонацией произнес американец.

В последние минуты, захваченный перипетиями услышанной истории, он не только забыл про пиво, но даже, кажется, успел протрезветь. По крайней мере, теперь ему и в голову не приходило жаловаться на то, что он теряет нить рассказа.

— И да и нет, — ответил русский. — Хотя по большому счету, конечно, да.

СССР, Ленинград, 25 сентября 1987 года, 23 часа 44 минуты

Пугачев позвонил, когда до полуночи оставалось чуть более пятнадцати минут. Хватая трубку, я уже был готов к тому, что услышу, и все-таки спросил:

— Ну?

— Пусто, — ответил Николай. — А он что, действительно убийца?

— Коля, сейчас не до объяснений. В квартире есть хоть что-нибудь, что может намекнуть на то, куда он делся? Учти, это не простой товарищ, у него целая философия. Смотри внимательно, любая мелочь может иметь значение.

— Мелочи пока не изучал, а две вещи есть очень даже любопытные.

— Что именно?

— Во-первых, на столе лежит свидетельство о смерти на имя…

— Знаю, — перебил я. — Что еще?

— Даже так? — удивился Пугачев. — А про письмо ты знаешь?

— Какое письмо?

— Значит, про письмо не знаешь.

— Коля! Кому письмо?

Николай сделал небольшую паузу и сказал:

— Тебе.

— Что?! — казалось бы, я уже не должен был ничему удивляться, но эта новость меня поразила.

— Читай, быстро.

Послышался шелест бумаги. Потом тишина. А потом какой-то странный звук. Кажется, Пугачев присвистнул.

— Что там?! Читай!

— Здесь написано: «Еду в аэропорт. Это ваш последний шанс».

— Коля! Ради бога! Быстро! — крикнул я в телефонную трубку.

США, Чикаго, 18 марта 2001 года, 00 часов 05 минут

— Неужели взял? — с надеждой спросил американец.

— Нет, — ответил русский. — Хотя Пугачев нашел его по корешкам авиабилетов — он купил билет до Архангельска.

— Но ведь ты мог позвонить в Архангельск?

— Конечно, я позвонил. Самолет приземлился за полчаса до моего звонка. Они оцепили весь город. К тому моменту, как я прилетел туда, было задержано двадцать восемь человек. Но среди них его не оказалось. Николаев растаял без следа.

Американец задумался.

— Неужели он оказался прав?

— Что ты имеешь в виду?

— Может быть, то, что он сделал, действительно было угодным Богу?

— Никакое убийство не может быть угодным. Ни Богу, ни человеку.

Несмотря на категоричность фразы, американцу показалось, что в голосе его русского друга нет прежней уверенности.

— Джентльмены, — бармен решился побеспокоить гостей, — мне очень жаль, но мы закрываемся.

Они поднялись из-за стола.

На улице, несмотря на поздний час, было многолюдно. Совсем рядом прогрохотал поезд надземки.

— У вас теперь небось тоже гуляют допоздна? — спросил Джек.

Русский кивнул.

— Знаешь, что еще я хотел бы знать? — спросил американец. — Почему этот твой «Потапов» прошел мимо телефона.

Русский рассмеялся.

— Могу рассказать. «Этот Потапов» через неделю заявился с повинной.

— Да ну?!

— Точно. Совесть загрызла. Хочу, мол, все вам объяснить. Во время выстрела «Потапов» действительно был на аллее. Шел он спиной к трамваю, тут Николаев ошибся. Услышал выстрел, обернулся, любопытства ради подошел поближе, заметил в кабине Конева, стукнул ему в окно… В общем, все так, как тот и рассказывал.

— А телефон? Что насчет телефона?

— Да он нам вообще звонить не собирался. Поэтому и прошел мимо. А потом передумал. Конев-то его видел. Вдруг заподозрят? Позвонил из другого автомата и вернулся проверить, есть ли к нему претензии. Убедился, что нет, ну и наврал насчет адреса, чтобы больше не приставали.

— Вот скотина, — выругался Джек и, помолчав, предложил: — Переберемся в другое место?

— Нет, на сегодня, пожалуй, хватит. Я ведь всего сутки как с самолета.

— Да, с самолета… — протянул американец. — Столько лет прошло, а ты так хорошо все помнишь…

Русский хмыкнул.

— И рад бы забыть. Только… стоит получить с почтой что-нибудь незнакомое… или раздастся телефонный звонок… знаешь, когда снимаешь трубку, а никто ничего не говорит, только тишина — и короткие гудки потом… В этих случаях я всегда думаю: «А вдруг это он?»

— Он? — с сомнением переспросил американец. — Через столько лет — и он? Быть такого не может.

— Может, — сказал русский, глядя куда-то вперед.

И на этот раз Джек услышал в его голосе ту самую уверенность, которой двумя минутами раньше ему недоставало.

Примечания

1

Американская актриса и модель, сыгравшая роль женщины-киборга в блокбастере «Терминатор-3: Восстание машин» (здесь и далее — примеч. авт.).

2

Слоистый коктейль из трех ликеров — кофейного, сливочного и крепкого апельсинового.

3

Сорт французской минеральной воды.

4

Миниатюрная скульптура, произведения японского декоративно-прикладного искусства.

5

Алоизий Могарыч — герой романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

6

«Рукописи не горят», «Тьма накрыла великий город» — цитаты из романа «Мастер и Маргарита».

7

Рассказы, написанные П. Лучинским, приведены во 2-й части книги.

8

Рассказы, написанные Г. Карповым, приведены в 3-й части книги.

9

Кушнер Б. В защиту Антонио Сальери. «Вестник», № 14–19 (221–226). Балтимор, 1999.

10

«Истина где-то рядом» — слоган популярного сериала «Секретные материалы».

11

Краудфандинг — народно-общественное финансирование различных проектов (в том числе — книгоиздательских) через сеть Интернет.

12

По-моему, дух графа навсегда покинул эти места (рум.).

13

Фред Коппола — американский кинорежиссер, снявший фильм «Дракула Брэма Стокера».

14

Брэм Стокер — ирландский писатель, автор романа «Граф Дракула — вампир».

15

Румынский хутор.

16

Господин (рум.).

17

Повозка с конем.

18

Деревянный дом с соломенной крышей.

19

Впустите меня! (рум.)

20

«Ничего не делать, не иметь забот, холодное пиво пить в тени…» (польск.). Слова песни «Едет поезд издалека» на стихи Яцека Цыгана.

21

Какого черта? (польск.)

22

Денежное вознаграждение за оказанную услугу.

23

Этот фараон более известен под греческим именем Хеопс.

24

Он же — Хефрен.

25

Более известен, как Микерин.

26

Английский археолог, обнаруживший гробницу Тутанхамона.

27

Арабская национальная одежда, у мужчин чаще всего белого или серого цвета.

28

Арабский завоеватель, халиф Египта, по приказу которого в IX веке была вскрыта пирамида Хеопса. В настоящее время вход туристов в пирамиду осуществляется именно через это отверстие.

29

Средневековый алхимик и астролог.

30

Известный магический учебник.

31

Знание и совесть (лат.).

32

Некрономикон («Книга мертвых имен») — трактат по некромантии, написанный в VIII веке Абдулом Аль Хазредом.

33

Книга по магии и астрологии, написанная на арабском в XII веке.

34

Цитата из «Четвертой книги».

35

Кладбище Святого Марка (нем.).

36

Подлинная церемония вызывания мертвых, взятая из книги «Школа ведьм», приведена здесь с намеренными искажениями, поэтому ее повтор может привести к непредсказуемым последствиям и категорически не рекомендуется. (Примеч. авт.)

37

Иосиф II — император Австрийской империи (1740–1790).

38

«К истинному согласию» (нем.).

39

Храм в форме пирамиды был установлен в честь оперы Моцарта «Волшебная флейта», в которой на материале египетских мистерий затронута тема масонства.

40

Опера Сальери.

41

Аргументация Франца во многом почерпнута мной из прекрасной — эмоциональной и всесторонне обоснованной — статьи профессора математики Питтсбургского университета Б. Кушнера, которому я не могу не выразить искреннюю признательность (примеч. авт.).

42

Желаю удачи (фр.).

43

В игре на рулетке все это — так называемые ставки «на равные шансы». Вероятность выигрыша близка к пятидесяти процентам, а сам выигрыш оплачивается из расчета один к одному. Таким образом, поставив тысячу, в случае выигрыша Анри сразу же удвоил бы эту сумму.

44

Делайте ваши ставки (фр.).

45

Ставки сделаны? (фр.)

46

Ставки сделаны, ставок больше нет (фр.).

47

Двадцать четыре, черное (фр.).

48

Двадцать девять, черное (фр.).

49

Четырнадцать, красное (фр.).

50

Двадцать шесть, черное (фр.).

51

Девятнадцать, красное (фр.).

52

Тридцать четыре, красное (фр.).

53

Термин рулеточной игры, означающий один розыгрыш.

54

Семь, красное (фр.).

55

Двадцать один, красное (фр.).

56

Черт! (фр.)

57

Извините, мсье (фр.).

58

Двенадцать, красное (фр.).

59

Ваша ставка? (фр.)

60

Восемнадцать, черное, мсье (фр.).

61

Рулеточный термин, означающий ставку «на два номера». При выпадении любого из них выплачивается выигрыш в соотношении один к семнадцати.

62

Один, красное (фр.).

63

Футбольный клуб, неоднократный владелец Кубка европейских чемпионов.

64

Университет в штате Калифорния.

65

Американское название европейского футбола.

66

Клуб MLS — высшей футбольной лиги США и Канады.

67

Damrak — улица в центре Амстердама.

68

Daag (даах) — привет (голл.).

69

Сокращенное наименование итальянской футбольной команды «Ювентус».

70

Сеть дешевых универмагов.

71

Вот (фр.).

72

Паук (ит.).

73

Известное во всем мире венецианское стекло называют так только за пределами Италии. В самой Италии его именуют муранским — по названию острова Мурано в Венецианском заливе, на котором находились и находятся по сей день стеклодувные мастерские.

74

San Jovese — сорт сухого белого вина.

75

Холодная ветчина с дыней.

76

Закрыто (ит.).

77

Доброе утро, Луиджи! (ит.)

78

Большое спасибо (ит.).

79

Моя мадонна (ит.).

80

Команды Национальной баскетбольной ассоциации США.

81

Ныне — Миллионная улица.

82

Трамваи из трех вагонов были распространены в Ленинграде с 70-х годов.

83

Ныне — Троицкий мост.

Content

Олег Солод
Пульс за сто

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Эпилог

Часть вторая

Время волков

Идея фикс

Часть третья

Пирамида

Ритуал

Последняя ставка

Часть четвертая

Большая игра

Зеркало

Ragno

Зоопарк

Приложение

Ночной трамвай (неизданная рукопись «Михаила Сергеева»)

Примечания