Александр Звягинцев

Профессиональный инстинкт

Жизнь дается всем, а удается немногим.

А. Г. Звягинцев

Последний идол

Сцены из современной жизни

Сейчас народ лютый пошел, былые заслуги не в счет.

А. Г. Звягинцев

Действующие лица

Семья Иконниковых:

Вера Александровна – мать, вдова Николая Николаевича Иконникова, известного деятеля прошлых времен.

Виктор – старший сын.

Максим – младший сын.

Дунька – дочь Виктора.

Семья Юсиных:

Геннадий Алексеевич – друг покойного Николая Николаевича Иконникова.

Таисия (Тася) Семеновна – его жена, подруга Веры Александровны.

Клава – сторожиха дачного поселка.

Инга Завидонова – детская подруга Максима, коммерческий директор администрации дачного поселка.

Игорь Неволин – друг Максима.

Шофер.

Гастарбайтеры.

Сцена представляет собой радрез старой деревянной двухэтажной дачи советских времен – две комнаты вверху, две внизу, лестница – и часть участка, где видны кусты, деревья…

В даче темно. Снаружи осеннее утро, туман, сырость, голые ветки, листья под ногами. Звуки дождя, ветра, крики птиц…

Действие происходит то в одной, то в другой комнате. То снаружи на участке…

Время от времени внутри дачи слышны какие-то звуки, неразборчивые голоса, стуки, шаги. Открывается сбоку дверь, сцена несколько высветляется. Из двери появляется мужчина. Он что-то долго ищет, потом поднимает с пола ломик. Несколько секунд помедлив, с трудом раскрывает с помощью ломика скрипящую дверцу большого стенного шкафа – что-то вроде чулана. Там в темной глубине вдруг проступают контуры громадной человеческой фигуры – голова, плечи…

Откуда-то раздается женский крик: «Господи, ты где!?..»

Мужчина оборачивается и торопливо закрывает шкаф. Быстро уходит.

Через какое-то время появляется женщина. Когда она проходит мимо шкафа, дверь его вдруг сама со скрипом распахивается. Женщина видит неясную фигуру, испуганно вскрикнув замирает перед ней. Раздаются чьи-то шаги. Она быстро закрывает дверь, но та снова распахивается. Шаги все ближе. Женщина с силой захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной, не давая раскрыться. Появляется мужчина с молотком в руке.

Это Вера Александровна и Виктор.

Виктор. Вот ты где… Что ты тут затаилась?

Вера Александровна. Я? Я ничего… Просто голова закружилась… Я сейчас…

Виктор. Может, тебе прилечь?

Вера Александровна. Да нет сейчас все пройдет…

Виктор (внимательно посмотрев на нее). Опять рыдать собралась?

Вера Александровна. Я? Нет, я просто…

Виктор (настойчиво). Пошли-пошли, полежи немного, успокойся.

Вера Александровна. Ты иди, я сама… Я могу сама…

Виктор. Сама… Знаю я тебя. Пока не свалишься, будешь колготиться тут, изводить себя…

Виктор чуть ли не насильно уводит Веру Александровну. Какое-то время в комнате стоит тишина, потом дверь шкафа снова со скрипом начинает распахиваться. Опять возникают очертания фигуры.

Влетает Виктор с молотком и ожесточенно заколачивает дверцу несколькими гвоздями. Заколотив, переводит дух и уходит. Опять тишина.

Снаружи появляется группа молодых азиатских гастарбайтеров в спецодежде с надписью на спине «Спецремупр № 28». Они останавливаются напротив дачи и что-то оживленно обсуждают, указывая на дом руками.

С другого конца сцены выходит Неволин. Он останавливается в нескольких шагах от гастарбайтеров и слушает их разговор. Заметив его, они смолкают и быстро уходят. Неволин смотрит им вслед, а потом долго рассматривает дачу, словно припоминая что-то. Потом идет в дом.

Опять ветер, шум дождя, крики птиц…

Редкие, грубые звуки – что-то ломают, ведут по полу, бухают об стену…

Испуганный женский крик: «Я тебя умоляю, не надо!.. Погоди!» Опять что-то ведут, роняют, двои бьющихся стекол…

«Господи, что ты делаешь! Ну, зачем? Зачем ты это делаешь!?»

В темноте слышен грохот, что-то, видимо, летит по лестнице, испуганный крик… Тишина.

В большой нижней комнате становится светло – то ли свет включили, то ли позднее осеннее утро прояснилось…

Вера Александровна стоит внизу и с ужасом смотрит на обломки какой-то мебели у своих ног. Виктор стоит наверху, кривя губы, смотрит вниз.

Вере Александровне уже давно да шестьдесят, но она еще легка и подвижна, сохранила какую-то девичью способность реагировать на происходящее, не скрывая эмоций. Иногда кажется, что она уже абсолютно покорна давлению своих сыновей и только подстраивается под них. Но в другие моменты вдруг становится ясно, что она умеет решать и брать ответственность на себя – скрадывается трудная и долгая жизнь, в которой было многое – и бедность, и одиночество, но было и благополучие, и власть.

Виктору уже да сорок. Он нервно истощен, в нем идет постоянная внутренняя работа, о которой можно догадываться по яростным вспышкам, причиной которых бывают поводы совершенно того не да – служивающие.

Вера Александровна. Ну, вот… Господи, я же говорила тебе: подожди! Один ты все равно не сможешь! Этот трельяж, он был такой тяжелый…

Виктор (орет). Да пропади он пропадом этот ваш трельяж! Все равно его некуда девать! Некуда! Нельзя тащить с собой все, хоть от чего-то нужно избавляться. Хоть от чего-то!

Вера Александровна ( видимо, вступая в какой-то уже давний спор). Конечно, ты бы избавился от всего. Будь твоя воля…

Виктор. Моя воля! Будь моя воля!

Вера Александровна. Представляю себе. Ты бы просто все сжег.

Виктор. Вот именно! Сжег! Все и к чертовой матери! Но разве ты дашь!

Вера Александровна. Ну, зачем ты все пытаешься сделать сам? Один? Кому ты хочешь что доказать?

Виктор. Никому и ничего. Просто хочу как можно быстрее убраться отсюда. Здесь нам нечего делать. Все кончено. Нас выгнали отсюда. И сделать ничего нельзя. Так зачем длить мучения? Зачем? А ты только этим и занимаешься!

Пауза.

Вера Александровна. Давай дождемся Максима… Он уже сейчас приедет. Он сказал, что приедет с другом, который нам поможет…

Виктор. Давай подождем… Но сколько надо ждать? Я имею право знать, сколько мы будем ждать. Час? Три? День? Год?.. Двадцать лет, как коммунизма?.. Или всю жизнь? Вы хоть предупреждайте, сколько надо ждать этого счастья. На что надеяться?

Вера Александровна. Не говори глупости. Он уже давно выехал.

Виктор. Выехал. Они соизволили выехать. Интересно – куда? В Малаховку? В Питер? В Париж?

Вера Александровна (вдруг теряя уверенность). При чем здесь Париж? И зачем ему Ленинград? Он туда и не собирался… кажется…

Виктор (саркастически). Кажется! Ты уверена? А может, все-таки в Париж?

Вера Александровна (с оскорбленным достоинством). Да уж будь спокоен – в этом я уверена. Хотя с некоторых пор – и ты сам прекрасно знаешь с каких! – мне трудно быть в чем-то уверенной… Я живу, не зная, что будет со мной завтра… Где я окажусь?.. Кому буду нужна?

Виктор (пытаясь сменить опасную тему). Нет, ну, сколько можно быть таким идиотом!? Я же заранее знал, что все будет именно так. Именно так, как было сто, тысячу раз до этого! Он подводил меня всегда, каждый раз, когда от него что-то зависело! Эти люди заняты только собой. Он даже на похороны родной бабули сумел опоздать. Бабуля, которая любила его больше всех. И он знал это. И пользовался этим всегда, деньги у нее выпрашивал. А на похороны опоздал – не до нее было. Нашлись дела поважнее!

Вера Александровна. Он опоздал совсем немного…

Виктор. Ну, конечно, какая радость. Ведь мог и вообще не появиться. Просто забыть. Надо спасибо сказать, что вспомнил!

Вера Александровна (беспомощно). Он твой брат, между прочим.

Виктор. Да ну? Что ты говоришь? А может, ты скажешь, где он сейчас, брат мой? Мой обаятельный братишка, убежденный, что у него есть право от всех получать, но никому не быть должным. Шалунишка, прощающий всем свои долги. Ты знаешь, что он должен всем – тебе, мне, своим друзьям, твоим друзьям! Он умудрился назанимать у всех, но не собирается никому отдавать. При этом – какая удовлетворенность собой…

Вера Александровна (растерянно). Про кого ты говоришь? Я не понимаю…

Виктор. Все ты понимаешь. И все знаешь. Только не хочешь знать и видеть.

Вера Александровна. Зачем все так преувеличивать?

Виктор. Они еще не дожили до таких понятий, как долг и совесть. Их оберегали от них. И уберегли. Можете быть довольными… Но почему я верю ему? Зачем опять связался с ним? Вот это мы умеем – верить. Нас вы этому научили. Успели. Все на что-то рассчитываем, на кого-то надеемся…

Вера Александровна. Можешь говорить теперь что угодно, но мы всегда хотели вам, своим детям, добра.

Виктор. О, вот в этом я не сомневаюсь!.. В том-то и ужас, что вы хотите только добра! А вы хоть знаете, в чем оно заключается? Что это такое?

Входит Тася с коробкой в руках. Она чуть моложе Веры. Из тех женщин, что постоянно озабочены каким-то неотложным делом, поглощены им и потому на все остальное переключаются с трудом, хотя это могут быть вещи несоизмеримо более важные. Поэтому объяснить, доказать что-либо ей очень тяжело – в это время она все равно занята своими соображениями.

Тася. (озабоченно). Ну вот, книги все сложила… А Максима так до сих пор нет? Вот паршивец! Никогда вовремя не придет. Даже на свою свадьбу опоздал… Я тогда начну посуду складывать…

Вера Александровна. Тасенька, дорогая, спасибо. Что бы мы без тебя делали! Отдохни. Ты и так уже все собрала, пока я тут…

Тася. Веруня, дорогая, мне нетрудно. Пойду займусь посудой.

Тася уходит.

Виктор (негромко). А ее ты зачем сюда притащила? Без нее бы не обошлись!

Вера Александровна (тоже шепотом). А что я могла сделать? Ты же ее знаешь! Заладила: я поеду с тобой, я обязана быть рядом, в такую минуту… Что я могла сделать? Это наши самые старинные друзья… Других уже не осталось…

Виктор. Потому и не хочется перед ними душу выворачивать. Зачем?

Вера Александровна (как бы не слыша его). Геннадий Алексеевич столько лет проработал с твоим отцом…

Виктор. Я знаю – друг и соратник. Одно слово – дядя Гена! Я все знаю. Но все равно они чужие люди! И выворачивать перед ними свою требуху, выглядеть жалкими неудачниками… Зачем тебе это?

Вера Александровна. А для меня они – не чужие люди. Они хотя бы помнят, кто был твой отец… И столько хорошего он для них сделал…

Виктор машет рукой.

Вера Александровна. И потом ты сам все время говоришь: быстрее, быстрее, скоро машина придет! А она вон, как пчелка с самого утра крутится…

Виктор (молчит, потом с неожиданным смехом). Мать, да ты, я смотрю, – эксплуататор! Капиталистический хищник.

Вера Александровна. Как же – нашел хищника!

Виктор (продолжает смеяться). Не просто хищник, а еще и циничный…

Вера Александровна (с невольной улыбкой). О-о-о… Если бы все были такими циниками…

Входит Тася с ящиком. С удивлением смотрит на них.

Тася. Смеетесь?

Виктор. Кто смеется? Этот смеху нас стоном зовется…

Виктор уходит, подмигнув матери.

Тася и Вера Александровна смотрят друг на друга. Тася начинает плакать.

Тася. Как тяжело, как несправедливо все! Как я тебя понимаю! Если с Геннадием Алексеевичем что-то случится, я не смогу жить. У тебя хотя бы дети, а я останусь одна…

Вера Александровна (вяло). Не надо об этом думать. Зачем?

Тася. Я уже какую ночь не сплю…

Вера Александровна (в отчаянии). Господи, и так голова кругом, а тут ты еще плачешь. Не надо.

Тася. (всхлипывая). Тебе хорошо говорить…

Вера Александровна. Да, мне как раз хорошо! Просто лучше всех!

Тася. (с непонятной увлеченностью своей мыслью). Тебе хорошо, потому что ты – права. Тебе мучаться не надо. Тебе тяжело, но тебя все жалеют, потому что ты – жертва. И это всем понятно. Никому ничего не надо объяснять, доказывать…

Вера. Что ты говоришь? Я ничего не понимаю…

Тася. (упорно). Жертвам всегда сочувствуют, их жалеют. Им есть, чем утешаться…

Вера. Какое счастье – тебя все жалеют! Умереть можно от такого счастья! Повеситься!

Звонит телефон. Рад, другой. Тася всхлипывает, Вера молчит, погруженная в свои мысли.

Спускается по лестнице Виктор, хватает трубку и тут же кладет – звучат длинные гудки.

Виктор. Вы что, трубку снять не можете?

Тася, хлюпнув носом, уходит с коробкой в руках.

Виктор. Что это с ней?

Вера Александровна. Не знаю, вдруг стала молоть какую-то ерунду. Что нам хорошо, потому что мы жертвы и нас все жалеют… Представляешь себе?

В дверях появляется Неволин, стучит костяшками пальцев в дверь и откашливается. Вера Александровна и Виктор оборачиваются к нему.

Вера Александровна. Вот он и приехал. Я же говорила!

Неволин. Здравствуйте, Вера Александровна. Привет, Виктор…

Виктор. Здорово, Неволин. А где твой друг?

Вера Александровна. Да, а где Максим?

Неволин. Он будет позже. Во всяком случае он мне так сказал… Мы договорились встретиться на вокзале, но он позвонил и сказал, что задерживается и чтобы я ехал сам, он подъедет позже… Вот я и приехал. Готов помогать. Что надо делать?

Виктор (зло). Я так и знал! Ну, здорово, Неволин. Дружки у тебя те еще!

Неволин. Какие есть.

Виктор (оборачиваясь к матери). Спорим, он вообще не приедет? Или появится, когда уже все будет сделано?..

Вера Александровна. Глупости! Он сейчас будет…

Виктор. Да что с тобой говорить!

Виктор берет ломик и по лестнице поднимается наверх. Вера Александровна и Неволин остаются вдвоем.

Вера Александровна (подходит к окну). Знаете, Игорь, моя мама несколько лет просидела в кресле у этого окна. Она уже не могла ходить, как говорится, обезножела… Вы ее помните?

Неволин. Галину Евграфовну? Нет… Я ее уже не застал.

Вера Александровна. Странно, а я думала, вы появились у нас в доме, когда она была еще жива… Так вот один раз она сказала мне: «Смотри, как раскачиваются сосны под ветром – как маятник. Отмеряют мою жизнь». А теперь они отмерили и мою. Почему-то здесь вдруг все стало другое… Даже эти сосны. Даже воздух… Виктор называет меня ненормальной. Может, я действительно просто схожу с ума? Как вы считаете, я уже окончательно похожа на сумасшедшую? Вам со стороны виднее, мы не виделись столько лет…

Неволин. Три года.

Вера Александровна. Три года. А Николай Николаевич умер семь лет назад… Вы же теперь живете за границей?

Неволин. Да. В Германии. Работаю в университете.

Вера Александровна. И как вам там? Нравится?

Неволин. По-разному.

Вера Александровна. А возвращаться не собираетесь?

Неволин. Честно говоря, пока было просто некуда. И потом, таких условий для работы как там, здесь мне никто не предлагает… Предложат – посмотрим.

Вера Александровна. А на немке еще не женились?

Неволин. Пока нет.

Вера Александровна (думая о чем-то своем). Да, как интересно… Извините, мне надо кое-что найти, а то потом забуду…

Вера Александровна уходит и Неволин остается один. Подходит к окну, за которым раскачиваются сосны, смотрит на них…

В комнате неожиданно появляется Дунька. Она хищно, на цыпочках подкрадывается к Неволину и буквально вспрыгивает ему на спину, обняв за плечи и не давая обернуться. Ошарашенный Неволин пытается повернуть голову и разглядеть, кто это, но она не дает ему это сделать. Потом Неволин делает слишком резкое движение и они мягко валятся на пол. Дунька оказывается внизу. Он какое-то время смотрит на нее, а она, призывно улыбаясь, обнимает его за шею. Неволин разнимает ее руки, встает. Отходит на безопасное расстояние. Дунька остается сидеть на полу, обняв руками колени, и с усмешкой смотрит на него.

Дунька. Испугался, да?

Неволин. А если твой отец войдет? Что он подумает?

Дунька. Да какая разница! Ты еще бабушку вспомни!

Неволин. А ты тут как оказалась?

Дунька. Аживеммытут! Вернее, жили. Или забыл?

Неволин. Да нет, не забыл… Как раз вспоминал, как ты носилась тут в одних трусишках с ободранными коленками… Мы пиво дули, а ты из-за кустов подглядывала!

Дунька. Ну и подглядывала! Но вы ж тут не только пиво дули… вы еще и парнуху, в тайне от бабули посматривали. Я все помню… Помню, как ты меня в речке спасал, когда я тонула… Наверное тогда я в тебя и влюбилась. И наверное на всю жизнь.

Неволин. Лучше б я тебя не спасал…

Звонит телефон. Неволин кивает Дуньке – возьми трубку. Но та лишь показывает ему язык.

И тут в комнату вваливается Максим. Ему уже к тридцати, но выглядит гораздо моложе. В нем есть природное обаяние, которым он пользуется совершенно автоматически, не задумываясь, по привычке.

Максим. Вы что ненормальные? Трубку взять не можете?.. Алло, да, да… Ах вот оно как… И насколько? Ага. Ясно. С вами не соскучишься.

В комнату влетает Вера Александровна, услышавшая его голос.

Вера Александровна. Где ты пропадаешь? Виктор в ярости. Он все разобрал сам. Почему ты не ночевал дома? Где ты был? Ты же сказал, что будешь ночевать дома?

Максим. Мать, я должен сообщить тебе радостное известие!

Вера Александровна (испуганно). Боже мой! Опять?

Максим. Только возьми себя в руки и постарайся удержаться на ногах.

Вера Александровна. Опять что-нибудь придумал, чтобы снять с себя вину?

Максим. Какую там вину? Тоже мне преступление века!

Появляется Виктор. Тащит на спине матрац от тахты. Молча проходит мимо, чуть не сбив нарочно Максима с ног.

Максим (отскакивает в сторону, кричит вслед). Убить же так можно, ненормальный!

Вера Александровна (горячо). Нет, это ты ненормальный. Через час приедет машина, а у нас еще ничего не собрано!

Максим. Ах, машина… Какая машина? Расслабьтесь и получайте удовольствие. Машина будет после обеда. В лучшем случае.

Вера Александровна. Может, у кого-то машина будет после обеда, а у нас – через час. И не морочь мне голову.

Максим. Хозяин – барин. Наше дело предупредить.

Вера Александровна. Откуда ты это взял?

Максим. Звонили.

Вера Александровна. Кто звонил? Откуда? Опять твои идиотские шуточки.

Максим. Ты видела, как я разговаривал по телефону? Или ты своим глазам не веришь?

Вера Александровна. Своим глазам я верю. Я тебе не верю.

Максим. Увы, мне!.. Так вот, звонили, между прочим, из конторы. Сказали, что машина ушла утром в другой поселок, а по дороге сломалась. Сейчас ремонтируется. В лучшем случае будет после обеда. Так что отбой, граждане.

Вера Александровна (трагически). Виктор!.. Витюша!

Снова появляется Витюша. Вид демонстративно недовольный.

Виктор. Ну что еще? Можно спокойно делом заниматься? Машина через сорок минут…

Вера Александровна. Машина будет только после обеда. В лучшем случае.

Виктор. Интересно. И кто это сказал?

Вера Александровна. Максимка говорил по телефону… Она уехала, а потом сломалась, и теперь ее чинят…

Виктор, постояв, бросается к телефону.

Виктор. Сейчас я им устрою… Сломался он, чинит! Потом будет темно, поздно и выпить уже пора… Знаем мы эти совковые штучки! Сломался! Пусть дают другую машину!

Вера Александровна. Если бы был жив Коля, они бы не посмели…

Виктор. Мама!.. Может, не надо сегодня! (Швыряет трубку). Никто не подходит. Все как обычно. Отвечать некому.

Максим (поддакивая). Полный маразм.

Виктор. Маразм – это договариваться с тобой о чем-то! Где ты был? Сколько можно? Тебя три часа ждут!

Максим. Вы же слова не даете сказать! Больные какие-то… Мне пришлось ночевать у Светки!

Вера Александровна (вужасе). Неужели тебе не с кем переспать, кроме твоей бывшей жены?

Максим. Мать, что за выражения! Интересно, что такого? Что такого необычного в том, чтобы переночевать у собственной жены? Как тебе известно, мы не разведены.

Дунька (хлопает в ладоши). Дядя, нуты, блин, даешь! Трахаться со своей бывшей супружницей! Это жест доброй воли или так – от нечего делать?

Максим. Дура, она ждет ребенка… Она мне справку показала!

Вера Александровна. От кого?

Максим. Мама, что за вопрос?

Вера Александровна. Тактыунее бывал все это время!?

Максим. Ну, бывал. А что такого?

Вера Александровна. После всего, что она сказала об отце!?.. После всего, что она вытворяла дома? Она же грозила меня убить.

Максим. Мать, ну мало ли что бывает в семейной жизни… Ты, знаешь, тоже не подарок! Ты про нее тоже такое говорила…

Вера Александровна. Значит, теперь вы будете жить вместе, и она вернется к нам?

Максим. Посмотрим…

Вера Александровна. Я так и знала! Я знала, что этим все закончится…

Вера Александровна не глядя ни на кого уходит.

Дунька. Эй вы, сыновья и братья! Она на себя руки не наложит?

Виктор и Максим тяжело смотрят друг на друга.

Виктор. Идиот! Ты же ее убил просто! Другого дня не нашел, она и так еле ходит! Она же Светку твою не переносит. Они не могут жить вместе!

Максим (язвительно). А твою жену она переносит! С ней она жить вместе может? Может? Тогда давай поменяемся. Вы будете жить с матерью, а я отдельно…

Дунька (наклоняясь к Неволину). Это называется контрольный выстрел.

Виктор бессильно молчит.

Максим. Устраивает? Ну, давай меняться! Я тебе давно предлагаю. Она, между прочим, и твоя мать… Так что давай – решай. Ты же теперь у нас глава семьи. Прямо вождь и учитель. Давай, вперед!

Виктор тяжело дышит, но с гадать ничего не может.

Максим. Что испугался? Страшно? Страшно с собственной матерью под одной крышей жить? Не в кайф?

Кажется, сейчас они бросятся друг на друга. Неволин встает между ними, отталкивает Максима.

Неволин. Слушай, кончай… Нашел время.

Дунька (хохоча). Ничего себе семейка! Сдохнуть можно! Неволин, ты смотри далеко не уходи, а то они тут изуродуют друг друга. Тут кровопролитием пахнет. Мне с ними без тебя не по себе.

Вдруг входит Вера Александровна. Все смотрят на нее, не зная, чего от нее ждать.

Вера Александровна (неожиданно спокойно). Смотрите, что я вчера нашла! Я и забыла совсем. (Покадываетлисток бумаги). Меня вызывают в суд. Вот повестка. Явиться…

Максим. Мать, ты кого-то убила? Или гробанула? Сознавайся, все свои.

Вера Александровна. Если я кого-то убью, то только себя.

Виктор. Да ты можешь, наконец, объяснить, в чем дело! Просто объяснить.

Вера Александровна. Это по поводу дачи. Требуют немедленно освободить. Так что можно уже и не являться, ведь мы уезжаем…

Виктор. Что-то не похоже.

Максим. О! Я сейчас в контору схожу! Узнаю, что да как. Может, знакомых кого встречу, они с машиной помогут…

Максим уходит.

Виктор. Все понятно – похмеляться пошел… И мы будем ждать его теперь до ночи. Все заранее известно! Учтите все! Мы все равно уедем сегодня. Хватит! Иначе тут с вами сума сойдешь.

Виктор уходит, и тут же сверху раздается грохот передвигаемой мебели. Вздохнув, идет на кухню Вера Александровна.

Неволин и Дунька остаются вдвоем.

Неволин. Слушай, что тут у вас происходит?

Дунька (небрежно). А… Распад империи. Вернее, падение дома Иконниковых, акт последний… После смерти деда этот дом остался единственным, что нас соединяло… А теперь – кранты… Скоро и видеться перестанем… Деда, который был главой рода, нет. Бабуля – потерявшийся во времени человек, который всем теперь только в тягость. Вот увидишь, кончится тем, что они, ее любимые сыновья, сдадут ее в дом престарелых. А она это предчувствует и страшно боится…

Неволин. Ладно, не клевещи. Они ее сыновья и никогда на такое не пойдут.

Дунька. Ха! Сыновья-то сыновья, да полные неудачники. Папаша мой – свихнулся на ненависти к советской власти. Коммуняки, как выясняется, всю жизнь его погубили, вот он до сих пор только об этом и думает… А Максим, дяденька мой родимый, как был законченным раздолбаем в шестнадцать мальчишеских лет, так им и навсегда остался…

Неволин. А ты?

Дунька. А я… Я… Отрезанный ломоть. Но ломоть очень даже ничего себе… Вот сижу и жду своего тевтонского рыцаря, который вернется из дальних стран и заберет меня с собой…

Неволин (делая вид, что намек не понял). Так отец твой живет теперь с новой женой…

Дунька. Живет. А мать моя родная оказалась на Украине и ни с ним, ни со мной видеться особо не желает, у нее там своя семья имеется… Говорю тебе – распад. Куда ни ткни – тлен… Ладно, ну их, надоели! Ты лучше про себя расскажи? Что ты теперь делать будешь? Ты же теперь у нас свободный человек – богатый вдовец.

Неволин. Вдовец… Дурацкое слово

Дунька. Так она, твоя жена, все-таки пьяная была, когда разбилась на машине?

Неволин. Да какая теперь разница? Не все ли равно…

Дунька. И все-таки?

Неволин. Ну, пьяная…

Дунька. И не одна…

Неволин. И не одна. Все – допрос закончен?.. Кстати, почему ты решила, что я теперь богатый? Откуда такие сведения?

Дунька. Так ты теперь после смерти жены единственный владелец квартиры на Фрунзенской набережной… А это сумма!

Неволин. Но почему ты решила, что я буду ее продавать?

Дунька. Ну сдавать можно, тоже вариант… Жить-то ты будешь в Германии. И возьмешь меня туда с собой… (Дунька вдруг жалостливо и дурашливо затягивает песню). «Миленький ты мой, возьми меня с собой… Там, в краю далеком, буду тебе женой…»

Они смотрят друг на друга. Неволин несколько растерян Дунькиной откровенностью. Она смотрит на него спокойно, без всякого стеснения.

Тут появляется Клава – местная сторожиха. Платок надвинут на глаза, понять, какого она возраста, трудно.

Клава. Здравствуйте, кого не видела… Погоди, это ты что ли, Неволин?

Неволин. Я, Клава, я.

Клава. Сколько же лет я тебя не видела?

Неволин. Много.

Клава. А ты ничего, почти не изменился… Макса-то, твоего дружка, вон как разнесло – чистый боров. А чего ему – жрет да пьет, да горя никакого не знает. Ему хоть кол на голове теши – все одно. А ты, видать, переживаешь, душаутебя есть…

Дунька. Зато хорошенький какой, да, Клава? Прямо хоть в мужья бери…

Клава. А ты уже присосалась, бесстыжая!

Дунька. Ничего себе рекомендация!

Клава. А то мы тебя не знаем! Сызмальства такая была.

Дунька (уже чуть зло). Значит, жизнь научила.

Клава. Жизнь она всех учит, только каждый от нее свое берет… А в тебе добра отродясь не было… Мне Вера Александровна нужна, поговорить надо, где она?

Дунька. На кухне, кажется…

Клава уходит.

Неволин. Знаешь, как ее тут звали? «Глас народа»! Потому что правду-матку резала в глаза кому угодно.

Дунька. Да знаю я!.. Вот только еще если бы она знала, где правда, а где матка!

Неволин. И все-таки она никого тут не боялась.

Дунька. Давно это было. Времена теперь совсем другие изменились, ее уже никто не боится. Режь свою матку сколько угодно, никто даже не обернется…

Кухня. Среди разора у окна сидит растерянная Вера Александровна. Входит Клава.

Вера Александровна. Это вы, Клава… Попрощаться пришли?

Клава. Чего уж так сразу. Прощаются с покойниками, а мы с вами еще живые.

Вера Александровна. Живые, говорите…

Клава. А то нет! Вы вон какая дама… представительная!

Вера Александровна (с невольной улыбкой). Представляю себе.

Клава. А чего вы убиваетесь-то так? Ну, дачу отняли, так вам что – жить негде?

Вера Александровна (про себя). Не с кем…

Клава (не расслышав ее). Так люди всю жизнь без дач живут. И ничего, не убиваются… Я же вам говорила тогда: приватизировать надо, тогда все приватизировали…

Вера Александровна. Не разрешили нам, не дали…

Клава. Значит плохо просили, по начальству не ходили… Надеялись, что вас не тронут… А сейчас народ лютый пошел, старые заслуги не в счет. Конечно, Николай Николаевич тут все построил, землю под поселок выбивал, только сейчас об этом никто не вспомнит. Народ стал другой… А что на вас так насели – съезжайте и все тут! – значит, кто-то на вашу дачу глаз положил, кому-то ее отписали…

Вера Александровна (беспомощно). Отписали?..

Клава. Вот именно. Я имею в виду – уже отдали. Тут теперь так просто ничего не делают. Да, нынче так – ты еще живой, а из-под тебя уже тащат. А ты не моргай – все равно не пожалеют… А вы бы с Инкой Завидоновой поговорили, она же теперь в конторе работает.

Вера Александровна. А кто это? Я не помню… Хотя, погодите, это девочка тут жила… Или я что-то путаю? Мне кажется, Максим ее знает…

Клава. Еще бы ему Инку не знать! Она же за ним бегала как собачка!

Вера Александровна. Что вы говорите!

Клава. Что было, то и говорю! Инка она же местная, у нее мать бухгалтером была… Она в Максима вашего влюблена была – страсть. А он что…

Вера Александровна. Что?

Клава. А то… Если приедет сюда один – то, глядишь, приласкает от нечего делать, побалуется… А если приезжал с друзьями да с девками городскими, то на нее и не глядел, вроде как брезговал перед своими-то… Так Инка так из-за этого переживала, что однажды в петлю полезла, едва спасли… Ее, кстати, знаете кто из петли вынул? Неволин!

Вера Александровна. Игорь?

Клава. Он. Увидел, как она висит, веревку перерезал, людей позвал, врача вызвали… Если бы не он…

Вера Александровна. Какой ужас! А я ничего не знала…

Клава. А чего вам было знать? У вас тогда другая жизнь была, своя… Вы за границей, отдыхаете, а Максим тут колобродит… Вы тогда за границу часто ездили, а Максим тут без вас совсем распустился…

Вера Александровна. Вы хотите сказать, что сегодня это все – расплата? За то, что когда был жив Коля, я слишком хорошо жила? Что пришла пора заплатить?

Клава. А кто ж его знает? Тут каждый сам решает – расплата или божья воля…

Пауза.

Клава. Вера Александровна, да не убивайтесь вы так? На то она и божья воля, чтобы принимать со смирением и жить дальше?

Вера Александровна. Как? Зачем?

Клава. А там видно будет, жизнь подскажет, бог научит… А ведь я к вам по делу… Вы памятник Николаю Николаевичу ведь с собой в город не повезете?

Вера Александровна. Памятник? Какой памятник?

Клава. Ну, статую эту… Белую такую…

Вера Александровна. Ах, бюст! Вы о нем говорите… Не знаю, не решили еще, что с ним делать…

Клава. Да на кой он вам? Что я не знаю, что вы его не знаете, куда теперь девать?

Вера Александровна (выпрямляется). Клава! Давайте договоримся, что это не ваше дело. И не надо мне указывать!

Клава (спокойно). Ну, смотрите, решайте… Я тогда попозже зайду.

Клава уходит. Вера Александровна какое-то время сидит, опустив голову, потом вдруг бросается к стенному шкафу, пытается открыть, но у нее ничего не получается. Появляется Виктор.

Виктор. Я забил дверь. Гвоздями.

Вера Александровна. А зачем? Зачем ты это сделал? Чего ты хочешь этим добиться? Хочешь сделать вид, что его нет?

Виктор. Я хочу уехать отсюда. Сегодня. Нам тут нечего делать. А ты думаешь только об… этом (Колотит кулаком по двери шкафа). Что я тебя не знаю? Если его не спрятать от тебя, ты будешь думать только о том, что с ним делать. Всех заставишь думать только об этом! Как будто у нас других забот нет. Нашла себе проблему!

Вера Александровна. А ты хочешь уехать, а его оставить здесь. Просто оставить. Бросить! Забыть. Чтобы его выбросили на свалку и лили на него помои… Он будет лежать в грязи, под ногами у всех, и каждый сможет плюнуть на него!

Виктор (пытаясь быть спокойным). Мама, единственное, что я хотел, это чтобы сначала собрали вещи, а потом спокойно решили, что делать с этим (стучит по шкафу).

Вера Александровна. Ты все время оправдываешься… Знаешь, почему? Потому что это выглядит как предательство.

Виктор. Мать! Я тебя прошу!

Вера Александровна. Предательство! Предательство!

Виктор в ярости бросается к шкафу, обдирая пальцы пытается открыть дверцу.

Вера Александровна. И когда ты ушел с работы, бросив отца одного, когда ему было так трудно, – это тоже было предательство… Ты не захотел работать с собственным отцом, бороться вместе с ним за дело, которому он посвятил свою жизнь… Ты сбежал! А он так на тебя рассчитывал. Все на него тогда набросились, а сын в это время подал заявление по собственному желанию… И ушел…

Виктор яростно распахивает дверцу шкафа.

Виктор. Вот! Любуйся! Ты этого хотела? Теперь ты довольна? Можешь встать перед ним на колени и помолиться! А с меня хватит!.. Хватит! Я не могу больше!

Виктор убегает, Вера Александровна остается одна, а из темной глубины шкафа возникает громадный белый бюст пожилого мужчины. Выглядит он нелепо и жутко одновременно.

Вера Александровна стоит перед ним. Неожиданно влетает Виктор и сразу начинает орать.

Виктор. Это для тебя его слова (указывает рукой на бюст) были единственной истиной. Он сказал… Он хочет… Он не хочет… А он многого уже просто не знал и не понимал! Он весь жил там, в проклятом советском прошлом! Потому что там была его жизнь. А в конце, когда вся эта дурацкая, проклятая система гикнулась, ушла, проклятая, под воду, у него ничего не осталось. У него земля уходила из-под ног. Он связался не с теми людьми! Что ты знаешь об этом? Что ты в этом понимаешь?.. Предательство! Я его предал!.. Он не оставил мне другого выхода. Мы по-разному смотрели на все. Он вообще не хотел меня слушать. Не хотел ничего понимать!.

Вера Александровна. Ты был его сыном. Он ждал от тебя хотя бы понимания.

Виктор. А я? Я не ждал от него понимания! Но хотел быть верным своим идеалам! Каким? Какие у этой проклятой системы были идеалы?

Вера Александровна (ласково). Витюша, признайся, ты тогда просто испугался. Побоялся встать рядом с ним. Рядом с отцом…

Виктор. Ах вот оно как! Испугался! Предал! Как я мог встать рядом с ним, если он был просто не прав. Пойми ты – он защищал и оправдывал то, чему не было оправдания!

Вера Александровна. Он защищал нашу жизнь. А ты хотел, чтобы мы признали, что прожили ее зря. Он считал, что ты его наследник. И пусть в этом наследстве не все хорошо, но что-то можно и исправить… Что в этом дурного и неверного? Отец имеет право считать сына наследником. Имеет право рассчитывать на его понимание… Отец не может считать своего сына Хамом, иначе зачем ему жить… А ты вел себя как посторонний… Как будто у тебя с нами ничего общего…

Виктор. Мать, ты судишь! Судишь безжалостно, но ты ничего не знаешь… Но судишь!

Вера Александровна. А разве ты не судил все эти годы нас? И жалости в тебе было немного. И никакого желания понять, что с нами было… Ты даже не видел, как ему было больно! Желающих судить было много, и ты, его сын, почему-то был с ними, а не с ним… А потом у него не выдержало сердце.

Виктор. Рак! Он умер от рака!

Молчание.

Вера Александровна. Спасибо, что напомнил. Ты думаешь, я забыла?

Виктор. Зачем? Зачем мы сейчас об этом говорим? Почему именно сегодня? Сейчас?

Вера Александровна. А сегодня такой день. Особый. Нас выгоняют из дома, где прошло твое детство, где вырос твой брат, где умерла моя мама… Я не хочу, чтобы эта проклятая машина приезжала! Лучше бы она не приезжала никогда… А ты так спешишь, так рвешься отсюда…

Пауза.

Виктор (вглядываясь в бюст). Странно, он всегда казался нам просто чудовищным… Ничего общего с отцом! А сейчас такое ощущение, что что-то схвачено… И очень точно. Помнишь, когда он задумывался, он тер лоб. Вот так…

Вера Александровна. Однажды пришел выпивший, мы легли спать, и он начал храпеть. Я его растолкала и говорю: «Что может быть хуже пьяного мужика!» Он посмотрел на меня и сказал, как отрезал: «Пьяная баба!» И тут же снова заснул, как убитый…

Виктор. Слушай, а каким он казался тебе в молодости? Я помню его фотографии – такой здоровый парень, лицо простоватое, обычное… Это уже потом вдруг проступило совсем другое лицо…

Вера Александровна. Для меня он всегда был одним… Мне страшно, Витюша! Что с нами будет? Без отца…

Виктор. Помнишь, бабка говорила: «Живым в могилу не ляжешь, хотя и впору уже».

Вера Александровна. Ну, утешил. Ты как скажешь, так не знаешь – плакать или смеяться.

Виктор. Смеяться, мать. Если выбор такой, то только смеяться… Сейчас бы выпить! У нас ничего нет случайно?

Вера Александровна. Надо посмотреть.

Они уходят. Смотрит из темноты белый бюст.

Появляется Тася. Подходит к телефону. Берет трубку, но тут замечает бюст, ахнув, роняет трубку. Смотрит на бюст, он словно притягивает ее. Она подходит совсем близко, пытается накрыть дверцу, но та со скрипом открывается вновь. Тася в смятении торопливо уходит.

Входят Максим и Неволин. Сразу видят бюст.

Максим (он явно слегка выпивший). Елы-палы, мать моя! Ничего себе встреча!

Неволин. Да, впечатляет. Слушай, а откуда он у вас, я что-то и не помню… Помню, что был, а откуда, зачем?

Максим. Что, брат, пронимает? Берет за душу?.. Это тебе не хвост собачий. Тут штука посильнее «Фауста» Гете! Отец его, знаешь, как называл? Идолище поганое. Какой-то ваятель-любитель осчастливил. Отец ему помог с чем-то… Не помню уже… То ли с квартирой помог, то ли ребенка на операцию пристроил… Он же все время кому-то помогал… А мужик этот, оказывается, после работы ваял скульптуры для души. И как-то раз подвозит на грузовике это произведение прямо к дому. Мы туда-сюда, а как откажешься?.. Думали-думали, что с ним делать, потом спрятали в чулан, чтобы людей не пугать. Не перед домом же было ставить!.. Решат, что Иконниковы спятили… (Максим смотрит на бюст внимательно). А ведь схватил ваятель что-то… Что-то в этом чуде-юде есть от отца. Раньше я не замечал…

Неволин. Значительность чувствуется… Человек-то был незаурядный.

Максим. Это да, мы пред ним ничто, муравьи, спешащие по сво – им делам… Для кого величия, а для кого… Знаешь, я не успел с ним пожить на равных. Так и остался для него маленьким. Он – титан, а я под ногами крутился. Это Виктор считался наследником и продолжателем, а я так… Он меня ничем не нагружал. Только в последнее время его потянуло как-то ко мне, когда Виктор ушел от него… Но он уже умирал… и ничего у нас не получилось. Опоздали. (Бюсту). Вот так, старик. А ты ничего и не знаешь. Я жил с ощущением, что за мной – стена, железобетон. И вдруг оказалось, что стены нет и надо самому…

Неволин. Да вроде пора уже и самому… Где-то и что-то…

Максим. Пора, брат, пора…

Неволин. Слушай, а что вы действительно побежали отсюда как муравьи? Мать вон довели… Для нее же этот отъезд, как конец света!

Максим. А ты что предлагаешь?

Неволин. Не хотите – не уезжайте.

Максим. Вот так вот. Ты что ли нам разрешаешь?

Неволин. Попробовали бы вот его отсюда выгнать! (Указывает на бюст). А вас, выходит, можно… Вы сами на все согласны, что ж вас жалеть? С вами делай, что хочешь…

Максим. Вот как ты запел! Ишь ты! В своей Германии что ли научился?

Неволин. И там тоже. Там, знаешь, на печи не полежишь! Знаешь, скольких сил мне стоит каждый раз добиться продления визы? Немцы делают все, чтобы я там не остался, регулярно стараются выпереть, каждый раз надо искать с высунутым языком новый рабочий или издательский договор…

Максим. Ну и возвращался бы!

Неволин. Куда? Куда мне было возвращаться? Ни жить негде, ни работать!

Максим. Не надо было квартиру своей жене оставлять. Раз развод – значит, распил. Всего! Все пополам. А ты ей квартиру оставил, а сам уехал. Слава богу, хватило ума не выписаться оттуда и сохранить на нее права. Теперь-то она твоя? Квартира?

Неволин. Теперь моя. Так что осталось найти работу и можно возвращаться…

Максим. Слушай, так она точно пьяная с каким-то мужиком была?

Неволин. Да какая теперь разница! (Смеется) Ну вы и семейка! Вас одно интересует – пьяная и с кем? Ты еще спроси сколько теперь квартира стоит?

Максим. Да я уже прикинул – бабки хорошие, если продавать. Кстати, как на предмет занять?

Неволин. А как дачу сохранить тебе не интересно?

Максим. А ты что – знаешь?

Неволин. Да вы начните сначала что-то делать! Хотя бы! У вас столько знакомых осталось, вполне влиятельных людей. Этот друг твоего отца, Юдин сейчас зам генерального директора в фирме. Обратитесь к нему. Кстати, я узнал, что Инга Завидонова сейчас в конторе здешней работает, не последний человек…

Можно с ней поговорить… В суды пойти… Надо просто что-то начать делать!..

Максим. Да ладно, не суетись. Поздно уже. Ушел поезд…

Неволин молча смотрит на него, удрученно крутит головой.

Максим. Пойдем лучше пивка дернем. Я там во дворе в кустах шесть банок спрятал!

Неволин (смеется). В том самом месте? Как в детстве? Чтобы мама не нашла!

Максим. Ну!.. Эх, какие были времена!

Они уходят. Из другой двери появляются Виктор и Вера Александровна. В руках у Виктора бутылка. У Веры Александровны несколько рюмок. Садятся да стол, Виктор наливает две рюмки.

Вера Александровна. А что ж мы вдвоем, как пьянчужки? Надо всех позвать.

Виктор. Да ты не волнуйся, сейчас они все на запах налетят. Ладно, мать, давай… Что поделаешь, всему приходит конец…

Вера Александровна выпивает, и на гладах у нее выступают следы. Виктор молчит, наливает себе еще рюмку и пьет.

Постучав в дверь, входит Инга Давидонова. Стройная, подтянутая, подчеркнуто деловитая, воплощенная бизнесвумен.

Инга. Добрый день. Не помешала? Вы тут собираетесь…

Виктор (неожиданно захмелевший). Простите, мадам, а вы собственно кто?

Инга. А я работаю в дирекции дачного поселка.

Виктор. Начальство, так сказать. Власть! Как я вас всех не люблю!

Инга (хладнокровно). Что поделаешь. Вот зашла посмотреть, как вы съезжаете, все ли в порядке!

Виктор (орет). Да ничего у вас не в порядке! Как был совок, так и остался! Где эта чертова машина, которую вы обещали!

Инга. Непредвиденные обстоятельства, машина скоро будет!

Вера Александровна (возмущенно). Съезжаем! Оказывается, это мы съезжаем! Мы сами! Нет, это вы гоните нас! Вы подали на нас в суд. Подумать только – в суд! Как будто мы какие-то мошенники, проходимцы! А мы здесь прожили столько лет. Когда мы приехали сюда, здесь еще ничего не было. Вашей конторы уж точно! Это мой муж строил здесь все. А вы теперь нас в суд тащите!

Виктор (разваливается на диване, на него вдруг находит благодушие). Мы здесь теперь чужие люди. Проходимцы, мать, проходимцы. Ты уж называй вещи своими именами. Мать, что ты набросилась на человека? Что ты от него хочешь? От него ничего не зависит, неужели ты не понимаешь?

Вера Александровна. Ни на кого я не набросилась. Очень нужно!

Инга (с чуть заметной усмешкой). Кое-что и от меня зависит… Главное, чтобы все прошло без эксцессов.

Виктор. А что вы понимаете под эксцессами, мадам? Может, разъясните?

Инга. Вы же не первые освобождаете дачу, и до вас уезжали люди… Ну и случалось… Истерики… Некоторых даже пришлось выносить с милицией и судебными приставами… Ну, судя по всему, сегодня мы обойдемся без милиции…

Виктор. Да уж, этого удовольствия мы вам не доставим. Обойдетесь!

Инга. Скажите, а Максим тоже здесь?

Виктор (дурашливо). А зачем это он вам понадобился? Что за счастливчик – чем он так баб привораживает? Толстый стал, лысеет, а бабы к нему все равно льнут. Мадам, как вы понимаете, к вам это не имеет ровно никакого отношения. Я понимаю, у вас к нему сугубо деловые вопросы. Наверное, он задолжал вам определенную сумму. Впрочем, как и всякому встречному…

Инга. Да нет, дело не в деньгах…

Инга уходит.

Виктор. Экая таинственная незнакомка. Аж жуть!

Вера Александровна (в ужасе). Боже мой, это она! Это точно она!

Виктор. Да кто она? Мать, ты что – бредишь?

Вера Александровна. У меня сразу сердце сжалось…

Виктор. Да кто это, черт побери!

Вера Александровна. Клава мне сегодня рассказала… У Максима с ней была какая-то история, но он ее чем-то обидел, и она пыталась кончить жизнь самоубийством… Она повесилась, а ее случайно спас Игорь Неволин… Зачем она пришла? Она пришла ему отомстить, я чувствую, она пришла отомстить…

Виктор (выпивает). Да, история… Ладно, мать, успокойся, никто никому мстить не будет… Мало ли что на даче бывает, на свежем воздухе! Если бы можно было представить, сколько человек здесь пере… пере… В общем, предавалось любовным утехам… Это был настоящий дом любви! Да-да, дом любви назло моральному кодексу строителя коммунизма! Здесь было море любви. Разливанное море любви! И за это надо выпить!..

Часть участка перед дачей. На скамейке сидит Максим, раскинув руки. Появляется Инга. Какое-то время они молча смотрят друг на друга.

Максим (неуверенно). Привет. Давно не виделись…

Инга. Да все как-то не получалось… Или желания не было.

Максим. Ты как?

Инга. Фифти-фифти. Что-то удалось, что-то пока нет…

Максим. Ты теперь здесь командуешь, я слышал.

Инга. Ну, всем командуют владельцы, акционеры…

Максим. И кто это?

Инга. Ну, это тайна великая… Там черт ногу сломит, пока разберешься среди всех этих офшоров и Каймановых островов!

Максим. А ты тогда кто?

Инга. Наемный менеджер. Чья цель – обеспечить прибыль.

Любыми способами, которые сочту нужными.

Максим. Надо же… Значит, наше изгнание твоих рук дело?

Инга. Все еще можно изменить.

Максим. Вот как! И что же для этого надо сделать?

Инга. Не знаю.

Максим. А кто же знает?

Инга. А ты подумай сам.

Максим. Ничего не понял.

Инга. А что тут непонятного? Можно все изменить. Я могу все остановить. Но зачем мне это делать? Я не знаю. Подумай, может, что придумаешь.

Инга уходит. Появляются Неволин с Дунькой. У них в руках пакеты, из которых они достают пиво и какую-то закуску.

Максим. Ты знаешь, кто сейчас здесь был? Инка Завидонова…

Неволин. Господи, а она откуда?

Максим. Она теперь тут всем распоряжается. Большой человек.

Дунька. Так, я могу узнать, что это за персонаж тут объявился и чего ему тут надо.

Неволин. Инка Завидонова – местная девчонка, у нее с твоим дядей было что-то вроде юношеской любви…

Максим. Да какая там любовь! Так, пару раз по пьяному делу… А она решила… Потом оказалось, что она даже от ревности повеситься сдуру собралась, а вот Неволин ее спас – из петли вынул…

Дунька. Ничего себе вы тут развлекались! По полной программе… А ты, Неволин прямо настоящий спасатель – меня спас, ее спас… Герой настоящий! Дай-ка я тебя поцелую…

Дунька целует Неволина.

Неволин. И чего она хочет?

Максим. Да я ни хрена не понял! Я, говорит, могу остановить ваш отъезд, но не знаю, зачем мне это делать. Вот ты, говорит, и подумай, зачем мне это делать…

Дунька. А до тебя что – так и не дошло?.. Тебе или жениться на ней надо. Ну или просто трахнуть тут по-быстрому. В смысле заняться с ней любовью, чтобы снять тягостное воспоминание о попытке суицида, который гнетет ее всю жизнь, и тем самым вселить надежды на будущий роман… Элементарный психоанализ. На детском уровне.

Максим смотрит на Неволина. Тот радводит руками.

Неволин. Во всяком случае никаких других мыслей мне в голову не приходит.

Максим. Куда мне жениться? Если Светка ребенка ждет!

Дунька. Точно ждет?

Максим. У нее справка есть!

Дунька. Ну, справку я тебе любую сейчас сделаю…

Неволин (серьедно). Одно понятно – она пришла по твою душу. Твоя душа ей нужна.

Максим. Зачем?

Неволин. То ли хочет пробудить в ней раскаяние, то ли растоптать уже до конца…

Дунька. Ошиблась девушка. Сильно промахнулась. Души-то у нас никакой уже нет, да, дядя Максим? У нас там теперь выемка, пустое место…

Максим молчит, погруженный в какие-то свои мысли.

Большая комната. Входит Клава. Спускает платок с головы на плечи. Устало садится на пустой стул. Сидит, погруженная в свои мысли. Вдруг дверь чулана распахивается со скрипом, и Клава видит бюст… Клава какое-то время молча смотрит на него.

Клава. И чего они его прячут все? Не нравится? Или стесняются? Нашли чего стесняться! Поставили бы прямо перед домом, как памятник, глядишь, сегодня и не выгоняли бы…

Входит Виктор.

Виктор. Клава, ты что ли? Прощаться пришла?.. Как живешь-то? Что-то мы с тобой давно не виделись…

Клава. Жизнь моя как у всех – сегодня здесь, а завтра на помойке.

Виктор (он все еще расслабленно благодушен после выпитого). Тебя-то уж точно никто не тронет. Без тебя и поселок этот представить нельзя. Ты же здесь как домовая… Всегда была, всегда будешь.

Клава. Ну да… Давно ты тут не был, ничего не видишь, ничего не знаешь. А тут все перевернулось…

Виктор не слушает ее, он вдруг погрузился в воспоминания.

Виктор. А дочь как?.. Девушка Юля, моя первая настоящая любовь! Какая может быть только в юности. Среди лесов, полей, под трели соловья!., прозрачными ночами… Все было именно тут. Господи, сколько же лет прошло уже!.. Помнишь, как ты нас с ней гоняла?

Клава. Память пока не отшибло.

Виктор. Все пальцем грозила: «Учти, Виктор, я не погляжу, что я тебя еще с таких вот лет помню… Дочку позорить никому не дам! Кого хошь за нее разорву!» А у нас с ней ничего такого и не было… Только целовались у родника среди тучи комаров… Ее они, кстати, совсем не кусали. Лягушки еще орали, как оглашенные… Когда это было!

Клава. Грозилась и правильно делала. Потому что ничего у вас с ней быть не могло. Кто был ты, а кто она? А ты совсем ополоумел тогда, знать ничего не хотел…

Виктор. Зря ты тогда меня боялась, она меня быстро отшила. Надоел… Я же для нее сопляк был, а вокруг нее столько взрослых мужиков с деньгами крутилось, а тут я с потными ручонками… Эх, разбили вы мне с дочкой своей сердце тогда…

Клава. Значит, надо было.

Виктор. Может быть, и надо, может быть… И как она сейчас? Она же вроде бы куда-то уезжала? Потом вернулась…

Клава. Да как… Живет… А лучше бы не жила…

Входит Вера Александровна.

Вера Александровна. Клава, вы про кого этого так?

Клава. Про Юльку, дочь мою, а то про кого же… Про нее, паскуду…

Виктор. Погоди, Клав! Ты что несешь? Ты понимаешь, что ты говоришь?

Клава. В том-то и дело, что понимаю. Спилась она… Насовсем. На человека уже и не похожа… Про другое и не говорю… Она тут по рукам у последних забулдыг ходит. А последнее время с строителями связалась… Этими, как их, гастарбайтерами… Их же сюда теперь все больше завозят и завозят… Они же тут без баб живут, а мужики здоровые, вот она к ним и ходит, зарабатывает на бутылку…

Вера Александровна. Но желать смерти!.. Дочери…

Клава. А что же мне – внучке смерти желать? Она ж уморит ее – или нарочно, или ненароком. Родила, я уже и не надеялась… Беременная была, я места себе не находила – все боялась, что у нее больная или урод родится. А родилась нормальная. Это же счастье какое, что не урод! Девочка такая хорошая, светленькая… А эта… Только месяц, может, и не пила… А потом – то накормить забудет, то на морозе оставит, а сама бегает, похмелиться ищет… Вином поить начала, чтобы девчонка не плакала…

Вера Александровна. Ребенка вином?

Клава. А больше у нее ничего нет. А теперь еще под забором шприцы стала находить… Пусть уж лучше помрет. Господи, что же с человеком делается! Вы же помните, какая она в детстве была – как ангелочек, светилась вся… А теперь? Разве в ней от ребенка хоть что-нибудь осталось? Откуда она такая стала? Почему? Смотрю на нее и одного понять не могу: откуда она такая стала? Когда ее подменили? Ну, не мог тот ребенок такой паскудой стать, не мог!.. Вы же помните, какой она девочкой была? Светилась вся!.. Люди вообще на детей совсем не похожи.

Вера Александровна. Погодите, Клава, погодите! Я не могу это слышать!.. Ее надо лечить, у наших знакомых есть хороший специалист, я поговорю…

Клава. Не будет она больше человеком. Не осталось в ней ничего. Нечего там лечить. Только керосином…

Вера Александровна (беспомощно). А разве керосин помогает?

Клава (после дьявольской паузы). А как же! Еще как! Облить керосином да поджечь – все как рукой снимет.

Вера Александровна. Виктор! Я не могу…

Виктор (с трудом). Клава, ты это брось.

Клава. Я бы бросила, только… Тут все просто. Или она, или внучка. Ее жизнь уже не поправишь, а внучка еще может пожить по-человечески, если ее от матери спасти. Счет-то совсем простой…

Виктор (в ярости). Да выкинь ты это из головы, слышишь! Считает она! Обеих спасать надо, пронимаешь, обеих!

Клава (спокойно). Обеих не спасу.

Виктор. Клава!

Клава. Да не ори ты так, Виктор. Ором не поможешь, тут уже другие расклады пошли. Давайте прощаться – мне идти надо, а то внучка проснулась уже, наверное. Я же ее у соседки оставила, этой-то нет… Опять у строителей, наверное…

Виктор. Клава, обещай мне…

Клава. Чего? Ничего я тебе обещать не могу и не буду. Нечего мне тебе обещать… (Неожиданно) А у вас хороший дом был. Этим, которые на ваше место лезут, счастья тут не будет… ( Обращаясь к бюсту). Ну, прощай, Николай Николаевич! По-разному тут о тебе вспоминают, ну да на всех не угодишь. А я так только добром…

Клава уходит. Вера Александровна и Виктор в растерянности смотрят друг на друга.

Вера Александровна. Нет, ты что-нибудь понимаешь? Она же молилась на нее! Мы ее все тут баловали.

Виктор. Девушка Юля… Я задыхался, глядя на нее… Ты объясняла мне, что встречаться с ней не надо, а я ничего не слышал…

Вера Александровна. Я боялась…

Виктор. Сейчас я все понимаю, а тогда… Господи, но ведь любить больше, чем Клава, нельзя. Она бы умерла за нее, не задумываясь… И что? Почему? Зачем все было? Зачем?

Вера Александровна. Зато тогда ей было зачем жить…

Входит Тася.

Тася. Что-то я притомилась… Может чаю?

Виктор. А что – мысль. Пропади все пропадом – сядем и будем чай пить. Как когда-то… Как там у Федора Михайловича? Миру провалиться или мне чаю попить? Так вот – будем чай пить.

Тася и Вера Александровна уходят на кухню. Виктор заваливается на диван. Входят Неволин и Дунька.

Дунька. Пап, а ты чего это разлегся? Мы что не уезжаем?

Виктор. А черт его знает! Надоело все! В конце-концов придет машина, как-нибудь закидаем все… Один черт весь этот хлам девать некуда – потом выкидывать придется.

Дунька. Наконец-то дошло! Я сколько говорила – свалить все в кучу во дворе и запалить!

Виктор. Ты это своей бабушке объясни – ведь тут вся ее жизнь. Во всяком случае, она так считает. Я – пас. Мои возможности исчерпаны.

Неволин. Виктор, я все пытаюсь понять: а почему вы так торопитесь уехать? Чего вы так всполошились? Ведь вы можете элементарно не уезжать! Живите себе, как жили, и все. Никто вас не тронет. Все эти выселения, повестки, суды – это же чепуха. Это только Вера Александровна как настоящий советский человек может их бояться! Никто вас не тронет, пока вы не отдадите все сами… А вы не отдавайте! Отец оставил вам имя, с которым и сегодня ничего не страшно. Вам надо было послать всех, а вы сразу бросились вещи собирать.

Вам просто надо предъявить свои права. Вы недооцениваете своего наследства. Не понимаете. Отец оставил вам столько…

Виктор. А может, оно мне не нужно? А? Может, я не хочу за него бороться? На кой мне все это сдалось?

Дунька. Погоди, отец, ты серьезно?

Виктор вскакивает с дивана.

Виктор. Да на кой он мне сдался, этот дом? Ну, останемся… Опять тут будет колготиться мать круглый год со своими подружками и знакомыми… Он только ей одной и нужен!.. А здесь все сгнило, ткни пальцем – упадет. Или сгорит, потому что вся проводка ржавая. Здесь надо все сносить и строить новый дом. Но на это у меня нет ни денег, ни сил. Да и желания.

Дунька. А ты бабушке это не пробовал объяснить?

Виктор. Не пробовал. Потому что ей это объяснить нельзя. Просто нельзя! Она так и умрет с мыслями о том, как она была счастлива тут. А мне тут все осточертело!

Неволин. Тогда прошу прощения… Тогда действительно остается только чай пить. Пойду руки мыть.

Неволин уходит. Дунька и Виктор остаются вдвоем. Дунька с интересом рассматривает отца. Тот вдруг корчит ей смешную рожу.

Входят Тася и Вера Александровна, накрывают стол для чая. Входят Неволин и Дунька. Рассаживаются за столом. Дунька садится рядом с Неволиным. Вера Александровна вдруг достает из кармана бумагу.

Вера Александровна (смеется). Нет, я не могу! Как все удивительно было – как будто не с нами… Это письмо отца! И знаете, о чем он пишет?

Виктор. А кому он пишет?

Вера Александровна. Как кому? Мне, конечно. Он пишет… хотя… Вы тут ничего не поймете.

Виктор. Ну, еще бы! Где нам?

Вера Александровна. В общем он был тогда в отъезде, мы не виделись месяцами… И вот он пишет… Ах, да, сначала я написала ему… (Она возбуждена, путается). Впрочем, сейчас это, наверное, и непонятно, а тогда… Тогда мне было не до смеха…

Виктор. Мать, если ты хочешь сказать что-то внятное, напрягись и сосредоточься.

Вера Александровна. Ой, не путай меня…Я что-то разволновалась вдруг… В общем, я тогда написала ему… Написала, что я в положении…

Виктор. Поздравляю! Только этого нам сегодня и не хватало!

Вера Александровна. Не говори ерунды, это было столько лет назад!

Виктор. Надеюсь.

Вера Александровна. В общем, я была в положении и написала отцу, что не знаю – оставлять ребенка или нет? Я боялась…

Виктор. А аборты уже были разрешены?

Вера Александровна. Разве в этом дело? Я боялась оставлять ребенка потому… Нет, ты все равно не поверишь! Я боялась…

Виктор. Все боятся.

Вера Александровна. Я боялась войны!

Виктор. Во как! Мать, ты растешь на глазах.

Вера Александровна. Нет, правда-правда! Была какая-то сложная политическая обстановка, напряженная… Все говорили, что может начаться война, а тут ребенок… Вот я и написала ему – оставлять или не оставлять?

Виктор. И что он ответил?

Вера Александровна. Вот тут, я сейчас прочитаю… «Знаешь, я лично в новую большую войну не верю, надеюсь, что у людей хватит ума не допустить ее… Ну а не хватит… Это будет такая война, что мало кто уцелеет. Не бойся, что кто-то один из нас останется страдать. Погибнем вместе, наш ребенок поймет нас и простит…»

Виктор. Да, утешил… Юмор хоть куда! Советский! И как один умрем в борьбе за это!

Вера Александровна. Самое смешное, что я сразу успокоилась и…

Тася. Ну, чай готов, садимся…

Виктор. Значит, я мог стать первой жертвой так и не начавшейся войны. Почетно. Наверное, мне на могилку положили бы грамотку от ЦК КПСС…

Вера Александровна. Но ты же не стал! А кстати, очень многие стали.

Тася. Тогда все относились к этому очень серьезно… Обстановка была нехорошая. Вам, Виктор, этого, конечно, сейчас уже не понять… А тогда нам было действительно страшно…

Виктор. Да, запугали вас тогда до самого основания. Такую борьбу за мир вели, что готовы были все и всех в клочья разнести ради каких-то коммунистических химер…

Входит Максим.

Виктор. А вот и герой нашего времени пришел. Верный продолжатель дела отцов. Надежда и опора. Он наплевал на все тревоги и страхи человечества! Он выше их! Поприветствуем продолжателя!

Максим. Спокойствие, граждане! Ценю ваши чувства, но постарайтесь держать себя в руках. Все остаются на местах. Объятия и поцелуи отменяются. Все садятся.

Максим и Виктор дурачатся, разыгрывая какое-то представление, и обнаруживают немалый артистизм. Вера Александровна любуется ими.

Максим. Продолжайте, граждане, пусть вас не смущает наше присутствие… Я и сам могу чашечку…

Виктор. Неужто соизволите?

Максим. Отчего же не соизволить? Еще как соизволю.

Виктор. Нет, что делается! Просто душа замирает от восторга и благоговения… Вы уж на нас не сердитесь, Максим…

Максим. Николаевич.

Виктор. А как же! Обязательно – Николаевич. Непременно! Мы же понимаем. Свое место знаем. А мы тут, знаете, по-простому так, по-дачному, чайком балуемся. Вы уж не судите нас строго.

Максим. Да уж я потерплю, придется. Куда от вас денешься! Чай-то хороший? Или из опилок?

Виктор. Да как можно!?.. Да разве мы посмели бы вас да из опилок!

Вера Александровна. Виктор, довольно, а то я сейчас лопну от смеха!

Тася. У вас всегда было весело… Даже без всякого повода…

Виктор. Ну, как же без повода! У нас повод ого какой! Всем поводам повод.

Вера Александровна. Что ты имеешь в виду?

Виктор. Ну, как же, мы же ждем прибавления в семье, ты что забыла?

Вера Александровна. Мы?

Виктор. Мы. Семейство Иконниковых. Это ты войны боялась, я из-за своих по ночам не сплю, а сын твой и наш брат ничего не боится. Ему ничего не страшно. Он продолжает размножаться как ни в чем не бывало!

Максим. Что ты несешь?

Виктор. Янесу? Это ты несешь…

Тася. О чем вы все время говорите?

Виктор. О том, что у них будет ребенок – у него и его ненормальной жены.

Тася. Так он же развелся?

Виктор. Кто тебе сказал? Зачем ему разводиться? Ему так удобнее – не разводясь. На всякий случай – вдруг понадобится.

Максим. Да что ты понимаешь!

Встает и уходит.

Тася. Если у Максима будет ребенок, то…

Виктор. Его жена вернется к нему… А мать после всего, что было, не сможет с ней жить под одной крышей. И она, тварь, это знает… Она специально это сделала!

Неволин. Погодите, может быть, это все просто розыгрыш… Уж я жену Максима знаю – она и не на такие штуки способна…

Вера Александровна. Да нет, ничего уже не может быть. Я теперь и там, в Москве, лишняя… Лишняя в собственном доме… Только мешаю… У меня отнимают все. Сегодня этот дом… Потом она выживет меня из квартиры, в которой мы жили с Николаем… Жить я с ней не смогу, придется разменивать, если я доживу… У меня отнимают все.

Вбегает Максим.

Максим (Виктору). Кто тебя просил? Зачем?

Виктор. Лучше знать правду.

Максим. Да нет никакого ребенка! Нет! Я наврал. Просто наврал. Представил себе утром, как ты начнешь орать, что я опоздал, и решил соврать что-нибудь… Чтобы тебя, припадочного, успокоить.

Тася. Максим, нуты даешь! Совсем уже ничего святого…

Виктор. Да он слова – то такого не знает!

Вера Александровна. Нет, правда? Значит…

Виктор. Мать, откуда ты знаешь, что он сейчас не врет?

Вера Александровна. Ты, правда, не врешь сейчас?

Максим. Да правда, правда…

Вера Александровна. Слава богу!

Дунька. Ну вот мы уже все и счастливы… Учись, Неволин. У нас, Иконниковых, все по-быстрому, мы китайские церемонии разводить не любим… Мы чай пьем по-простому, по-нашему…

Входит Инга.

Инга. Добрый день, извините, если помешала… Но мне надо срочно переговорить с Таисией Семеновной.

Тася. (встает, очень взволнованна). Да-да, пойдемте куда-нибудь… Чтобы не мешать…

Виктор. Да вы присаживайтесь, чайку с нами попейте…

Инга ( садится за стол).

Виктор. Мы – народ незлобливый, вы нас – в суд, а мы вас – за стол…

Дунька. Да уж, это по-нашему, по-иконниковски.

Вера Александровна. Вы меня так этой повесткой перепугали, мне даже плохо стало…

Виктор. Наша мать – человек советский и потому твердо знает, советский суд оправдать не может, только осудить. Ну там лет пять и десятку по рогам!

Вера Александровна. По каким еще рогам – что за глупости!

Виктор. По рогам – это значит на поселение… Солженицына читать надо было!

Вера Александровна. А я уже бог знает что подумала…

Максим. Ох, мать, ты как солдат из анекдота всегда об одном думаешь!

Все смеются. Весело.

Инга (улыбаясь). Но вы и нас поймите. У вас аренда кончилась. Куда нам было деваться? Повестка появилась только после того, как люди, которые займут вашу дачу, стали жаловаться, ходить по начальству, начальство требовать…

Тася всхлипывает и убегает.

Вера Александровна. Что это с ней?

Дунька. Какая прелесть! Замечательно!

Вера Александровна. Что замечательно?

Дунька. Насколько я понимаю, дача переходит им…

Вера Александровна. Кому им?

Виктор. Судя по всему, нашим старым и верным друзьям…

Вера Александровна. Нашим?

Виктор. Ну да, Тасе и дяде Гене…

Вера Александровна. Что за ерунда! (Смотрит на Ингу).

Инга (разводит руками). Да, было принято такое решение… Они очень просили, у них деньги, заслуги…

Вбегает Тася, в слезах.

Тася. Вера, дорогая, это все не так! Не так! Это не мы, нам предложили… Мы так измучились, извелись… Неужели ты думаешь!

Вера Александровна. Я уже ничего не думаю… Отказываюсь.

Тася. Я так и знала! Что ты обидишься, неправильно все поймешь… Мы не хотели, но потом подумали, что ты поймешь…

Вера Александровна. Что я должна понимать? Что?

Тася. Мы хотели, как лучше! Хотели помочь тебе!

Вера Александровна. Помочь мне, выгоняя меня из дома? Извини, мне это действительно трудно понять. Что за день сегодня! Я его не переживу!

Тася. Мы не хотели, чтобы сюда пришли чужие люди! Совсем чужие! Вот чего мы хотели! А так ты сможешь всегда жить здесь, приезжать, когда захочешь… сколько захочешь!

Вера Александровна. Нет, вряд ли… Вряд ли я теперь этого захочу…

Виктор. Господи, Тася, неужели нельзя было сказать нам об этом раньше?

Тася. Я боялась… Мне было страшно… Я все время откладывала и откладывала… Вы могли все не так понять, могли подумать, что… А мы хотели как лучше для вас! Не для себя!

Дунька. Ну, это мы уже поняли. Уразумели.

Телефонный звонок. Максим снимает трубку.

Максим. Да… Да, я… Здравствуйте, дядя Гена! Да вот собираемся потихоньку… Машину ждем… Да здесь… Тася, тебя…

Тася. (схватив трубку). Да, Гена! Что?.. А валидол ты нашел? Прими немедленно! И от давления!.. И ложись, тебе надо лежать… Зачем? Зачем ты сюда едешь? Я не понимаю, зачем… (Кладет трубку). Это Гена. У него плохо с сердцем, а он зачем-то едет сюда… Вера, у тебя есть сердечное?

Вера Александровна. Должно быть в сумке. Пойдем посмотрим.

Уходят, поддерживая друг друга.

Инга. Интересные люди…

Виктор. Кто?

Инга. Да все вы. Вас предали, обманули, а вы обнимаетесь…

Виктор. Но это действительно – ближайшие друзья нашей семьи. Ближайшие! Они очень многое для нас сделали. В конце концов, не вижу ничего плохого в том, что дача перейдет к ним. Тася права – это лучший вариант. И мать сможет тут бывать… Немного отойдет, успокоится… Нет, в этом что-то определенно есть…

Инга. Ну, вам жить…

Инга уходит. Максим бросается вслед за ней. В коридоре затягивает в пустую комнату.

Максим. Зачем ты пришла?

Инга. Сообщить радостное известие.

Максим. И только? Не верю.

Инга. А зачем же еще по-твоему?

Максим (прижимая ее к себе). Чтобы увидеть, что я хочу тебя… по-прежнему… Удостовериться…

Инга. Хватит. Довольно. Уже удостоверилась.

Максим. А помнишь, как мы в детстве голыми купались во дворе в корыте, которое ставили на солнце, чтобы вода нагрелась? И как рассматривали друг друга?.. Вода была такая теплая…

Инга. Голыми мы купались не только в детстве… А шуточки свои ты тоже вспоминаешь? «Наше дело не рожать. Сунул, вынул – и бежать!»

Максим. И это все, что ты помнишь? Немного.

Инга. Я помню все. И даже как ты сказал своему дружку, кивнув в мою сторону: «Хочешь, попробуй!»

Максим. Ты что – пришла отомстить мне?

Инга ( снисходительно). Вот еще.

Максим. Так чего ты хочешь? Может, решила все-таки отложить наш отъезд? Признавайся…

Максим опять обнимает Ингу, та не отталкивает его, но абсолютно холодна.

Инга. Отложить-то можно. А ты придумал, почему я должна это сделать?

Максим. Да потому что ты никак не можешь забыть, что у нас тут с тобой было… Никак не можешь… И уже не забудешь никогда…

Инга холодно наблюдает, как он распаляется.

Инга. Может быть… Может быть и не могу… Но пришлая не поэтому…

Максим. А зачем?

Инга. Удостовериться, как ты выразился.

Максим. Ивчемже?

Инга. Это мое дело. Кстати, я еще вернусь. Я еще не все сказала… Да, а ты… Ты меня пока ни в чем не убедил.

Уходит.

Большая комната. Неволин, Дунька и Виктор все еще сидят за столом. Возвращается Вера Александровна. Потом появляется Максим, молча садится за стол.

Вера Александровна. Заставила ее прилечь. Она так разволновалась… Когда же, наконец, эта машина придет!

Виктор (обнимает ее за плечи). Правильно, мать, ты молодец. Так и надо. Все кончено и не о чем жалеть.

Входит Клава.

Клава. Вера Александровна, я чего вернулась. Может быть, вы ее мне отдадите?

Вера Александровна. Чего, Клава? Вам нужно что-то из вещей? Вы скажите, что… Пожалуйста. Мне не жалко.

Клава. Да я не про вещи. Я про статую эту. (Распахивает дверь шкафа). Я же понимаю, чего вы мучаетесь. Куда вам ее в город с собой тащить? И выкинуть просто нельзя. Что люди скажут? Вот вы и переживаете. А я бы дома у себя поставила – мне нравится. У меня и сосед штукатур – подправит, если что сломается…

Дунька. Клава, ты чего несешь? Какой еще штукатур? Это тебе что – слоник? Нашла игрушку.

Клава. Вера Александровна, да вы не сомневайтесь…

Вера Александровна. У меня есть сыновья. Взрослые люди. Вот пусть они и решают.

Клава. Да чего они решат! Что я их не знаю! Знаю, вон с каких лет. Им все равно. Все одно вам придется.

Клава уходит.

Виктор. Чего-то она сегодня разговорилась… раньше она себе такого не позволяла.

Вера Александровна. Но нам все равно надо решить, что делать с этим (показывает на шкаф с бюстом).

Дунька. А давайте его оставим Таське с дядей Геной на вечную память! Пускай целыми днями любуются! Они же наши друзья!

Максим. Ага, оставим в качестве привидения. Долго они тут с таким подарком не протянут.

Вера Александровна. Да сделайте же что-нибудь!

Виктор и Максим молчат.

Дунька. Неволин, придется тебе. Как человеку со стороны, у которого рука не дрогнет.

Неволин. Ну давайте смотреть на вещи здраво…

Дунька. По-немецки.

Неволин. По-немецки. Взять его с собой вы не можете. Оставить здесь тоже. Подарить Клаве? Тоже какая-то глупость… Выкинуть?..

Иконниковы молча смотрят на человека, который решает да них, что делать.

Неволин. Тоже не годится. Остается одно – ликвидировать. Чтобы не мучить себя и других.

Вера Александровна. Что значит ликвидировать?

Виктор. Как?

Неволин. Проще всего разбить.

Максим. Точно. Разбабахать на мелкие куски, чтобы никто не догадался, что это было.

Вера Александровна. Какойужас!

Дунька. И чем бить?

Неволин. Да чем угодно.

Максим. Ломом или топором – какая разница! Когда пошла такая пьянка!..

Виктор. Ну тогда давай – бей его по голове топором. Или ломом.

Максим. А почему я?

Дунька. А кто же еще?

Вера Александровна. Я не могу больше это слышать. Делайте, что хотите, только без меня!

Максим. Мам, ну успокойся ты! В конце концов, это же гипс, просто гипс, а не живой человек…

Неволин. Можно и не разбивать. Можно закопать. Если хотите – захоронить…

Дунька. Точно. Неволин, ты гений!

Максим. И устроить поминки! Вселенский плач! Священника приглашать будем?

Неволин. Да нет, я серьезно. Просто закопать в саду. Вырыть яму поглубже и закопать. Земля сейчас еще мягкая… Там его никто не найдет и не тронет…

Виктор. Да, земля еще мягкая, теплая…

Затемнение. Высветляется участок сада. Неволин копает яму. Один. От дома подбегает Дунька.

Дунька. А ты чего один работаешь? А мои родственнички? Они чего отлынивают?

Неволин (копая). Обещали подойти… Черт, тут корни старые везде, рубить приходится…

Дунька. Ага, ты тут рубишь, копаешь, а эти там выпивают… Что их не знаю! Ох, Неволин, пропадешь ты без меня! Какой-то ты беззащитный, податливый… На тебе все готовы ездить, а ты…

Неволин (усмехаясь). Я уже понял.

Дунька. Что?

Неволин. Что мне без тебя нет в жизни счастья.

Дунька. Ну и молодец. Вот нравится мне в тебе это – что ты понятливый…

Неволин. Но податливый…

Дунька. Ну, это дело поправимое. Под чутким руководством и зорким глазом… Ладно, пойду этих бездельников потороплю. А ты тут особо не усердствуй – не экскаватор им…

Появляется Инга в сопровождении нескольких гастарбайтеров. Что-то им объясняет, показывая на дачу. Видит Неволина, подходит.

Инга. Привет, спаситель. Ты чего тут копаешь, клад что ли ищешь?

Неволин. Наоборот. Решили какие-то обломки закопать, чтобы не мешали. Обломки былого счастья, так сказать…

Инга машет гастарбайтерам: «Идите, свободны!» Те уходят, оглядываясь.

Инга. Ну, что скажешь?

Неволин. Могла бы и помочь, по старой памяти…

Инга. По старой памяти, мне надо бы…

Неволин. Да брось ты! Были молодые, глупые, но ведь счастливые! Вот что помнить надо…

Инга. Знаешь, помочь бы можно… Но пусть попросят, слова найдут… А то все надеются, что им и так все достанется, потому как вроде бы положено… А друг твой все уверен, что если он мне свою лапу под юбку сунет, так я сразу растаю, ноги врозь и все для них сделаю… А у меня от него уже давно ничего не тает. Поэтому и делать мне для них пока нечего. Кстати, и этим их дружкам Юсиным тоже… Ты им, кстати, передай, что их вопрос откладывается…

Неволин. Как откладывается?

Инга. А так… Скорее всего, дача им не достанется. Возник другой вариант, более коммерчески выгодный. Так что передай им там… Пусть не спешат.

Инга уходит, победительно улыбнувшись.

Неволин ( глядя ей вслед). Ну вот и докопались!..

Снова высветлена большая комната. Она пуста. Тяжело входит Геннадий Алексеевич Юсин. Видит бюст в распахнутом шкафу, хватается за сердце. Вбегает Тася.

Тася. Геннадий! Ты все-таки приехал… Зачем? Я же просила тебя!

Юсин. Что это? Вот там в шкафу…

Тася. Это бюст Коли. Ты просто забыл о нем. Помнишь, его подарил Коле какой-то скульптор-любитель? Он давно стоит здесь. Его скоро закопают.

Юсин. Закопают? Зачем? Где?

Тася. Тут, на участке. Пусть, пока… А потом мы что-нибудь придумаем…

Юсин. Тася, это все невозможно! Не нужно! Надо немедленно отказаться. Прямо сейчас. Как я мог согласиться на все это! Как?

Тася. Успокойся. Ты выпил лекарство?

Юсин. Это все ужасно, мерзко! Непристойно! У меня и так все шепчут за спиной… Это так унизительно!

Тася. Геннадий, я прошу тебя – успокойся. Тебе нельзя так переживать. Сейчас у всех дачи. Тебе обязаны предоставить тоже. Тебе по должности положено. Вот и предоставили.

Юсин. Неужели ты не понимаешь!..

Тася. Это ты не понимаешь! Вера только рада, что именно мы будем жить здесь. Потому что тогда она сможет сюда приезжать. А если здесь поселятся чужие люди…

Входит Виктор.

Виктор. Здравствуйте, дядя Гена. Как вы?

Юсин. Виктор! А где Вера? Где Максим? Я хочу вам сказать, объяснить… чтобы вы знали… Коля был моим другом, я ему всем обязан!.. Ая…

Виктор. Да не переживайте вы так, дядя Гена! Мы все понимаем, и мать тоже…

Юсин. А где Вера? Я хочу, чтобы она… Иначе я не смогу! Только если она скажет, что она… Только…

Тася. Ему плохо! Он должен немедленно лечь!

Входит Вера Александровна.

Вера Александровна. Гена, зачем ты приехал?

Юсин. Вера, я… я… (хватается да сердце).

Вера Александровна. Его надо немедленно уложить! Виктор, помоги!

Виктор и Тася уводят Юсина. Какое-то время Вера Александровна одна. Возвращается Виктор.

Виктор. Уложили… Как бы не пришлось скорую вызывать…

Вера Александровна. Сердце у него давно плохое…

Виктор. Это Таська его втравила, сам бы он не стал…

Вера Александровна. Я знаю.

Входят Максим и Неволин. Потом Дунька.

Максим. Слушайте, тут такой шухер… Инга сказала Неволину, что дачу Таське с дядей Геной не дадут! У них расклад переменился.

Все смотрят на Неволина.

Неволин. Да, она просила передать, чтобы они не спешили с переездом… Больше я ничего не знаю.

Дунька. Отпад! И это, ребята, в натуре круто!

Вера Александровна. А бедный Гена чуть не умер от переживаний. Получается – все зря…

Виктор. Да-а… ситуация… Нет, бог он все-таки не ангел… И если что дает, то на своих условиях…

Вера Александровна. Представляю, как расстроится Тася…

Дунька. Ба, ты еще поплачь о ней… Ладно, но эту штуковину (указывает на бюст) надо все равно закопать… Зря что ли Неволин там такую яму вырыл!

Максим. Надо так надо. Давай, Неволин, заходи с того боку… Сейчас мы его…

Максим и Неволин подходят к шкафу с бюстом.

Максим. Ну, что? Понесли?

Виктор. Какое-то дурацкое ощущение… Будто мы мерзость какую-то затеваем.

Максим. Ну ладно, мы же не человека хороним!

Виктор. Уверен?

Максим. Слушай, кончай свою мистику! А то мать сейчас реветь начнет…

Виктор, Максим и Неволин подступают к бюсту, с трудом поднимают его… Возгласы: «Тяжелый какой!.. Неудобно… На меня подавай!.. Руку перемени!.. Ой, пальцы!»

Вера Александровна (бросается к ним). Осторожно! Разобьете!

Максим и Неволин опускают бюст на пол.

Максим. Мать, ты что – псих? Хочешь, чтобы тебе на ногу свалилось? Ну разобьем, ну и что? Мы же его закапывать несем! В яму, а не в музей!

Вера Александровна. Какой ужас! За что мне все это?

Максим. Виктор, да скажи ты ей! Или мы сейчас закончим этот сумасшедший дом, или… или давайте все вместе дружно сходить сума! Хором! Это же глина, гипс, камень! При чем здесь отец? Что вы вцепились в этого урода?

Вера. Не смей так говорить!

Дунька. Я сейчас!

Выбегает и возвращается с носилками.

Дунька. Я думаю, так будет удобнее.

Неволин. Действительно.

Дунька ему подмигивает.

Максим. Погнали, пока при памяти.

Максим, Виктор, Неволин укладывают бюст на носилки. Неволин и Максим несут бюст к яме. Виктор поддерживает Веру Александровну, бредущую следом. Дунька идет одна, засунув руки в карманы куртки.

Сад, сумерки. Максим, Виктор и Неволин подносят бюст на носилках к яме.

Опустив носилки на землю, какое-то время стоят, невольно склонив головы.

Максим. Ну, опускаем что ли?

Пауза.

Максим. Или речи говорить будем? (Виктору) Ну, давай, произноси… Скажи, как трудно нам сейчас одним, когда всю ответственность надо брать на себя. Скажи, что нас выгоняют из дома, который он построил, а мы, два бугая, ничего не можем сделать… Скажи, что дом у его жены отнимает его ближайший друг. Мало того, скажи, что его жене негде жить, потому что его сыновья не хотят жить с ней… Если тебе так хочется говорить, говори всю правду!.. Ну, говори же, что ты молчишь? Скажи что-нибудь, потому что уже надоело ждать! Сколько можно!

Виктор молчит, потом вдруг поднимает валяющуюся на земле лопату и замахивается на Максима. Неволин бросается вперед и вырывает лопату из рук Виктора. Вера Александровна страшно вскрикивает: «Виктор! Максим!» и валится на землю. Все бросаются к ней. Крики: «Мама!.. Голову держи!»

Дунька. Вы что, оба совсем очумели! Идиоты, вы ее в могилу сведете! Ведите ее домой, а то у нас тут настоящие похороны начнутся! Мы с Неволиным все без вас сделаем.

Виктор и Максим послушно повели вдвоем мать к дому, который выглядел со стороны таким теплым и уютным со своими освещенными окнами.

Дунька. Ну, Неволин, давай заканчивать весь этот бардак. Больше, как видишь, это сделать некому.

Неволин. Слушай, они там в доме точно друг друга не поубивают? Может, тебе лучше пойти за ними присмотреть?

Дунька. Обойдутся. Ты за них не беспокойся! Это порода особая. Слабаки, но сильно при этом живучие. Сейчас у них все пойдет как по расписанию – поорали немножко, можно и расслабиться, чтобы прийти в себя. Выпить у них всегда что найдется… Вот увидишь, когда мы все сделаем и вернемся в дом, они будут со смехом вспоминать, как чуть не поубивали друг друга. А бабуля будет смотреть на них счастливыми глазами и умиляться… Так что, когда мы туда вернемся, перед нами предстанет святое семейство в лучшем виде. Во всем своем великолепии!

Неволин. А ты, значит, другая…

Дунька. Другая, да не совсем, к сожалению… Ладно, еще разберешься, успеешь… Дай-ка я тебе лучше помогу.

Дунька подошла к бюсту, стоявшему на краю ямы, поставила на него ногу и несильно толкнула. Бюст легко и беззвучно съехал вниз и плюхнулся в темную холодную жижу на дне.

Дунька. Вот и все. Хватит уже, надоело. Нашли себе развлечение! Извини, дед, если что не так. Уж какие есть!..

Дунька дождалась, пока Неволин закидал яму де млей, потом взяла его под руку, они медленно пошли к дому.

Вся семья Иконниковых и Неволин да столом. После происшедшего в саду чувствуется опустошение – не о чем говорить…

Раздаются тяжелые шаги. Грубый голос: «Хозяева есть?» Входит шофер.

Шофер. Хозяева живы?

Максим. Да живы-живы.

Шофер. Так ехать будем? Или как?

Максим. Куда же мы денемся…

Виктор (непонятно к кому и о ком). Если бы ты, мужик, знал, как мы тебя ждали… Приехал бы ты вовремя. А у нас все так – не вовремя.

Шофер. А я чего? Пока чинился, потом заправлялся… Покушал потом. Что мне голодному мотаться?.. Я и вообще мог сегодня не приезжать – чинился бы да чинился…

Виктор. Да ты бы всю жизнь чинился, дай тебе волю.

Шофер. Если бы за работу деньги какие надо платили…

Виктор. А какие тебе надо?..

Вера Александровна (словно очнувшись, по-хозяйски). Я сейчас вам все объясню. Что, куда, почем…

Вбегает Тася.

Тася. Геннадий… ему плохо… Он умирает… Я говорила ему: не надо приезжать сюда!

Вера Александровна. Ты лекарство дала?

Тася. (рыдая). Дала…

Дунька. В больницу его надо!

Вера Александровна. Надо вызвать скорую!

Виктор. Ты помнишь, сколько ехала скорая, когда отцу стало плохо?

Дунька. Нужна машина! Больница тут не так далеко… Я знаю.

Виктор. А где ее сейчас взять?

Пауза.

Неволин (шоферу). Слушай, шеф, надо человека сначала в больницу отвезти – плохо ему.

Шофер. Какую еще больницу! Про больницу никакого разговора не было! Не успеем мы…

Неволин. Да умирает человек, понимаешь ты!

Тася. Он умирает там… боже мой, он умирает…

Дунька. Так. Сбрасываем вещи, сажаем дядю Гену и едем в больницу!

Шофер. Ни в какую больницу я не поеду! Он помрет еще по дороге!

Вера Александровна. Послушайте, мы вам заплатим…

Шофер. Да что вы мне заплатите! Мне сказано – вывезти вещи, освободить дачу. А жмуриков возить я не нанимался.

Вера Александровна. Каких жмуриков?

Шофер. Трупы! Трупы которые… Трупы возить специальный транспорт есть. Его и вызывайте.

Тася. Он живой, что говорите?

Неволин (хватает шофера). Слушай, заткнись! Поедешь как миленький, понял?

Шофер (решительно высвобождаясь). Как же! Ты тут не командуй! Нашелся командир! У меня командиров и без тебя хватает!

Дунька. Он без ключей. У него ключи в машине остались.

Максим. А кто машину поведет? Я не умею.

Неволин. Да доедем как-нибудь… Я в армии пробовал грузовик водить…

Шофер бросается к двери. Неволин кидается на него, валит с ног. Борются.

Максим бросается ему на помощь. Виктор смотрит растерянно, не знает, что делать. Свалка. Крики. Неволин и Максим выкручивают шоферу руки за спину.

Шофер. Пусти, кому говорят! Ну, гады, поплачете вы у меня!

Виктор. Ну и что теперь?

Дунька. Да посадите в чулан вместо бюста. Пусть посидит, пока мы дядю Гену отвезем. Потом выпустим.

Неволин и Максим волокут упирающегося шофера к шкафу, где еще недавно стоял бюст.

Шофер. Пусти! Только сядь в машину, только сядь! Посажу гадов! Твари, наплачетесь у меня!

Неволин и Максим заталкивают шофера в шкаф, запирают дверь. Все остальное время из чулана периодически доносится стук и крики: «По суд пойдете! Отпустите, кому говорят!»

Дунька. Папа, давайте с Максимом за дядей Геной… Тася, одевайся быстрее!

Тася. Я сейчас, сейчас… Неужели это наказание?

Вера Александровна. Господи, одевайся быстро, тебе сказали! По дороге будешь рассуждать!

Дунька. Поедем мы с Неволиным. А вы тут будете бабулю охранять от этого… (угадывает на шкаф).

Все уходят из комнаты. Пустая сцена и только стук и крики из шкафа.

Появляются все сразу. Виктор и Максим ведут Юсина. Вера Александровна поддерживает Тасю.

Юсин (прерывисто). Вера, все справедливо… Есть вещи, которые нельзя… нельзя себе позволять… Он был моим другом, а я захотел после его смерти занять его дом… Слава богу, все позади… Вера! Мальчики! Поверьте мне…

Тася. Вера, дорогая моя… Я не думала… я не знала! Прости меня!

Вера Александровна (обнимает ее). Все обойдется… Успокойся. Иди, надо торопиться…

Дунька. Ну, все… Мы с Неволиным погнали… Когда вернемся, не знаем… Вы уж тут сами как-нибудь…

Неволин. Вы с этим бугаем поосторожнее (кивает на чулан). С такими надо аккуратно… Мы уедем – выпускайте.

Максим. Оставляешь нас наедине с народом?

Неволин. А другого выхода нет…

Все выходят. Тишина и редкие крики шофера: «Отпустите!» Потом и он замолкает.

Шум отъезжающей машины. Потом возвращаются Вера Александровна, Виктор и Максим.

Вера Александровна. Бедная Тася! Если с Генной что-то случится, она останется совсем одна…

Максим. Зато нам ничего не страшно – у нас же семья!

Из чулана слышится крик: «Откройте!»

Вера Александровна. Да выпусти ты его! Надоел. Орет и орет.

Виктор отпирает чулан. Из него вываливается шофер.

Шофер (задыхаясь от ненависти). Ну, я вам устрою! Я вам сделаю! Я вам сделаю! Под суд пойдете! (уходит).

Виктор. Что же это все нас судить хотят, а мать? Что же мы такого натворили? Чем не угодили?

Вера. На всех не угодишь.

Комната затемняется. Высветляется сад. Неожиданно появляется Клава.

Она подходит к месту, где закопали бюст, поднимает лопату и начинает копать.

Клава. Ишь, чего придумали, в яму закопать!.. С глаз долой, из сердца вон. Как будто все так просто… Нет, так не бывает… Вам не нужен, а нам…

Появляется Инга.

Инга. Ты чего тут ищешь, теть Клава? Неужели Иконниковы клад закопали?

Клава. Клад не клад, а мне нужно…

Инга заглядывает в яму.

Инга. А это… С собой, значит, решили не брать… Не понадобился.

Клава. Ох, Инка, злая ты стала… Ты что их отсюда выжила? За Максима отомстить захотела? Расквитаться? Ты, мол, тогда меня так, а я теперь тебя эдак… Всю семью отсюда повыведу…

Инга (насмешливо). Да брось ты, тетя Клава. Я уж и забыла все, не помню… Что там было, когда?.. Просто мне нужен был дом под общежитие для рабочих…

Клава. Для приезжих, что ли?

Инга. Ага. Для гастарбайтеров… А иконниковский оказался самый удобный. Он на отшибе стоит, просторный… Их в него, этих гастарбайтеров, много влезет… Они люди терпеливые. Так что, тетя Клава, как говорится, ничего личного – дела. Не я, так другой бы их отсюда выпер…

Инга задумывается вдруг, внимательно глядя на Клаву.

Инга. Тетя Клава, а чего это ты так из-за этой хреновины (кивает на бюст) взволновалась? Копаешь тут, надрываешься…

Клава. Не твое дело. Хочу и копаю.

Инга (азартно). Нет, ты погоди… Неужели правду говорили, что твоя Юлька – от него… От Николая Николаевича Иконникова…

Клава. Сказала – не твое дело.

Инга. Значит, правда. А что такого… Ты в молодости, говорят, хорошенькая была… Прямо как я, такая же дурочка… А он что – и не знал? Ты ему и не призналась?

Клава. Не мешай, говорю.

Клава копает, Инга молча наблюдает за ней.

Инга. Ни фига себе история!.. Столько лет молчала! Получается, вы с Иконниковыми, считай, родственники…

Клава молча копает.

Инга. Ладно, ты тетя Клава, одна-то не надрывайся, не молоденькая уже… Я тебе сейчас гастарбайтеров кликну – они помогут…

Инга вдруг свистит по-мальчишески. Потом кричит и машет рукой.

Инга. Эй, Анвар, идите сюда!

Подходят трое гастарбайтеров в спецовках. Один явно главный. Инга обращается только к нему.

Инга. Анвар, вы тетеньке помогите… Выкопайте эту штуку и отнесите, куда она скажет. Вам же здесь теперь жить…

Инга уходит. Гастарбайтеры выкапывают бюст, очищают от земли, о чем-то переговариваются.

Анвар. Какой красивый! Наверное, большой человек был…

Клава. Большой… Красивый… Таких уж нет.

Анвар. Зачем закапывали?

Клава. Теперь уже спросить не с кого… Никого не осталось…

Гастарбайтеры осторожно несут бюст. Клава показывает, куда идти. Уходят.

Налетает ветер, шумит в почерневших ветвях деревьев.

1987–2006 гг.

Профессиональный инстинкт

Для Господа понятия «законно» и «справедливо» – это всегда синонимы, а для человека очень часто антитеза. Бог их создал, как одно целое, а человек их разъединил.

А. Г. Звягинцев

Действующие лица

Олег Северин – прокурор в отставке. Привлекательный, ироничный мужчина лет сорока, основательно потрепанный жизнью. Достоинство и самоуважение для него по-прежнему не пустые слова.

Полина Ксенофонтова – телеведущая. Эффектная молодая женщина, решительно пробивающая свой путь в жизни, настроенная на успех.

Андрей Андреевич Оконечников – судья в отставке, погруженный в воспоминания о прошлом, пытающийся разобраться в нем.

Вадим Забродин – начальник Службы безопасности банка «Магнум». Ровесник Северина. Жилистый, спортивного вида мужик с холодными, безжалостными глазами.

Бамбук – подручный Забродина.

Катя Аристархова – молодая женщина, похожая на раненую птицу.

Марина – немолодая уже женщина, всю жизнь проработавшая «обслуживающим персоналом».

Вера – ее дочь, современное создание, то есть зачастую складывается впечатление, что она существует вне времени и пространства.

Игорь Цапцин – врач, который сам нуждается в лечении. Кирилл Аристархов – юрист, муж Кати.

Альбина Жеребуха – актриса бальзаковского возраста.

Роберт Снежанский – актер в том возрасте, когда у актера уже все позади.

Генерал Георгий Лоскутов – настоящий генерал.

Картина первая

Дачный поселок. В центре сцены – фасад старой деревянной дачи с открытой верандой на втором этаже. Справа у входа на участок – противопожарный щит с багром, топором.

Летний вечер, уже темнеет. Судья Оконечников на верхней веранде что-то увлеченно пишет, сидя да столом. Задумывается, откидывается на спинку кресла, трет глада. Звучит его голос – он, видимо, повторяет про себя написанное…

– Никогда не верил, что даже самое сильное потрясение может привести к перерождению человека, радикально его изменить. Человек, конечно, может наложить на себя какие-либо ограничения, попытаться не делать того, что делал раньше, но не более того…

Если человек вдруг изменился в своем корне, это значит, что его внутренний мир разрушен! Он, пережив психический стресс, стал иным и… безнадежно больным…

Единственная возможность переменить себя и уцелеть – оказаться в чужой душе, живущей уже сотни лет в других измерениях, в других верах. И когда ты познаешь их, твоя кровь начнет течь в обратную сторону. И ты уже не только расстаешься с собой прежним, но и начинаешь отстаивать свои новые взгляды, свою новую честь…

Откуда-то перед дачей появляются два незнакомца. В руках у одного из них карманный фонарик. Это Забродин и Бамбук. На Забродине куртка с капюшоном, опущенном на глада так низко, что узнать его нельзя.

Забродин. Здравствуйте, судья! Не подскажите, как найти дачу Лоскутова? Того самого, которого застрелила жена.

Судья. А вы, простите, кто?

Забродин. Я, понимаете ли, в некотором роде писатель…

Вдруг светит фонарем прямо в лицо судьи.

Судья. Писатель? А замашки плохого следователя. Прекратите светить мне в глаза, черт подери!

Забродин. Извините, я так понял, что в поселке нет света.

Судья. Да, его теперь часто отключают. Раньше такого не было.

Забродин. Раньше… Мало ли чего раньше не было…

Судья. И о чем же вы пишите, господин писатель?

Во время их разговора Бамбук внимательно изучает пожарный инвентарь. Берет топор, подкидывает его в руке.

Забродин (прогуливаясь по участку). Пишу на криминальные темы, детективы, расследования… Я, конечно, не Лев Толстой и не Достоевский… Как они, наверное, не могу, а как все остальные – ради бога. Я, знаете ли, пишу, опираясь на факты и документы. Описываю события и преступления, о которых узнал, так сказать, из первых рук.

Судья. С некоторыми преступлениями, даже с помощью информации, полученной из первых рук, трудно разобраться.

Забродин. Это вы правильно заметили. Вот вы, например, верите в официальную версию убийства генерала Лоскутова?

Судья. Мало ли во что я верю или верил. Приговор вынесен.

Забродин. Что особенно интересно – вынесен вами лично.

Судья. Да, мною лично. (Несколько волнуясь). И уверяю вас – закон был соблюден.

Забродин. Ах, да, закон… Как же я забыл! Вы же у нас жрец закона!..Пусть мир рухнет, но восторжествует закон!

Судья. Не совсем так.

Забродин. Акак?

Судья. Последовательность иная. Мир рухнет, если в нем не восторжествует закон.

Забродин. А вот если это ваше торжество закона, единое для всех, при этом раздавит и погубит чью-то жизнь… Причем жизнь совершенно невинную… Что тогда это ваше торжество закона означает? Новые жертвы и новые страдания? Зато господин судья Оконечников будет спокоен и уверен, что он во всем прав.

Судья. Какая-то дикая логика. Я вас не понимаю. Да, закон один для всех. Вот, к сожалению, только справедливость у каждого своя. От этого и все конфликты. Кстати, откуда вы меня знаете?..

Забродин. Откуда? От японского верблюда… Бамбук, яви судье личико. Может, он и тебя вспомнит?

Бамбук поднимается по лестнице, и входит на веранду.

Бамбук (напевая). «Друга я никогда не забуду, Если с ним подружился в суде.».

Судья (вглядываясь в его лицо). Нет, не помню.

Забродин. Господин судья, вы не знаете, сколько процентов преступлений совершается людьми из мести?

Судья. Знаю. Много…

Забродин. Ну, вот видите, значит, час тризны близок.

Бамбук, харкнув, бьет судью по голове топором, который он снял со щита.

Картина вторая

Холостяцкая запущенная квартира, столик с бутылкой виски. На диване, укрывшись одеялом с головой, спит Северин.

По радио звучит некогда популярная мелодия «Ландыши». Звонит телефон. Северин неохотно и долго ищет трубку. Ясно, что накануне он хорошо выпил.

Голос. Могу я поговорить с господином Севериным?

Северин (сумрачно). Вы уже говорите.

Голос. С вами говорят с телевидения…

Северин. И что из этого? Я-то тут при чем?

Голос. Вы – прокурор.

Северин. Я давно уже не прокурор.

Голос. Я знаю, но может, все-таки уже пора извилины подключить, мышцами поиграть?

Северин. Я давно на тренерской работе: теперь пишу мемуары о том, как ел и пил, с женщинами ложе делил, людей сажал! По лестнице служебной поднимался и как во всем разочаровался!!!

Голос. Ого! Не плохо под Пушкина косите!

Северин. Авы чего звоните или звоните?

Голос. У меня к вам хорошее предложение…

Северин. Уверяю вас, я смогу от него отказаться. Вернее, считайте, что я уже отказался. Ведь мы, Северины, просто так – без смысла не можем.

Голос. Да вы послушайте сначала! Смысл мы вам найдем. Не хотите стать консультантом, или даже соавтором кинодетектива?

Северин. Нет. Пока смысла не вижу.

Голос. Деньги хорошие. Очень хорошие. Таких у вас еще не было.

Северин. Что ты знаешь про мои деньги? Я же сказал – нет.

Северин выпивает прямо из бутылки и нюхает лимон, выросший на стоявшем на подоконнике лимонном деревце.

Голос. Что так и будете лимоном своим любоваться? На большее уже не сподобитесь?

Северин. Так… Во-первых, не старайся меня задеть. Все равно не дотянешься. А во-вторых, про лимон откуда знаешь?

Голос. От одного знакомого верблюда…

Северин. Понятно… Значит, информацию собирали…

Голос. А вы как хотите? Я же говорю: деньги – солидные. С такими деньгами иначе нельзя.

Северин. Ну, понятно… А про что кино снимать собираетесь?

Голос. Про то, как жена мужа-генерала любила – любила, а потом взяла и убила. Из пистолета застрелила.

Северин. Опа! А откуда…

Голос. Приезжайте завтра на дачу судьи Оконечникова…

Северин. Куда?

Голос. На дачу судьи Оконечникова…

Северин (тупо). Его же убили… Именно там…

Голос. Убили. Именно там. А теперь у нас там съемочная площадка. Там мы с вами и будем работать над сценарием. Вас встретят на станции.

Телефон отключается. Северин какое-то время растерянно ходит по комнате. Подходит к лимонном дереву. Берет лимон и держит его на ладони, не срывая, как Гамлет череп.

Северин. Вот так, брат. Вычислили нас тобой… И тебя, и меня… Кто-то очень шустрый и прыткий… Деньги, говоришь, солидные? Ну ну… Сдается мне, брат, что не в деньгах счастье… И несчастье тоже.

Картина третья

Подмосковная станция. На пустой скамейке сидит Полина, покачивая красивой ногой.

Из прибывшей электрички выходит Северин с сумкой на плече. Осматривается.

Полина. Здравствуйте, господин Северин. Это я вам звонила…

Северин. Вот как. Это меняет дело. Ну и кто ты, прелестное и таинственное создание?

Полина. Не узнали…

Северин. Нет. А что должен был?

Полина. Двенадцать лет назад, пансионат «Сосны»… Юная девушка во время купания поранила ногу, и молодой красивый прокурор спас ее, а потом на руках отнес к врачу… Вот у меня и шрам на ноге остался.

Полина вытягивает красивую ногу, демонстрируя шрам чуть выше колена Северину. Тот внимательно осматривает ногу.

Северин. Осмотр тела подтвердил показания потерпевшей… Такую ногу я мог отнести куда угодно, хоть на край света… Очень трогательная история. Прямо товарищ Сталин и девочка Надя…

Полина. В смысле?

Северин. В смысле товарищ Сталин как-то спас тонувшую в море девочку, а она его за то полюбила и потом стала его женой…

Полина. Да? Не знала.

Северин. Мало ли чего ты не знаешь… А ведь товарищ Сталин тоже был в некотором роде генерал.

Полина. Генералиссимус.

Северин. Ого, какие мы грамотные… Но в данном случае это разница несущественная. Главное, что девочка полюбила генерала… А тебя-то как зовут? Погоди, сейчас вспомню… Маня? Люся?

Полина (холодно). Зовут меня Полина…

Северин. Поля… Полечка-Поля… Или может Ап олинария?

Полина. Полина Ксенофонтова. Я ведущая телепрограммы «В мире криминала».

Северин. Какойужас!

Полина. А вам что, моя программа не нравится?

Северин. Девочка, я телевизор давно уже не смотрю. Но могу себе это представить – «В мире криминала»! Господи, прости их, ибо не ведают, что творят!

Полина. А еще я режиссер фильма, над сценарием которого вам предлагают поработать.

Северин. Ага… И зачем бедный отставной прокурор понадобился девушке с таким экстерьером и возможностями?

Полина. Меня не устраивает готовый сценарий.

Северин. Ага…

Полина. Он и спонсорам не нравится.

Северин. Чем же это он не нравится господам спонсорам?

Полина. Какой – то он невкусный.

Северин. Даже под пиво не потянет?

Полина (не обращая внимания). Поэтому они… вернее, мы…

Северин. Так они или ты?

Полина. Мы. Мы решили переделать сценарий.

Северин. Ну и флаг вам в руки. Я-то вам на кой понадобился?

Полина. Слушай, Северин!..

Северин. Мы уже на ты?

Полина. Сам начал.

Северин. Даяне против.

Полина. Так вот, в основе сценария – дело, к которому ты руку приложил. Дело об убийстве генерала и депутата Лоскутова. По приговору его убила жена, но в это никто не верит…

Северин (сокрушенно). Не верят… Не верят гады!

Полина. А почему не верят?

Северин. Хороший вопрос, девочка. Я и сам думал – почему?

Полина. Так почему?

Северин. Сказал же – гады.

Полина. А если серьезно?

Северин. Потому что одни не хотят верить. А другим такая правда не нужна. Им нужна другая правда.

Полина. А разве бывает другая правда.

Северин. Еще как! Правда – это то, во что ты веришь.

Полина. Интересный ход мысли для прокурора.

Северин. Я уже не прокурор.

Полина. Слушай, но это же клево!

Северин. Клево? Что именно?

Полина. Ну, такой поворот сюжета!.. Прокурор знает правду, а ему никто не верит!

Северин. Клево, конечно. И не просто клево, а офигительно клево! Так клево, что повеситься можно.

Полина. Северин, я уже вижу – ты тот, кто мне нужен…

Северин. Ого! Это, конечно, звучит завлекательно…

Полина (увлеченно). Ты знаешь, что там было на самом деле, а чего не было! Мы не хотим делать фильм по известным материалам, которые и так знает вся страна…

Северин. Бедная страна! Лучше бы ей этого не знать…

Полина. Мы хотим, чтобы в основе фильма были факты и версии, которые никому не известны, которыми владел только прокурор Северин. Ты же вел это дело?

Северин (устало). Увы… Но истина установлена, приговор вынесен.

Полина. «Истину нельзя познать. К ней можно только приблизиться». Аристотель.

Северин. Это кликуха что ли такая?

Полина. Шутки у тебя… Кстати, а как прокуроры узнают правду? Если к ней можно только приблизиться…

Северин. Нюхом. Исключительно нюхом. Некоторые говорят – чутьем. Но я этого слова не люблю.

Полина. Ну, значит, про твой нюх кино снимать и будем. Мне хочется, чтобы это была прокурорская притча: убийств – побольше, соплей – поменьше. И философия преступления присутствовала. Как в фильме Акиры Куросавы «Рассемон».

Северин. «Рассемон», говоришь. Это нас сближает. Философию преступления, значит, вам подавай… А если ее нет? Если просто так, по пьянке, ничего не соображая… Не устраивает?

Полина. Там видно будет. Так ты подписываешься?

Северин. А ты знаешь, что копаться в старом белье иногда опасно. Там можно и заряженный пистолет найти.

Полина. Ты же его не нашел.

Северин. Кого?

Полина. Пистолет, из которого убили генерала Лоскутова… Вот мы вместе и поищем.

Северин. Вместе с тобой – готов.

Полина. Ну, слава богу!

Северин. Под лопухами на даче чего не поискать в такой компании…

Полина (встает). Ну, ладно, где дача судьи ты знаешь. Я тебя догоню. У меня дела тут…

Северин. Ну, понятно… Только ты не задерживайся, а то я скучать буду. Привык я к тебе уже. Честное слово.

Полина. Постараюсь.

Северин (отходит на несколько шагов, оборачивается). Да, а ты помнишь, что случилось с девочкой Надей? Которая в самого большого генерала влюбилась, а потом его женой стала?

Полина. Нет.

Северин. Эх ты… Так застрелилась она. Из пистолета. Правда, народ до сих пор не верит – мол, инсценировали самоубийство по приказу генерала… Не верит народ, и ничего с ним не поделаешь.

Полина удивленно смотрит на него, ничего не понимая.

Северин (подмигивает). Вот такие вот дела, девочка со шрамом. Когда дело касается генералов, публика просто не может поверить в простые объяснения. Ей заговоры подавай…

Северин уходит. Полина звонит по телефону.

Полина. Ну, встретила я его, поговорила… Да согласился, куда он денется!.. Только это петух потертый какой-то, а не прокурор. И водкой за километр несет. Может, если протрезвеет, начнет соображать…

Полина уходит. Вдруг откуда-то появляется Северин и слышит разговор Полины.

Северин. Петух, значит, потертый… Ну, что ж, цыпленочек со шрамом, давай сыграем… Перед кем же ты, Полечка-Поля, отчитываешься?..

Картина четвертая

Дача убитого судьи Оконечникова. На первом этаже в центре висит парадный портрет судьи, выглядит довольно неуместно.

Вера в мини-юбочке и почему-то с белыми крыльями ангела за спиной танцует на веранде. Марина в темных очках и обтягивающих стрингах лежит на шезлонге перед домом, разглядывает глянцевый журнал – изображает отдыхающую дачницу.

Марина ( отрывается от журнала, смотрит на дочь). Вот, дурочка – то ненормальная! Не надоело задницей крутить? Тоже мне звезда лесной дискотеки!.. Ты лучше портрет поправь, а то видишь, его от твоих танцев перекосило.

Вера спускается вниз, поправляет портрет.

Вера. Так?

Марина. Чуть левее, еще… еще. Вот! Нет – теперь в другую сторону перекосило…

Вера. Мама! Кончай, а?

Марина. Правее я сказала! Так. Стоп.

Вера. Не надоело? Жил судья, твою мать, твою мать, он бабах, мою мать, мою мать. Почти каждый день поправляем?

Марина. Оставь пока так.

Вера. Сколько можно?

Марина. Тебе что, ради отца жалко рукой пошевелить!

Вера. Отца!

Марина. Отца. Сколько тебе, дуре, можно объяснять – отца.

Вера. Ты хочешь, чтобы я поверила, что судья вот этот, который чужими жизнями распоряжался, мой папанька?

Марина. А что такого? Он еще мужчина в соку тогда был, жена его болела тяжело, а я… Знаешь, какая я тогда была?..

Вера. И какая?

Марина. А такая… Мо-ло-да-я. Тугая и гладкая… С его больной женой разве сравнишь?..

Вера. Все равно не верю. Не верю.

Марина. Ну и дура! Пока я считаюсь его женой…

Вера. Ох, держите меня, упаду со смеху!

Марина. Гражданской, дура, гражданской! И пока ты его дочь, мы с тобой можем тут жить. Потому как прямых наследников у него нет – жена умерла, детей у них не было… В общем, я все выяснила, и сразу поняла…

Вера. Ага, придумала, что ты гражданская жена, а я дочь его – оторва партизанская…

Марина. Ничего я не выдумала… Зато у нас теперь дом есть. Свой!

Вера. Да нет, чужой он.

Марина. Чей бы ни был, а так просто я его никому не отдам. Что нам в подвале жить?

Вера. Ой мать, спалишься ты…

Марина. Это кто же меня спалит?

Вера. А придет какой-нибудь очень строгий прокурор и спросит: а вы тут женщина по какому праву? И что ты ему ответишь?

Марина. Найду чего! Видала я тут и прокуроров, пока судья был жив. Мужики как мужики, все они в одном месте мазаны… А ты-то, что так хочешь, чтобы нас отсюда поперли? Где жить будешь, ангел недоделанный? На небесах? Святым воздухом питаться?

Вера. Нет, я уже придумала…

Марина. И чего?

Вера. Я лучше Анной Карениной стану… Электричек вон сколько ходит.

Марина. Ты что, доча! И думать об этом не смей!

Вера (хохочет). А ты что – про Анну Каренину знаешь? Вот уж не подозревала!

Марина. Я вон в журнале прочитала как раз…

Вера. Ладно, как послушная дочь, не буду я Анной Карениной, ну ее…

Марина. И крылья сними!

Вера. Сама подарила!

Марина. Так это когда было – на Новый год. Когда дарила, думала – светлый ангел на даче появится… А ты напялила и снимать не хочешь, по дискотекам шастаешь с ними, пьяная…

Вера (пританцовывая). На дискотеке все пьяные или обкуренные! Зато меня с этими крыльями все знают. Я в центре внимания. Все смотрят на меня, а я танцую… По нынешним временам это самое главное – быть в центре внимания.

Марина. Только там и башку сломать можно. И очень быстро.

Вера. Быстро это хорошо, главное, чтобы не мучиться… Мам, а когда киношники эти появятся? С ними-то повеселее… Может, и меня в своем кино снимут… Я и за бесплатно готова.

Марина. Сейчас. Размечталась. Пусть лучше сначала деньги заплатят за аренду дачи. Запомни дочка навсегда: деньги вперед!

Картина пятая

Входят Северин и Полина.

Полина. Вот знакомься, Северин. Это нынешние хозяева дачи судьи Оконечникова – его гражданская жена Марина и ее дочь.

Северин. Какой сюрприз. Вот уж не думал и не гадал. А что это мы с крыльями? По какому случаю?

Вера. А я ангел. Ангел Вера.

Северин. Пикантно. Не трут крылья?

Вера. Мне – нет.

Северин. Поздравляю. Не многим такое к лицу. А тебе даже ни – чего – идут.

Вера. Так я же сказала – ангел. Что ж вы такой недоверчивый?

Полина (решительно вмешивается). Вот на этой знакомой тебе даче, мы и будем работать над сценарием. А потом и кино снимать будем…

Северин. Давненько я тут не был… А жить, спать, вкушать другие радости жизни где будем?

Полина. Мы с дамами здесь, а ты во флигеле… Вот такая диспозиция, господин прокурор.

Марина ( испуганно). Прокурор?

Вера. Наша тема! Что я тебе, мать, говорила!

Марина. А разрешите, я вас провожу, товарищ прокурор. Все покажу…

Вера. Я сама провожу!.. Я там, кстати, рядом живу – в «светелке», колыбельные до утра пою и бисером вышиваю… Заходите посмотреть!

Полина. Северин, ты прямо нарасхват. Пошел по рукам.

Северин (с иронией). И главное – всю жизнь так. Потому что я красивый.

Северин и Вера уходят.

Марина. Вспомнила! Он, прокурор этот ваш, туту судьи бывал… Как раз незадолго до смерти приезжал. Целый день о чем-то говорили, спорили… Я еще коньяк им приносила…

Полина. Кто бы сомневался!

Картина шестая

Вечер. Вера и Северин идут мимо дачи по тропинке к флигелю. В руках у Веры фонарь.

Вера. Прокурор, прокурор, а сколько я лет проживу!

Северин. Что я тебе – кукушка? Ты на дорогу свети.

Вера. Солнце любите?

Северин. Больше луну.

Вера. Ну, тогда пойдем в темноте. (Выключает фонарь). Вот отсюда – тридцать шагов, и мы пришли. Вы – считайте, а я буду болтать. Я, вообще, ночью спать не могу. А вот днем. Хоть рядом со мной Билан будет петь – глаза не открою! Я – ночное создание.

Северин (рассеянно). Темные дела в основном совершаются ночью. Не боишься?

Вера. А чего бояться? Как в анекдоте про Красную шапочку. Волк ее встречает и спрашивает: «Не боишься одна-то, по лесу?.. Ночью? Девочка все-таки, в короткой юбочке… А она отвечает: «А чего бояться? Денег у меня все равно нет, а трахаться я люблю…».

Северин. Смешно. Маман рассказала?..

Вера. Не-а, дяденька один хороший? Не молодой, правда, но веселый!

Северин. Педофил, что ли, местный?

Вера. А кто его знает!.. Да это теперь и неважно…

Северин. Почему это?

Вера. А он уехал… Далеко-далеко…

Они входят во флигель.

Вера. Пришли уже… Вот тут вы будете жить. Вот на этом диванчике спать. Я тут народ по дачам часто веселю. Как ночная птица, прилетаю в лунном свете на своих крыльях… Танцую… Кому-то нравится…

Северин. А кому нет?

Вера. Улетаю.

Северин. Ак генералу Лоскутову залетать не приходилось?

Вера. Ладно, мне на дискотеку пора…

Северин раскладывает диван. Вера не уходит, наблюдает за ним.

Вера. Если бессоница будет, приходите к нам… А не придете, я сама потом к вам приду.

Северин (устало смотрит на нее). Тебе сколько лет?

Вера. Тринадцать.

Северин. Ну-ка, иди отсюда! Кыш, Красная шапочка!..

Вера. Ой, ой, суеверный какой! Я пошутила. Тринадцать с половиной!.. Или семнадцать… Я не помню, надо у матери спросить…

Вера уходит, вдруг останавливается в двери.

Вера. Да, мне надо вас предупредить…

Северин. Ещеочем?

Вера. Знаете, ко всем, кто здесь спит, судья ночью приходит…

Северин. Вот как… Зачем? Чего ему надо?

Вера. А это от человека зависит…

Вера уходит. Северин ложится на диван, сложив руки да головой.

Северин (зевая и закрывая глада). Ну и зачем тебе все это надо?..

Картина седьмая

Из темноты возникает фигура судьи Оконечникова. В руках у него шар для медитации. Он крутит его в руках, что-то бормоча про себя.

Северин. Привет тебе пороков наших обличитель, секретов ревностный хранитель. Так и знал!

Судья. Что?

Северин. Что вы явитесь… Мы же не договорили тогда, когда я был здесь…

Судья. Должен сказать тебе, не прокурорское это дело в кино публику ублажать и развлекать. У тебя профессия другая – тихая, рассудительная. Да и что за кино-то сочинять будешь? О чем?

Северин. Как пьяная жена мужа-генерала убила… Застрелила спящего из подарочного пистолета, который он в сейф убрать забыл, потому что сам пьяный был.

Судья. Да, богатый сюжет! Неужели тебе интересно для киношников это дело раскручивать? Им это только для сенсации нужно. Мы же с тобой ради установления истины старались. Это разные вещи.

Северин. Считайте, что я просто решил подзаработать.

Судья. Не верю. Знаю, что вы, Северины, без смысла не можете. Ты не из таких.

Северин. Вам легко сейчас рассуждать!

Судья. Да, с меня теперь взятки гладки. Я теперь вот здесь с богами говорю. Нахожусь, как говорят юристы, в другом правовом поле… А вот ты… Тебе еще людям в глаза смотреть надо…

Северин. Опять намекаете, что правду мы тогда до конца так и не установили? Только одну несчастную женщину в убийстве мужа обвинили и в тюрьму упрятали? А до остальных не дотянулись!

Судья. Да. Не дотянулись. Поэтому считаю, что если совершено преступление, всегда есть преступник – конкретный и реальный. Тот, кто воткнул нож или нажал курок. Но очень часто есть еще и тот, кто дал приказ это сделать или довел человека до этого. Так что даже тогда, когда кажется, что истину вообще установить невозможно, искать ее все равно надо. И люди всегда ее будут искать, потому что не могут согласиться, что ее нет вообще. Ибо тогда жизнь просто бардак, а люди – плохие клоуны или безмозглые мартышки.

Северин. Вы извините меня, я что-то не все понимаю. Как-то вы издалека заходите.

Судья. Я хочу, во-первых, дать тебе один совет – никогда не старайся кому-то угождать, всегда работай на истину, а если уж не знаешь, как по закону поступать, поступай по совести. И, во-вторых, я тебе одну мою рыжую тетрадку подарю. Тайную, рыжую такую…

Судья приближается к дивану, достает оранжевую тетрадь и передает Северину.

Северин. Зачем она мне?

Судья. Знаешь, как в сказках говорят – пригодится… Я ее завел, когда в Японии жил. Я в нее такие особые японские вертушки для мозга записывал. После них многие темные вещи становятся яснее…

Северин. Ой. Вы тут такого наговорили – выпить хочется.

Судья. Ну да… Только не поможет. Пора бы уже в этом убедиться. Ты сколько пьешь, а все не отпускает. Сомнения и грусть не утопить в вине. Надобно делом заняться.

Северин. Да-а-а. Сейчас это не просто сделать. Мы с вами, по-моему, в этом уже убедились. И во время следствия, и на суде все врали.

Судья. Сколько преступлений не раскрыто из-за правдоподобной, но подтасованной информации, которую следователю, прокурору, судье внедрили в мозг. Все эти очевидцы, свидетели, сослуживцы.

Северин…охранники, родственники, жена…

Судья. Помнишь, как в фильме Куросавы «Расемон»… Там тоже врали все…

Северин. Кто-то врал сознательно, а кто-то врал и верил, что говорит правду… «А правду знал только покойник…»

Судья. И ты узнаешь. Я вижу, что след ты уже взял и дело, начатое нами, без шума доведешь до конца. Ведь не зря же ты сюда приехал.

Картина восьмая

Кабинет Дабродина в концерне «Магнум». Он сидит в кресле, положив ноги на стол. Яйцо его в тени. Входит Катя Аристархова.

Катя. Простите, вам должны были позвонить. Меня зовут Аристархова Катя. Простите, Екатерина Юрьевна.

Забродин ( опускает ноги на пол, но не встает, изучающе разглядывает Катю). Да-да, мне звонили… Сказали, что придет девушка, которая, через слово, говорит «Простите»…

Катя. Вадим! Это ты?.. Мне сказали, что надо зайти к начальнику Службы безопасности Забродину, но я почему-то даже не подумала, что это можешь быть ты…

Забродин. Почему?

Катя. Ну, не знаю… Ты и Служба безопасности…

Забродин. Просто ты никогда не обращала на меня внимания… Мы жили в одном дворе, когда были детьми, и ты была моей самой первой любовью…

Катя. Я не знала…

Забродин. Не знала. А теперь знаешь.

Катя. Вот мое резюме…

Забродин. Резюме… Зачем мне твое резюме… Аристархова Екатерина Юрьевна, 36 лет… Училась в Москве – Гуманитарный лицей номер 17, закончила лингвистический университет… Работала переводчиком в представительствах различных иностранных фирм. Отец – директор института цветных металлов. Там Екатерина Юрьевна и трудилась в последнее время. Семейное положение – замужем, но фамилию мужа не взяла… Муж – Кирилл Антонович Колпаков, юрист, специалист по корпоративным отношениям… Детей нет. Кстати, а почему ты не Колпакова?

Катя. Потому что я Аристархова…

Забродин. Только поэтому? Или…

Катя. Это все неважно. Так получилось – и все.

Забродин. Ну, допустим… А что тебя привело к нам?

Катя. Папа сказал, что мне лучше уйти из института.

Забродин. Что так?

Катя. Там сейчас… неспокойно. Появились люди, которые требуют, чтобы он сдал им здание в аренду. Отец не хочет, ему угрожают… Эти… пришлые говорят, что институт только краше станет, когда по его коридорам будут ходить мужики с бицепсами, а не кандидаты бесполезных наук. Вот он и боится, что со мной может что-то случиться…

Забродин. А что наш муж?

Катя. Он тоже сказал – уходи. Потому что за арендаторами такие люди, что отец долго сопротивляться не сможет. Его все равно вынудят…

Забродин. Ну да, он же специалист в этих делах. Собаку съел…

Катя. Что ты хочешь сказать? Что он…

Забродин. Обычная история. Его могли попросить о содействии… Нажать на твоего отца… Так сказать, по-родственному…

Катя. Нет, этого не может быть. Он, конечно… Но нет, нет.

Забродин. Хорошо, успокойся. Ты просто плохо людей знаешь. Это я так – предположил… У меня теперь такая работа, что всех приходится подозревать. Тем более, что поводов предостаточно. Все только и думают – где бы что украсть?.. Вот такие дела, Катя Аристархова. Давай, я завизирую заявление. Завтра можешь выходить на работу… Так что утром в восемь – милости просим!

Катя протягивает, а потом забирает заявление.

Катя. Я могу идти?

Забродин. Можешь, Катя Аристархова.

Катя идет к двери. Забродин напряженно смотрит ей вслед. Катя оборачивается.

Катя. До свидания, Вадим.

Забродин. До свидания, Катя.

Забродин откидывается на спинку кресла, снова закидывает ноги на стол, сидит какое-то время уставившись в потолок.

Картина девятая

Корпоративная вечеринка в «Магнуме». Танцы, возбужденные голоса, хохот. Голос ведущего: «Как вы еще помните, дамы и господа, наш сегодняшний корпоративный вечер посвящен пятилетию концерна «Магнум»! Великого и могучего! Ура! Бандай!».

Появляются Катя и Забродин – они явно сбежали от шумной компании в поисках уединения. У Забродина в руках бутылка шампанского и два фужера. Он открывает бутылку и разливает вино. Катя отстраненно наблюдает да ним.

Забродин. Зя что выпьем?

Катя пожимает плечами.

Забродин. Ну не за этот же чертов «Магнум»? Он и без нас обойдется. Давай выпьем за нас. Мы так давно знакомы, но ничего не знаем друг о друге… Но я хочу, чтобы ты знала – я помнил о тебе всегда. И всегда ждал этой встречи. И знал, что она случится…

Катя. Вадим, все так неожиданно…

Забродин. Тебе только это кажется. На самом деле это должно было случиться…

Катя (желая сменить тему). Хорошо, что мы сбежали оттуда… Эти корпоративы похожи на добровольное умопомешательство.

Забродин. Ну для кого и принудительное… Попробуй не явись! Попробуй не веселиться так, чтобы дым шел!

Катя. Значит, нас с тобой накажут.

Забродин. Нет. Нас не накажут. Нас никто не может наказать.

Катя. Тебя, наверное, нет, а меня…

Забродин. С тобой теперь никто ничего не может сделать. Понимаешь – никто и никогда.

Катя. Почему это?

Забродин. Потому что я не позволю. Никому и никогда.

Катя молчит, задумавшись.

Забродин. Поехали ко мне. Я живу один. Фрукты, вино, кофе – все есть…

Катя. Прямо-таки все… А мороженое?

Забродин. Мороженое купим по дороге.

Катя. Ну если так… Только…

Забродин. Что?

Катя. Муж… Не обижайся. Но мне кажется, он догадывается. Что у меня кто-то есть.

Забродин. Муж? Да твой муж – это холоднокровное существо, для которого есть только деньги и карьера?

Катя. Нет…

Забродин (с силой). Да! Да! Я все о нем знаю. Как ты могла связаться с таким человеком? Он, наверное, в постели считает гонорары и думает, что нужно сделать, чтобы пролезть повыше!

Катя. Не знаю, мы спим в разных комнатах… Раздеваться при нем стесняюсь.

Забродин. И это правильно.

Катя. На «Вы» его стала называть. В общем, мне кажется – он догадывается.

Забродин. Я бы никогда не догадался! И все же одного не могу понять, чем он тебя взял. Ты же совсем иная!

Катя. В жизни так бывает…

Забродин. Как?

Катя. Я не смогла сопротивляться… Уступила, хотя понимала… Понимала, что не надо этого делать. Но теперь…

Забродин. Теперь ты уйдешь от него – и все.

Катя. Нет.

Забродин. Нет? Нет?

Катя. Он не такое уж холоднокровное… Иногда на него накатывает бешенство, и тогда…

Забродин. Забавно было бы посмотреть! Взбесившийся гаджет! Это любопытно.

Катя. Он сказал, что если я захочу уйти от него, живой он меня не отпустит.

Забродин. Ого! И что же он сделает – не уточнил?

Катя (бесстрастным голосом). Например, взорвет в машине. Чтобы от меня ничего не осталось и нечего было даже хоронить.

Забродин. Это он сказал тебе?

Катя. Да.

Забродин. И ты думаешь, он на это способен?

Катя. Я не знаю! Не знаю, понимаешь?

Забродин. Не бойся. Он ничего не сделает. Ничего… А давай квартиру купим, в каком-нибудь Париже? Уедем туда и пропади они все пропадом. Хочешь?

Катя. Хочу. Только… Он и там найдет. Он не отпустит меня никогда.

Забродин (обнимает ее). Не бойся, ты только больше ничего не бойся. Потому что с тобой теперь ничего не случится.

Катя. Ничего и никогда…

Забродин. Ничего и никогда.

Картина десятая

Дача судьи. Северин лежит в шезлонге, уставившись в рыжую тетрадь. Появляется актриса Жеребуха.

Жеребуха. Это дом судьи Оконечникова?

Северин. Он самый.

Жеребуха. Здесь будут съемки проходить?

Северин. А черт его знает!

Жеребуха. Ну как же, мне сказали…

Северин. А раз сказали, чего переспрашиваете?

Жеребуха. А вдруг я ошиблась адресом?

Северин, вздохнув, захлопывает тетрадь.

Северин. Вы вообще кто, девушка?

Жеребуха. Я – актриса. Альбина Тарасовна Жеребуха.

Северин. Ого! По мужу или как?

Жеребуха. Это моя девичья фамилия, но я решила ее оставить для кино. Запоминающаяся, правда?

Северин. Безусловно.

Жеребуха. А ваша фамилия как?

Северин. Это, конечно, совсем не то.

Жеребуха. Да нет, почему? Хорошая такая фамилия. Только я ее почему-то не слышала…

Северин. Увы… Знаете, позорно ничего не знача, быть притчей на устах у всех. Вот я и прячусь.

Жеребуха. Это все глупость.

Северин. Вот как!

Жеребуха. Надо быть на устах у всех. Уж я-то точно знаю. Это – пиар, слава. А в наше время – это главное.

Северин. Да вы философ, гражданка Жеребуха!

Жеребуха. А куда деваться? Сейчас по-другому нельзя.

Северин. Наверное.

Жеребуха. А вы кто – режиссер?

Северин. До режиссера я не дорос. Характера не хватает. Я – немного соавтор и консультант. А режиссером у нас девушка.

Жеребуха устраивается в шезлонге, принимает завлекательную позу.

Жеребуха. То-то смотрю, что это за режиссер – не пристает! Под юбку не лезет сразу… Но ведь от вас тоже кое-что зависит, товарищ соавтор-консультант?

Северин. Что вы имеете в виду?

Жеребуха. Ну, вы можете мне помочь роль получить?

Северин. А как, как я напишу главную героиню, так и будет. Могу вот с вас взять и написать.

Жеребуха. Ну и правильно. Да даже не думайте, товарищ сценарист! Кто лучше меня Риммку сыграет? Мы же с ней лучшие подруги были! Она же себя тоже актрисой считала, все плакала, что ради мужа призванием пожертвовала… Призвание там было, но небольшое, так, на любительском уровне…

Северин. Погодите. Так вас пригласили сюда потому, что вы знали Римму, жену убитого генерала Лоскутова?

Жеребуха. Ну да, дамочка эта, которая звонила, так и сказала: кому лучше вас знать, могла Риммка мужа убить или не могла!

Северин. А звонила вам…

Жеребуха. Женщина молодая, но напористая такая…

Северин. А фамилия ее?

Жеребуха. А фамилию не запомнила. Незапоминающаяся фамилия. Не то что у меня…

Северин. Ну да, тут с вами конкурировать трудно… А где же это вы во время следствия скрывались? И на суде вас не было?

Жеребуха. А вы откуда это знаете?

Северин. Так я же сценарий пишу, все документы изучаю?

Жеребуха. A-а… Нигде я не скрывалась. Я тогда лечилась, в больнице лежала, так что менты до меня не добрались… А то бы я им сказала!

Северин. Что? Что бы им сказали?

Жеребуха. А то, что Риммка не могла своего мужа убить.

Северин. Почему?

Жеребуха. Не могла. Она его любила, очень сильно любила.

Северин. Ну да… А были свидетели, которые видели, как он ее пьяную, на карачках ползающую, в квартиру пинками загонял…

Жеребуха. Это да – пила она в последнее время много. Но убить не могла. Я чувствую.

Северин. Ну да, значит, предчувствие работает…

Жеребуха. Правильно. Ох, что-то я так разволновалась от ваших разговоров, аж сердце запрыгало!.. И потом, честно говоря, вчера я себе немного напозволяла. У вас ничего нет – успокоительного?

Северин. Водка успокоит?

Жеребуха. Еще как! А закусить есть чем или жвачкой придется заедать?

Северин. Найдется.

Уходит во флигель и возвращается с бутылкой, стаканами и бананом.

Жеребуха. Ой, вы – волшебник! И главное – банан!

Северин. Он самый.

Жеребуха выпивает и моментально, как давно пьющая женщина, пьянеет.

Жеребуха. А, вообще, Валентин, зовите меня Биночкой.

Северин. Отныне только так.

Жеребуха. Ой, ну, ты смешливый Валек! Ну, Жванецкий! Только волос побольше. (Снова пьет) Но, я тоже в своем деле профессионал.

Северин. Это сразу заметно.

Жеребуха. Я кого хочешь, сыграть могу. Когда я Жириновского показывала – Хазанов плакал арбузным соком. Показать?

Северин. Ян так верю.

Жеребуха. Ну, гляди, сценарист! Если на роль не возьмешь.

Северин. Возьму, возьму. Куда же я денусь?

Жеребуха. Кроме меня никто так Риммку не знает! Ой, не повезло бабе!.. Попала под трамвай, вот ее и размазали…

Жеребуха быстро засыпает. Северин стоит над ней, о чем-то думает.

Картина одиннадцатая

Дача судьи. Северин сидит на веранде, перед ним раскрыт ноутбук. Он опять читает рыжую тетрадь. Появляется Полина.

Полина. Привет. Как успехи?

Северин. Привет. Что мы такие грустные?

Полина. А чего тут веселиться? Начальство вопросы задает.

Северин. Ишь ты! Впрочем, на то оно и начальство, чтобы интересоваться и контролировать.

Полина. Сценарий их не устраивает пока… Не видят они, к чему дело идет…

Северин. Так у нас же детектив какой-никакой – все должно выясниться в самом конце…

Полина. Но они должны все знать заранее, чтобы решить – выделять деньги или не выделять. А я им сама объяснить ничего не могу.

Северин. Чего так?

Полина. Да мне самой не все понятно. Вернее, вообще ничего не понятно.

Северин. Прямо так вообще и ничего?

Полина. Слушай, кончай, наконец, а?

Северин. Как скажешь. Кончаю.

Полина. Какой ты пошляк! Просто невыносимо!

Северин. Все-все. Так чего непонятно-то? Чего именно?

Полина. Вот, в сценарии следователь говорит, что «некто», тот, кто убил генерала, должен убрать его охранников… Зачем?

Северин. Охранники могли когда-нибудь да проболтаться. Это же элементарно.

Полина. Их, правда, убили? На самом деле? Кто?

Северин. В жизни, насколько я знаю, нет. А в сценарии… Кому нужно, тот и убил. Вариант второй – убили случайно. Например, в пьяной драке. Или ребятам не повезло – попали под пули, которые им не предназначались. Или.

Полина. Хватит! Так вот, Северин, их действительно убили! Вчера! После того, как я прочитала об этом в твоем сценарии!..

Северин. Вот значит, как все закручено.

Полина. Как?

Северин. Лихо. «Бабахтвою мать»…

Полина. Где ты таких выражений понабрался?

Северин. У нашей Веры. Просто Академия антирусского языка. Только… Как-то уж слишком нервно с этими охранниками… Нервы сдают что ли?..

Полина. У тебя? Какие у тебя нервы? Ты же холоден как лед, Северин!

Северин. Ну да, холодная голова, горячее сердце, чистые руки… Руки я сегодня мыл… Зато остер как бритва и отважен как герой!

Полина. Все шутишь. Только вот с сердцем неувязочка.

Северин. Это почему?

Полина. Да нет его у тебя. А если есть что-то, то жалкие остатки. Ошметки!

Северин. Очень образно, мадам. ( Прищурившись смотрит на Полину.) А чего еще не поняли ваши спонсоры?

Полина берет себя в руки.

Полина. Что это за рыжая тетрадь судьи, которую по сценарию вдруг находят? Что там?

Северин. Ну, вы даете, господа? Вы что – с Луны свалились? Как что? Компромат! Что там еще может быть по нынешним временам? Судья после отставки размышляет над приговором и видит нестыковки, предается сомнениям, называет потенциальных преступников… Ну, и натурально записывает их в тетрадь.

Полина. А откуда она берется, эта тетрадь? Ее судья что, перед смертью кому-то передал?

Северин. Этого я еще не решил.

Полина. А как в жизни было? Мы же делаем как в жизни было!

Северин. В жизни все бывает очень непросто. Вот я сейчас и думаю, у кого тетрадь судьи должна оказаться. Это интереснее?

Полина. Но это же не может быть случайный человек. Судья не мог передать такую тетрадь случайному человеку.

Северин. Могло быть все, что угодно… Он мог ее передать случайному человеку, чтобы тот передал ее прокурору, например… А мог он ее еще и перед смертью спрятать, а потом ее нашел какой-нибудь грузчик, вывозивший вещи… Хочешь еще версии?

Полина. Не хочу. Их у тебя всегда мешок.

Северин. В том-то и ужас прокурорской работы.

Полина. Ну, и главный вопрос, Северин. Кто у нас злодей? Самый главный? Который все устроил? Кто за всем стоит?

Северин. Кощей Бессмертный…

Полина. Опять ты? Ты можешь серьезно ответить?

Северин. Пока нет.

Полина. Ав тетради этой что написано?

Северин. В тетради… Есть намеки. Я сейчас их разгадываю. Как только, так сразу доложу…

Картина двенадцатая

Судья «рисует» на большом листе бумаги иероглифы. Северин, лежа на диване, следит да ним.

Северин. И что вы обо всем этом думаете?

Судья. А что тут думать… Все говорит о том, что работу эту тебе специально подкинули. Чтобы понять ход твоих мыслей…

Северин. А зачем?

Судья. Сколько у тебя еще таких дурацких вопросов? Ты же уже сам обо всем догадался. Ты пишешь сценарий и невольно выкладываешь свои соображения о том, что произошло на самом деле… А эти соображения некто только и ждет, хотя они ему очень не нравятся, ибо они чреваты… Это мне теперь все равно, что ты раскопаешь, я же тебе уже говорил, что нахожусь теперь в другой юрисдикции, но там у вас есть люди, для которых они опасны…

Северин. Они что, сами не могли додуматься до того, что нужно «убирать» за собой, зачистить все следы?..

Судья. Ну, а зачем? Посуди сам. С нашей с тобой помощью они провернули очень изящное дело… Так? Все. Зачем лишние усилия, зачем лишние трупы, которые потянут за собой новые вопросы?.. А потом появляешься ты…

Северин. Сначала вы.

Судья. Да, сначала я… Ну, со мной они разобрались. Просто. Одинокий, забытый всеми пенсионер… Что тут себе голову ломать… Проще сломать ему.

Северин. И кто это был?

Судья. Что за глупый вопрос? Вот уж не ожидал.

Северин. Почему глупый? Нормальный вопрос.

Судья. Неумный. Ты же уже сам все понял.

Северин. Что я должен был понять? Что?

Судья. То, что я знаю только то, что ты сам знаешь. Только не хочешь себе сказать. Или боишься себе сказать.

Северин. То есть это разговор с самим собой?

Судья. С кем протекали его боренья?

Северин. С самим собой… С самим собой… Ладно.

Судья. Ты не задал еще один вопрос…

Северин. А зачем?

Судья. Чтобы знать и не сомневаться.

Северин. Почему они вышли на меня? Почему я им понадобился.

Судья. Я тебя сдал.

Северин. Что?

Судья. Вот, мой дорогой друг… Так получилось. Когда они ко мне явились, эти двое убийц, я сразу понял, зачем они пришли. Но человек слаб, и я испугался… И засуетился, умирать-то не хотелось… В общем, я сказал, что ко мне сейчас должен зайти прокурор Северин, с которым мы занимаемся одним важным делом, связанным с убийством генерала Лоскутова… Я думал, их это остановит. Вернее, знал, что не остановит, а просто перепугался и был готов на все, чтобы спасти жизнь. До сих пор стыдно…

Северин. Что вы говорите! Ай-яй-яй!

Судья. Но изменить уже ничего нельзя. Теперь я только на тебя рассчитываю.

Северин. Премного вам благодарен!

Судья. Не юродствуй. Ты мне благодарен должен быть.

Северин. Благодарен!?.. Я?.. Это за что же?

Судья. За то, что я дал тебе возможность исправить ошибку. Ошибку, которая не давала тебе житья. Которая изводила тебя. Теперь ты можешь все исправить…

Северин. Чепуха! Все это только фантазии на пустом месте. Чем больше я думаю об этом деле, тем больше у меня сомнений! Бывают такие дела! Лишенные нормальной человеческой логики…

Судья. Бывают. Так всегда происходит – чем больше знаешь, тем больше версий возникает, тем больше у порядочного человека, червь сомнения душу точит.

Северин без сил валится на диван. Судья, полюбовавшись своей работой, скатывает лист бумаги в рулон и уходит. Вдруг оборачивается.

Судья. Да, а эта самая Полина очень даже ничего. И вижу, ты ей нравишься.

Северин. Неуверен. Знаю только, что она стучит на меня своим хозяевам!

Судья. Ибо не ведает, что творит. Мне кажется, ее используют втемную, так что будь с ней помягче. Она ни в чем не виновата. Виноваты мы с тобой.

Картина тринадцатая

Кладбище. У свежей могилы, засыпанной увядшими цветами стоит Катя, опустив голову. К ней подходит Забродин.

Забродин. Как ты? Может, поедем? Не надо думать об этом…

Катя. Я так и знала, и отец знал… Зачем он не отдал им этот институт, пропади он пропадом?

Забродин. Успокойся, тебе нельзя волноваться…

Катя. А ведь я тоже там, в машине, должна была быть…

Она рассказывает спокойным, бесстрастным голосом

Катя. Я уже села на заднее сиденье рядом с мужем… И тут ты позвонил. Мне было неловко говорить с тобой при муже, я сказала, что дома зонтик забыла… Муж сказал: «Только давай быстрее!» Я вышла из машины, дошла до подъезда, уже открыла дверь, вошла… И тут раздался взрыв. Знаешь, я сразу все поняла. Сразу! Как будто ждала этого… И почему-то вспомнила, как муж говорил, что взорвет меня, если я уйду от него… А все вышло совсем иначе.

Забродин. Успокойся, Катя. Не надо ничего вспоминать! Не надо!

Катя. Получается, ты меня спас… Если бы ты не позвонил, я тоже была бы в машине… С отцом, с Кириллом… А ты…

Забродин. Не надо об этом думать!

Катя (шепотом). Зачем?

Забродин. Что зачем?

Катя. Зачем ты это сделал?

Забродин. Что я сделал? Что? О чем ты говоришь?

Катя. Зачем ты меня спас? Как я теперь буду жить? После всего…

Забродин. Мы будем жить вместе. Вместе! Всегда! Ты меня слышишь?

Катя. Забродин, надо мной рок висит! Черный ангел надо мной летает! У меня и первый муж погиб – со скалы упал. Вот второго в машине взорвали.

Забродин. Ая третьим мужем буду! И все будет хорошо. Я клянусь!

Катя (шепотом). Мне цыганка нагадала, что у меня три мужа будет. И все трое умрут, не своей смертью.

Забродин. Мне это не грозит. Я для врагов невидимый.

Катя. Я ничего не вижу! Тьма…

Забродин. Катя!

Катя. Тьма… Ничего…

Катя делает несколько шагов, как пьяная, и падает. Дабродин бросается к ней.

Забродин. Что с тобой? Скажи что-нибудь? Что-нибудь, Катя!..

Картина четырнадцатая

Дача судьи. Северин возлежит в шезлонге с рыжей тетрадкой в руках. Марина и Вера сидят за столом, пьют чай. Этакая расслабленная идиллия…

Северин. Вот еще… Слушайте, только внимательно. «Листья падают и летят на остров. Долго летят». Ну, что это по-вашему?

Марина ( после долгой паузы). Листопад.

Вера. Ветер.

Северин. Аябы сказал, что это – одиночество.

Вера. Ну и что это на самом деле?

Северин. Это – коаны, такие загадки японские… Отгадаешь, на многое найдешь ответ… Только отгадать трудно

Вера. Почему?

Северин. Потому что обычно они не имеют логической подопле – ки… Они строятся на алогизмах и парадоксах, доступных скорее интуитивному, а не логическому пониманию…

Вера. Круто!

Марина. Ничего не поняла.

Вера. Ну что ты не въезжаешь? Тут не умом надо додумывать, а сердцем, чувствами… Правильно, товарищ прокурор?

Северин. Ну, в общем где-то так…

Слышен шум подъезжающей машины. На сцену вбегает фатовато одетый немолодой мужчина. Это актер Роберт Снежанский.

Снежанский. Добрый день, господа! Прошу прощения, съемки здесь будут происходить? Я ничего не напутал?

Вера. Тут, тут, тут!

Марина. А вы кто?

Снежанский. Я? Что за вопрос, мадам? Неужели сразу не видно, кто я? Актер! Роберт Снежанский!..

Вера. Клево! Я сразу поняла.

Снежанский. Благодарю, ангелочек! Ваши крылья – это что-то!.. Супер-пупер!

Поворачивается к Северину, видимо, посчитав его да главного.

Снежанский. Меня Альбина Жеребуха прислала на пробы. Сказала, там одна роль – просто твоя. Вот мой портфолио из ранних фильмов. Вот я в роли альпиниста, упавшего с горы, вот в роли обгоревшего дачника, а вот комедия – незадачливый парашютист… Но у вас-то картина будет серьезная, я бы даже сказал трагическая…

Северин. Есть такой момент… А вы, как я погляжу, прямо профессиональный смертник. Для вас харакири в кадре сделать.

Снежанский. Тьфу!

Вера. А под поезд?

Снежанский. Легко!

Вера. А в пропасть?

Снежанский. Запросто.

Вера (азартно). А под каток?

Снежанский. Как нечего делать. Хоть сейчас.

Северин. Вы просто заслуженный труп российского кинематографа.

Входит Полина. Она серьезна, деловита.

Полина. Здравствуйте. А что тут происходит.

Северин. Вот господина артиста прислали пробоваться на роль генерала Лоскутова.

Полина хмуро смотрит на Снежанского.

Полина. Понятно. Только внешность у вас не генеральская. Наш генерал совсем другой… Другой человеческий тип.

Снежанский. Бородку на лицо, полотенце на чело, и ты уже Хуссейн. Искусство перевоплощения! Иной раз такие заморыши в нашем правительстве восседают! И ничего, в кресло посадят, знамя за спину – все! Гордость ведомства! Кстати, там же семейный конфликт в фильме… Так мы с Альбиной, как с моей бывшей женой, такие страсти покажем!.. Самые настоящие! Мы сами с ней расходились так, что чуть до смертоубийства не дошло!

Северин. И кто кого собирался убить? Вы ее или она вас?

Снежанский. Оба были готовы. Впрочем, что теперь вспоминать!

Марина. То есть новая жена у вас уже есть?

Снежанский. Две.

Марина. Это как.

Снежанский. Ну, у меня после Жеребухи уже две жены было. Сейчас третья намечается «Мисс Урала.» Южного… Так что мне эта роль позарез нужна! У вас бюджет большой?

Полина. Нормальный. Только вот не вижу я в вас генерала…

Снежанский. Авы кто?

Полина. Я – режиссер.

Снежанский. Вот как? ( Северину) А тогда вы кто?

Северин. Да я так случайно шел…

Снежанский. Предупреждать надо! ( Полине) А вы, госпожа ре – жиссер, не сомневайтесь. Я в кадре все могу. Вот хотите сейчас умру?

Полина. Не стоит.

Вера. Хотим-хотим!

Снежанский. (Достает трюковой нож, подает его Вере) Бей!

Вера. Бить?

Снежанский. Бей!

Вера смотрит на всех, потом вдруг неожиданно бьет Снежанского ножом в грудь.

Снежанский. А-а! Что ты сделала, дура малолетняя! Доигралась!

Он падает, хватается руками за грудь, корчится, потом затихает… Все с изумлением смотрят на него. Вера склоняется над ним. Протягивает руку, потом отдергивает.

Вера. Эй, ты чего?.. Ты чего! Я же не хотела! Я не хотела! Не надо!

Марина бросается к дочери, пытается успокоить.

Северин. Уведи ее в дом, у нее истерика!..

Марина уводит рыдающую дочь в дом. Северин тормошит артиста.

Северин. Эй, артист, кончай свою комедию! Слышишь! Да кончай уже, хватит!

Снежанский как ни в чем не бывало, встает очень довольный собой.

Снежанский. Нет, вы видели! Вы видели?.. Вот сила настоящего искусства! Я же вам говорю – это моя роль.

Полина (растерянно). А нож?

Снежанский. Да что нож! Обычный трюковой нож, лезвие входит в ручку ножа… Дело-то не в ноже, а как сыграно! Вы оценили? Девчонка эта с крылышками чуть с ума не сошла… Кстати, она что – всегда такая психованная?

Северин. Да нет, не всегда. Достали вы ее своим искусством.

Снежанский. А я что вам говорил!

Полина. Хорошо, господин…

Снежанский. Снежанский!

Полина. Вот именно. Мы вам сообщим о своем решении, можете быть свободны.

Снежанский. Так я поехал?

Полина. Счастливого пути.

Снежанский. С нетерпением буду ждать вашего приговора.

Северин и Полина остаются вдвоем.

Полина. Странно…

Северин. Что именно?

Полина. Никак не ожидала от этой дурочки такой реакции… Северин. Тебе тоже так показалось? Что у нее что-то замкнуло в голове…

Полина. Я была уверена, что ей все по барабану…

Северин. Или до лампочки…

Полина. Ты так не считаешь?

Северин. Нет.

Полина. Вот как… А что же ей не по барабану?

Северин. Не знаю. Но я знаю, что людей, которым все безразлично, нет. Всегда есть что-то, что человека задевает, оскорбляет, волнует…

Полина. Даже такого пропащего, как ты?

Северин. Нашла пропащего… Да я весь – комок страстей, желаний и…

Полина. И?

Северин. А ты угадай…

Полина. Очень нужно. Больше мне заняться нечем!

Северин. Не хочешь не надо… (декламирует) «Небо поглотило облака, а все живое иссохло без влаги. И время замерло». Кто это? А? Полина. Откуда я знаю! Что мне думать больше не о чем?

Северин. Ты не думай. Просто скажи первое, что придет в голову.

Полина. Тля! Доволен?

Северин (задумчиво). Тля? Тля… Но почему?

Полина. Откуда я знаю? Ты хотел первое, что придет в голову… Получи.

Северин. И все-таки? Почему тля? Значит ты думаешь о ком-то, кто вызывает у тебя такие ассоциации?

Полина. Слушай, не надо ставить на мне твои следственные эксперименты! Я чувствую себя как на допросе!

Северин. Но о чем-то ты думала?

Полина (нервно). Думала! О том, что заказчики тянут с деньгами! Сценарий им подавай, а деньги будут позже!.. А если не будут? Знаешь, как ведет себя тля? Сидит на нижней стороне листьев и высасывает из них сок. Листья скручиваются и отмирают… Вот и я боюсь, что из меня соки выпьют, а потом…

Северин. Тля… Он такой… Но зачем?

Полина. Ты меня спрашиваешь?

Северин. Себя. Больше мне спросить некого.

Картина пятнадцатая

Больница. Доктор Цапцин идет рядом с каталкой, на которой лежит Катя.

Цапцин. В пятую! Я сказал – в пятую! Какую шестую, когда я сказал – в пятую. Отдельную!

Появляется Забродин. Все его внимание приковано к Кате, доктора он просто не замечает.

Забродин. Доктор, есть надежда?

Цапцин. У нее врожденная слабость сосудов. Последние потрясения – гибель на ее глазах отца и мужа – привели к инсульту. Сейчас она в коме. И сколько это продлится, никто не знает…

Забродин. В этом мире всегда страдают невинные. Почему? Никто не знает.

Цапцин. Даже правоохранительные органы.

Забродин (удивленно смотрит на него). Цапля, это ты?

Цапцин. Не Цапля, а Цапцын Игорь Ефимович, врач высшей категории…

Забродин. Смотри, каким ты стал…

Цапцин. Да, я уже не тот несчастный пацан, над которым ты, Забродин, вместе с бандитом Бамбуком измывались в школе, где я имел несчастье учиться…

Забродин. Да ладно, несчастье! Счастье!

Цапцин. Какое же это счастье? Когда тебя унижают два подонка…

Забродин. А потому счастье, что с нами училась Катя Аристархова и ты мог видеть ее каждый день, мечтать о ней, исходя слюной! Вот такое тебе, Цапля, выпало счастье! Каждому свое!

Цапцин. А ты не изменился. По-прежнему самое большое удовольствие – измываться на человеком.

Забродин. Властвовать, Цапля. Властвовать, а не измываться. Эх, ты, даже разницы не понимаешь!

Цапцин. Но тут тебе властвовать не придется. Я – заведующий реанимационным отделением клиники. Здесь все зависит от меня…

Забродин. Вот ты как заговорил! Я найду другую клинику! За границей.

Цапцин. Наша клиника лучшая по этому профилю. А везти ее за границу… Не известно, чем это может закончится. Здесь для нее лучший вариант. В другой больнице с пьяными санитарками, врачами, вымогающими у больных деньги… Знаешь, что там может с ней случиться? Лучше тебе не знать!..

Забродин скрипит зубами.

Забродин. Сколько она пробудет в таком состоянии?

Цапцин. Может неделю, может год, может два.

Забродин. Сколько?!..

Цапцин. Не ори! Здесь же больница… А возможно и больше.

Забродин. Нет!!!

Цапцин. Санитары, везите больную в палату.

Катю увозят. Дабродин подходит к Цапцину вплотную.

Забродин. Хорошо. Я оставлю Катю в твоей богодельне, но смотри… Она моя жена. Если хоть пальцем к ней притронешься…

Цапцин. Мне надо будет делать ей перевязки?

Забродин. Медсестру позовешь!..

Цапцин. Что у тебя за фантазии извращенные?

Забродин. Знаю я вас, затаившихся в кустах извращенцев!

Цапцин. Ну да, ты же всегда считал, что знаешь больше других. Во всяком случае, делал вид.

Забродин. Ладно, Цапля. Я тебя предупредил… Ты меня знаешь.

Цапцин (оставшись один). К несчастью, знаю. О, как я его ненавижу!

Картина шестнадцатая

Экзамены в юридической академии. Экзаменатор на авансцене спиной к зрителям за кафедрой. Входят Забродин и Северин, встают лицом к зрителям.

Экзаменатор. Сегодняшний экзамен необычный. Вам предстоит соперничать друг с другом. Это экзамен не только на знания, но и на психологическую устойчивость, умение контролировать себя. Итак, вопрос первый. Что такое локус контроля?

Забродин. Локус контроля – это склонность человека приписывать собственные неудачи внешним или внутренним причинам. Он характеризует тип личности. Склонность приписывать результаты своей деятельности внешним факторам называется «внешний локус контроля». Такая склонность повышает беспомощность человека. Склонность приписывать результаты своей деятельности внутренним факторам называется «внутренний локус контроля». Люди, которые считают себя ответственными за состояние своих дел (внутренний локус), способны добиваться большего успеха.

Экзаменатор. Северин, есть что добавить?

Северин. Но такие личности склонны испытывать чувства вины за события, которые с ними происходят. Склонность к внешнему локусу контроля проявляется в неуверенности, подозрительности, тревожности и может привести к борьбе с собственным миром и окружающими…

Забродин. По-моему, особо острыми формами внешнего локуса контроля могут быть объяснены даже самые изощренные формы преступления. Когда человек винит во всем внешний мир…

Экзаменатор. Это верное замечание. Северин, что такое психологическая аутопсия?

Северин. Психоутопсия – это реконструкция жизненных обстоятельств, внутреннего мира и душевного состояния человека накануне преступления, вызванного каким-то событием.

Забродин. В отличие от аутопсии медицинской, которую можно назвать «вскрытие тела», я бы определил психоаутопсию как «вскрытие души».

Экзаменатор. Что ж, образно и верно! Только не каждому следователю по силам.

Северин. Мне кажется, тут все зависит от честного желания следователя понять человека… Если такого желания нет…

Забродин. Вряд ли можно понять каждого преступника и врага. Мы не священники. Достаточно профессиональных инстинктов.

Экзаменатор. Переходим к понятию конфабуляция. Забродин?

Забродин ( опустив голову). Забыл.

Экзаменатор. Северин?

Северин. Конфабуляция – это нарушение памяти, проявляющееся в ложных воспоминаниях о событиях, на самом деле не происходивших в действительности. Например, общение с людьми, которые уже умерли…

Забродин смотрит на Северина с нескрываемым раздражением.

Экзаменатор. Забродин, что с вами?

Забродин. Просто категорически не выношу чужого успеха. Особенно людей из нашей среды.

Северин лежит на диване. Появляется судья.

Северин (иронично). Ну вот и конфабуляция пошла…

Судья. Не понял.

Северин. Разговор с умершим… Может, у меня крыша поехала.

Судья. Не спеши, всему свое время. Так почему вдруг – Тля? И вообще почему он – Тля.

Северин. Прозвище ему такое еще в академии дали. На вид неприметный, но упорный и безжалостный. Если присосется – не выпустит, пока весь сок не высосет…

Судья. А почему вдруг ты о нем вспомнил.

Северин. Потому что когда дело расследовал, уперся в одну версию и других не видел…

Судья. А теперь что случилось? Улики появились?

Северин. Да нет, он следов не оставляет… Чутье подсказывает, профессиональный инстинкт. У хорошего следователя всегда так: есть несколько версий, порой даже бывает что чуть ли не с равным набором доказательств, а инстинкт говорит – копай тут!..

Судья. У хорошего судьи тоже так. А за что же ты его так не любишь?

Северин. Не знаю. Наверное, за то что группы крови у нас разные. Он был уверен, что все люди – преступники. Одни крупные, другие – мелкие, а потому никого жалеть не нужно. И вследствии этого, чтобы раскрыть преступление, можно идти на любые нарушения закона. Вплоть до уголовщины.

Судья. Прямо боец из «рэнгосэкигун».

Северин. А это кто такие?

Судья. «Рэнгосэкигун» – была такая в Японии – «Красная армия». Первоклассные солдаты, но абсолютные маньяки… и все-таки не так просто ты его вспомнил. Думай, почему…

Северин. Когда убили генерала Лоскутова, он руководил Службой безопасности концерна «Магнум». Генерал концерну мешал, и они были очень не прочь от него избавиться… нужно было только сделать это так, чтобы тень не пала на «Магнум». Генерала убрали, тень не пала… Тля очень любил такие операции – чужими руками, а сам в стороне. И чувствую – тут его почерк.

Судья. Вполне может быть. Мне кажется, ты на правильном пути. И прежде, чем проявить бездонное русское великодушие, выясни – виноват ли он. И в чем. А потом уже думай, что с ним делать дальше. Ну, а пока ты не докопался до истины, точно не установил его роль в убийстве, прощать ты не имеешь права. Потому что тогда ты просто бесхребетная, равнодушная дрянь, о которую можно вытирать ноги. Поэтому, Северин, раз уж мы заново начали копать это дело, то во имя правды, установи всех виновных, а потом решай, можно ли их прощать и зачем.

Картина семнадцатая

Вера без своих крыльев, какая-то печальная и потухшая, сидит, сгорбившись, на опушке леса. Появляются Забродин и Бамбук. Забродин в капюшоне, надвинутом на глаза.

Забродин. Ну, принесла, коза?

Вера испуганно кивает.

Забродин. Давай.

Вера протягивает ему рыжую тетрадку. Забродин раскрывает ее и отходит в сторону. Читает.

Бамбук. Пойдем в лес, побалуемся.

Вера. Не пойду. Не хочу.

Бамбук. Чего так?

Вера. Так.

Бамбук. Смотри мне – дотакаешься…

Вера. Плевать.

Подходит Забродин.

Забродин. Это точно та тетрадка, что прокурору от судьи досталась?

Вера. Других не было.

Забродин. А он шутник, наш милый прокурор! Только и мы шутить горазды. На, бери свою тетрадку и верни обратно туда, где лежала. Чтобы наш прокурор ни о чем не догадался. Поняла? Тогда чего сидишь?

Вера. А бабки обещанные?

Забродин. Ах да, бабки!.. Бамбук, рассчитайся с дамой…

Забродин отходит в сторону, а Бамбук берет Веру своей ручищей да тонкую шею, тянет вверх. Вера поднимается на цыпочки, чтобы не задохнуться.

Бамбук. Сейчас тряхну вот так – и нет тебя. Так зачем тебе тогда деньги, а?

Забродин. Отпусти ее, Бамбук! Лишний труп нам не нужен. Да и товарищ прокурор насторожится… Она сама скоро сдохнет под каким-нибудь обдолбанным наркоманом или гастарбайтером. Такие долго не живут.

Бамбук. Поняла? Вякнешь кому, вместе с мамашей своей в одну яму живой ляжешь.

Бамбук разжимает пальцы, Вера, пошатываясь и кашляя, уходит, прижимая тетрадку к груди. Вдруг оборачивается, смотрит с ненавистью.

Вера. Гады! Гады! Чтоб вам сдохнуть!

Убегает.

Бамбук. Догнать?

Забродин. Да ну ее…

Бамбук. А что не та тетрадочка – то?

Забродин. Фуфло нам прокурор толкнул. Это не судьи, а его собственная тетрадочка. Он в ней всякую душевную чепуху записывает, стишки японские…

Бамбук. А где же тетрадка судьи?

Забродин. А черт ее знает! Может, ее и не было… Прокурор растрезвонил, а мы поверили. Развел он нас, развел…

Бамбук. И что теперь?

Забродин. Да ничего. Поединок продолжается. Он там все-таки какие-то мысли свои про кино записывал… А когда человек пишет, он, понимаешь ли, невольно проговаривается… Как там писал наш друг судья перед смертью? «Даже самое сильное потрясение не может привести к перерождению человека, радикально его изменить.» Вот и наш друг каким был, таким и остался. Там он проговаривается, что есть одна вещь, которую он простить себе не сможет. Вот мы и посмотрим, сможет простить или нет… Проверим на вшивость… Тем более, в тюрьме с человеком все что угодно может случится, правильно, Бамбук?

Бамбук. В тюрьме-то!..

Картина восемнадцатая

Дача судьи. Северин и Полина сидят друг против друга, погруженные в бумаги. Полина отрывается от чтения и бросает на Северина заинтересованный взгляд.

Полина. Вот видишь, Северин, за дело взялся – пить бросил, приоделся. Теперь в тебя и влюбиться можно. То-то местный ангел ночной дискотеки с тебя глаз не сводит.

Северин. А меня и прежнего все любили. Ты лучше скажи, как тебе сцена допроса?

Полина. Да читала, читала. Не ожидала от тебя.

Северин. Чего?

Полина. Что ты можешь так потрошить человека…

Северин. Это ты называешь потрошить?.. Видела бы ты, как это делается в жизни… Слушай, а давай сыграем с тобой…

Полина. Во что?

Северин. Я буду следователем, а ты Риммой Лоскутовой…

Полина. Зачем?

Северин. Ты же режиссер – влезешь в шкуру героини. Расскажешь потом, как себя чувствовала.

Полина (неуверенно). Ну, давай… Попробуем…

Северин. Итак… Гражданка Лоскутова, есть сведения, что у вас с мужем были очень сложные отношения. Он жаловался знакомым, вы изменяли ему. Очень много пили… Особенно в последнее время…

Полина. Он сам пил! Сам… В тот день я его ждала-ждала, а он все не приезжал… Я не выдержала и пошла к знакомым.

Северин. Где выпили… И довольно много.

Полина. Но ведь у меня был день рождения! Понимаете, день рождения! Я накрыла стол и ждала его, а его все не было и не было!..

Северин. И поэтому вы пошли выпить к друзьям?

Полина. Да. А когда я вернулась, его все еще не было! Я была в отчаянии.

Северин. Наверное, вспомнили все сплетни о вашем муже, которых в последнее время было очень много?

Полина. Вспомнила! А что нельзя? Про секретаршу беременную… А потом я заснула и вдруг услышала, как он дышит… И я вдруг спиной почувствовала, что у него в руках что-то есть…

Северин. Спиной?

Полина. Ну, не спиной, не знаю, просто почувствовала, что у него в руке что-то есть… Не знаю, почему, но я поняла, что это пистолет. И он пришел убить меня…

Северин. Странная мысль про пистолет. Вы когда его видели в последний раз перед этим?

Полина. Тогда. В этот день…

Северин. А как он попался вам на глаза? Он что, лежал на виду?

Полина. Да… То есть нет. Я, перед тем, как уйти к друзьям, достала его, посмотрела и положила на место…

Северин. Странное желание. Согласитесь?

Полина. Я была на взводе. Понимаете, я психовала! Может, я хотела убить себя? Потому что сил уже не было моих, не было!

Северин. Скажите, а не могло быть так… Вы вернулись домой от друзей, уже основательно выпивши, достали пистолет и легли спать, положив его под подушку… А когда пришел муж…

Полина. Нет! Нет! Я не брала его!

Северин. Не брали или не помните?

Полина. Не… помню…

Северин. А что было потом? Когда он лег в постель, и вы вдруг проснулись?

Полина. Я услышала, как он взвел курок и приставил дуло к моему затылку. И вдруг он на секунду отвел руку, и я поняла, что потянулся за подушкой… Хотел подложить ее к затылку, чтобы выстрела не было слышно.

Северин. Вы по – прежнему лежали к нему спиной?

Полина. Да.

Северин. То есть, видеть, что у него в руке пистолет, вы не могли… И что он потянулся за подушкой – тоже…

Полина. Я все понимала!

Северин. Понимала… Ну что ж… А что было дальше?

Полина. Поняв, что он хочет убить меня, я, как бешеная, бросилась на него… Мы с ним дрались… Я вцепилась в его руку с пистолетом, с трудом отводя его от себя, а потом вдруг выстрел… И все…

Северин. Да, прямо в сердце. Хороший выстрел.

Полина. В каком смысле хороший?

Северин. В таком, что он не мучился…

Полина вскакивает, бросает на стол листы.

Полина. Все, хватит, катись ты к черту! Меня словно через мясорубку проворачивают. Ты не даешь ей ни одного шанса! Не веришь ни одному ее слову!

Северин. А чему там верить? Она все придумывает.

Полина. Может быть! Но из этого не следует, что твоя версия – правда. Она тоже может быть придумана!

Северин. Да? И что все это значит?

Полина. Откуда я знаю!

Северин. Это может значить только одно. На даче был еще кто-то…

Звонит мобильник Полины. Она хватает телефон.

Полина. Да, слушаю! Что?.. Когда?.. Господи…

Северин. Что случилось?

Полина. Римма Лоскутова… повесилась в тюрьме.

Северин встает и молча уходит в свой флигель. Полина смотрит ему вслед.

Картина девятнадцатая

Северин сидит на диване, забравшись на него с ногами. Появляется судья. Какое-то время они молча наблюдают друг за другом.

Северин. Ну что, так и будем молчать?

Судья. Ну, почему? Слушай, я так и не понял, что это было?

Северин (с усмешкой). Следственный эксперимент.

Судья. Вот оно как! Первый раз в жизни видел следственный эксперимент, который следователь ставит на себе самом… И чего ты добивался, разыгрывая этот спектакль?

Северин. Хотел вспомнить, почему я тогда не поверил ей…

Судья. Потому что она лгала.

Северин. Но что скрывалось за ее ложью? Вот чего я не узнал!

Судья. Ну, ты сделал все, что мог…

Северин. Не все.

Судья. Из показаний родных и близких следовало, что Римма и генерал давно уже не любили друг друга, можно даже сказать, ненавидели… Он изменял ей…

Северин. К тому же в конце жизни его потянуло на молоденьких девушек…

Судья. И это тоже. Римма страшно боялась, что он ее бросит, потому что останется ни с чем… Она пила… В пьяном виде не конролировала себя… Многим говорила, что если генерал решит уйти от нее, она застрелит его и себя…

Северин. Да-да… Она любила мелодраматические эффекты, считала себя несостоявшейся актрисой, погубившей ради генерала свою карьеру…

Судья. И к тому же умела хорошо обращаться с оружием – отец научил. И чего же нам с тобой не хватает?

Северин. Я, конечно, видел, что она лжет, когда рассказывает, что генерал хотел застрелить ее и они боролись… Кстати, эту сказку ей нарисовал адвокат, она ее просто выучила наизусть… И мы, сплетясь как пара змей, обнявшись крепче двух друзей, упали разом и во мгле бой продолжался на земле… Шпарила как на уроке литературы в школе…

Судья. И на суде тоже. Так что мы могли?

Северин. И этот пистолет, который не могли найти. Да так и не нашли… Я думал так. Если бы все было, как она рассказывает, то пистолет бы никуда не делся. Ну, выкинула бы в окно или засунула куда-нибудь… Все равно бы нашли! А так он пропал, испарился! Это была ее ошибка, думал я. Пистолет только подтверждал бы ее версию. Значит, она совершенно хладнокровно спрятала его так, чтобы мы не могли его найти. Выходит, и мужа она застрелила так же хладнокровно… Но ведь был и другой вариант!!

Судья. Пистолет кто – то унес…

Северин. Вот именно.

Судья. Ну это было только предположение, доказать которое тогда не смогли.

Северин. Да, найти не смогли. Но без дела я не сидел. Я занимался тем, что разоблачал ее вранье…

Судья. Обычное дело. Когда распутываешь преступление, сталкиваешься с тем, что врут все. Сознательно или бессознательно, вводят тебя в заблуждение или заблуждаются сами… Запутывают, утаивают, выдумывают… Наговаривают на свидетелей, на жертву, на себя… На то тебе дан профессиональный инстинкт, чтобы разобраться в этом клубке страданий, крови и лжи… Кстати, а почему тебя так взволновало ее самоубийство в колонии? Оно вовсе не доказывает, что она невиновна. Она могла свести счеты жизни из-за раскаяния, тоски…

Северин. Я боюсь другого…

Судья. Что ей помогли?

Северин. Я как-то написал в этой рыжей тетради, которую ты якобы отдал мне, что если с ней что-то случится в тюрьме, это ляжет на меня…

Судья. Ты действительно так считаешь?

Северин. Не знаю… Тут все сложно. Эта реплика для героя сценария. Эта мысль принадлежит ему, а не мне…

Судья. Ты уверен?

Северин. Теперь уже не знаю… А потом тетрадь пропала… На время. Через несколько часов ее положили на место, но я заметил.

Судья. То есть кто-то, способный дотянуться до человека в тюрьме, решил посмотреть, как это на тебя подействует… Это уже игра без всяких правил.

Северин (угрюмо). Ну что ж, он сам начал. Теперь мой ход.

Картина двадцатая

Дача судьи. Полина ходит по участку, говорит по мобильному телефону. Да углом дома на скамейке сидит Северин и слышит весь разговор.

Полина. Да, я понимаю, все движется к финалу… Я сама хочу понять, кто организовал убийство… Но он молчит, говорит, что хочет проверить на мне, насколько эффектной будет развязка… Я тороплю, как могу… Только ему приходят в голову какие-то уже совсем темные фантазии… Вчера он принес мне сцену, после которой я заснуть не могла…

Полина взволнованно поправляет волосы.

Полина. Там у нас есть героиня, которая лежит в коме… Так у него доктор, который влюблен в нее с детства, по ночам разговаривает с ней, целует, а потом хочет залезть к ней в постель… Извращенец!.. Я говорю, как тебе такое могло в голову прийти, а он говорит, что был накануне в какой-то клинике, где у него знакомая медсестра работает, и она ему рассказала… Что к ним привезли недавно молодую женщину в коме, на глазах которой взорвали мужа и отца, а врач в нее влюбился… Алло! Алло! Черт, прервалось!

Полина набирает номер, но телефон молчит, она отключает его. Северин идет к ней.

Полина. Привет! Ну, кого еще угрохал? Мне трупы уже во сне снятся.

Северин. Наши с тобой еще впереди.

Полина. Что?!! Ничего у тебя шутки!

Северин. Ну, мы же кино особое делаем. Кино как отражение жизни. Смертей побольше, соплей поменьше. Так ты по-моему просила. А в жизни чего только не бывает.

Полина. Это я уже поняла. Ты не маньяк случаем? Откуда ты все эти ужасы берешь?

Северин. Я не беру. Я отбиваюсь от дерьма, которое меня окружает со всех сторон. С кем ты разговаривала?

Полина. С продюссером. Он говорит, что мы медленно работаем.

Северин. А что он еще просил у меня выведать?

Полина. Что ты хочешь сказать? Что значит выведать? Он что – не имеет права знать, что в сценарии?

Северин. Полина, а почему это именно тебе дали снимать фильм, ведь очередь из молодых режиссеров – до горизонта

Полина. Потому что я – не молодой, никому не интересный режиссер, а раскрученная медиаперсона… Одно то, что я буду снимать фильм, уже вызывает к нему интерес. Уже! А это реклама, без которой сейчас ничего не делается. Все просто.

Северин. Просто. Знаешь, у меня работа такая была, что я стал человеком очень подозрительным. Всюду мне мерещатся заговоры, черти рогатые, замыслы тайные…

Полина. Лечиться надо.

Северин. Это уже не лечится. Профессиональной деформацией называется. И потом нельзя мне лечиться. Если я вылечусь, стану человеком без профессии.

Северин подходит вплотную к Полине, крепко берет за плечи.

Северин. Радость моя. Ты хотела знать, каким будет финал… Сейчас я тебе скажу. Кина не будет. Вообще не будет.

Полина. Почему?

Северин. Потому что тебя развели, как ребенка, девочка. Хоть ты и раскрученная медиа-персона… Сыграли на твоем тщеславии, на тайном желании снять кино, стать кинозвездой… Никто никакое кино снимать не собирался. Тебя наняли совсем с другой миссией.

Полина. Не верю.

Северин. А ты поверь. Этот человек умеет писать сценарии в жизни, очень роковые и убедительные…

Полина. И что же это за сценарий?

Северин. Сценарий такой… Живет некий бывший прокурор, который расследовал громкое убийство генерала, а потом что-то загрустил, загулял, бросил работу… В общем, как настоящий русский человек… Короче, русская хандра им овладела понемногу… И вдруг люди, убийство генерала организовавшие, узнают, что судья, который вынес по делу приговор, стал почему-то им снова интересоваться, что-то там искать, расследовать… То есть, засомневался в справедливости приговора. Кому это понравится? Судье, чтобы он успокоился, дают топором по голове.

Полина. Откуда ты знаешь.

Северин. Я же тебе объяснял: инстинкт, профессиональный инстинкт. Ну вот… А потом оказывается, что перед смертью у судьи был тот самый захандривший прокурор, с которым они, получается, якобы посадили невинную женщину… И что-то они обсуждали. А что же у них общего? Оказывается только дело об убийстве генерала… Конечно, можно было бы и прокурору дать чем-нибудь по голове, но… Это уже будет подозрительно и вызовет ненужный шум…

Полина широко раскрытыми гладами смотрит на Северина.

Северин. И тогда к прокурору присылают человека, которому он не может отказать. Потому что человек этот – молодая и обольстительная женщина, перед которой даже подопустившийся прокурор распускает хвост. Тем более, что когда-то давно он носил эту юную особу на руках…

Полина. Но зачем?

Северин. А затем, что прокурор с распустившимся хвостом во время написания сценария с юной прелестницей невольно выложит все тайны, которые они с судьей по делу генерала хранили… Тем более, ей поставлено задание – нужна не официальная версия, а другая – та, которую они с судьей разрабатывали… А Тля все нужное выберет, высосет, и решит – кого оставить в живых, а кого нет…

Полина. Какая Тля?!

Северин. Та самая, которая тебя наняла, а теперь через тебя информацию из меня перекачивает… Вот какое кино с твоим участием снимается на самом деле.

Полина. И что же теперь?

Северин. А теперь он будет решать, что с нами делать. Надеюсь, тебя убить он не решится. Все-таки медиаперсона, слишком много шума. Правда…

Полина. Что?

Раздаются аплодисменты. Северин и Полина оборачиваются. В нескольких шагах от них стоят Забродин и Бамбук. Аплодирует Забродин. Под мышкой у него пистолет. Закончив аплодировать, он берет пистолет в руку. Бамбук снимает с противоположного щита топор и, подбрасывая его в руке, становится сзади Забродина.

Забродин. Браво, Северин, ты еще не все мозги пропил. Думать еще не разучился. Правда, реакции и скорость мысли уже замедленные. Я думал, ты раньше сообразишь. Но рядом с такой красавицей, как наша Полина, мысли, конечно, текут в другую сторону… На то и был расчет. Девочка, ты молодец!

Северин. Быстро ты доехал.

Забродин. Ну, к старому-то другу, что не поспешить…

Северин. Это у тебя не генерала пистолет?

Забродин. Нет. Тот пропал, ты же знаешь.

Северин. Я бы не удивился сегодня, если бы он оказался у тебя.

Забродин. Бамбук, ты свяжи их. Так, с ним я беседовать буду, а ей рот заткни, чтоб не орала, потому как ее участие в этой сцене не предусмотрено…

Бамбук связывает Северину и Полине руки. Заклеивает ей рот скотчем.

Забродин. Итак, вопрос первый. Как фамилия сестры, которая рассказывала про то, что там этот извращенец Цапцин с Катей в больнице вытворяет?

Северин. Сначала ты расскажи, что с генералом случилось? Кто его убил?

Забродин. Зачем тебе? Ты же уже труп. Зачем тебе эти земные суеты?

Северин. Мы же с тобой профессионалы. Вот я и хочу знать, где я прокололся? На чем? Это все-таки мое последнее дело…

Забродин. Ну что ж, понимаю. Ценю… А что до генеральского дела… Ты особо себя не кори – темным оно оказалось, каким-то мутным… Понимаешь, там какая-то случайность вмешалась, которую невозможно просчитать.

Северин. Даже тебе?

Забродин. Представь себе. С чего все началось? Генерал тогда на наш концерн наехал и пообещал вместо «атомной» сделки устроить «кузькину мать»… Партнеры заграничные забеспокоились. Ты же знаешь, деньги тишину любят, а очень большие деньги особенно. Так вот, руководство концерна попросило меня генерала угомонить. Ну, я и занялся… Искал план в моем духе…

Северин. Убрать чужими руками.

Забродин (кивает). И я сразу понял, что самый благодатный материал для работы – его жена… Пьющая, немолодая, увядшая, неудовлетворенная жизнью тетка. И главное – очень внушаемая. Две недели плотной работы – и она своего мужа возненавидела до визга… Я ей такие «мозги в тесте» сделал. Такую негативную фантазию в голову вкрутил: письма, фотографии с бабами, подруги… Мы ей даже беременную якобы от генерала секретаршу представили – великая вещь… Да, надо сказать, генерал наш тот еще фрукт был. На совсем молоденьких девочек стал очень охоч на старости лет… Она уже сама готова была из него пекинскую утку сделать.

Северин. Ты, как всегда, учитывал все.

Забродин ( с удовольствием). А как же… Мы ей и кино американское, где жена убивает изменившего ей мужа, подсунули для просмотра… В тот вечер она уже была готова ко всему. Бамбук тогда вокруг дачи генерала крутился, на всякий случай… Потом звонит и докладывает, что генерал валяется на веранде с пулей в голове, пистолета нет, кто стрелял не известно… А что, спрашиваю, жена? А жена, говорит, в спальне пьяная в лоскуты спит. Рядом пустая бутылка валяется. Я говорю: ты генерала к этой спящей красавице в постель затащи, коврик с кровью, на котором наш красавец лежит с собой прихвати, это чтоб следов лишних не оставлять, и милицию вызывай – мол, на даче стрельба. Хорошо бы ствол ей в руку…

Бамбук. Не было ствола.

Северин. И что, ты никого не заметил, кто крутился там?

Бамбук. Не было никого

Северин. Темнишь.

Забродин. Хочешь верь, хочешь не верь, а мы с Бамбуком генерала не трогали… И жена, которую ты посадил и до самоубийства в тюрьме довел, генерала не убивала.

Северин. Тогда кто?

Забродин. «Правду знал только покойник.»

Северин. Тогда что ж ты так задергался, когда мы с судьей встретились?

Забродин. Я же знаю тебя, зануду, вцепишься, как бульдог, не оторвешь. Закон слюнявить начнешь. А уж когда тебя муки совести подгоняют!.. Чего доброго, еще выйдешь на меня, статью мне найдешь, а мне сейчас твое внимание не нужно. Вот и решил посмотреть, какие у тебя в голове планы. Придумал эту бутафорию со съемками фильма… Твоя цель, Северин, – правосудие и законность. Моя цель, Северин, всегда была сбить твою цель. И я ее сбил.

Северин. Ну, насчет бутафории я давно понял.

Забродин. И я понял, что ты понял, когда разгадал твой трюк с рыжей тетрадкой, которую тебе якобы судья оставил. Ничего он тебе не оставлял.

Северин. Не оставлял. Правда, перед самой смертью рассказал он мне одну историю, которую ему удалось наблюдать во время командировки в Японию. Как-то в непогоду прогуливаясь по лесопарку, он увидел, как породистую собаку хозяина выгуливал слуга. Кругом лужи, грязь. Слуга прямо по грязи, по лужам идет – не замечает. А собака, ноги длинные такие, – она лужи-то и грязь обходит. Вот и мы с тобой из одного государственного тела вышли – органы называются, но в разные места на земле нашей становимся, по разным дорогам и тропинкам ходим. Отношение к преступлениям и к людям у нас с тобой разное. Я никогда не совершал преступления и не совершу. Потому что профессия у меня такая – прокурор.

Забродин. Бывший прокурор.

Северин. Нет, Забродин. Бывших прокуроров не бывает.

Забродин. Ладно уж… радуйся. Еще пять минут побудь в роли законника. А теперь давай быстро – фамилию сестры, которая видела, что этот мозгляк Цапцин с Катей в больнице вытворяет? Мы сейчас отправимся туда с Бамбуком, и я всю эту чертову больницу взорву или сожгу!

Северин. Успокойся. Тебе лечиться надо. Ты же в маньяка превратился. Вас с Бамбуком все равно скоро возьмут – уж очень вы в последнее время наследили за собой…

Забродин. Фамилия!..

Северин. Слушай, Тля, ты хоть понимаешь, что это ты сам любимую женщину до комы довел? Это же ты ее мужа и отца взорвал на ее глазах? Ты!

Забродин. Ее не должно было там быть! Это случайность! Идиотский случай!

Северин. Нет, не случайность. Когда начинают крошить людей направо и налево, иначе не бывает!

Забродин. Фамилия сестры! Или я не тебе, а этой девке башку разнесу сначала!..

Северин. Да не было никакой сестры. Я все придумал, чтобы тебя расколоть. Знал, что ты примчишься, как сумасшедший…

Забродин. Не было?

Северин. Был бы ты в нормальном состоянии, Тля, понял бы сразу, что я тебя развожу. Но ты же теперь псих, мозги у тебя отключены… Сразу помчался сюда. Я только не успел приготовиться к встрече, а то бы ты сейчас лежал у меня в подвале упакованный… Вместе с Бамбуком своим!.. Эй, Бамбук, ты хоть понимаешь, что это он тебя когда-то посадил, а сейчас до вышки доводит?

Бамбук. Чего тут непонятного…

Забродин. Бамбук – преданный пес! Топор забродинского правосудия. Мой топор! Мой пес! Вот так! Ты, Бамбук, лучше бензин тащи, а не слушай бредни этого покойника. Сейчас мы им тут устроим на прощание фейерверк. Он же несчастный случай.

Северин. А твой преданный пес знает, что его хозяин еще в школе номенклатурным родителям одного ученика письмо написал, что Бамбук хочет их сыночка повесить? И пришли два больших дядьки в черных пиджаках и забрали Бамбука. А потом Бамбук оказался в воспитательной колонии для несовершеннолетних. И сколько ты там Бамбук провел?

Бамбук. Три года.

Забродин. Но кто тебя оттуда раньше времени вытащил, скотина! В школу телохранителей устроил! Все тебе для жизни дал!

Бамбук. Дал, но не все.

Забродин. Эх, Бамбук, Бамбук! Неблагодарный тела моего хранитель, коварных замыслов моих невольный исполнитель! Я знаю, знаю, что ты как-то хотел меня даже убить. Хотел. Я все знаю.

Бамбук. Но не убил же.

Забродин подходит ближе к Северину. Оставшись сзади Бамбук делает несколько шагов к Забродину и с силой бьет его обухом топора по голове.

Бамбук. Надоел!

Северин. За что ты его?

Бамбук. Достал он меня, понимаешь, прокурор! Столько лет за горло держал. Как личное дело мое к нему попало, так он в меня вцепился! Причем хитро так – мы, мол, с тобой друзья с детства, из одной школы, работаем вместе. И ты тут был, прокурор, прав – первую ходку, по молодости, это он мне организовал, чтобы спасти свою шкуру. И сейчас, похоже, опять хотел повторить этот номер. Не вышло. Я уже ученый. Дружок нашелся! Он хитрый был, умный. Все заранее придумывал, изучал. Если говорил: делай так, значит, можно делать, все продумано, все концы обрублены. Но когда эта баба у него появилась, у него что-то с мозгами случилось.

Северин. Аристархова?

Бамбук. Ну, да! Сначала он от счастья обалдел. А потом от горя свихнулся. И понеслось – этого убрать, эту убрать, этих убрать. Сам в стороне! Куда столько? И все моими руками. Больницу взорвать, я что – идиот? Чувствую, он уже не остановится. Так что ты все правильно говорил, прокурор…

Северин. Что теперь? (по возможности спокойно спросил Северин).

Бамбук. Теперь? Так этот (Бамбук кивает на тело Забродина) уже придумал. Нормально придумал. Как всегда, когда у него башка работала. Сказал, устроим пожар, и все сгорит с концами. Вот и пусть горит…

Северин. Слушай, отпусти женщину! Тебе-то что она сделала?

Бамбук. Ну, прокурор, ты даешь! Как же я ее отпущу? Она же все ментам доложит. Ты что, прокурор! Сам же все понимаешь. Не неси ерунду. И вообще умолкни, а то.

Неожиданно раздается резкий голос.

Вера. Бамбук, не трогай их. И вали отсюда, пока я тебя не пристрелила!

Все оборачиваются, в дверях стоит Вера с пистолетом в руке.

Бамбук. Ты еще откуда, сопля?

Вера. Вали, я сказала, а то положу рядом с этим! С хозяином твоим…

Бамбук. Ты стрелять-то умеешь?

Вера стреляет в потолок.

Бамбук. Все понял, ухожу. Только в спину не надо. Не стреляй.

Вера. Я же не такая сволочь как ты! Это ты всегда со спины заходишь…

Бамбук. Все, понял, ухожу… Бывайте здоровы…

Бамбук уходит, Вера развязывает Северина, тот бросается к Полине, развязывает ее, осторожно отдирает скотч. Вера ревниво следит за ним.

Полина смотрит на Северина, а потом теряет сознание. Тот подхватывает ее на руки. И несет в комнату.

Вера, оставшись одна, танцует, размахивая пистолетом.

Северин возвращается, подходит к Вере, протягивает руку, та послушно отдает ему пистолет.

Вера. Счастливая, на руках ее носят… Я тоже хочу!

Северин. А теперь рассказывай, откуда у тебя пистолет генерала?

Вера. А ты влюбился, я же вижу!

Северин. Рассказывай про пистолет!

Картина двадцать первая

Дача генерала Лоскутова. Генерал стоит один у накрытого стола с бокалом в руке.

Лоскутов. Ой, моя лапонька! Как я рад тебя видеть! Лети сюда, мой ангелочек! А то мне без тебя так грустно! Так одиноко! (про себя). Эта старая дура напилась и храпит как ефрейтор… Какая мерзость!

Пританцовывая, входит Вера. На ней крылья. Она кружит по веранде, уворачиваясь от рук Лоскутова.

Вера (напевает). Жил отважный генерал! Он объездил много стран и не раз он бороздил… Чего вы бороздили, товарищ генерал?

Лоскутов. А какая теперь разница? Все, что попадалось на боевом пути, то и бороздил. Ты моя хорошая.

Вера. Вы тоже ничего себе…

Лоскутов. Садись, садись за стол! Какие у тебя крылышки…

Шампанского? Или чего у нас пьют ангелы?

Вера. Что нальют, то и пьют! Такие вот нынче ангелы…

Лоскутов. Тогда шампанского! Французское! Настоящее!

Вера. Вы настоящий генерал!

Лоскутов. Конечно, а ты сомневаешься? На брудершафт?

Вера. Ну если это приказ?

Лоскутов. Разве можно приказывать ангелам?

Пьет на брудершафт, потом Лоскутов хочет обнять Веру, та уворачивается.

Вера. А музон у нас есть?

Лоскутов. А как же!.. Я тебе сейчас поставлю песню, которую ты и не слышала…

Вера. Почему?

Лоскутов. Потому что юна! Ах, как ты юна и прекрасна!.. А эта песня совсем из других времен…

Лоскутов включает музыку. Звучат «Ландыши». Вера внимательно слушает.

Лоскутов. Ну как?

Вера. Офигеть можно! Жесть! Сейчас так не поют.

Лоскутов. Ты права, мой ангел, во всем права! А я помню, как под эти «Ландыши»…

Вера. Трахался?

Лоскутов. Все тебе и расскажи!

Лоскутов опять тянет к ней дрожащие руки. Цепляется пальцами за крылья, которые падают на пол.

Вера. Ну вот, все испортил…

Вера поднимает крылья, осматривает и кладет на стол.

Лоскутов. Ну, прости, прости, мой ангел! Ну что для тебя сделать, чтобы ты простила?

Вера. А что у вас еще есть интересное? Что-нибудь такое эдакое?

Лоскутов. Эдакое…

Лоскутов открывает шкатулку и достает пистолет.

Вера. Ух ты… Настоящий?

Лоскутов. У меня все настоящее…

Протягивает Вере пистолет.

Лоскутов. И патроны настоящие. Все настоящее.

Вера играет с пистолетом.

Вера. И что – можно убить? Действительно?

Генерал. А ты попробуй!

Вера, напевая, делает вид, что целится в генерала, потом поднимает ствол выше и вдруг спускает курок. Звучит выстрел. Генерал хватается за сердце и падает на диван. Вера в ужасе смотрит на него.

Лоскутов. Ты убила меня, ангелочек! За что? Убила! Подойди ко мне, помоги…

Вера в ужасе смотрит на генерала, роняет пистолет и убегает.

Лоскутов. Да куда же ты, дурочка, я же пошутил. Вернись!

В дверях появляется Римма Лоскутова. Она пьяна и плохо соображает.

Римма. A-а, ты соизволил приехать? От своих шлюшек вернулся? Римма наливает себе бокал и жадно пьет.

Лоскутов (с брезгливой ненавистью). Опять налакалась!

Римма. Это ты испортил мою жизнь.

Лоскутов. Началось!!..

Римма берет в руки крылья и тупо рассматривает.

Римма. Что это?

Лоскутов. Не трогай. Господи, как ты стара… Омерзительно, невыносимо стара! Невыносимо… Видеть тебя не могу. Тошнит. Ты напоминаешь мне о старости, о болезнях… О том, что все позади. Не хочу! Ты понимаешь это? Я вижу тебя и думаю о смерти.

Римма. И правильно думаешь.

Лоскутов брезгливо отворачивается. Римма роняет крылья на пол и поднимает валяющийся у ног пистолет, делает несколько шагов к Лоскутову и стреляет в упор в голову.

Лоскутов падает.

Римма. А теперь не тошнит?.. Теперь нет. И о смерти не надо думать. Теперь все хорошо.

Потом она размахивается и выбрасывает пистолет в окно. Берет бутылку и пьет прямо из горлышка.

Римма. Теперь все хорошо. Давно надо было…

Ходит с бутылкой в руках.

Через какое-то время раздается голос Веры.

Вера. Товарищ генерал, а я ваш пистолет нашла!.. Значит, вы живы… Я в вас не попала… А то я так перепугалась, хотя стреляла мимо… Я только крылья свои заберу и все… И сразу улечу…

Входит Вера, крадясь на цыпочках, в руках пистолет. Она поднимает свои крылья, потом видит мертвого генерала… Смотрит на него, ничего не понимая, а потом убегает, по-прежнему держа пистолет в руке…

Через какое-то время появляется Бамбук. Подходит к генералу, осматривает тело. Потом наливает себе водки, пьет. Закусив, звонит по телефону…

Бамбук. Это я… Тут кто-то грохнул генерала… Жена спит пьяная… Генерал лежит на коврике. Да. Да. Коврик в крови. Понял. Хорошо. Коврик сверну и заберу с собой. Понял.

Бамбук снова наливает себе и пьет.

Бамбук. Ну, будь, генерал! Сейчас отволоку тебя к жене в постельку. Покойтесь там с миром…

Картина двадцать вторая

Квартира Северина. Она уже не выглядит такой запущенной. Да и сам он смотрится вполне прилично, даже помолодевшим, хотя и несколько задумчив.

Северин (держа в руке лимон, как Гамлет череп). Мой бедный друг! И снова мы вдвоем… Но что-то изменилось с тех пор… Знать бы что? Ты хочешь сказать, что это не бог весть какой секрет?..

Звонят в дверь. Северин аккуратно опускает лимон и открывает дверь. Входит Полина. Она очень эффектна, но заметно волнуется.

Северин. Бог ты мой, что за сюрприз! В твоих молитвах, нимфа, все, чем я грешен, помяни…

Полина. Северин, не надо! Я знаю, как ты можешь поясничать…

Северин. Поясничать… А если я просто не знаю, как себя вести с тобой? Теперь?

Полина. Тогда молчи и отвечай на мои вопросы.

Северин. Ого! Тогда кто тут прокурор?

Полина (устало). Опять… Мне не дает покоя эта история. Я никак не могу понять: ты сомневался в том, что генерала убила жена? Если нет, то почему согласился участвовать в этом… спектакле?

Северин. Как я мог отказать такой женщине?

Полина. Северин, я тебя умоляю! Скажи просто…

Северин (серьезно). Просто… Всем хочется простого и ясного, а так в жизни не бывает. Если ты думаешь, что я ушел из прокуратуры и запил потому, что посадил невинную женщину… Это не так. Я знал, что она убила. Именно она. Знал точно.

Полина. Тогда почему…

Северин. Потому что я чувствовал, что есть кто-то, кто ее к этому подтолкнул… Вложил в руку пистолет и сказал: иди и убей! И выйти на след этого человека я не смог. А точнее не успел. Предельные сроки содержания под стражей убийцы генерала, его жены, заканчивались и дело надо было направлять в суд. И когда ты мне позвонила со своим предложением заняться реконструкцией этого убийства, я сразу понял, кто на меня вышел… Тот, кто сказал: иди и убей!.. Я только долго не мог разобраться с тобой… Слишком долго. Что означает – я действовал непрофессионально, потому что…

Полина. С чем ты не мог разобраться?

Северин. Мне надо было понять – ты их человек или тебя используют? А я никак не мог…

Полина. Почему?

Северин. Потому что не мог.

Полина. Почему? Почему?

Северин. Потому что любить и разум сохранять едва ли могут только боги.

Северин вдруг подхватывает ее на руки.

Северин. И еще. Потому, что мне все время хотелось взять тебя на руки и уже не отпускать. Как тогда, в юности… Взять и не отпускать!

Полина. Ты уже взял…

Северин. Осталось – не отпускать.

Полина. А ты сумеешь?

Северин. Я буду стараться. Изо всех сил.

Эпилог

Пустая дача. Появляется судья. Он садится на скамейку, печально вздыхает.

Судья. Ну вот и все. Как видим, закон и справедливость – это не синонимы. Создатель изначально объединил их в одно целое, а человек их разъединил. Потому что у каждого смертного своя справедливость! И пока человек не откроет внутренние очи совести и не научится говорить правду, он никогда не объединит эти две добродетели, которые открывают путь к истине.

Считать, что истина непостижима, значит развязывать руки злу, которое всегда ищет себе оправдание.

Теперь мне осталось повторить только то, что я сказал Северину, когда он приехал ко мне со своими сомнениями. Что же я ему сказал? Ах, да. Закон никогда не бывает абсолютно справедливым ко всем. Ибо нельзя сразу установить всех виновных, как нельзя взять и сразу наказать всех нарушителей.

Но это не значит, что надо опускать руки. Всегда кто-то должен стать на защиту закона, пусть против него конвульсирует хоть целая армия неправых… И еще. Перед самой смертью я сказал своему убийце и хочу повторить это сейчас: мир рухнет, если в нем не восторжествует закон.

Ну, вот, и все… Мне пора… Живые пусть разбираются сами…

Затемнение.

1994–2005 гг.

Полет херувима

Натурально-комические сцены

Когда весь мир и все что творится вокруг, буквально толкают тебя – будь иным, как все, кем ты себя возомнил! – остаться самим собой надо иметь гражданское мужество.

А. Г. Звягинцев

Действующие лица

ТУЗ Жан Силович – прокурор старой школы южного степного города Лихоманска

ГОНСО Герард Гаврилович – романтически настроенный молодой человек, мечтающий переменить мир

МУРЛАТОВ – обаятельный капитан-разбойник полиции, считающий, что Лихоманск – его город

ШКИЛЬ – адвокат, предпочитающий называть себя «лойером» со всеми вытекающими последствиями

БЛУДАКОВ Мстислав – молодой человек из хорошей семьи, от природы лишенный представлений о морали. Помощник «лойера» ВАСИЛИСА – дочь Туза, слишком умна, чтобы быть счастливой КРЕСАЛО – активный старикан из прошлой жизни, ходячий укор нынешним

АЛИНА – внучка Кресало из парикмахерской, свежа как полевой цветок

СУДЬЯ – утомленный долголетней службой философ местного разлива

Мужик, Женщина, Парень, Прокурор – разнообразные представители лихоманской общественности

Время действия – наше. Примерно. Плюс-минус туда-сюда

На сцене все действующие лица и не только они. Они разговаривают между собой, по мобильным телефонам или следят за происходящим на авансцене.

Герои выходят на авансцену и играют свои эпизоды. Остальные заинтересованно за ними следят, подают свои реплики, что-то уточняют. Это как бы глас народа Лихоманска. Что-то вроде древнегреческого хора.

Люди могут выходить и возвращаться. У них течет своя жизнь.

Сцена 1

Выходит из толпы вперед судья в мантии.

Судья. Из протокола судебного заседания. Заявление прокурора: «По месту жительства он характеризуется отрицательно, по месту работы – положительно. Думайте, как вам будет угодно…» Ну и как прикажете в таком случае судить?

Судья возвращается в толпу, на первый план выходит Гонсо в строгом прокурорском мундире.

Гонсо. Даже не пробуйте представить себе юные годы человека по фамилии Гонсо! При этом еще зовут его всего-навсего Герард. Мало того, Герард Гаврилович! Нет, Пете Иванову и Ване Сидорову этого не понять!.. О, сколько пришлось испытать и претерпеть впечатлительному юноше! Сколько ухмылок, насмешек, изумленных взоров и сочувственных взглядов сопровождали все его отрочество и сотрясающий душу возраст полового созревания.

Да и потом, потом, в годы уже более зрелые… Герарду Гавриловичу Гонсо, конечно, больше пристало бы быть артистом оперетты или циркачом, носить лаковые штиблеты, шелковый цилиндр, фрак, а то и бархатную полумаску, а не быть заурядным работником прокуратуры в строгом мундире…

Но эти суровые испытания в то же время выковали его характер, научили сохранять достоинство и выбирать пути, которые это достоинство никак запятнать не могут…

Новоиспеченный прокурорский работник, я прибыл к месту службы в славном южном городе Лихоманске, где девушки летом обнажаются по причине климата «по самое не могу», с горячим желанием неукоснительно содействовать укреплению и торжеству законности во благо граждан. Меня ждали открытия. Привычное и понятное когда-то понятие «социалистическая законность» уже давно кануло в прошлое, а какой бывает другая законность, здесь – в Лихоманске – никто толком не знал. Да и знать-то особо не хотел… Зато многие граждане хорошо усвоили, что обогащаться теперь можно и нужно любым способом, главное, не попадаться…

Прокурора района, под руководством которого я должен был работать, звали всего-навсего Жан Силович Туз…

Из толпы появляется Туз. Гонсо идет ему навстречу.

Туз (смеясь). Как-как ты говоришь тебя зовут?

Гонсо. Гонсо Герард Гаврилович.

Туз (вдоволь отсмеявшись). Вот сука-то злопамятная!.. Ты не красней, Гаврилыч, и не обижайся. Думаешь, мне легко было в жизни Жаном Тузом быть? Да еще в органах!? Ругаюсь я потому, что есть в областной прокуратуре, понимаешь, у меня старинный дружок в кадрах… У меня с его женой история в свое время одна веселая была… Так он узнал, змееныш, затаился и гадит с тех пор мне по-маленькому. По-большому, видишь, силенок не хватает. Как только в областной прокуратуре какой-нибудь Трюфель заведется, так он его сразу ко мне переводит. Раз Бобик – значит, мой. Бляблин – тоже… У меня следователь был – Плохой, представляешь? Следователь Плохой! Нет, ты представляешь, прокурор Туз и его команда – Бляблин, Лапиздронов и Бобик! Он меня, гад, до того довел, что я при каждом новом сотруднике вздрагиваю. Так что Гонсо – это, считай, шикарная фамилия! Загадочная. Прямо мистер Икс в лаковых штиблетах собственной персоной. В общем, не журись! Слушай, Гаврилыч, я не соображу, в каких местах такие фамилии водятся? В заморских, небось?

Гонсо. Мама говорила – в Монголии.

Туз. Во как, в Монголии. Слушай, так ты что, можешь сказать, как монгольского космонавта зовут, а?

Гонсо. Жугдэрдэмидийн Гуррагча. Дублером был Майдаржаввын Ганзорик, сокращенно от Ганзорихуяк…

Туз (заливается счастливым смехом). Ладно, Гаврилыч, ты только никому больше этого не говори. Особенно при бабах! Кто знает, что им на ум взбредет? Подумают еще невесть что!.. Вообще-то народ у нас в Лихоманске хороший, но интересный. Забористый народ. Один капитан-разбойник Мурлатов чего стоит.

Из толпы появляется молодцеватый капитан, посвистывая, проходит с усмешкой мимо.

Гонсо. А почему капитан-разбойник?

Туз. Потому что, это смесь такая хитрая. Капитана-исправника, который еще при царе-батюшке за порядком в уезде следил и был в нем царь и бог, и соловья-разбойника, который всех, кто ему попадется, без дани не пропускал… Вот и получился – капитан-разбойник. Я знаю, что ты сейчас спросишь, а что же этого капитана-разбойника нельзя за одно место взять? Взять-то можно, но брать надо наверняка, так чтобы самому в дерьме не оказаться. Ты, Гаврилыч, запомни сразу одну вещь. Мы с тобой, конечно, на страже закона стоять должны и стоять будем, но… Страна у нас с тобой необычная – страна не законов, а обычаев. И забывать нам этого нельзя. Иначе и закон не охраним, и сами дерьма нахлебаемся по самые уши…

Гонсо. Обычай – деспот меж людей.

Туз. Как ты говоришь? Обычай – деспот меж людей? Здорово сказано! Молодец, Гаврилыч, на лету схватываешь.

Гонсо. Это не я, это Пушкин.

Туз. Тоже молодец! Схватил, понимаешь, самую суть. А Мурла – тов… Он, брат, хитрожопый до невозможности. Работает тонко, как в песне. Слышал – «каждый сам ему приносит да еще спасибо говорит»… Вот это прямо про него. Тоже, наверное, Пушкин.

Гонсо. Да нет, это Окуджава.

Туз. Тоже молодец.

Гонсо. А может им, этим капитаном-разбойником, заняться стоит? Если он так грубо нарушает закон. Пощупать, понаблюдать, взять в разработку…

Туз. На подвиги потянуло? Это хорошо. Я таких инициативных люблю. Но действовать нужно только наверняка. Только ты смотри, чтобы он тобой не занялся. Он сам тебя так разработает, что потом не отмоешься. Тут вот еще какое обстоятельство нарисовалось… Он теперь по моим данным с адвокатом одним сошелся. Есть у нас тут такой – Шкиль… Приезжий, из новых, зубастых и больно прогрессивных… Он у нас тут теперь новый герой!

Из толпы выходит Штиль, уткнувшись в смартфон, идет мимо.

Гонсо. Герой нашего времени.

Туз. Для кого герой, а для кого геморрой.

FLASHBACK-1

Судья. К порядку! Я призываю всех к порядку!

Прокурор. Товарищ судья, да остановите вы, наконец, это издевательство над прокурором! Чего он все время: «Прокуратура такая, прокуратура сякая!». Он, что, не понимает, что прокурор не может по пятам за следователем ходить? Прошу вас, товарищ судья, запретить ему без явной необходимости употреблять слово «прокуратура»!

Шкиль. Ваша честь! Как можно запретить употреблять слово? Ну, было бы матерное…

Прокурор. Меня тут… оскорбляют! Ав моем лице и всю прокуратуру. Так нельзя, граждане!

Шкиль. Ваша честь, прошу отметить, что я никого не оскорбляю. Я очень уважаю работу прокуратуры, и именно поэтому требую, чтобы она строго соблюдала законность. Так сказать, любя.

Прокурор. Поклеп! Адвокат снова оскорбляет! Ваша честь! Товарищ судья!.. Ну, скажите ему!

Шкиль. Мне кажется, господин прокурор в принципе считает всякую деятельность адвокатуры – заведомым оскорблением прокуратуры. Это, граждане, пережитки тоталитарного прошлого. Адвокат у него виноват во всем и всегда. Как говорил один мой клиент: «Нет дыма без меня».

Судья. Все. Объявляется перерыв! (Отходит в сторону, достает мобильник) Жан Силыч, ты? Слушай, тут Шкиль из твоего сотрудника винегрет делает с маслом. А он только сопли и слезы утирает. Зал рыдает. Мне за родную прокуратуру неудобно. Не процесс, а Содом и геморрой. Ты где таких работников подбираешь? Тоже еще чудо в перьях – прокурор со слезами на глазах! Ты им там памперсы что ли на процессы выдавай!

Сцена 1 (продолжение)

Туз. Ну, так вот, Сам он, Шкиль этот, адвокат, приезжий. А помощником у него Мотька Блудаков подвизается, наш лихоманский. Я помню, как его мать еще в брюхе носила, а теперь он тоже – деловой. Видно, некому было в детстве пороть как Сидорову козу. Мотька теперь с этого Шкиля глаз не сводит, Атаманом кличет.

Гонсо. А он что из казаков что ли, этот Шкиль?

Туз. Да кто ж его знает. Личность темная, непроясненная… Но ловок. Ох, ловок, бес. Модный весь такой, лощеный, девки наши лихоманские от него млеют. Говорят, что он прямо весь из себя Том Круз. Дочка объяснила, что это актер такой американский… Так вот эти двое, Шкиль да Мурлатов, кого хочешь нагнут и под монастырь подведут. Или наоборот – от наказания отмажут. Вот такая у них теперь в Лихоманске репутация. Считай, новая власть. Так что просто так их ни за какое место не возьмешь. Склизкие больно.

Сцена 2

Судья. Из постановления об отказе в возбуждении уголовного дела: «На месте происшествия было открыто окно, так что вещи могло выдуть ветром. Поэтому следует сделать вывод об отсутствии состава преступления». И кого тут судить, если все ветром выдуло?

Уходит за кулисы. Появляется из толпы Василиса. Погружена в свои мысли. Напевает.

Василиса.

Там, в семье прокурора, бесконечная драма.

Жила дочка-красотка с золотою косой,

С голубыми глазами и по имени Нина,

Как отец горделива, и красива собой.

Было ей восемнадцать. Никому не доступна.

И напрасно мальчишки увлекалися ей.

Не подарит улыбки, не посмотрит, как надо,

И с каким-то презреньем все глядит на парней.

Но однажды на танцах не шумливый, но быстрый,

К ней прилично одетый паренек подошел.

Благородный красавец из преступного мира,

Поклонился он Нине и на танец увел.

Сколько чувства в них было! Сколько ласками грели!

Воровская любовь коротка, но сильна.

Не напишут романа про любовь уркагана —

Воровская любовь никому не нужна.

Но однажды во вторник —

День дождливый, ненастный —

Завалил на бану он ее и себя.

И вот эта вот Нина – дочь прокурора —

На скамью подсудимых за жиганом пошла.

А за красным столом, одурманенный дымом,

Воду пил прокурор за стаканом стакан.

А на черной скамье – на скамье подсудимых

Сидит дочь прокурора и какой-то жиган.

На прощание он попросил у судейства

Попрощаться со своею молодою женой,

И уста их слились в поцелуе едином,

Только горькие слезы проливал прокурор.

Появляется Шкиль. Смотрит на Василису со стороны.

Василиса. Ну и пошлость… И вот эта вот Нина, эта дочь прокурора… Благородный красавец из преступного мира… Б-р-р…

Шкиль подходит к Василисе.

Шкиль. О чем думаем?

Василиса. Есть такая песня блатная «Там, в семье прокурора, бесконечная драма…» Почему-то вспомнилось…

Шкиль. Неужели я похож на молодого уркагана?

Василиса. Об этом надо спросить у отца.

Шкиль. Спрошу при первом же подходящем случае…

Василиса. Артур, а ты помнишь вишневый сад?

Шкиль. Сад натуральный или чеховский?

Василиса. Пьесу, конечно.

Шкиль. Ну, как же…

Василиса. Там есть такой Лопахин…

Шкиль. Слава Богу, не уркаган… Уже лучше.

Василиса. С этой пьесой у Чехова как-то странно все сложилась. Он упрямо твердил, что написал комедию и не понимает, почему ее играют как драму или даже трагедию. Но ее играли и играют именно так – как драму! Во все времена…

Шкиль. А ты поняла почему?

Василиса. Да что там понимать! Что может быть веселого и смешного в исчезновении мира, в котором ты рос и который тебе близок!

Шкиль. А Чехов, значит, этого не понимал?

Василиса. Просто он хотел вывести нового героя. И потому сердито объяснял всем, что в Лопахине написал не какого-то там капиталистического хищника, а нового человека – делового, но с «тонкими, нежными, пальцами, как у артиста»… Никто не смог такого Лопахина, который виделся ему, достоверно сыграть. Фальшь прет. Хоть с тонкими пальцами, хоть без…

Шкиль. Я должен принимать это как аллюзию?

Василиса. Не сердись.

Шкиль. Ясно, значит, я, если не уркаган, то – хищник, раздирающий кровавыми лапами что-то невыразимо прекрасное!

Василиса. Мне просто кажется, что ты не понимаешь, как многие в городе относятся к тебе…

Шкиль. И как?

Василиса. Настороженно. С предубеждением.

Шкиль. Что значит – многие?

Василиса. Ну, прежде всего – отец. Это уже много.

Шкиль. Ну да, об этом я уже догадался. А ты? Ты тоже побаиваешься меня?

Василиса. Нет, я, пожалуй, нет. Но, Артур…

Шкиль. Что? Да, я не херувим, но поверьте мне как адвокату. Я видел монстров с повадками и обликом херувимов.

Василиса. Ох, прямо страшно с тобой, Артур! Все-то ты знаешь. Все-то ты видел…

Василиса и Шкиль уходят. Толпа шумит.

Голоса. Дочка Туза-то… С адвокатом этим… Туз, говорят, чуть не плачет… А она?.. Уперлась – и все тут… Туз и так, и сяк, а она… Убегу, говорит…

Появляется Гонсо.

Гонсо. Откуда мне тогда было знать, что прокурор Туз не рассказал мне того, что волновало его последнее время больше всего на свете, что приводило его то в трепет, то в ярость. Он не рассказал, что его единственная дочь, несравненная Василиса, судя по всему, увлеклась его этим самым адвокатом… И что главной его заботой было найти для Василисы другого мужчину. И что именно поэтому он познакомил меня с Василисой…

Два официанта из толпы выносят столик и два стула. Гонсо садится. Входит Василиса, замечает Гонсо. Садится.

Василиса. Знаете, Герард, папа отзывается о вас с крайне положительной стороны. Рекомендации от него поступают на ваш счет просто офигительные. Согласно им вы – воплощение мечты всякой порядочной девушки.

Гонсо. Ну, я даже не знаю… Думаю, что мне еще только предстоит заслужить его уважение.

Василиса. Заслужите, у папы нюх на людей, просто нечеловеческий.

Гонсо. Это я тоже заметил. Чем вас угостить?

Василиса. А вот угощать меня, Герард, не нужно. Я сама в состоянии за себя заплатить! Знаете, так сейчас принято на Западе – каждый платит за себя. Чтобы никто не чувствовал себя обязанным, после встречи. И вообще там все делается согласно договоренности. Провели, допустим, ночь, а утром – давай обсудим, что произошло. Это был просто разовый секс без перспектив или с перспективами? Теперь у нас будут постоянные отношения или нет? Сколько раз в неделю мы будем этим заниматься? У кого-нибудь дома или в гостинице? Кто будет покупать презервативы? Может, по очереди?.. Можно и договор подписать.

Гонсо. ( несколько оторопевший). Ну, мы вроде бы не на Западе…

Василиса. Тонкое наблюдение. Да уж, нас в Лихоманске это особенно заметно. Тут у нас практикуют совсем иные понятия! Придется вам к ним привыкать. Для вашей же пользы

Гонсо. Я постараюсь.

Василиса, (смеясь). У нас, например, родители до сих пор стараются найти своим детям жениха или невесту. Что по нынешним временам уже не в тренде.

Гонсо. Да нет, Жан Силович просто…

Василиса. Да ладно вам… Бедный папуля, он так хочет устроить мою судьбу!.. Но видите ли, уважаемый Герард Гаврилович, должно случится нечто особенное, чтобы я захотела сменить зубодробительную фамилию ТУЗ, внушающую всем в Лихоманске трепет и вызывающую почтение, на туманное Гонсо с непонятными перспективами. Согласитесь, есть разница?

Гонсо. Есть. Пока… А что менять Туз на сомнительное Шкиль – лучше?

Василиса. Ого, аунас зубки прорезались… Мне нравится. Только учтите, я капризна и привередлива. Да, а еще лишена предрассудков… С детских лет. И уже многое повидала. У нас в Лихоманске девушки рано становятся взрослыми. Вы симпатичный, но мне этого недостаточно… А теперь мне пора. Шампанское будем пить в другой раз! Кстати, я бы после бурной ночи повела себя совсем не по-западному.

Гонсо. А как?

Василиса. По-нашему, как настоящий русский человек. Пустила бы все на самотек. А там, куда кривая вывезет…

Пауза

Василиса. Кстати, Герард, а у вас оружие есть?

Гонсо. Оружие? А какое нужно?

Василиса. Все равно. Ружье…

Гонсо. Нет. Ружья у меня нет… А зачем?

Василиса. Просто вдруг вспомнила, что в Валенсии еще совсем не так давно влюбленному, желавшему известить весь мир о своей любовной страсти, надо было выстрелить из ружья в землю у самых ног возлюбленной. Испания это вам не Лихоманск.

Гонсо. Но это же ненароком можно и поранить.

Василиса. Можно. Но ведь это страсть. И чем ближе к ногам возлюбленной выстрел, чем рискованнее, тем страсть сильнее… Красиво… Согласитесь, Герард!.. Вот заведете себе ружье – непременно сообщите. Adios!

Сцена 3

Судья. Из постановления о назначении экспертизы:

«Цель – определить стоимость обуви по оставленным в грязи следам». Покажите мне этого эксперта! Хочу его видеть

Выходят из толпы лысеющий Прокурор и Туз.

Прокурор. И тут, Жан Силыч, судья спрашивает: «А проводился ли следственный эксперимент? Я говорю: «Какой эксперимент?». А он: «На предмет установления, в состоянии ли был обвиняемый инвалид догнать потерпевшую бегом в том случае, когда у потерпевшей трусы находятся лишь на одной правой ноге?».

Туз (Смеется. Успокоившись, резко). Ты мне толком объясни, в чем там суть дела была.

Прокурор. Рассматривалась попытка изнасилования и нанесения побоев инвалидом второй группы диспетчерше автобазы, не пожелавшей «вступать с ним в половые контакты на добровольной основе за деньги». Сначала инвалид с диспетчершей вроде бы обо все договорились.

Туз. На добровольной основе за деньги. Красота.

Из толпы выходят Мужик и Женщина.

Мужик. Мы уже и трусы оба почти поснимали, а потом она вдруг заартачилась, стала говорить, что она не знала раньше про мой протез, а когда протез увидела, так ей прямо не по себе стало… И сразу стала еще денег требовать.

Диспетчерша. А как же! Пусть он за такой страх еще денег до – бавляет. Об протезе у нас договора не было.

Мужик. Я разъярился, потому что был уже в состоянии сексуального аффекта, а денег у меня больше не было, и сказал ей: «Добавить оно, конечно, можно, но только кулаком…»

Прокурор. Диспетчерша бросилась от него бежать в «недоснятых», как было отмечено в протоколе, трусах. В процессе движения от инвалида она поскользнулась и свалилась в какую-то колдобину.

Диспетчерша. Да так, что сломала руку и ногу и три месяца пролежала в гипсе без возможности работать.

Прокурор. Ну, естественно, теперь она, как человек смотрящий регулярно телевизор, потребовала…

Диспетчерша. Чтобы мне возместили и утрату временной трудоспособности и моральный ущерб за пережитые ужасти.

Туз. А адвокат инвалида, он-то что? Что он доказывал?

Шкиль подает голос из толпы

Шкиль. Догнать он ее на своем протезе вообще не мог ни в коем случае. И потому, получается, бежала она куда-то в недоснятых трусах по какой-то своей надобности, и инвалид тут совершенно не при чем…

Толпа согласно шумит и даже свистит.

Туз (Прокурору). Ну а ты что?

Прокурор. А что я? Сказал, как было. Не делался такой эксперимент, потому что никто из женщин не желает бегать от инвалида в недоснятых трусах. Даже для следственного эксперимента.

Туз. А судья?

Судья. А что я? Как же мне в таком необыкновенном случае судить прикажете? Без такого эксперимента?

Прокурор. А адвокат говорит…

Шкиль выходит из толпы

Шкиль. Гражданин прокурор, вы же понимаете, что нам для выяснения истины и вынесения справедливого приговора надо узнать об изнасиловании как можно больше – где, когда, как? Было это вообще? А может, этого и вообще не было? Как же мы можем это узнать без следственного эксперимента? Тем более, если обвиняемый вами инвалид «страдает половой слабостью по месту жительства?». Вот даже справка имеется.

Туз. Это как это – половой слабостью по месту жительства? Что, дома не может, а на улице – сколько угодно?

Толпа хохочет.

Голоса. За компанию и удавиться не страшно!.. Народ одобряет!.. Чудо природы!

Прокурор. Да нет, Жан Силыч, это я просто выразился так для краткости… В том смысле, что справка выдана в поликлинике по месту жительства…

Туз. Бред какой-то получается. Инвалид, страдающий половой слабостью по месту жительства. Потерпевшая, снявшая наполовину трусы, а потом испугавшаяся прежде невиданного протеза и побежавшая по какой-то своей надобности…

Прокурор. Я ему, адвокату этому, хотел там ответить, срезать так, знаете, сказать все, что о нем думаю, на место поставить… Да потом подумал, что в зале пресса, стоит ли связываться?

Туз. Я себе представляю. Тебе с ним связываться, особенно в присутствии прессы – это как раз то, что ему и надо. Так что хорошо, что не связался. А то бы ты тоже побежал по своей надобности в недоснятых трусах…

Сцена 4

Туз и Гонсо проводят оперативное совещание

Туз. Эта зараза Шкиль в любом деле дырку найдет. Он же не правду ищет, а с какой стороны следствие поддеть, к чему придраться… Ты мне лучше скажи, вы с Василисой вчера встречались?

Гонсо. Встречались, Жан Силыч.

Туз. Ну и? Что? Чего молчишь?

Гонсо. Поговорили.

Туз. О чем?

Гонсо. О разном. Про ружье

Туз. Про ружье… Ох, Василиса! Знаю я это ружье!.. Ладно-ладно, я от тебя отчета не требую. Посидели, поговорили и хорошо. Просто родителям, сам понимаешь, всегда интересно, что там у детей… И потом Васька… Она, знаешь, вроде бы такая, что к ней и подойти боязно, а с другой стороны…

FLASHBACK-2

Василиса. Мама умерла, когда я училась в третьем классе, и для папы началась муторная и хлопотливая жизнь со мной. Папа призывал на помощь многочисленных теток, других родственниц, нанимал приходящих нянь. Ему казалось, что я живу только воспоминаниями о маме и ничем больше не интересуюсь… А потом подошло время всяких женских дел, прокладок и циклов, и он попросил одну из теток обстоятельно поговорить со мной на эту тему. Просветить. Не самому же ему было…

Выходят Туз и Тетка.

Туз. Ну, объяснила?

Тетка. Объяснила? Это она мне все объяснила да растолковала. А я-то, дура темная, ничего такого раньше и не знала! И не представляла даже! Это надо же, сколько лет прожила темная! Сколько пропустила…

Василиса. На этом просветительская работа со мной была закончена…

Туз. А потом последовал звонок от классной руководительницы, которая попросила меня зайти в школу.

Появляется Учительница.

Учительница. А вы знаете, что ваша дочь в сочинении на тему «Мой любимый герой» написала?

Туз. Простите, не в курсе. Я в командировке был…

Учительница. Понимаю, в командировке… Так вот, ваша дочь написала в сочинении, что ее любимая героиня – гимназистка Оля Мещерская из рассказа Ивана Бунина «Легкое дыхание»…

Туз. Ну? Оля Мещерская из рассказа Бунина… Гимназистка… Классика! Я за классику

Учительница. А вы рассказ-то помните, Жан Силович?.. Я все понимаю… И про уровень преступности, и про командировки… Но рассказ вы все-таки почитайте. И тогда мы с вами вернемся к нашему разговору.

Василиса. Поздно ночью отец отыскал книгу Бунина, нашел нужный рассказ и погрузился в чтение. Чтение его увлекало. Ровно до того момента, пока юная и прелестная девушка легко и чуть ли не радостно признается начальнице гимназии, что она давно уже не девочка, а женщина… И виноват в этом друг папы и брат начальницы…

Папа читал страницы дневника Оли Мещерской с полным ощущением, что он читает дневник своей дочери! Он понимал теперь, почему вдруг учительница захотела с ним поговорить, но и ясно видел, что говорить не о чем, потому как сделать он ничего не может.

Туз. Утром, когда Василиса убежала в школу, я, еще не отошедший от впечатлений от рассказа, забрел зачем-то в ее комнату и обнаружил прямо на столе забытую пачку презервативов и видеокассету. Это была жуткая немецкая порнография, от которой мне чуть плохо не стало…

Сцена 5

Судья. Из протокола следственных действий: «Установлено, что гражданин, отмечавший свой юбилей, кончил жизнь самоубийством без признаков насилия, т. е. повесился правильно». Эх, может, мне и самому так! Раз правильно!

Судья задумчиво уходит. Появляются Мотя и Шкиль.

Шкиль. Мотя, ты бы хоть физкультурой что ли занялся. Про диету я не говорю – это не про тебя. Скоро ни в одни штаны не влезешь.

Мотя. Атаман, я в этом деле сторонник Черчилля. Хороший коньяк, хорошая сигара и никакой физкультуры.

Шкиль. Ладно, не будем в суете тревожить великие тени. Расскажи-ка лучше, что в нашем благодатном городе нового? Стоящего нашего драгоценного внимания.

Мотя. Да, ничего особенного. Зато я вот вчера Васю встретил, дочку Туза, подругу моего золотого детства… Она, конечно, продукт природы! Деликатес. Главное, на наших южных телок не похожа. У наших уже в восемнадцать лет мордочка – «бурундук несет запасы на зиму». ТУЗ за нее все отдаст. Правда, я слышал, что он ее хочет с этим своим новым любимчиком спарить. С этим самым мечтательным прокурорчиком Гонсо!

Шкиль. Вон оно что… Ты его, я так понимаю, не любишь?

Мотя. Не люблю? Не люблю!.. Это слишком мягко сказано. Он – моя противоположность, атаман! Античастица! Если я Блудаков, то он никакой не Гонсо, а Антиблудаков. Каждая наша встреча – аннигиляция! Идиосинкразия полная. Мы друг с другом несовместимы. Нам с ним не жит на одном поле! Нашелся, понимаешь, практикующий херувим!

Шкиль. Да, Мотя, херувимы тебе не компания. А может, нам этим херувимчиком заняться поплотнее?

Мотя. А вы его что – тоже ненавидите?

Шкиль. Причем здесь ненависть? Вот еще занятие для убогих умом! Просто они в прокуратуре последнее время что-то опять хвост поднимают, Херувим этот что ли на Туза так действует… Не мешало бы их осадить. Пусть знают свое место. Для нашего с тобой бизнеса сие будет полезно.

Мотя. Атаман, я готов. Как будем брать херувима? За жабры?

Шкиль. Ну, с жабрами у херувимов, я думаю, не очень… У них другие чувствительные места есть. Крылышки, например.

Мотя. Да мне все равно. Главное взять. Есть идеи? Прямо руки чешутся.

Шкиль. Я помню, вчера к нам мужик один заходил, на ментов жаловался. Якобы они у него взятку вымогают за прекращение дела…

Мотя. Взятку! Я себе представляю эту взятку! Пособие для убогих! Это же старый хрыч Кресало был. Этот даст взятку! Разве что старыми кальсонами.

Шкиль. А что там за история – то случилась?

Мотя. Да просто Мурлатов решил по привычке этого старого дурака на бабки развести. Только он не знает, с кем связался. Короче, там было бытовое хулиганство, кому-то этот старпер Кресало рожу начистил по пьяному делу. Но у того кум в милиции служит – известный нам с вами Мурлатов. Ну и наехали он на старпера. Мол, плати, а то на нары или на шконку – выбирай…

Шкиль. Ну, Мурлатов, никого мимо без мзды не пропустит

Мотя. Так у него инстинкт такой. Против природы не попрешь. Кино такое было – это сильнее меня.

Шкиль. Придется нам с тобой, друг мой Мотя, встать на защиту этого самого старичка. Или, как ты фигурально выражаешься, старпера.

Мотя. Нет, только не это! Его защищать, Атаман, нам никакого резона нет. Это раз. А два – это не старичок, это фрукт тот еще. Ядовитый и злоупорный. Правда, внучка у него зато – персик. В парикмахерской работает. Я только к ней стричься и хожу. От нее, знаете, ягодами и парным молоком пахнет…

Шкиль. Да ты еще и сладострастник у меня. Эх, Мотя! Это же наше с тобой святое дело – помочь простому человеку, защитить его в трудной ситуации от мздоимцев и оборотней в погонах! Можно сказать – священный долг. Обет! Рыцарский обет.

Мотя. Нет, Атаман, я в рыцари не записывался. У меня профиль другой.

Шкиль. Да, у тебя и фас в рыцаря не вмещается. Давай, отыщи этого старичка, пускай приходит. Как его фамилия-то?

Мотя. Кресало.

Шкиль. Фамилия хоть куда! Кресало. А знаешь ли ты, Мотя, что такое кресало?

Мотя. На кой это мне!

Шкиль. Ну да… Ты темен и не любопытен. Кресало – это то же огниво. С ним огонь запалить можно. И возгорится из упомянутого Кресало пламя, а в нем испепелятся крылышки нашего херувимчика. Чтобы свое место знал.

Мотя. А что мы с этого дела будем иметь?

Шкиль. Самое дорогое, Мотя, самое дорогое. У нас появятся перспективы… Богатые.

Сцена 6

Судья. Из объяснения задержанного: «У этой девушки была нахальная грудь и самые модные глаза». Хоть бы одним глазком взглянуть на такое чудо!

Судья уходит, появляются Кресало и Гонсо.

Кресало. Это же десять теплых ботинков и шапка впридачу!.. Товарищ прокурор! На вас последняя надежда!

Гонсо. Какие теплые ботинки? Причем тут шапка? Вы объясните.

Кресало. На эти деньги, что я им отдал, можно десять теплых ботинков и шапку в придачу купить!

Гонсо. Ах, вот оно что. Ну, теперь понятно. Десять теплых ботинков!.. Итак, вы утверждаете, что капитан Мурлатов, потребовал от вас взятку за прекращение дела, возбужденного по факту драки после совместного распития самогона, в ходе которой вы нанесли увечья пенсионеру Гвоздюку…

Кресало. Нет, не так все было.

Гонсо. А как?

Кресало. Самогон тут не при чем. Мы с Гвоздюком бабу не поделили!

Гонсо. Чего?

Кресало. Бабу.

Гонсо. Ну, пенсионеры, вы даете! И кто она? Тоже пенсионерка союзного значения? Или на молоденькую потянуло?

Кресало. Была молоденькая… Когда-то…

Гонсо. Вы можете по-человечески объяснить?

Кресало. Да я объясняю! Мы с Гвоздюком, когда молодые были, за одной девкой ухлестывали. Девка была, гражданин прокурор, самый сок! Что вдоль, что поперек… Но и вертихвостка, блин, была та еще. Ну, вот Гвоздюк, когда мы первый стаканчик пропустили, мне и говорит: «А Верка меня все равно больше любила!». Ага, я ему говорю, любила она тебя, особенно когда мы с ней на чердаке вдвоем пристроились! Уж так, говорю, любила, прямо по-всякому… Ну, тут он прямо озверел и на меня с кулачищами… А я вижу, деваться некуда, он-то всю жизнь сильнее меня был, здоровый бугай, ну и успокоил его – тубареткой по башке.

Гонсо. Табуреткой.

Кресало. Так я и говорю – тубареткой.

Гонсо. Ну и что с ней стало?

Кресало. С тубареткой? Так сломалась. Нынче такие тубаретки делают – смех один. То ли дело раньше. Нет такую башку, как у Гвоздюка, нынешней тубареткой не возьмешь…

Гонсо. Я вас про гражданку спрашиваю, из-за которой драка возникла?

Кресало. С Веркой что ли? А что с ней, вертихвосткой, могло стать? Выскочила замуж за ветеринара приезжего. Померла она давно, Верка… Вертихвостка чертова! Сколько вокруг нее парней вилось…

Гонсо. Что же дружка вашего Гвоздюка в полицию понесло? Ведь вы уже сколько лет с знакомы?

Кресало. В полицию он из-за Верки пошел. Если бы мы, как обычно, из-за Сталина подрались, так он бы ни за что жаловаться не стал. А тут… Верку, видишь, простить мне никак не может. Такая у него к ней страсть была. Только была она со мной, была! Вот такая у нас история.

Гонсо. Прямо как в Валенсии. Хорошо – ружья не было…

Кресало. Так слава богу, а то бы он меня точно пристрелил.

Гонсо. Вот и я говорю – тут вам не Валенсия… Тут если стреляют, то прямо в сердце… Так, с историей мне понятно. Значит, в полиции вам предложили заплатить за прекращение дела?

Кресало. Ну да… Сначала он, капитан этот, все ругался: «Козлы вы старые с Гвоздюком! Песок уже сыпется, а все хорохоритесь!» А потом говорит: «Можем, мол, и посочувствовать, если ты человек с понятиями…» Но про Верку я ничего говорить ему не стал. Разве такой про Верку поймет?

Гонсо. А чего же мне рассказали?

Кресало. Так вы другое дело. Про вас люди только хорошее говорят, да я и сам сразу увидел, что вам довериться можно.

Гонсо. Ну, ладно, проехали. Дальше что было? Сумму он сам назвал?

Кресало. Сам… Я как сообразил, что это десять теплых ботинков и шапка впридачу мне аж плохо стало, в глазах потемнело. А куда деваться. На нары-то не охота на старости лет…

Появляется улыбающийся Мурлатов.

Мурлатов. Я тебе помогу, потому как мне тебя, дурня старого, жалко. Только дело это рискованное… И, нету меня к тебе сердечного доверия… Поэтому сделаем так. Ты круглую поляну в городском парке знаешь? Там у пивного павильона две березы растут? Приходишь туда сегодня в полночь и залазишь на верхушку одной. Потом подхожу я и забираюсь на верхушку другой… А потом мы оба начинаем деревья раскачивать, и когда верхушки приблизятся, ты передаешь мне деньги. Только смотри, говорит, чтобы тебя никто не видел..

Кресало. Ну, пошел я значит в полночь в парк. Страху натерпелся! Там ночью как на кладбище, того гляди, покойники повылазят! А куда деваться? В тюрьму не охота! В общем, нашел я эти березы. В общем, как долез до верхушки, не помню, но долез. Обхватил ствол руками и ногами, сижу дурак дураком. Ветер шумит, дождь начался… Жуть! Долго сидел, ну, думаю, обманул Мурлатов проклятый. А как спускаться, не знаю

Мурлатов. Эй, мужичок, ты чего середь ночи на дерево залез? Лунатик что ли?

Кресало. Какой, к черту, лунатик! Я это, товарищ капитан, Кресало! По общему делу!

Мурлатов. Раз по общему делу, придется тебя уважить…

Кресало. И на соседнюю березу полез. Да так ловко, стервец, полез, что я и глазом моргнуть не успел, как он рядом со мной оказался. Прямо как черт какой-то… Давай, говорит, раскачивай дерево! А как раскачивать, если я еле держусь?., задницей, кричит, елозь, оно и пойдет… (Гонсо невольно фыркает) В общем, не помню как, а только он вдруг рядом оказался, и конверт с деньгами сразу хвать! Я охнуть не успел, а он уже внизу очутился… А я сижу как дурак…

Мурлатов. Эй, лунатик, может, тебе скорую помощь вызвать? Или пожарников?.. Ну, сиди-сиди… И что вас, дураков, на березы гонит?

Мурлатов пропадает в толпе.

Кресало. Как я спускался, и описать нельзя…

Гонсо. Понимаете, гражданин Кресало, история, которую вы рассказали…

Кресало. История будь здоров! Такую историю кому рассказать!

Гонсо. Вот именно! Кому рассказать!.. Лучше бы пока вообще никому не рассказывать. Ну, ладно ночью – в это еще поверить можно было бы. Но зачем на березы лезть?

Кресало. Мне сказали, я полез В тюрьму-то неохота.

Гонсо. Ну, сказал бы что радикулит, не могу на дерево лезть…

Кресало. Эх, не додумался. Надо было сказать – геморрой… Уж такой вот я уродился – не могу врать. Сколько я из-за этого в жизни пострадал!

Гонсо. Зачем же вы вообще соглашались платить? Взятка, между прочим, преступление. Подкуп должностного лица.

Кресало. А что же мне в тюрьму было идти?

Гонсо. В общем, все это надо серьезно проверить. Для начала удостовериться, что такое действительно возможно.

Кресало. Ну, так пусть ваши работники проверят. Я все покажу, как было!

Гонсо. Да-да, проверят! Вы поймите, гражданин Кресало, мне для этого надо сначала дело возбудить. Потом вас обоих допросить. Может быть, и очную ставку провести. А уж потом, после всего этого, по деревьям лазить… И лезть на дерево придется опять вам, кстати.

Кресало. Опять на березу лезть! Да не смогу я больше! Мне и одного раза хватило. Как жив остался, не знаю.

Гонсо. Да вас и никто не заставляет лезть на березу. Если дело будет возбуждено, следствие покажет, что надо будет делать. И выяснит, действительно ли вы лазили на березу.

Кресало. Вот гад! Ах ты, стервец! Знал, вражина, что никто мне не поверит! Все рассчитал… эх, я – дурья башка!.. Да не на того напал! Давай, Герард Гаврилович, возбуждай!

Гонсо. Чего?

Кресало. Как чего? Дело это самое, уголовное.

Гонсо. Гражданин КРЕСАЛО, погодите! Надо же понимать: возбуждение уголовного дела – очень ответственное решение. Нужны серьезные основания.

Кресало. Только вы не тяните, а то у меня прямо душа горит от этой несправедливости! А я, когда распалюсь, куда хочешь залезу. Чего хочешь раскачаю.

Сцена 7

Судья. Из постановления о прекращении уголовного дела: «Исчезнувшие вещи на незначительную сумму не представляют большой общественной опасности и вообще никому не нужны». Главное – вообще и никому… Экая печаль!

Официанты из толпы накрываю столик. Входят Шкиль и Мурлатов, садятся.

Шкиль. Приятное местечко… кухня, я так понимаю, грузинская…

Мурлатов. Ничего себе. А главное, владелец – должник мой по жизни, поэтому можете ни в чем себе не отказывать.

Шкиль. Итак, капитан, я надеюсь, вы пригласили меня не для того, чтобы сообщить мне неприятное известие?

Мурлатов. Обижаете, Артур Сигизмундович. Известия у меня точно есть, но для вас весьма и весьма интересные. Товар какой – пальчики оближите! Рекомендую. Уйдет – сами себе потом не простите.

Шкиль. Хотел бы я знать, капитан, что вы делаете просто так. Но, увы…

Мурлатов. Как-нибудь я вам расскажу. Но тут случай особый. Тут как в анекдоте про тигра. Тигра-то я поймал, за хвост держу, а вот что дальше с ним делать? И решил я этого тигра вам уступить. По старой дружбе.

Шкиль. Ну, спасибо, удружил! Вы хоть порозу тигра назовите для начала, товарищ капитан. Глядишь, что-нибудь вместе и придумаем.

Мурлатов. Вы же знаете мой принцип, Артур Сигизмундович. Деньги вперед.

Шкиль. Но я должен быть уверен, что дело того стоит? А то окажется, что тигр-то бумажный.

Мурлатов. Тигр самый натуральный, из заповедника. Когда узнаете!

Шкиль. Ну-ну. Не набивайте цену, капитан. У нас с вами контракт.

Мурлатов. Контракт. Но тут случай особый. У наших друзей из прокуратуры неприятности. И большие – утеряна папка со служебными документами.

Шкиль. М-да… И кто же виновник сего чрезвычайного происшествия?

Мурлатов. А вы догадайтесь?

Шкиль. Неужели?

Мурлатов. Он самый.

Шкиль. И как же его угораздило, убогого?

Мурлатов. Так ведь в облаках витает наш херувим, не смотрит под ноги, по сторонам… А началось все с того, что ему один старый сморчок, которого мы неосмотрительно пожалели, нажаловался. Мол, вынудили его в полиции взятку дать…

Шкиль. Да быть такого не может! Вот ведь фантазер!

Мурлатов. Представляете, ему этот старый сморчок рассказал, будто он передал взятку лицу при исполнении, сидя на верхушке березы…

Шкиль. На березе?

Мурлатов. Да-да, представляете себе! Будто он сидел в полночь на одной березе, а представитель закона на другой, которая рядом растет. И таким вот образом он взятку и передал. Нормальный человек послал бы старого брехуна подальше, но наш-то друг не такой. Пообещал сморчку дело возбудить, восстановить все обстоятельства произошедшего.

Шкиль. Сидя, на березах! Оригинальный способ. Знал я один случай, когда деньги передавали в затопленной каменоломне, чтобы никто потом не поверил, Но сидя на березе, аки птицы райские… Романтично! Хотел бы я на этого человека посмотреть. С большой фантазией гражданин!.. У такого есть чему поучится.

Мурлатов. Да где ж его искать? Это ж все фантазии…

Шкиль. Ах, да, а я и забыл…

Мурлатов. Только такой херувим может на них клюнуть…

Шкиль. Но я пока не понимаю, как все это с потерей документов связано.

FLASHBACK-3

Гонсо разговаривает по телефону.

Гонсо. Прокуратура.

Мурлатов. Герард Гаврилович, тут такое дело… Прямо не знаю, что сказать! В парке обнаружен сидящим на верхушке березы гражданин, который благим матом орет… «Пригласите сюда товарища Гонсо из прокуратуры! Он в курсе! Он разберется!» Вы как – прибудете? Или мне пожарников вызывать, чтобы они его сняли? Пока он оттуда не свалился? Старичок, похоже, того… Если бы он вас не называл, я бы его сразу в психушку определил.

Гонсо. Сейчас буду.

Мурлатов. Как, дед, не иссякла еще сила казацкая? Или пора пожарников звать? Смотри, а то я в тебя из пистолета палить начну, как в нарушителя общественного порядка.

Подходит Гонсо с папкой в руке.

Кресало. Врешь, не возьмешь! Здравствуйте, товарищ прокурор! Вот видите! Вот так и прошлый раз было!

Мурлатов. О чем это он, Герард Гаврилович? Вы что в курсе его сидения?

Кресало. Товарищ прокурор! Раскачивать-то надо для полной достоверности? Или как? Может, не надо – так поверите? А то, боюсь, упаду…

Мурлатов. Чего это он раскачивать собрался?

Гонсо (с тоской). Березу.

Мурлатов. Нет, все-таки сбрендил мужичок… Ладно, вы тут постойте немного, а я за помощью схожу. Сам он, старый дурак, не спустится, а мне за ним лезть тоже неохота. Не люблю я, Герард Гаврилович, с детства по деревьям шастать. Один раз маленьким так свалился, что чуть язык от удара не откусил. С тех пор – ни-ни, меня на дерево никакими коврижками не заманишь!

Гонсо. Ну, что вас туда понесло, Кресало? Чего вы этим добиваетесь?

Кресало. Вашего доверия, Герард Гаврилович. Не поверили вы мне, я же сразу понял. Всю ночь не спал, мучился. А утром понял – не могу я ждать, пока вы там эксперимент назначите!..

Гонсо. А капитан тут откуда взялся? Или вы его с собой специально привели?

Кресало. Не ведаю! Аки бес из кустов вынырнул, и давай опять издеваться!

Гонсо. Вы спускаться-то думаете, Кресало?

Кресало. Авы скажите – верите мне или как!

Гонсо. Ну…

Кресало. Эх, пропадать так с музыкой! Вот смотрите – так все и было! Кресало врать не станет!

Кресало падает с дерева.

Гонсо. Гражданин Кресало! Вы как? Руки шевелятся?

Кресало. Руки-то, может, и шевелятся. Все остальное – не знаю. Не доберусь я до дома, товарищ прокурор…

Гонсо. Ну, ничего, до дома я вас как-нибудь доставлю, главное, что живой.

Кресало. Живой… А как же эксперимент? Неужто не удался? Что же я зря жизнью рисковал?

Гонсо. Ну почему же. Теперь я вижу, что вы на березу залезть можете.

Кресало. Ну и хорошо. А то я уж испугался, что зря страдания принял.

Гонсо. Ладно, Кресало, пойдемте… Капитана нам лучше не дожидаться.

Гонсо и Кресало уходят в толпу.

Опять Мурлатов и Шкиль в ресторанчике.

Мурлатов. И повел наш херувим раненого бойца домой, как это в кино про войну бывает… А про папочку с документами, которая у него при себе была, просто забыл… Какая там папка, когда бойца спасать надо! Что вы!

Шкиль. То есть папка с документами у вас?.. И что же вы собираетесь с ней делать?

Мурлатов. Могу вернуть в прокуратуру лично в руки господину Тузу и заслужить вечную его благодарность. А могу делать так, чтобы Туза взгрели за это дело… Вплоть до отставки. А могу… уступить заинтересованному человеку. Если у него действительно интерес имеется – с Тузо поиграться.

Шкиль протягивает конверт. Мурлатов ему – папку Гонсо.

Шкиль. Капитан, а вы любите сюрпризы.

Мурлатов. Нет. И категорически.

Шкиль. Ну, этот сюрприз не страшный. Уже не страшный. Зияете, кто этого Кресало жалобой на взятку именно к Гонсо направил?

Мурлатов. Неужели?

Шкиль. Вот именно.

Мурлатов. Но зачем?

Шкиль. У нашего друга редкий талант – находить приключения на свою голову. А тут Кресало… Самородок в своем роде. Я сразу понял, что если свести его с ГОНСО последствия будут непредсказуемыми, но разрушительными. Соединение гремучее! Но такого развития сюжета даже я не ожидал. Наш херувим превзошел все ожидания. Что тут скажешь – уникум. Таким место разве что на небесах а не среди нас, грешных. Согласитесь?

Мурлатов. С вами, Артут Сигизмундович, спорить не готов.

Сцена 8

Судья. Из протокола допроса: «Он схватил меня за платье вместе с телом…» А сама, небось, довольна!

Судья уходит, появляется Гонсо

Гонсо. Я сам, своими руками, сломал свою жизнь! Потерял документы!.. Как я мог!.. Может, сходить в парикмахерскую, постричься Постригусь. И сразу после пострига прямо к Тузу. С повинной. На казнь…

Парикмахерша Алина усаживает Гонсо на стул, заворачивает в белую простыню.

Гонсо. В парикмахерской, едва усевшись в кресло, я тут же опять стал вспоминать весь этот кошмар, который случился со мной в парке. Проклятый старик Кресало со своей березой… Вот я ловлю падающего старика, роняя папку… Вот тащу очумелого от падения Кресало к машине… Вот вспоминаю про папку, бегу назад… И ничего нет. Ничего!..

Алина. Я всего лишь спросила, какой длины делать виски? А он, не задумываясь, высунул руку из-под белой простыни, в которую был укутан и резко поднял ее, чтобы пальцем указать, какую именно длину висков он предпочитает. Но рука его до виска так и не дошла…

Рука Гонсо попадает под халат парикмахерши…

Алина. Ой, что вы!

Гонсо. Как так получилось – ума не приложу! Всего-то хотел показать, какие виски делать, а рука… Как моя рука у нее под халатиком оказалась? Не знаю… А под крошечным халатиком у нее только игрушечные трусики были…

Девушка вскрикнула и ножницы выронила… Все, кто был в парикмахерской, обернулись в нашу сторону, и на какое-то мгновение замерли, раскрыв рты…

Вся толпа смотрит на Гонсо и Алину

Гонсо. И в то же самое мгновение в дверях, ведущих в служебные помещения, появилась могучая, как буйвол, женщина…

Мужик. Знаю я его, он в прокуратуре работает, видел я его там!

Женщина. В прокуратуре? Он что, думает, им в прокуратуре все дозволено? Как бы не так! Я сама Жана Силовича знаю. Он им такого не позволит. Мы с ним еще в райкоме партии рядом в президиуме сидели!

Второй мужик. Правильно! При Советской власти он бы себе такого не позволил – комсомолкам под юбки на глазах у всех лазить.

Алина. Я – не комсомолка.

Мужик. Оно и видно! По парикмахерской вон, считай, голая расхаживает. Клиентов смущает

Алина. И вообще он не специально. Это случайно получилось.

Мужик. Ну, да, а тебе, видать, понравилось!

Алина. Как вам не стыдно!

Мужик. Они здесь на глазах у всех… А нам еще должно быть стыдно!

Толпа шумит и обсуждает случившееся.

Голоса. Прямо в парикмахерской!.. Да нет, прямо в салоне!.. Каком там салоне!.. А сам из прокуроров!.. Всем, кричит, отвернуться, а сам на нее!.. А она! Она кричит, слезами заливается… А он? А ему что – он из прокуратуры…

Сцена 9

Судья. Из объяснений задержанных:

«Я ему кричу: «Эй, осторожно, на ноги наступил!». А он: «Эх, жаль перепутал! Хотел на башку тебе наступить, да ноги подвернулись!» А ведь действительно, так иногда хочется!

Судья уходит. Выходят из толпы Мотя и Шкиль.

Мотя. Атаман, погнали наши городских! Этого херувимчика Гонсо взяли за жопу в парикмахерской! Представляете, он парикмахерше, пока та его стригла, стал под юбчонкой шарить! А Эльвира, заведующая, я ее хорошо знаю…

Женщина (кричит из толпы). Гонсо его фамилия! Надо записать. Ишь, фамилии какие себе напридумывали – и не запомнишь! При советской власти таких фамилиев им заводить не позволяли!

Мотя…подняла такой тарарам, что мало ему теперь не покажется! Я об этом уже позаботился. Да и Туз тоже попляшет.

Шкиль. Что-то господь Бог нынче расщедрился, так подарками и сыпет…

Мотя. Так это же хорошо!

Шкиль. Подозрительно. А если это не Бог, а дьявол?

Мотя. А нам без разницы что Бог, что черт. Все, что прибыль дает, мы категорически приветствуем!

Шкиль. Нет, Мотя, не скажи. Есть разница.

Мотя. И какая?

Шкиль. Бог помогает, а дьявол заманивает, а потом счет выставляет. Вот такая разница.

Мотя. Ну, атаман, я вообще научный атеист, и потому мне по барабану – Бог или дьявол… Главное – карта пошла!

Уходят. Появляются Туз и Гонсо

Туз. Парикмахерша хорошенькая хоть была? Они ж такие бывают, что хоть руки руби. Потому как сами туда лезут…

Гонсо. Жан Силович! Неужели вы все-таки думаете? Да я даже не разглядел, какая она! Я как будто в затмении был…

Туз. Экая глупость получается! Я поначалу подумал, может, подставляет тебя кто-то? А тут действительно вижу – несчастный случай. Согласно глупости и бессмысленности произошедшего – несчастный случай.

Гонсо. Жан Силович, неужели и вы мне не верите!

Туз. Я-то верю. Главное, чтобы Василиса поверила.

Василиса кричит из толпы.

Василиса. Папуля, не бери в голову. Дебош в парикмахерской это так романтично. Герарду скажи – так держать.

Сцена 10

Судья. Из переписки арбитражного суда: «Кувалда в нашей местности не является дефицитным продуктом, в то время как в районе нахождения ответчика она пользуется повышенным спросом по неустановленным причинам». Ну да, по неустановленным! Тоже мне загадка века – кувалда!

Судья уходит, появляются Туз и Шкиль.

Шкиль. Жан Силович, признаться, давно хотел с вами объясниться.

Туз. Объясниться? Со мной? Интересно, по какому же поводу?

Шкиль. По поводу наших с вами отношений…

Туз. А какие могут быть отношения у прокурора с адвокатом? Сугубо на законных основаниях.

Шкиль. И все-таки отношения могут быть самые разные. Можно, конечно, считать себя врагами, но зачем? Только потому, что мы соперничаем в зале суда? Но ведь соперничаем мы по закону и с благородной целью – выяснить все обстоятельства преступления.

Туз. Это все демагогия! А правда заключается в том, что вы о себе слишком много думаете. И власти в городе забрали не по чину. Много на себя берете.

Шкиль. Времена такие. А времена не выбирают…

Туз. Господин адвокат, давайте прямо к делу. Если оно у вас есть. А если за всем этим стоит моя дочь, то…

Шкиль. Эра вы сердитесь, Жан Силович, я вовсе не такой злодей, каким вы, видимо, меня себе представляете. Я просто стараюсь как можно лучше делать свое дело. А ведь вы, насколько я знаю, цените в людях это качество. Ну да ладно, насильно мил не будешь. Так вот… Я пришел не для того, чтобы уверять вас в своем дружеском расположении. Упаси бог!

Туз. А зачем же тогда?

Шкиль. Вот, возвращаю вам.

Туз. Что это?

Шкиль. А это папка с документами прокуратуры, которую, судя по всему, какой-то ваш сотрудник попросту потерял…

Туз. Как она к вам попала?

Шкиль. Ну, сами понимаете, я ее не крал. Мне ее принесли. Представители нашей демократической общественности. Не буду скрывать, они надеялись, что я использую ее для борьбы с тоталитарными силами, засевшими в прокуратуре.

Туз. Смешно. А они где ее взяли?

Шкиль. Говорят, нашли. Почему-то в городском саду у пивного ларька – лежала под деревом. Кажется, березой. Странная история. Может быть, вам она известна лучше, чем мне

Вот, собственно, и все мои дела к вам, Жан Силович.

Туз. Благодарю вас, господин адвокат, за гражданский поступок и… помощь прокуратуре.

Шкиль. Мы же не враги. Одно дело делаем.

Туз (уходя). Жизнь покажет.

Шкиль. И очень скоро, гражданин прокурор. Первый раунд, Артур, не в твою пользу. Но и не в пользу Херувима. Играем дальше. Если игра в благородство не дала нужного эффекта, будем искать более радикальные средства.

Сцена 11

Судья. Из протокола допроса:

«Он выпил. Я тоже. Он стал меня бить. Я спросила: «За что?». Он сказал: «Нужно». И тогда я не стала сопротивляться…» Ну, понятно, теперь-то уж чего сопротивляться, раз нужно…

Василиса. Пап, ты долго будешь ходить вокруг да около? Давай, выкладывай… Смягчающие обстоятельства, выявленные следствием ранее неизвестные детали, факты, проливающие новый свет на поведение подозреваемого…

Туз. Ты о чем?

Василиса. Пап, весь город об этом говорит, а ты не знаешь? Я выслушала несколько версий этого прискорбного события в парикмахерской, готова выслушать твою. Итак?

Туз. Понимаешь, дочь, глупость всегда труднее всего объяснить!

Василиса. Что же ты мне все расписывал, какой он скромный, но умный? А он, оказывается, буйный и глупый. Ничего себе комбинация! И такого-то человека ты мне в мужья продвигаешь? Мне – единственной и любимой дочери…

Туз. Да не он глупый, просто попал в идиотскую ситуацию!

Василиса. Ну, ясно… Жертва роковых обстоятельств. К девицам прямо на публике под юбку лезет! В парикмахерской! Действительно – рок. Слушай, а может, ему на роду написано в идиотских ситуациях пребывать? Тогда я, знаешь, несогласная. Извини. Связываться с юродивым!

Туз. Погоди, Василиса. Никакой он не юродивый. Хороший парень, честный, неиспорченный. Хотя такие для вас теперь – юродивые… Пойми ты, Случайно все это у него получилось! Не хотел он эту парикмахершу трогать… Рукой неловко махнул…

Василиса. Это, пап, пусть он на суде скажет.

Туз. На каком еще суде?

Василиса. Не на страшном, конечно. В нашем городском. Насколько я понимаю, что действия нашего с тобой друга вполне можно квалифицировать как хулиганство и требовать от него возмещение морального ущерба.

Туз. Какое там хулиганство! Ну, ты даешь! Тоже еще прокурор объявился!

Василиса. Самое обыкновенное, да еще в циничной форме! Потому как в антисанитарных условиях.

Туз. Моральный ущерб! Какой такой ущерб он ей причинил?

Василиса. А откуда ты знаешь, что он там ей причинил? Может быть, девочка чувствует себя на веки вечные опозоренной? Может, она теперь по ночам не спит? Просыпается в кошмарах? Может, она теперь на себя руки наложит?

Туз. Насколько я знаю, руки она на себя накладывать не собирается. А вот ты все это откуда взяла?

Василиса. Следственную работу провела. Все-таки кандидат в мои гипотетические женихи как-никак в деле замешан!.. Ладно, пап, что ты так разволновался. Да понимаю я все. Только вот. Ружья у него нет.

Туз. Какого еще ружья?

Василиса. Испанского, старинного. А мне без ружья никак.

Сцена 12

Судья. Из выступления подсудимого:

«Она добровольно согласилась, чтобы я ее изнасиловал, поэтому не вижу, в чем моя вина»

Туз. Значит так, Гаврилыч. Заехал я по дороге в парикмахерскую, ту самую… Переговорил. Девушка, с которой ты… В общем, хорошая девушка. Алина, кстати, зовут. Говорит, ничего у вас не было, все случайно произошло, и заявлять я ничего не буду. Там больше заведующая, Эльвира, шумела, но я ее успокоил, напомнил ей кое-что… Как она при Советской еще власти, будучи заведующей столовой, не устояла на рабочем месте перед домогательствами шеф-повара и вступила с ним в сожительство… Жена повара в райком нажаловалась. А там еще хищения были, в общем, целое расследование пришлось проводить… Как было отмечено в частном определении, «с наступлением летней жары сожительство происходило в прохладной кладовой, где хранятся продукты для приготовления пищи, что является не только антисанитарным, но и выходит за рамки культурного обслуживания покупателей». Зя что Эльвире было указано на неполное служебное соответствие… Так что, Гаврилыч, ты сказке про то, что при Советской власти секса не было не верь. Такое было, что… Ладно, Гаврилыч, про парикмахерскую забудь. И больше в такие сомнительные истории не попадай.

Гонсо. Да я, Жан Силович!..

Туз. Все, закончили. Давно, Гаврилыч, хочу с тобой об одном деле поговорить. Похоже, у нас тут своя нечистая сила завелась, а вот что с ней делать, я никак не соображу. Не знаю, как подступиться.

Гонсо. Ну, вы и не знаете?

Туз. Тут заковыка есть. А дело вот какое. В городе у нас случилось несколько случаев шантажа и вымогательства, а обращений в органы по этому поводу нет.

Гонсо. То есть потерпевшие молчат. А почему?

Туз. Потому что делают злодеи все по-хитрому. Подло так. С психологическим, понимаешь ли, расчетом… В общем, ситуация такая. Получает один известный и состоятельный человек письмо с фотографиями. А на фотографиях его дочь в недвусмысленных видах с каким-то неизвестным парнем… А у нее свадьба, понимаешь, на носу. К которой уже все давно готово… Ну и соответствующее предложение – не хочешь огласки, плати. И все вежливо так, я бы даже сказал, с почтением. Одна история. А вот вторая. Другой известный и небедный человек получает такую же, понимаешь, документацию, только там сынок его, который жениться собрался, с раздетой дамочкой. У третьего сын в престижную фирму практически устроился на работу… И нате вам – компрометирующие карточки… Понимаешь?

Гонсо. Я другого не понимаю, Жан Силович… Откуда вам все это известно, раз с заявлениями никто не обращается?

Туз. Проработаешь тут с мое, тоже будешь все знать.

Гонсо. А деньги как передаются? Кому?

Туз. Тоже хитро. Перевести на счет в Узбекистане. В Ташкенте. Что из-за этого в Ташкент прикажешь отправляться? Да и не найдешь там никаких концов, наверняка, все продумано. В общем, работает человек неглупый. Подход, можно сказать, научный.

Гонсо. Понятно. Ну что… Тут или детей раскручивать…

Туз. Отпадают дети, Гаврилыч. Мы не можем с ними официально работать в виду отсутствия обращений.

Гонсо. А если этих поискать, соблазнителей?

Туз. Никто их не знает. Они появляются и исчезают.

Гонсо. Гастролеры?

Туз. Похоже. Причем высокого уровня. Работают профессионально, исчезают мгновенно, без концов.

Гонсо. Прямо нечистая сила какая – то получается!

Туз. Ладно-ладно, не будем преувеличивать. Не адвоката ли нашего Шкиля тут лапа? Доказательств у меня, сразу говорю, никаких пока нет, но… Уж больно все хитро запущено! Я тебе к чему это рассказал? Чтобы ты имел в виду! Есть такой сюжет в нашей жизни. Ты его в голове держи, вдруг где-то что-то и выскочит…

Туз уходит. Звонок телефона

Охранник. Герард Гаврилович, вас тут гражданка спрашивает. Молодая…

Гонсо. А по какому делу?

Охранник. Говорит, по личному.

Гонсо. Ну, передайте трубочку. Чем обязан?

Девушка. Это Альбина. Альбина Казаркина. Вам это ничего не говорит?.. Я сестра Миши Казаркина, с которым вы в общежитии в университете в одной комнате жили. Двоюродная сестра. Когда Миша узнал, что я буду в Лихоманске, он сказал, чтобы я обязательно зашла к вам и передала привет.

Гонсо. Спасибо. Я сейчас спущусь…

Гонсо выходит на авансцену, навстречу ему бросается девушка.

Гонсо. Здравствуйте Альбина. А вы к нам какими судьбами?

Альбина. В гости к подруге. Я учусь на экономическом в Томске, а в Лихоманск меня пригласила на каникулы подруга – Света Ляшедько. Я легкомысленно не договорилась с ней точно, и вот теперь оказалась совершенно в нелепом положении – подруга уехала отдыхать. Никаких других знакомых у меня тут больше нет, кроме, получается, вас…

Гонсо. И не страшно вот так одной ездить?

Альбина. Бывает и страшно. Иногда такие попадаются… Но что же теперь дома сидеть? Ой, а я, когда к вам шла, такой ресторанчик симпатичный видела, вот тут за углом. Давайте пообедаем, я приглашаю! Я, признаться, умираю от голода. Только я боюсь одна заходить в ресторан, потому что зашла в один, а там ко мне сразу стали приставать, пришлось убежать голодной.

Появляются официанты, накрывают столик на двоих.

Альбина. Ой, никогда не была в отдельном кабинете! Я вас не очень компрометирую? Ой, шампанское! А знаете, я раньше, в детстве, думала, что его пьют только на Новый год и никогда больше. Но вам, наверное, нельзя?

Гонсо. Ну, прямо уж и нельзя! Немного можно…

Открывает шампанское.

Какая славная! Весела, как котенок у печки. Да еще такая доверчивая, беззащитная… Шампанское привело ее в окончательный восторг, она почувствовала себя настоящей леди, движения ее стали вольными и величественными одновременно. Мне хотелось выглядеть в ее глазах красивым и неотразимым. Я удачно шутил, рассказывал всякие нелепые истории из своей практики.

Альбина. Ой, Герард Гаврилович, не может такого быть!

Гонсо. Да, может, может! Еще и не такое!

Гонсо. После очередной забавной истории, случился некий казус – бретелька ее легкого платья соскользнула с плеча, практически обнажив грудь… Альбина, даже не заметив этого происшествия, продолжала смеяться. Я, чтобы не выглядеть сопляком, который подглядывает в женской бане, резко повернулся к окну… И в этот момент мокрая, скользкая бутылка выскользнула из моих рук и полетела прямо в зеркало. Бах! Зеркало разбилось и посыпалось, а в образовавшейся дыре я увидел человека с фотокамерой в руках. Мы какое-то время смотрели друг на друга, я узнал Мотю Блудакова, а потом он бросился бежать…

Альбина. Чао, господин прокурорский работник!

Встает и упархивает.

Гонсо. Какое-то время я сидел ошарашенный, а потом у меня в мозгу словно вспыхнуло! Неместная девушка… Случайное знакомство… Компрометирующее поведение под фотокамерой в специально оборудованном для этого помещении… Дело о шантаже, о котором рассказывал Туз…

Откуда-то возникает капитан Мурлатов.

Мурлатов. Никак Герард Гаврилович! Вот уж не ожидал! В такой обстановке, в таком виде…

Гонсо. А вы как тут оказались, капитан?

Мурлатов. Мимо проезжал после завершения одной серьезной операции по пресечению преступных действий преступных элементов. Как вдруг девушка откуда ни возьмись кричит: «Там дерутся, убивают!» Бегу… А тут вы…

Гонсо. Капитан, тут серьезное дело.

Мурлатов. Ну, понятно, просто так вы же среди рабочего дня шампанское пить не будете!

Гонсо. Капитан, вы, конечно, в курсе того, что в городе действует шайка шантажистов.

Мурлатов. Ну, слухов-то, конечно, много разных ходит. Только вы тут при чем, Герард Гаврилович? Вас-то зачем им компрометировать?

Гонсо. Значит, я им дорогу перешел. Или даже вышел на след!

Мурлатов. Ну, допустим… А все-таки что же тут произошло? Неужели стоило из-за этого зеркала бить?

Гонсо. Зеркало я разбил случайно. Просто неловко дернул рукой!

Мурлатов. Ага, прямо как в парикмахерской.

Гонсо. Зато я обнаружил в комнате, которая скрывалась за зеркалом, человека с камерой!

Мурлатов. И? Задержать его вам не удалось.

Гонсо. Теперь можно смело утверждать, что именно здесь происходили съемки, которые потом использовались для шантажа. Вы понимаете?

Мурлатов. Ну, что ж, кое-что я теперь понимаю… Но объяснить трудновато… Нет, ну вы встаньте на мое место. Я прохожу мимо ресторана. И вдруг по лестнице проносится страшно испуганная девица: «Караул! Убивают!». Я поднимаюсь на место происшествия и нахожу тут вас, шампанское открыто, зеркало разбито… Печальная, согласитесь, картина, маловразумительная. А ведь на моем месте можно сделать совсем иные выводы. И они будут куда лучше соответствовать перечисленным мной фактам.

Гонсо. И какие выводы вы имеете в виду.

Мурлатов. А вот такие… Вы снимаете где-то девочку, приводите ее в ресторан, выпиваете, а потом начинаете к ней приставать…

А дальше… Она сопротивляется, вы разбиваете в пылу зеркало… А когда приходит милиция, быстро сочиняете историю про банду каких-то шантажистов.

В общем, суетиться по горячим следам нам не стоит. Эх, Герард Гаврилович, дорогой, не понимаете вы, как вам повезло, что я оказался рядом!

Гонсо. Что же вы накатаете в протокол, капитан?

Мурлатов. Я? А никакой протокол я составлять не буду. Не вижу смысла. Пока. Я понимаю, что тут какая-то ерунда произошла, но…

Гонсо. Об этой «ерунде» все равно придется доложить прокурору.

Мурлатов. Ну да… Правда, это уже на ваше усмотрение, как доложить. Доложить можно по-разному…

Сцена 13

Судья. Из жалобы прокуратуру: «Меня душевно избили, а прокуратура не хочет заводить дело». А что тут инкриминировать, если бьют душевно?

Появляются Туз и Гонсо

Туз. Эх, Гаврилыч… Так как ты не умеешь жить, так, по-моему, никто не умеет.

Гонсо. Я понимаю.

Туз. Как же тебя на девку-то купили? Неужели не почувствовал, что это профессиональная шалашовка?

Гонсо. Жан Силович, поверьте! Ну, ни сном, ни духом! Девочка застенчивая, еще угловатая вся! Про Мишку Вервейкина, друга моего по институту, рассказывала… Говорила, что сестра его…

Туз. Ну, Шкиль!…

Гонсо. Жан Силович, а вы думаете, что это он?

Туз. А ты думаешь, кто? Его почерк, он так работает – с психологическими выкрутасами… Нашли такую, которая тебя на раз сделала. Информацию о тебе собрали – даже установили, с кем ты в общежитии жил… А такие, знаешь, серьезных денег стоят.

Гонсо. Жан Силович, а я-то им на что понадобился? Какие у меня деньги? И потом, с прокуратурой связываться – это же риск?

Туз. Зачем? Во-первых, обнаглели от безнаказанности. Во-вторых, не знаешь что ли, что Шкиль вокруг Василисы ужом вьется? И если у них карточки получились, где ты с девкой голой шампанским угощаешься в отдельном кабинете… Ты хоть представляешь, куда Василиса тебя пошлет? В какие дали? Да еще после парикмахерской! Со стриженой головой!

Гонсо. Представляю.

Туз. Да нет, не представляешь! Ты ее не знаешь! А она… Ладно, Гаврилыч, ты иди домой. И думай, думай, что нам делать! Как скандала не допустит. Иначе за тебя этот самый адвокат все придумает! И будем мы по его команде туда-сюда прыгать, как медведи в цирке!

Сцена 14

Судья. Из постановления о назначении экспертизы:

«Постановили: получить для сравнительного исследования образцы потерпевшего гражданина» Интересно, образцы какой части потерпевшего гражданина брать будут?

Мурлатов. Артур Сигизмундович, дорогой, а я как раз собирался вам звонить!

Шкиль. А я жду не дождусь! Не ожидал от вас, капитан, не ожидал! Мы с вами партнеры давние. А вы тайком, втихаря, такими делами с Мотей занимаетесь.

Мурлатов. Артур Сигизмундович, дорогой, откуда же мне знать, что вы не в деле? Вы что действительно ничего не знали?

Шкиль. Где я, а где ваша уголовщина?

Мурлатов. Ну, Мотя!.. Только знаете, Артур Сигизмундович, никто не поверит, что Мотя работал без вашего руководства и что вы не в доле…

Шкиль. А вот тут вы правы, капитан… Так что мы имеем на данный момент? Что с протоколом по поводу происшедшего?

Мурлатов. С протоколом? Да никто не знает, есть он или нет? Все от Гонсо зависит. Начнет он права качать и требовать начать расследование, сделаем хоть протокол, хоть приговор… На любой вкус. Я лично сделаю, как участник трагических событий. А не будет прокурор давить, так ни протокола, ни дела не будет.

Шкиль. В общем, дело, конечно, само по себе дохлое. Бесперспективное…

Мурлатов. Да нет никакого дела, Артур Сигизмундович! А если что и есть, то очередное недоразумение, случившееся с сотрудником прокуратуры Гонсо Г. Г. А он у нас, как известно, к недоразумениям такого рода склонен… Но… если Туз не утихомирит Гонсо и начнутся всякие там проверки, расспросы свидетелей, поднимется ненужный шум… Я уже сделал все, что мог. И даже больше. Ваше слово, товарищ маузер.

Сцена 18

Судья. Из постановления об отказе в возбуждении уголовного дела: «Учитывая, что кур съели свиньи, что подтверждается наличием на их мордах пуха, уголовное дело по данному факту кражи возбуждать нет оснований» Что за жизнь, даже у свиней рыла в пуху.

Судья уходит, появляются Василиса и Шкиль

Василиса. Артур, что происходит? Отец в ярости, слышать о тебе не желает. Обвиняет тебя в шантаже. Что ты натворил?

Шкиль. Я – ничего. Видимо пал жертвой клеветы и наветов.

Василиса. Точно клеветы? Смотри, как бы тебе не стать жертвой по-настоящему… Я его давно не видела в таком состоянии.

Шкиль. Надеюсь, тебе меня хоть немного жаль?

Василиса. Все зависит от того, что ты натворил.

Шкиль. Вась, я просто совершил благородный поступок в отношении прокуратуры. Спас их от позора. А это всегда наказуемо. Зя такое всегда приходится расплачиваться.

Василиса. Звучит интригующе. Даже слишком. А вообще вся эта история с Гонсо странная. Никогда не могла его представить в роли коварного соблазнителя. Она ему совсем не идет. Не его амплуа. Впрочем, после парикмахерской…

Шкиль. Все совершенно не так, соблазнил не он, соблазнили его… У непорочной девушки из ресторана есть кличка – Гаденыш. Потому что она подставляет и обманывает клиентов с каким-то садистским сладострастием. Так что его просто развели пользуясь его туповатым пристрастием к добродетельным поступкам.

Василиса. То есть заманили и подставили?

Шкиль. Заманили. И подставили.

Василиса. А какова твоя роль в сотворении этого шедевра? Организатор и вдохновитель?

Шкиль. Ну, подумай сама, зачем это мне? Ты же все-таки дочь прокурора, должна уметь мыслить логически… Есть версии на сей счет?

Василиса. Ну, например, чтобы скомпрометировать…

Шкиль. Чего ради? Зачем? У меня сейчас вообще нет дел, в которых он мог бы мне хоть как-то помешать.

Василиса. Ну… Тогда ты вырыл эту яму, чтобы скомпрометировать его в глазах отца, который, как всем известно, видит его своим преемником…

Шкиль. Неплохо. Но… Согласись, вряд ли из твоего отца выбьешь подобным способом его симпатии к Гонсо. Он принадлежит к людям, которые под давлением только свирепеют и упорствуют.

Василиса. Тогда… Может быть, ты решил таким образом скомпрометировать его в моих глазах. Ведь он какой-никакой, а соперник. Или я ошибаюсь?

Шкиль. Ну, какой там соперник!

Василиса. Ах, вот оно как! Это почему же…

Шкиль. Это не твой герой. И ты это знаешь не хуже меня.

Василиса. Уверен?

Шкиль. Абсолютно.

Василиса. Змей был хитрее всех зверей полевых…

Шкиль. Яне имею к этому делу никакого отношения. Ни – ка – ко – го! Увы, самое трудное, объяснить это твоему отцу.

Василиса. И нет никаких доказательств твоей причастности?

Шкиль. Нет. Потому что их нет в природе. Отношение твоего отца ко мне основано на одних предубеждениях и домыслах.

Василиса. У него еще есть нечеловеческая интуиция. И она редко его подводит.

Шкиль. Но ведь и подводят же! Со мной как раз тот случай.

Василиса. Может, тебе поговорить с ним, Артур? Объясниться? Честно и откровенно.

Шкиль. Я пытался… И намерен сделать это еще раз, но сначала я хотел объясниться с тобой. Ты-то мне способна поверить? Потому что если ты не можешь поверить мне, зачем мне доверие твоего отца?

Василиса. Честно говоря… Да. Да, я верю. И даже готова поговорить о тебе с отцом. Но…

Шкиль. Это вечное «но» русской женщины!

Василиса. А куда от этого деваться?

Шкиль. Ничего, скоро все переменится. Поехали.

Василиса. Куда?

Шкиль. Увидишь.

Сцена 15

Молодой человек в наушниках сидит уткнувшись в смартфон. Входят Шкиль и Василиса.

Шкиль. Посмотри повнимательнее на этого юношу… Ничего не находишь? Он приехал в город искать своего отца, которого никогда не видел… Неужели ты ничего не замечаешь?

Василиса. Он на кого-то ужасно похож.

Шкиль. Голос крови брата твоего вопиет. Сказано в писании…

Василиса. Что ты хочешь сказать?

Шкиль. Это твой брат. По отцу. Туз в юности.

Василиса. Ты…уверен?

Шкиль. Посмотри на него.

Василиса. Где ты его нашел?

Шкиль. Представь себе – в кутузке.

Василиса. Неплохо. И чем же он увлекается – разбоем или бандитизмом?

Шкиль. Зачем же так сразу. Тем более, про брата своего? Он попал туда случайно – драка на улице. Но ситуация неприятная. При желании его можно и засудить… Мне пришлось его вытаскивать оттуда. А вытащил я его потому, что он твой брат. А значит, судьба его мне небезразлична.

Василиса. Ну, допустим, допустим, что ты такой благородный! Но почему ты уверен, что мой отец… его отец?

Шкиль. Потому что у него есть доказательства. А фамилия у него простая – Перепелица. Это фамилия его матери.

Василиса. Интересно, кто она была?

Шкиль. Ты ее знаешь.

Василиса. Я?

Шкиль. Помнишь вашу учительницу химии…

Василиса. Оксаночку?.. Конечно помню, она могла расплакаться прямо в классе, когда пацаны хулиганили

Из толпы выходит Учительница.

Учительница. Они друг друга любили по-настоящему, но о совместной жизни речи быть не могло. Потому что Василиса страстно любила умершую мать. С Оксаной Тузу, надо сказать, повезло. Порядочная была до… неправдоподобности. Туз ей сразу сказал, что из-за дочери, которая превратила мать в этакую сказочную фею, у них ничего официального быть не может. Вот так они и жили. А потом она забеременела. Ребенка ей хотелось страстно, но и ставить Туза перед выбором она не могла – характер не тот. В общем, она просто уехала из города, не оставив Тузу даже адреса. Знал ли Туз о ребенке? Думаю, он о чем-то подозревал, но… предпочел не выяснять. Он боялся узнать все до конца.

Василиса. Мой бедный отец! О господи, что будет, когда он узнает!

Шкиль. Завтра я обещал твоему брату вместе отправиться в город на поиски отца. Я теперь его доверенное лицо.

Василиса. И все-таки, почему именно ты попался на его пути?

Шкиль. Значит, так было надо. Судьба. Рок.

Толпа гудит.

Голоса. Вот тебе, бабушка, и Туз!.. Такая давно знала… Что же теперь будет?.. Васька она такая, своенравная… Не все Тузу масленица…

Появляется Туз. Следом решительно входит Василиса

Пап, а ты помнишь у меня учительница такая была по химии – Перепелица? Оксана Федоровна. Мы ее еще Оксаночкой звали…

Туз. Ну… А что?

Василиса. Говорили, она уехала куда-то… Ты не знаешь, куда?

Туз. Откуда? Ты к чему это, дочка?

Василиса. Странно как-то, живешь себе, а потом вдруг выясняется, что у тебя есть брат. Папа, у тебя есть сын и он ужасно похож на тебя. Он приехал искать тебя. Угодил в полицию… Если бы не Артур… Почему ты все эти годы молчал и ничего не говорил…

Туз. Прости меня, дочка, если можешь, прости…

Сцена 16

Судья. Из выступления обвиняемого:

«У меня было две жены – одна юридическая, другая фактическая. Жил я с обеими – по настроению. Потом появилась третья. Для души». Оказывается, так хорошо иметь три жены сразу. Интересно, для чего у него четвертая будет?

Появляется задумчивый Гонсо. Из толпы крик Кресало. Ведет за руку Алену из парикмахерской.

Кресало. Товарищ Гонсо! Товарищ следователь, не узнаете! Это я – Кресало. Помните, как мы с вами по березам лазали?

Гонсо. Такое разве забудется?

Кресало. А это внучка моя – Аленушка. Та самая… из парикмахерской.

Алина с улыбкой смотрит на Гонсо, который неловко кланяется и краснеет.

Кресало. Я, товарищ следователь, когда это происшествие с вами в парикмахерской произошло, ей сразу сказал: «Завтра пойдем к товарищу Гонсо, и он нам все разъяснит в лучшем виде».

Гонсо. Что же не пришли?

Кресало. Да, знаете… Приболел я тогда. Но хоть и больной, а барсука этого, Мотьку Блудакова, который Алену склонял на вас жаловаться, отшил как миленького…

Гонсо. Погодите, Блудаков что предлагал тогда Алене на меня жаловаться?

Кресало. Он, барсучья его душа. Но я Алене сразу сказал: не вздумай, внучка, против Герарда Гавриловича что учудить. Он человек хороший! Наш человек. Каким и должен быть настоящий работник органов! Эх, не раскусил я его тогда сразу!

Гонсо. Кого?

Кресало. Да Мотю этого!

Гонсо. Когда тогда-то?

Кресало. А когда он меня к вам с этой взяткой на березе послал… Иди и иди, пожалуйся лично товарищу Гонсо, чуть не силком потащил, барсучье сало!

Гонсо. Так что, выходит, и тогда он вас ко мне направил?

Кресало. И тогда… Как я не допер, что он вас подставить и опозорить имеет в виду!?.. Эх, старый пень!

Гонсо. Ну конечно, конечно! Все сходится!

Убегает.

Кресало ( вдогонку). Товарищ следователь! Вы куда?

Гонсо. Работать! Работать!

Сцена 17

Судья. Из заявления в милицию: «Следователь РОВД был в гражданской одежде, о чем свидетельствовали его вид и выражение лица». Ну, с таким выражением лица можно вообще голым ходить…

Туз сидит и хмуро смотрит на Гонсо, который ему что-то горячо объясняет.

Гонсо. Жан Силыч, я уверен, что гражданин Блудаков не мог один все это организовать и провернуть?

Туз. Не понимаю я, к чему ты клонишь?

Гонсо. А к тому, что в результате доследственных действий, мне удалось выяснить ряд обстоятельств, которые выводят нас на адвоката Шкиля и капитана Мурлатова! И пропавшие документы у березы тоже их рук дело!

Я в этом уверен.

Туз. Уверен… уверен… А я вот нет! У нас, Гаврилыч, уверенность должна быть не на 100, а на все 120 %. И причем во всем! Надо действовать нам строго, но осмотрительно. Дабы, как раньше говорили, кому бесчестия не учинить. Понял? Знаешь, Гаврилыч, а вот если у тебя кроме домыслов и личной неприязни ничего нет, то давай вообще не будем эту тему поднимать! И про документы под березой забудь. Не смеши людей.

Гонсо. Жан Силыч, я все понимаю. Но ведь очевидно, что Шкиль, Мурлатов и Блудаков работают сообща. Уверен, это Блудаков установил прозрачное зеркало и специальную аппаратуру в ресторане родственника Мурлатова.

Туз. Хмм… Мурла-а-тлова… Этот гусь из органов уже уволился. Своему начальству сказал, что прокуратура его довела – работать стало невыносимо… Говорят, что сейчас в областном центре за хорошие деньги в одной газодобывающей компанией безопасностью руководит. Так что нет теперь у нас капитана-разбойника. Вот так-то, друг мой любезный, получается…

Ну а вот Шкиля, объясни мне каким боком к этой истории ты цеплять собираешься?

Гонсо. Вы же сами говорили: кажется, здесь рука Шкиля!

Туз. Кажется… кажется… Когда кажется, крестится надо. Мне иногда тоже еще и не такое кажется. Что же каждый раз дело возбуждать? Все надо тщательно проверять. Ты, Гаврилыч, запомни: прежде, чем принять какое-нибудь процессуально-важное решение, палец сначала в эту историю сунь. Вытащи оттуда и понюхай, чем это пахнуть в дальнейшем может. Понял?

Гонсо. Понял, Жан Силович. Но может мне все же как-нибудь аккуратно Шкиля за вымя пощупать?

Туз. Ой, Гаврилыч! Какой же ты все же настырный! Смотри, чтоб он тебя не пощупал. У нас тут в городе дела и поважнее есть. Не хрен на всякую ерунду распыляться. Слушай, а ты в Питере был?

Гонсо. Нет, Жан Силыч, не был. Хотя давно мечтаю.

Туз. Мечтать полезно… Значит так, Гаврилыч. Оказывается мечты иногда и сбываются… Дело это мы пока возбуждать не будем. Не вижу оснований. Жизнь она покажет, что дальше с этой историей делать.

Гонсо. Хорошо, Жан Силович. Ну а как Вы думаете, если Мотю припереть, может из этого серьезное дело получится!

Туз. Не получится, Гаврилыч… Как я понял, не получится… И Мотю ты больше не увидишь – он уехал из города…

Гонсо. Как?

Туз. А вот так…

FLASHBACK-4

Туз и явно подвыпивший Мотя.

Туз. Что, Мстислав, действительно ты сам снимал? Фотографии эти паскудные?

Мотя. Снимал.

Туз. И деньги потом ты вымогал? С родственников и друзей?

Мотя. Вымогал? Нет, дядя Жан, я предлагал вернуть деньги за предоставленные услуги и полученные удовольствия. И вернуть не мне, а перевести на счет в Ташкенте. А что с того? Пусть наши олигархи немного поделятся с ограбленным народом. Они, суки, жируют, а люди вокруг – бедствуют! А пенсионеры? А бюджетники?

Туз. Ты еще поплачь тут за бюджетников.

Мотя. И поплачу, раз больше некому. Мотя, он добрый.

Туз. Так у тебя и Гонсо олигарх получается?

Мотя. Нет, а вот тут другая история. Я, дядя Жан, очень прокуратуру уважаю… И думаю так: если тебе прокурор имя, имя крепи делами своими! Какой это работник прокуратуры, если его первая попавшаяся коза берет за хрен и ведет в кабак, где вытворяет с ним все, что хочет?.. Нужны нам в прокуратуре такие работники? Я считаю, не нужны. Позорят они родную прокуратуру. Не может быть у граждан к таким работникам доверия.

Туз. Прокуратуру не тронь! С прокуратурой есть кому разбираться. Ишь, за прокуратуру он обиделся!

Мотя. Да, я такой! Мне и за прокуратуру обидно. И за город наш. И за державу. Вот такой я! Не то, что некоторые! Херувимы!

Туз. Пить надо меньше.

Мотя. Эх, дядя Жан, а как тут не пить? Продал меня друг. Атаман-атаман! Я думал, ты… А ты! Какой ты мне после этого атаман? Поношение сокрушило сердце мое, и я изнемог… Выхожу один я на дорогу… Ямщик, не гони лошадей… Чуть помедленнее, кони… Нам собраться, только подпоясаться!

Туз. Мотя, ты давай уезжай-ка из города, пока тебя не посадили

Мотя. И уеду. Потому как вас, дядя Жан, люблю и уважаю. Ваше слово – закон. Василисе – мое почтение. Мы с ней в одной песочнице куличи пекли… Я и ее люблю. А она меня нет. Любила бы – вся жизнь моя по-другому бы пошла… А так!.. Кому я нужен такой… Козел опущения.

Туз (вслед уходящему Моте). А ведь я его с колыбели знаю!.. Так ведь тоже без отца рос… Считай, сирота… Так что ж его судить за это… Так что ж его, за какие-то мелкие прегрешения привлекать. Даст Бог – выводы сделает и исправится, человеком станет…

Продолжение сцены

Гонсо. И как же его теперь искать? Может, в розыск объявить?

Туз. Слушай, Гаврилыч, ну что ты уперся, как… Я же объяснял тебе: нет заявлений потерпевших – нет дел. А потерпевшие давно уже обо всем забыли. Живут – и слава Богу! Что, семьи разбивать!

Гонсо. Но получается – преступление без наказания. А я, между прочим, тоже потерпевший…

Туз. Ну, хочешь – пиши заявление. Что какая-то девица заманила тебя в кабак, и выставила дураком. Никому ничего не докажешь. Выставишь только себя на посмешище… Кстати, про Петербург… Нам выделили место на курсах повышения квалификации, я уже тебя вписал. Ты парень честный, хваткий, с перспективой. Езжай, Гаврилыч, нечего тебе сейчас тут…

Входят Василиса и Шкиль.

Василиса. Папа, мы все продумали: после свадьбы я переду к Артуру, а ты перевезешь в Лихоманск Оксаночку с братом…

Туз. Погоди-погоди… Я еще ее не видел, а если она не захочет…

Василиса. Захочет. Я поеду с тобой и мы ее уговорим. Своей бывшей ученице она не откажет…

Шкиль. Сын ваш не против… Я с ним все обсудил. Оксану Федоровну там ничто не держит.

Туз. Смотрю, все за меня решили…

Василиса замечает Гонсо.

Василиса. А вот и Герард. Я вас приглашаю на нашу свадьбу. Придете.

Гонсо. Я уезжаю. В Петербург…

Василиса. Жаль. А ружье еще не завели?

Гонсо. Пока нет.

Василиса. Не тяните, Герард. Мой вам совет.

Василиса, Шкиль и Туз пропадают в толпе.

Голоса. Вот повезло Тузу – и сын, и жена, и зять… А зятю – Шкилю как повезло! Считай, что взяли на перевоспитание! И Оксаночка-то наконец дождалась своего счастья…

Сцена 18

Судья. Из объяснения прокурора: «Письменное указание было дано мною следователю в устной форме. Его согласия не требовалось». А раз согласия не требуется, то можно и заканчивать…

Гонсо. Я вдруг ясно почувствовал, что стал как будто лишним человеком. Прямо как Евгений Онегин или Печорин… Туз меня не то чтобы избегал, но был слишком занят свадьбой Василисы, а больше всего переездом сына и Оксаночки к нему. И у меня появилось ощущение, что теперь я тут особенно не нужен, что здесь меня теперь ничто не удерживает…

Крик из толпы: «Товарищ следователь! Герард Гаврилович!»

Появляются Кресало и Алина.

Кресало. Вот и опять свиделись…

Гонсо. Может, в последний раз. Я в Петербург еду, повышать квалификацию. Судя по всему, это мне не помешает.

Кресало. В Петербург… Это в Ленинград значит… А мы, значит, тут остаемся… При своих интересах.

Алина. А вы надолго уезжаете?

Гонсо. Посмотрим… Как там сложится… Самогон, надеюсь, уже не гоните, гражданин Кресало?

Кресало. Это почему же? Как в библии сказано? Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками… А так как мы самогон из яблок гоним, получается, что одновременно и подкрепляемся, и освежаемся! Прямо по писанию…

Гонсо. И с кем же вы теперь… подкрепляетесь?

Кресало. Как с кем? С Гвоздюком же и подкрепляемся. Мы – люди, испытанные временем, нам экспериментов не нужно.

Кресало. Надеюсь, обойдетесь без мордобоя и протокола?

Кресало. Это, Герард Гаврилович, были перегибы на местах… Хотя клясться не буду. Ибо сказано: не клянись вовсе!

Гонсо. Да, интересные вы тут люди!

Кресало. А то! Эх, Герард Гаврилович, дорогой ты мой человек! Жалко-то как, что ты уезжаешь! Ну, Бог даст, еще свидимся. Я побег, а то самогон стынет…

Кресало шустро засеменил в толпу.

Гонсо и Алена остались вдвоем.

Алена. Никогда не была в Петербурге! Только со школы помню: «Полнощных стран краса и диво…»

Гонсо. А вы приезжайте!

Алена. Как? К кому? Я никого там не знаю.

Гонсо. Ко мне. Я там устроюсь, и вы приедете ко мне… Приедете?

Алена неопределенно качает головой, пожала плечами. И сразу стало ясно – приедет.

Гонсо. Алена, а что бы сделали, если бы я выстрелил бы из ружья прямо у ваших ног?

Алена. Испугалась. А зачем?

Гонсо. Вот и я думаю – зачем?

Смеются.

Алена. А откуда у вас такая странная фамилия?

Гонсо. Наконец-то вы меня об этом спросили! А я все жду и жду – когда же? Дождался!

Весело смеясь, уходят, держась за руки.

КОНЕЦ

2015 г.

Дочь за отца

Драматические сцены

В обществе пропитанного духом взаимного, агрессивного непонимания, когда человек мало уважает другого человека, чаще и больше всего страдают лучшие, – те, кто может сострадать, понять, попытаться встать на чужую сторону… Они страдают больше всех, они принимают на себя больше всего ударов, потому что не устраивают ни ту, ни другую сторону…

А. Г. Звягинцев

Действующие лица

Баталин Вадим Сергеевич – прокурор южного города, 45–50 лет

Калерия Петровна – его жена, ровесница

Надя – старшая дочь, учительница

Вера – младшая дочь, студентка

Литвак Александр Георгиевич – следователь по особо важным делам из Москвы, одноклассник Баталиных

Комаров Андрей – помощник Баталина, молодой человек Басалаев Виталий – художник, молодой человек

Пролог

Литвак. На темной площади стоит выхваченный светом ничем не выдающийся памятник.

Надя. Рядом с ним появляются фигуры двух юнцов с битами в руках. Комаров. Не говоря ни слова, они начинают беспорядочно колотить по памятнику битами.

Литвак. Садитесь.

Мать. Где мой сын? Я хочу его видеть.

Следователь. После нашего разговора вы его заберете. Просто я хочу понять, почему у таких родителей такой сын…

Мать. Какой – такой? Он хороший мальчик, хорошо учится…

Следователь. Но просто хороший мальчик не разрушает по ночам памятники.

Отец. Мы все оплатим.

Следователь. Оплатите? Что именно?

Отец. Работы по восстановлению. Мы возместим убытки. Моральный ущерб…

Мать. Он победил на Олимпиаде по истории в прошлом году!

Следователь. Вот как… Тем более. Должен бы понимать, к чему ведут такие развлечения с битами в руках. В следующий раз он придет с коктейлем Молотова… Вы бы ему объяснили хотя бы… Родители как-никак.

Отец. Я вам обещаю, я все скажу, все объясню, ущерб возмещу.

Мать. Только отпустите ребенка.

Следователь. Мы-то отпустим. Вот только…

Мать. Что? Что вы еще от нас хотите?

Следователь. Не похоже, чтобы он в чем-то раскаивался. Что-то осознал. Чувствует себя героем. Так что, боюсь, как бы эта история не повторилась.

Отец. Какая история?

Следователь. Да не та, про которую он на Олимпиаде рассказывал. Совсем другая…

Сцена 1

Литвак. Квартира Баталиных. Кого-то ждут.

Баталин. А на черной скамье – на скамье подсудимых…

Калерия Петровна. Господи, Вадим!.. Ты опять? Сколько можно тебя просить?

Баталин. А-а?.. Что? Что случилось?

Калерия Петровна. Сколько раз я просила тебя не петь эту гадость?!.. А ты как будто нарочно!.. Ты еще про дочь на скамье подсудимых спой!.. Неужели непонятно?

Баталин. Да-да, прости, я больше не буду… Как-то совершенно машинально… Не думая…

Калерия Петровна. Когда он будет?

Баталин. Кто?

Калерия Петровна. Как кто? Тот, ради кого весь этот пир затеян, – наш дорогой гость из столицы…

Баталин. Сашка-то… Да самолет уже прилетел, так что должен скоро быть… Обещал прямо из аэропорта. Смешно…

Калерия Петровна. Что смешно?

Баталин. К нам пожаловал сам Сашка Литвак!.. Санек… Тот самый Санек, с которым мы в одном дворе выросли… А теперь знаменитый следователь по особо важным делам. Важняк! Тот самый, которого лично я уговаривал поступать на юридический, потому как сам он хотел в артисты податься… Артист!

Калерия Петровна. Только он после школы сразу уехал в Москву, а ты остался здесь… И я с тобой.

Баталин. Ну кто тогда знал, как все обернется?

Калерия Петровна. Кто-то знал…

Баталин. Ладно, что теперь об этом думать? Но если бы ты тогда сказала: едем в Москву, я бы уехал с тобой… Ради тебя я мог бы и в Антарктиду отправиться! Что теперь вспоминать!.. А знаешь, я всегда был уверен, Крым опять будет наш.

Калерия Петровна. О господи, чего это ты вспомнил?

Баталин. А приятно чувствовать себя правым. Надо будет попробовать во всем считать себя правым. Всегда. Не сомневаться в правоте своей.

Калерия Петровна. Зачем?

Баталин. А так легче жить, думаю. Проще.

Калерия Петровна. Да зачем тебе пробовать? Ты и так у нас всегда прав. Кстати, про Крым… Что же ты не шепнул ни разу? По секрету?

Баталин. Сюрприз готовил.

Калерия Петровна. Сюрприз… Ничего ты не знал. Ничего не думал. Как и все мы…

Баталин. А кстати, знаешь, чего я эту дурацкую песню вспомнил?

Калерия Петровна. И знать не хочу!

Баталин. Просто мы с Санькой ее часто во дворе горланили, когда молодые были… Что-то ведь находили в этой чуши… Или просто юность бурлила? Гормоны?

Калерия Петровна. Дурость в основном. Я надеюсь, сегодня вы за столом ее петь не станете?

Баталин. Сегодня? С товарищем из Следственного комитета?.. А что? А вдруг?

Калерия Петровна. Вадим, твоя самодовольная глухота меня пугает. Я говорю серьезно.

Баталин. Все-все, сдаюсь… Боже, как мне повезло с тобой… Нет, всегда говорил и буду говорить даже под самой страшной пыткой: нет на свете ничего лучше хорошей жены! А у меня жена – лучше всех! Давно думаю: надо бы царям российским брать в жены не чужих принцесс, а своих женщин, умных и даровитых. Была бы только крепче династия. А может, и судьба другая…

Калерия Петровна. Не сообразили.

Баталин. Не сообразили.

Звонок в дверь

Баталин. Санька приехал!

Баталин. И что – эти показания так важны? Они что-то меняют?

Комаров. По-моему, это серьезно… Вы же сказали, если что важное – сразу к вам. (Калерии Петровне) Здравствуйте!

Калерия Петровна. Добрый вечер.

Баталин. Подожди меня здесь…

Калерия Петровна. Всегда он так – даже не представил…

Комаров. Комаров… Андрей. Я – помощник Вадима Сергеевича.

Калерия Петровна. Вот как! А я и не знала… Странно…

Комаров. Меня назначили совсем недавно.

Калерия Петровна. Вы так молоды…

Комаров. Шестой год пошел, как в прокуратуре работаю.

Калерия Петровна. И сразу в помощники прокурора…

Комаров. Ну, почему же «сразу»? Сначала в райгорпрокуратурах потрудился. А теперь вот у Вадима Сергеевича уже несколько месяцев помощником работаю… А вы меня не помните?

Калерия Петровна. Простите, не припомню.

Комаров. Нас знакомила Вера, ваша дочь…

Калерия Петровна. Вера?..

Комаров. Да.

Калерия Петровна. Вы с ней знакомы?

Комаров. Мы с Верой занимались стрельбой из лука… Помните?

Калерия Петровна. Да… Теперь припоминаю.

Комаров. Вы как-то заехали за ней на стадион, и Вера нас познакомила.

Калерия Петровна. Но это было так давно…

Комаров. А я очень хорошо помню.

Калерия Петровна. Вера сейчас в Петербурге… Учится в институте.

Комаров. Я знаю. А завтра она будет здесь.

Калерия Петровна. Кто?

Комаров. Вера. Калерия Петровна. Кто вам сказал?

Комаров. Вера. Калерия Петровна. Когда?

Комаров. Сегодня утром. Мы с ней разговаривали по телефону… Она сказала, что завтра прилетает…

Калерия Петровна. Как странно…

Комаров. Авы что – не знали?

Калерия Петровна. Представьте себе. Вам сказала, а мне нет… И что еще она вам сказала?

Комаров. Да, собственно, больше ничего.

Калерия Петровна. А что – она вам часто звонит?

Комаров. Не сказал бы… Но мне показалось, что у нее какое-то дело здесь… Срочное и важное…

Калерия Петровна. Какое?

Баталин. Да… Это действительно важно. И главное – очень вовремя… Очень вовремя… Андрей, вы свободны. А завтра мы с вами обсудим все это подробно.

Комаров. Хорошо. До свидания… До свидания, Калерия Петровна!

Калерия Петровна. Вадим, а ты знаешь, что завтра прилетает Вера?

Баталин. Вера? У нее что-то случилось?

Калерия Петровна. Не знаю… Во всяком случае, мне она ничего не говорила. Я узнала об этом случайно. Представляешь – случайно! Меня она не сочла даже нужным предупредить…

Сцена 2

Литвак. Ну, здравствуй!.. Здравствуй, Лера! Сколько лет…

Баталин. Да считай уж двадцать пять.

Литвак. Двадцать пять лет! Четверть века. Срок, не оставляющий надежд… За этот срок рушатся государства, меняется климат…

Баталин. Да ладно!.. Мы еще ого-го!.. А главное – снова вместе, как тогда, в детстве… Нет, ребята, нам есть что помнить! Есть…

Литвак. Есть-есть…

Калерия Петровна. Ну вы повспоминайте тут свои детские подвиги, а я мясо посмотрю.

Литвак. У вас что-то случилось?

Баталин. С чего ты взял?

Литвак. Она чем-то расстроена.

Баталин. Вдруг узнала, что Вера завтра прилетает из Питера, а ее не предупредила… Вот и расстроилась. Ведь Вера всегда была ее доченька… Они всегда были очень близки. Ничего друг от друга не скрывали.

Литвак. А старшая? Надя?.. Она твоя дочь?

Баталин. Ну, только внешне…

Литвак. А каку них на личном фронте?

Баталин. Про Веру даже не знаю ничего – она же в Питере весь год. Что она там, с кем…

Литвак. Понятно… Как обычно, меньше всего о детях знают ро – дители. Это я тебе как следователь говорю. А Надя что?

Баталин. А вот у Нади – все сложно. Муж ушел… Вернее, выгнала.

Литвак. Чего так?

Баталин. Двум правильным очень сложно найти друг друга в нашем мире. Она воспитывалась, когда были другие ценности. То, что сейчас называется «бизнесом», тогда было преступлением. Вот и выросла. У нее характер знаешь какой?

Литвак. Не твой?

Баталин. Вот характер точно не мой. И не матери…

Литвак. Понятно. С таким характером жить нелегко.

Баталин. А что поделаешь…

Литвак. А чего это вы Веру в Питер отправили?

Баталин. Да мы не отправляли, она сама решила, а мы не возражали.

Литвак. Вот как… Молодец.

Баталин. Прямо как ты когда-то… Помнишь, ты же тоже никого не спрашивал – взял и уехал в Москву.

Литвак. Ладно, еще навспоминаемся… Давай-ка пока лучше о деле.

Баталин. Каком?

Литвак. Ну не ради же местных уголовников я прилетел… Сами с ними разбирайтесь. Я о деле Секацкого…

Баталин. A-а… Ну да… Я так и знал.

Литвак. Ну и молодец! Рассказывай… Только я хочу, чтобы ты сразу понял. Москва придает ему особое значение. Во-первых, терроризм. Мы сразу должны дать понять всем, что никакого терроризма мы в нынешней ситуации не допустим. Что люди могут жить спокойно. Это надо пресечь сразу, строго, чтобы другим неповадно было.

Баталин. Понятно.

Литвак. Дело Секацкого должно быть расследовано безукоризненно. Никаких натяжек, отказов от признаний в суде. Повторяю – юридически все должно быть безукоризненно.

Дело приобрело международный резонанс. Это раз. Шум стоит невероятный. Начались репрессии!.. И второе. В Москве все тоже очень сложно. Секацкий очень известный в определенных кругах художник. Так что наша творческая интеллигенция тоже взволновалась. Петиции пишут, протесты… Но подписывают даже те, кто вроде бы с нами.

Баталин. А их что не устраивает?

Литвак. У них – творческая солидарность… Ну и независимость показать тоже всегда хочется. В Москве все очень сложно…

Сцена 3

Литвак. Баталин, Литвак, Калерия Петровна, Надя.

Калерия Петровна. А это наша Надя.

Надя. Здравствуйте.

Литвак. Очень рад знакомству.

Калерия Петровна. А это друг нашей юности Александр Георгиевич… Он давно уже москвич. Да я тебе рассказывала.

Надя. Очень приятно.

Калерия Петровна. Садись-садись, я тебе сейчас положу… Чего тебе?

Надя. Мама, я сама.

Баталин. А мы тут прошлое вспоминаем…

Надя. Папа, а кто такой Комаров?

Баталин. Комаров?

Надя. Да. Он сказал, что он из прокуратуры.

Баталин. Ну есть у меня такой помощник. Молодой совсем, недавно приступил к исполнению обязанностей.

Надя. Молодой, да хваткий.

Баталин. Ну да… А в чем дело?

Надя. Это ты его прислал к нам в школу?

Баталин. Ну… Просто сказал, чтобы он съездил и поговорил с людьми. А в чем все-таки дело-то?

Литвак. Да, Надя, может, поведаете, что произошло?

Надя. Видите ли у нас на торжественную линейку трое ребят, две девочки и мальчик, устроили выступление, облили друг друга краской и ритуальную песню затянули…

Калерия Петровна. О, господи! Прямо на линейке? В школе?

Надя. А что школа? Мама, мы уже давно учебников не пишем, мы их получаем и по ним детей учим. Вся школа, конечно, в шоке, директорша в ужасе…

Литвак. Перформанс.

Надя. Ну да, они так и объяснили потом – перформанс, современное искусство. Мало того, все это засняли на видео и выложили в интернет…

Литвак. Ну, все как положено.

Надя. Ребят, конечно, выгнали с линейки… А в интернете вокруг этого подняли страшный шум. Что, мол, их теперь преследуют, допрашивают и пытают. А ребятам это просто показалось прикольным. А «по приколу» нынче на что только они не идут. Главное, чтобы в интернете как можно больше лайков было. Вот и все.

Баталин. Ну да, все. Только…

Надя. Но они же – дети. Понимаете, мы с ребятами поговорили, во всем разобрались. А сегодня появился этот твой Комаров… Вопрос не в том, что поговорил, а как поговорил. Устроил им допрос с пристрастием, поставил к стенке, хорошо, что хоть обыскивать не стал! Зачем? Зачем все это, пап? Из-за какой-то ерунды, детской шалости…

Калерия Петровна. Вадим, действительно…

Баталин. Там открылись обстоятельства…

Надя. Какие обстоятельства! Какие еще могут быть обстоятельства?

Баталин. Я не могу тебе этого сейчас сказать. Позже.

Надя. Ну, конечно! Позже!.. А пока наворочаете дел, поставите нас в идиотское положение. Думаешь, это пройдет незаметно? В школу уже звонили с телевидения, интересовались, что происходит…

Баталин. Дочь, ну молодой еще… Перестарался… Надя, ну что ты так переживаешь? Не драматизируй ты, ради Бога! А то наш московский гость невесть что подумает!..

Знаете, я вот часто думаю, что мы прожили удивительный год. Было много тревог, но и радости какие… Каких и представить себе не могли! Я уверен, что для нашей страны это был просто переломный год. Мы еще не понимаем до конца.

Надя. Сколько тебя помню, все нам рассказывал, что вот этот год у нас исторический… Другой – определяющий… Третий – переломный. Вот так всю жизнь и ходим в гипсе.

Сцена 5

Литвак. Следственный комитет. В кабинет вводят Басалаева, на вид ему 20–25 лет. Он нервен, взволнован, но старается выглядеть спокойным и независимым.

Басалаев. Я требую объяснить, почему я арестован! Вы не имеете права.

Литвак. Ну почему же?.. Задержать вас мы имеем право. У нас есть основания считать, что в составе организованной группы во главе с гражданином Секацким вы прибыли в город с целью устроить провокации с применением взрывчатых веществ.

Басалаев. Это неправда!

Литвак. Сядь. Что неправда?

Басалаев. Типичная российская пропаганда! Весь мир это знает! Весь мир!..

Литвак. Вот как? Хорошо, тогда с какой же целью вы прибыли сюда из Санкт-Петербурга? Купаться в море?

Басалаев. На эскизы. Я – художник.

Литвак. На пленэр, значит? Ну-ну… А ваши коллеги из группы Секацкого тоже на пейзажи приехали? Но они, насколько я знаю, предпочитают так называемое актуальное искусство… Перформансы всякие…

Басалаев. Да, мы собирались проводить и перформансы, художественные акции… Современное искусство – искусство прямого действия.

Литвак. И провокаций.

Басалаев. И провокаций. Но мирных, понимаете, в рамках искусства!

Литвак. Сядь! Ну и какой же была ваша роль в этих перформансах?.. Раздеться догола и прибить свои гениталии огромным гвоздем на площади?.. Или устроить свальный грех в музее боевой славы?..

Басалаев. Мы хотели привлечь внимание.

Литвак. К чему?

Басалаев. К ситуации! Привлечь внимание всего демократического мира!

Литвак. И опять не верю. На весь демократический мир вам глубоко наплевать. Вы хотели привлечь внимание, к себе, к своей собственной персоне. Ну что ж, я вас понимаю… Ведь вы настоящий художник, Басалаев…

Басалаев. Откуда вы знаете? Да вы их и не видели, мои картины.

Литвак. Ну, почему же. Во-первых, на вашем сайте в интернете… А во-вторых, в прошлом году в Москве на выставке молодых художников… И знаете, что я вам скажу? Вы талантливы. По-настоящему талантливы, в отличие от господина Секацкого и других ваших подельников. Но вот привлечь внимание к своим картинам вам не удается, потому что мы живем во времена, когда это ваше современное искусство строится на провокациях и скандалах. Вот вы и решили… поучаствовать… Сам-то вы все эти перформансы не любите, не уважаете, но так хочется признания!

Но вы связались не с тем человеком! Этот человек, Секацкий, решил просто использовать вас. Вся остальная шушера из его банды, ничего из себя не представляет – так, хулиганье… Способное только жечь шины и писать баллончиками неприличные слова. Очень им выгодно использовать ваше имя на пресс-конференциях перед зарубежными репортерами…

Басалаев. Неправда!

Литвак. Что – неправда? Что вы талантливый художник? Или то, что господин Секацкий проходимец?

Вы хоть знаете, кто он? Знаете, что Боря Секацкий – это его уже третье или четвертое имя? Он профессиональный мошенник. Надул многих. А потом, уже во время киевского майдана, рванул в Киев и обратился в Борислава Секацкого, потомка гордых польских шляхтичей, который души не чает в ридной Украине… Почуял, что можно хорошо разжиться… Вы же там с ним познакомились?

Нашего героя давно уже манили огни Европы, но ждать, когда вся Украина станет Европой он не собирался. Вот он и решил устроить громкую акцию… Взорвать памятник. С вашей помощью.

Басалаев. Взорвать? Откуда вы все это взяли?

Литвак. Как откуда? Боря, он же Гриша, все и рассказал… Это вы тут перед нами советского партизана на допросе разыгрываете, а тот сразу во всем признался. Он-то мошенник опытный… В общем, мы и без ваших признаний вполне обойдемся. Только вот тут какая заковыка… Мне ваши картины действительно нравятся… И мне не хочется ломать вам жизнь.

Басалаев. Так не ломайте.

Литвак. Хочется вам помочь и вас спасти. Так, что помогайте не молчите, как партизан. Пишите. Секацкий утверждает, что идея взорвать памятник – ваша.

Басалаев. Моя?

Литвак. Да-да… И что взрывчатку вы достали и прятали здесь у какого-то местного парнишки из лицея…

Басалаев. Но я…Я…

Литвак. Что вы?

Басалаев. Я вообще первый раз про взрыв слышу! Что я сумасшедший – взрывать памятник? Там же люди могут пострадать!

Литвак. Могут. Но вас же это не останавливает?

Басалаев. Да нет, что вы… Там же люди… Это только сумасшедший может придумать! Я не сумасшедший! Я не сумасшедший!

Литвак. В общем так, Басалаев. У вас еще есть время, чтобы понять, в какое дерьмо вас втянули… Понять, что если вы будете молчать и упорствовать, вас все равно сдадут ваши подельники… Подумайте, стоит ли губить свою жизнь? Вы художник, вам картины писать надо.

Сцена 6

Литвак. Калерия Петровна накрывает стол. Вера.

Вера. Ого, мы кого-то ждем? Не ради меня же праздничный сервиз.

Калерия Петровна. Да, отец сказал, что заедет Саша Литвак.

Вера. Тот самый?

Калерия Петровна. Что ты имеешь в виду?

Вера. Ну как? Твоя юношеская любовь, насколько я знаю.

Калерия Петровна. Да что ты знаешь!

Вера. Есть люди, которые все видели, все помнят… Ну и по доброте душевной все мне рассказали.

Калерия Петровна. Господи, когда это было!.. В школе в него все девчонки были влюблены, а он ходил, задрав нос… Смешно вспомнить! Так что ничего не было, кроме обычной ребячьей глупости.

Вера. Из-за обычной ребячьей глупости, случается, травятся и выбрасываются из окон. Помнишь, когда я училась в восьмом классе, у нас тоже был такой красавец, по которому все девчонки сохли… Я из-за него ночи не спала…

Калерия Петровна. Вера, что случилось?

Вера. О чем ты?

Калерия Петровна. О тебе. О тебе. Ты же не просто так примчалась… Я же вижу. Что случилось?

Вера. Мне надо поговорить с отцом…

Калерия Петровна. С отцом? О чем?

Вера. Мам, ну ты даешь!.. Что дочь не может поговорить с отцом?

Калерия Петровна. Может. Но ты приехала с дурными известиями. Я вижу.

Калерия Петровна. Приехали.

Вера. Пойду хоть оденусь, а то неудобно перед московским гостем…

Литвак. А где остальные? Где Вадим?

Калерия Петровна. Позвонил, сказал, что немного задерживается… А Вера приходит в себя после дороги.

Литвак. Приехала?

Калерия Петровна. Прилетела.

Литвак. Интересно будет на нее посмотреть. Вадим говорит – вылитая ты в юности.

Калерия Петровна. Да, мы похожи… Только совсем разные.

Литвак. Так уж и совсем?

Калерия Петровна. Совсем. Она – непреклонная. И решительная. В отличие от меня… Взяла и уехала в Питер.

Литвак. А вы отговаривали?

Калерия Петровна. Да нет.

Литвак. Почему?

Калерия Петровна. Ну, Вадим ее, знаешь, как-то побаивается что ли… А я?.. Я вспоминала, как не решилась уехать с тобой в Москву, и думала, что не имею права ее отговаривать. Зачем? Меня вот отговорили. И что?.. Иногда днями лежала на диване и смотрела в одну точку и думала… О том, что я не понимаю, что я делаю, где я, почему я все еще здесь… Мама, кстати, этого не помнит… Говорила мне потом: тебе надо было сразу уехать в Москву… Она просто не помнит, как плакала и убеждала меня остаться… Не помнит.

Литвак. Если бы ты тогда решилась, все могло бы быть иначе…

Калерия Петровна. Да брось ты! Ты тоже ничего не помнишь. Литвак. А что я должен помнить?

Калерия Петровна. Ты сам не хотел, чтобы я уехала с тобой. Забыл? Забыл, как ты меня старательно сводил с Вадимом тогда… Оставлял нас вдвоем, а сам за дверью стоял…

Змей ты, Санечка, расчетливый змей… Все рассчитал… Молчишь?.. Да ладно, что теперь вспоминать. Жизнь идет – словно птица летит. Незаметно пройдет четверть века. Может там, на другой стороне, по душе ты найдешь человека. Слушай, я так и не поняла из твоих рассказов – ты счастлив или… как?

Литвак. По-разному.

Калерия Петровна. Извини, если тебе неприятно…

Литвак. Да нет, не то чтобы… Просто рассказывать особо нечего. Семья как семья. Дочь, уже взрослая. Когда была маленькая просто обожал. Выросла – и отдалилась. Жена увлечена своей работой, я своей… Честно говоря, у нас с ней никогда не было каких-то особо взволнованных чувств. Мне кажется, что она меня никогда по-настоящему и не любила.

Калерия Петровна. Зачем же тогда женился?

Литвак. А как-то так… Само собой получилось. Встречались, потом стало ясно – или жениться, или расставаться… Ну, решили жениться. А потом ребенок… А теперь привыкли друг к другу, притерлись. Ничего чрезмерного, необычного друг от друга не ждем. Так что если откровенно – одиночество вдвоем.

Калерия Петровна. А вдруг?

Литвак. Что – вдруг?

Калерия Петровна. Вдруг ты встретишь другую? Молоденькую?

Литвак. Была такая.

Калерия Петровна. Да ты что! Как интересно… И…

Литвак. И я понял, что девушка просто за мной охотится. Я же все-таки человек с положением. А она просто такого мужа и искала… Такая расчетливая охотница.

Калерия Петровна. А вдруг ты ошибся?

Литвак. В смысле?

Калерия Петровна. Ну, она честно в тебя влюбилась. Ты мужчина видный, умный, талантливый. Женщины таких любят. И она влюбилась. А ты решил, что она охотится… Обидел девочку.

Литвак. Она была из тех, что сама кого хочешь обидит.

Калерия Петровна. Значит, ты у нас верный муж…

Литвак. А тебе это не нравится?

Калерия Петровна. Мне? С чего вдруг!

Литвак. Я же вижу.

Калерия Петровна. Что? Что ты видишь? Ничего ты не видишь…

Вера. А вот и я! Здравствуйте, Александр Георгиевич!

Литвак. Здравствуйте, Вера… А вы действительно похожи…

Вера. На маму в юности? Да, мне все говорят.

Литвак. Удивительно.

Вера. Ну, удивительного мало. Удивительно было бы, если бы я была похожа на какого-то заезжего молодца… К счастью, этого не случилось.

Калерия Петровна. Господи, что ты несешь!.. Какого еще молодца!

Вера. Да есть молодцы, готовые подобрать все, что другие уронили… А некоторые, например, даже считают, что если им нравится жена друга, то он ему уже и не друг.

Калерия Петровна. Вера, прекрати!

Литвак. Да нет, это даже интересно. Если я вас правильно понимаю…

Вера. Все, проехали! А вы по делам или так – отдохнуть, вспомнить юность, босоногое детство…

Литвак. Скорее по делам.

Вера. А что туту нас случилось что-то чрезвычайное? Что требует присутствия человека из Москвы? Сами не разберутся?

Калерия Петровна. Вера! Прекрати немедленно! Что на тебя нашло?

Звонок в дверь.

Калерия Петровна. Иди открой.

Вера. С удовольствием!

Калерия Петровна. Нувот…

Литвак. Да, резкая девушка. Ты такой не была.

Надя. Ты ничего не знаешь, а только повторяешь вранье.

Вера. Вранье? Они раскрепостились, проявили себя творческими личностями?

Надя. Ну, и что?

Вера. А теперь вы им устроили за это тридцать седьмой год.

Надя. Значит я – устроила тридцать седьмой год? Я?.. Я – палач, пытаю младенцев. А ты у нас – кто?

Вера. Успокойся, ты – не палач, ты жертва. Жертва пропаганды. И за это придется скоро расплатиться. По полной программе. И никуда вы не денетесь, потому, что против вас весь цивилизованный мир. Еще пожалеете! Еще наплачетесь!..

Калерия Петровна. Вера! Что ты говоришь!?..

Вера. Да что с вами говорить!..

Литвак. И давно это с ней?

Надя. Год назад как прорвало.

Литвак. Был повод?

Надя. Да какой повод! Влюбилась там. В какого-то… Бегала тут с понятной символикой во время каникул… Хорошо ее тут не побили.

Литвак. И погиб козак! Пропал для всего козацкого рыцарства…

Надя. Что?

Литвак. Гоголь. Тарас Бульба. Андрий… Помните, как он, влюбившись в прекрасную полячку, забыл своих, забыл все… Мать, отца, брата…

Надя. Ах, да!

Литвак. А что же родители? Они ничего не видели?..

Надя. Мама, конечно, замечала, но… Ведь Вера родилась очень болезненная, не было никакой уверенности, что она выживет… Могла в лучшем случае останется инвалидом. Мама и папа буквально выносили, выстрадали ее… Лет до семи она только ею и занимались. Только ею… И спасли, в буквальном смысле спасли. Все обошлось… Но как оно обычно и бывает, у семи нянек дитя без глазу. Когда Вера уехала в Петербург, для мамы это была трагедия. Она осталась одна…

Литвак. Ну почему одна? А вы с отцом?..

Надя. Мы? Мы… Конечно, мы… Папа окончательно ударился в работу, а для мамы Вера была ее частью, куском, если хотите. И дело было не только в том, что она уехала. Она просто очень скоро стала чужой. И не скрывала этого. Мама мучилась, но что она могла сделать?..

Литвак. Надя, мне надо уехать. Побудьте с мамой.

Надя. Конечно. Александр Георгиевич! Если Вера – Андрий, то я должна стать Остапом. Верным и непоколебимым. Значит, отцу написано быть Бульбой…

Сцена 7

Литвак. Набережная. Комаров ждет Веру.

Вера. Привет, Комарик!

Комаров. Здравствуй.

Вера. Прямо как когда-то… Ты меня ждешь на нашем месте. Сколько лет прошло. Восемь?

Комаров. Девять.

Вера. Совсем другие времена.

Комаров. Ага.

Вера. Ты еще стреляешь?

Комаров. В кого?

Вера. Из лука…

Комаров. Все хочу вспомнить былое, да никак не получается… Работа.

Вера. Ну да, ты же теперь важна птица – помощник прокурора области.

Комаров. И что из этого следует?

Вера. Респект и уважуха.

Комаров. Ну да, а раньше – ни респекта, ни уважухи…

Вера. Ну, Комарик!.. Ты же знаешь, что ты один из самых близких людей…

Комаров. Слушай, Баталина! Кончай, а?

Вера. Что?

Комаров. Давай не будем тут предаваться воспоминаниям о моей детской влюбленности и твоей холодной неприступности…

Вера. Почему? Может, я все сейчас вижу по-другому.

Комаров. Вон оно что… И как же ты все видишь?

Вера. Еще не знаю точно.

Комаров. Знаешь, я тут занимался одним делом… Там мужик взятки брал…

Вера. Тоже новость! Кто тут не берет?

Комаров. Думаешь – все?

Вера. А ты сомневаешься?..

Комаров. Я знаю, что не все. Просто так не бывает, чтобы все… Всегда есть другие. Отец твой, например.

Вера. Все – сдаюсь…

Комаров. Быстро сдаешься… Подозрительно. На тебя не похоже. Ладно. Проехали. Вернемся к нашему мужику. Вернее, к его жене. Женщина молодая, очень красивая, вернее, какая-то очень привлекательная. Мужа любила… И очень хотела его спасти. Но там суммы были такие, что… И вот в какой-то момент она мне и говорит. Знаете, я для того, чтобы спасти мужа, готова на все. Я говорю: что СИЗО пойдете штурмовать? А она: нет, СИЗО это не по моей части… А вот отдаться кому угодно, ради его спасения, я готова. Скажите – кому? Вам? Прокурору?.. Я представил себе, что было бы с твоим отцом, если бы я пожаловал к нему с таким предложением?

Вера. Да, смешно! И что ты ей ответил?

Комаров. Сказал, что спасти ее мужа – вне пределов моей компетенции.

Вера. А если бы было в пределах? Твоей компетенции?

Комаров. Тебе действительно интересно?

Вера. Действительно.

Комаров. Ну… Не знаю. Просто я действительно не мог ничего сделать.

Вера. Ну почему… Мог обмануть. Сказать, что сделаешь, попользоваться случаем, а потом объяснить, что ничего не получилось…

Комаров. Действительно. Наверное, можно было… Но это подло и это мне даже и в голову не пришло.

Вера. Ничего, у тебя все еще впереди… Еще попользуешься, возьмешь свое.

Комаров. Ладно, Баталина… Что тебе от меня надо? Думаешь, я хоть на секунду поверил, что ты примчалась ради встречи со мной?

Вера. Да нет. Ничего мне от тебя не надо. Ошибся ты. Так что…

Комаров. Баталина! Ничего я не ошибся. Что я тебя не знаю. Говори, что надо. Если смогу – сделаю. Не смогу – сразу скажу.

Вера. Я хотела попросить тебя передать записку…

Комаров. Записку? И только? Кому?

Вера. Он сидит в СИЗО…

Комаров. Ты точно знаешь?

Вера. Да.

Комаров. Погоди!.. Это из группы Секацкого?

Вера. Да.

Комаров. Ты хоть знаешь, в чем их обвиняют?

Вера. Мало ли в чем можно обвинить человека? Что я не знаю, как это у вас делается?..

Комаров. Ну да, сталинские застенки и подвалы чека…

Вера. Извини, вырвалось… Просто я нервничаю, не знаю, что делать… Просто записка…

Комаров. Кто?

Вера. Басалаев. Комаров. Басалаев… Художник?

Вера. Художник. Очень талантливый.

Комаров. Ладно, если ты говоришь правду и там нет никаких пакостей, то через одного человека я помогу тебе. Давай свою маляву.

Вера. Спасибо, Комарик… Ты настоящий друг.

Комаров. Если друг оказался вдруг…

Действие 8

Литвак. Следственный кабинет. Тот же день.

Комаров. Разрешите, Александр Георгиевич?

Литвак. Чтоувас?

Комаров. Я хотел обратиться к вам по очень деликатному вопросу…

Литвак. Что-то личное?

Комаров. В какой-то мере…

Литвак. Ну, я слушаю.

Комаров. Дело в том, что в мои руки попала записка, адресованная с воли одному из членов группы Секацкого…

Литвак. Вот как. Интересно. И кому сие послание адресована?

Комаров. Басалаеву.

Литвак. Художнику…

Ну, если это не шифр какой-нибудь, то просто записка от влюбленной в него особы… «Я сделаю все, что смогу…» Интересно, что эта особа может?.. Вы не догадываетесь? Так догадываетесь или нет?

Комаров. Ну, если учесть, кто это…

Литвак. И кто?.. Так кто, Комаров?

Комаров. Вера. Вера Баталина. Дочь Вадима Сергеевича…

Литвак. Интересный ход… Впрочем… И давно они знакомы?

Комаров. Не знаю. Вера очень изменилась где-то год назад.

Литвак. Да-да, год назад.

Комаров. Возможно тогда все и началось.

Литвак. А Вадим Сергеевич?.. Он знает о записке?

Комаров. Нет. Я решил, что правильнее будет показать ее сначала вам. Учитывая все обстоятельства.

Литвак. Ну что ж… Вполне разумно. Вполне разумно. Но больше, я надеюсь, об этом никто не знает?

Комаров. Разумеется.

Литвак. А я смотрю, вы думающий молодой человек… Сядь. Это хорошо. А как эта записка попала к вам?

Комаров. Вера попросила меня передать ее Басалаеву.

Литвак. А почему именно вас? Хотя… Понимаю. Детско-юношеская влюбленность? Взаимная? Или игра в одни ворота?

Комаров. Вариант номер два.

Литвак. Понятно. Принцесса и школьный друг… Верный, на все согласный и… такой привычный. Никакой романтики… Знакомо. А что между вами теперь?

Комаров. Ничего.

Литвак. Совсем ничего? Почему же она обратилась к вам?

Комаров. Видимо, потому что больше не к кому.

Литвак. Женщине трудно поверить, что ее чары на мужчину уже не действуют… Они всегда верят, что что-то осталось под слоем пепла… И если чуть дунуть… Вы любопытный парень… Вадиму Сергеевичу стоит показывать?

Комаров. Я думаю нет. Это только ударит ему в голову… Он слишком расстроится… А что толку?

Литвак. Ну, пожалуй… А что предлагаете делать с запиской?

Комаров. Ну, по содержанию она не опасна… Так, любовь-морковь… Твоя навеки… Так что можно и передать. И тем самым остаться в глазах Веры верным и преданным другом.

Литвак. А вам это нужно? Вы же сказали, что уже ничего не осталось… под пеплом?

Комаров. Я не об отношениях. Вера человек пылкий, готовый на любую авантюру… К тому же сейчас она в таком состоянии, что ее может занести черт знает куда… Будет лучше, если она обратится за помощью ко мне. Тогда мы будем в курсе… И остановим ее от непоправимых глупостей.

Литвак. Интересно мыслите, Комаров. Только…

Так будет лучше. Зачем перегружать дело лишними бумагами и персонажами… Не хватало нам еще увидеть дочь прокурора на черной скамье… Вы же этого не хотите?

А Вере можете сказать, что записку передали… Проверить она это все равно не сможет. Так что давайте оставим эту романтическую историю между нами. Вы меня поняли?

Комаров. Вполне.

Литвак. Вот и хорошо. Вы правильно все сделали, Комаров, и я этого не забуду.

Баталин. Ну что же разместили тебя здесь достойно – по чину… Что это у тебя дымом пахнет?

Литвак. Да… Баловался зажигалкой и случайно сжег какую-то бумажку… Идите, Комаров, я все понял.

Баталин. Чего это он у тебя был и что ты понял?

Литвак. Да представляешь, забыл, где кинотеатр «Первомайский» был! Выпало из головы и все тут!.. А он, Комаров твой, и не знает – молодой еще.

Баталин. Так «Первомайский» уже сколько лет назад снесли. Этот Комаров с Верой тогда еще и в школу не ходили…

Литвак. Вот оно как…

Баталин. Знаешь, что меня больше всего разует? Даже вдохновляет?

Литвак. Ну, поведай…

Баталин. Прозрение. Мне кажется, появилось широкое прозрение в обществе, что без сильного, уважаемого государства нельзя решить ни одного вопроса, нельзя двинуться вперед… Появилось осознание, что лишь справедливое общество в состоянии решать наши проблемы. Без справедливости мы не можем успешно развиваться и воспитывать новое подрастающее поколение.

Литвак. Ну да, знать бы еще что это такое – справедливость… Ты мне лучше скажи: Вера надолго приехала?

Баталин. Да кто ж знает… Она такая самостоятельная у нас, что хоть караул кричи.

Литвак. Слушай, тут сейчас Басалаева приведут…

Баталин. Ну что ж… Давай действуй. Не буду мешать. У меня все равно через пять минут совещание начинается.

Литвак. Конвойный вводит Басалаева.

А вы были здесь до этого?

Басалаев. Я лучше в Италию съезжу… Или в Грецию.

Литвак. Ая вот здесь родился и вырос…

Басалаев. Мало ли кто где родился. Я вот в Вологде родился.

Литвак. Ну да, отец был советский офицер.

Басалаев. Был. И умер в нищете.

Литвак. А вы его осуждаете?

Басалаев. Жалею… Давайте оставим в покое моих родителей. Я готов рассказать все, что знаю. Спрашивайте.

Литвак. Ну что ж, давайте поговорим… По показаниям ваших коллег, вы говорили, что у вас есть связи в городе и люди, готовые помочь… Кто эти люди? Как вы на них вышли? Сколько их? Кто эти люди?

Басалаев. Да нет никаких людей…

Литвак. Неправда.

Басалаев. Правда. Людей нет, есть девушка, она местная, которая обещала помочь. Вот и все.

Литвак. Она знала о ваших планах? Как вы с ней познакомились?

Басалаев. В Питере… Она там учится.

Литвак. Как вы познакомились?

Басалаев. Господи! Какая вам разница?.. У нас было объедине – ние художников и музыкантов, собирались, строили планы, выпивали… курили всякую дрянь… Приходил кто хотел, приводили с собой всяких… Потом появилась она… Кто-то ее привел, видимо. Когда именно, я даже не помню… Там девиц в поисках острых ощущений и на все готовых было выше крыши… Разве всех упомнишь…

Литвак. Но ее-то вы запомнили…

Басалаев. Да, она прицепилась ко мне… А я что? Ну, вот она и сказала, что может помочь…

Литвак. Вряд ли она взялась вам помогать из идейных соображе – ний… Видимо, из любви к вам, Басалаев… Влюбилась она в вас.

Басалаев. Может быть.

Литвак. А вы решили этим попользоваться.

Басалаев. Да ничего я не решил. Она узнала, что мы готовим акцию здесь, и объявила, что хочет помочь. Что у нее в городе куча знакомых, она знает, где можно спрятать «реквизит»…

Литвак. «Реквизит»?

Басалаев. Ну, так мы называли…

Литвак. Взрывчатку.

Басалаев. Я думал, это только листовки… Только листовки!

Литвак. А она? Она знала, что вы готовили?

Басалаев. Нет, не знала!.. Даже я не знал. Ей не очень доверяли, потому что она местная.

Литвак. А вы, значит, доверяли… Потому что видели, что ради вас она готова на все. Как ее зовут?

Басалаев. Вера. Литвак. Фамилия?

Басалаев. Кажется, Баталова… Или нет, Баталина.

Литвак. Где живет?

Басалаев. Незнаю.

Литвак. Семья?

Басалаев. Что семья?

Литвак. Что вы знаете о ее семье?

Басалаев. Да ничего… Отец, видимо, какая-то шишка местная…

Литвак. Почему вы так решили?

Басалаев. Ну, она как-то сказала, что узнает через отца…

Литвак. Что узнает?

Басалаев. Да не помню я!.. Не помню!.. Она все время лезла, предлагала свои услуги… Даже когда ее ни о чем не просили.

Литвак. Басалаев, а вы понимаете, что своими показаниями можете погубить эту самую Веру… Зачем? Ведь вы сами себе противоречите. Говорите, что она не знала, что вы замышляете, а из-за любви к вам была готова на все.

Басалаев. Да я не отказываюсь от своих слов! Не знала она, не знала! Только это вы заставили меня ее выдать. Вы! Если бы не вы, я бы про нее ничего не сказал! Никому. Это вы меня заставили!

Литвак. Ну да, я. Но сделал я это только для того, чтобы выяснить, какое отношение она имеет к этому делу.

Басалаев. Ну что, выяснили?

Литвак. Выяснил. Что вы ее использовали в своих целях, зная, что у нее отец – шишка в городе и что она местная.

Действие 9

Литвак. Квартира Баталиных. Карелия Петровна стоит у окна одна.

Калерия Петровна. А я вот одна… Девочки ушли гулять, муж на работе задерживается… Вот слушаю музыку.

Литвак. Ты сегодня веселая. Тебе идет. Ты всегда была такая…

Калерия Петровна. Была… Столько лет прошло!.. Странный день сегодня. Все время что-то вспоминается… Не могу избавиться. Детство, школа… И ночью сон снился, как мы с тобой плывем наперегонки… Плывем, плывем, хохочем, и вдруг я остаюсь одна, а ты куда-то пропал почему-то… И я не могу понять, куда мне плыть? Не понимаю, где берег… Ничего не вижу, кроме воды… Странный сон…

Литвак. Когда вернется Вера?

Калерия Петровна. Вера… Не знаю. А зачем она тебе вдруг понадобилась?

Литвак. Ты можешь ей позвонить?

Калерия Петровна. Конечно, на мобильный.

Литвак. Позвони.

Калерия Петровна. Зачем?

Литвак. Скажи, что мне надо срочно с ней поговорить. Срочно.

Калерия Петровна. Саша, что случилось?

Литвак. Звони.

Калерия Петровна. Вера, вы далеко? Возвращаетесь?.. Ну хорошо. Просто Александр Георгиевич хочет с тобой о чем-то поговорить.

Литвак. Очень важном!

Калерия Петровна. О чем-то очень важном. Хорошо… Мы вас ждем. Они скоро будут. Так что случилось.

Литвак. Ей надо улететь. Как можно быстрее. Первым же самолетом…

Калерия Петровна. Куда?

Литвак. В Петербург.

Калерия Петровна. Но почему?.. Мы надеялись, что… Скажи, наконец, что случилось?

Литвак. Она попала в историю… Нехорошую. Подельники одного фигуранта находящиеся на свободе, могут потащить ее за собой.

Калерия Петровна. А Вадим? Он знает?..

Литвак. Нет. Пока еще не знает. Пока.

Калерия Петровна. Что она могла сделать? Вера… Она же ребенок!

Литвак. Она совершеннолетняя.

Калерия Петровна. Что ты говоришь? Как ты можешь?.. Я должна позвонить Вадиму. Пусти! Что ты делаешь!?.. Отпусти меня!

Литвак. Подожди. Чем позже Вадим узнает, тем лучше. Вряд ли он ей чем-то сейчас поможет.

Калерия Петровна. А кто? Кто тогда ей поможет?

Литвак. Мы. Мы с тобой. Только мы с тобой можем ей сейчас помочь. Надо уговорить ее уехать. Во чтобы то ни стало. Просто уехать для начала.

Калерия Петровна. Я знала… Я так и знала…

Литвак. Ну, не надо… Успокойся… Сейчас главное – отправить ее отсюда… А там… Там видно будет.

Звонок в дверь.

Калерия Петровна. А Веры нет…

Литвак. А где же она?

Надя. Вдруг сказала, что ей надо на секунду заглянуть к знакомым, и ушла.

Литвак. Ей кто-нибудь звонил?

Надя. Только мама.

Литвак. То есть она вспомнила про знакомых сразу после звонка?

Надя. Да.

Калерия Петровна. Саша, что делать?! Как ее найти?! Ее же надо спасать!

Литвак. Лера, возьми себя в руки – еще ничего не случилось.

Надя. Я вас предупреждала! Но вы же не хотели знать, не хотели верить.

Калерия Петровна. Надя, что ты говоришь?

Надя. Во всяком случае, для меня то, что она влипла в очередную историю, это не стало большой неожиданностью. Потому что я знаю Веру… Знаю, на что она способна. Бедный папа! Для него это будет страшный удар…

Баталин. Привет, Сань! Хорошо, что ты заехал. Хлопнем по рюмке, а?.. Черт, задолбали эти совещания. Если бы мне в юности кто сказал, что вся моя жизнь будет проходить в кабинете, машине, самолетах, гостиницах, заседаниях!.. И бумаги… Горы бумаг! Тонны!.. Когда-нибудь я умру, занесенный бумагами, как пьяный снегом… Знаешь, я вот искренность высоко ценю в людях. Искренних людей уважаю… Надоели ложь, лукавство, похвальба себя. Только вот искренних людей все меньше и меньше… Просто беда! А что это вы все такие… замороженные? А?

Литвак. Лера, Надя, оставьте нас ненадолго вдвоем.

Баталин. Погоди, ты что такой важный?

Литвак. Вадим, надо поговорить.

Баталин. Ну, хорошо-хорошо…

Калерия Петровна и Надя выходят.

Баталин. Ну, давай, темнила, выкладывай, что у тебя за секреты?

Литвак. Сегодня Басалаев на допросе дал показания на Веру.

Баталин. Какую Веру?

Литвак. Твою дочь.

Баталин. Погоди… Какие показания? Что за бред!

Литвак. Он показал, что она должна была помочь им с устройством в городе, обеспечить сохранность того, что они называли «агитационными материалами».

Баталин. Чушь… Вера? Зачем ей это?

Литвак. Она влюблена. В Басалаева.

Баталин. Откуда ты это взял? Кто тебе сказал?

Литвак. Сам Басалаев. Баталин. Не верю. Почему я должен ему верить?

Литвак. Она передала ему записку, в которой обещала сделать для него все, что в ее силах.

Баталин. А что конкретно – описала?

Литвак. Нет.

Баталин. Ты ее видел?

Литвак. Видел и читал

Баталин. Не поверю, пока сам не увижу.

Литвак. Сам ты ее уже не увидишь. Придется поверить мне на слово.

Баталин. Боже мой…

Литвак. Вадим, очнись, твою дочь надо спасать… Девчонка наделала глупостей, по наивности попала в дурацкую историю…

Баталин. А на черной скамье – на скамье подсудимых – Сидит дочь прокурора и какой-то жиган!

Литвак. Вадим!

Баталин. Лера… Она ненавидела эту дурацкую песню… Как будто предчувствовала что-то… А я… Но ведь я тоже видел, что с Верой что-то не так… Видел. Видел и боялся, не смел сказать… А что можно было сказать? Что?

Литвак. Сейчас не об этом надо думать.

Баталин. Ао чем? О чем теперь думать? Когда твоя дочь… Моя дочь… Зя все надо платить… Наверное, теперь мне надо подать в отставку… Раз моя дочь оказалась… Я теперь не могу…

Литвак. Да подожди ты! Сначала надо найти Веру. Там видно будет. В отставку ты успеешь. Куда она могла деться?

Звонок в дверь.

Комаров. Простите, что потревожил, но никак не мог дозвониться. Вашего номера, Александр Георгиевич, я не знаю…

Баталин. В чем дело-то, Комаров? Говорите. Что у вас там срочное такое.

Комаров. Дело в том, что ваша дочь Вера обратилась в полицию с заявлением…

Баталин. Каким еще заявлением?

Комаров. Она час назад призналась в причастности к группе Секацкого…

Баталин. Не может быть!

Комаров. Ее, естественно, тут же задержали. Пока она сидит в кабинете начальника райотдела. А вам не могут дозвониться. Меня попросили вам об этом сообщить. Я с ней говорил… Заехал по дороге в полицию… Сказала, что хочет быть с любимым человеком и готова разделить его участь. И еще просила передать это все родителям. Потому что сама она не хочет их сейчас видеть.

Действие 10

Литвак. Прошел месяц. Квартира Баталиных. Пустая комната. Тишина. Звонок в дверь.

Баталин. Здравствуй, Вера. Вот ты и дома.

Вера. Я могу умыться?

Баталин. Господи, конечно! Конечно, надо умыться, с дороги…

Вера, ни на кого не глядя, выходит.

Надя. Молчит. Всю дорогу молчала.

Комаров. Вадим Сергеевич, вы ее одну-то не отпускайте пока… Надя, вы последите как-то за ней…

Надя. А в чем дело?

Комаров. Вера пыталась покончить с собой… После очной ставки с Басалаевым, когда он сказал ей, что никогда ее не любил, а только хотел использовать…

Баталин. Когда это случилось?

Комаров. Вчера.

Баталин. Эх, Сашка! Зачем он это устроил? Их очную ставку! Зачем?

Надя. Значит так нужно было.

Комаров. Чтобы дезавуировать показания Басалаева, вывести его на чистую воду. Зато теперь она дома.

Все будет хорошо, Вадим Сергеевич! Вы не думайте… Басалаев дал признательные показания, что он Вере ничего не поручал и ничего не просил сделать… Александр Георгиевич хочет квалифицировать ее заявление о причастности к группе Секацкого как очевидный самооговор… Так что ей ничего не грозит… Вот только ее состояние… Сами понимаете…

Баталин. Да-да… Спасибо, Комаров.

Комаров. Да не за что.

Комаров уходит. Надя его провожает. Входит Вера.

Баталин. Ну, вот ты и дома…

Вера. Ты уже это говорил… Дома…

Баталин. Знаешь, если человек убежден, что у него есть дом, где его ждут и любят, он совсем иначе воспринимает жизнь и все что с ним происходит…

Вера. Вот только не надо этого… Думаешь, я не понимаю, что погубила твою карьеру? Понимаю, прекрасно понимаю. Но не думай, что я в чем-то раскаиваюсь. Мне раскаиваться не в чем. Не надо обращаться со мной как с сумасшедшей. Я не сумасшедшая. И бросаться с балкона не собираюсь. И вешаться не собираюсь, и травиться тоже…

Баталин. Конечно, конечно… Девочка моя, ты…

Вера. Я уже давно не девочка! Жаль ты этого так и не понял.

Баталин. Да-да, конечно… Ты всегда была самостоятельной и взрослой, ты…

Возвращается Надя.

Вера. А где мама?

Баталин. Мама… Ты ошибаешься, когда думаешь, что я не понимал, что ты уже не маленькая девочка, я понимал, видел… Только…

Вера. Где мама?

Баталин. Однажды, ты еще училась в школе мне попалась на глаза… случайно, совершенно случайно… записка, которую ты написала какому-то однокласснику…

Вера. И ты ее, конечно, прочитал.

Баталин. Прости, не удержался… Знаешь, что ты там писала?

Вера. Представляю себе.

Баталин. Я помню и сейчас… (Декламирует) Ты теперь для меня важнее всех на свете, важнее семьи, родителей… Чтобы быть с тобой, я готова на все, что угодно…

Вера. Не надо было это читать.

Баталин. Не надо. Но я не удержался… Ты не представляешь, как больно и горько мне стало тогда… Ведь мама… мы потратили столько сил, чтобы выходить тебя…

Вера. Это было нужно вам.

Баталин. Нам, конечно, нам… Но тогда, когда я прочитал… Я понимал, что сделать уже ничего нельзя, что у тебя теперь своя жизнь, что тебя надо отпустить, но… Было так больно и обидно… И ничего нельзя сделать, ничего…

Вера. Но если ты уже тогда это понял, зачем сегодня вы со своим дружком лезете в мою жизнь?

Надя. Они спасали тебя, дурочку.

Вера. Спасал? А я его не просила! От чего спасал? Зачем?.. Спасал!.. А что касается моего художника… Я хочу, чтобы ты запомнил навсегда – я всегда буду с ним, что бы ни случилось. Вы можете обвинять его в чем угодно. Я все равно его люблю и буду с ним! Он самый важный человек в моей жизни…

Баталин. Вера…

Вера. А я, дура, сначала поверила… Поверила, что не нужна ему! Понимала же, что это вы его заставили сказать… Вы! Вы ему угрожали, шантажировали… А я повелась, в петлю полезла от горя! Как я могла вам поверить! Вы его запугали, заставили сказать мне эту мерзость! Может, вы его пытали!

Надя. Уймись, Вера!

Баталин. Что ты говоришь!

Вера. То, что думаю. Вы же не можете по-другому! Вы на все способны.

Баталин. Это неправда. Вера, девочка моя! Я тебе даю честно слово – никто его не пытал, не запутывал! Он на очной ставке сказал правду, и ты сама все слышала.

Вера. Никогда я в это не поверю!

Баталин. Когда-нибудь ты поймешь…

Вера. Знаешь, зачем я летела сюда из Питера? Чтобы попросить тебя о помощи. Тебя… О помощи… Дура, да?.. Я же знала, что ты не поможешь. Знала. Не захочешь, побоишься, не тот случай, чтобы как-то рисковать… Знала, что не поможешь, а летела.

Баталин. Почему же не попросила?

Вера. Потому что увидела – бесполезно.

Надя. Слава Богу, хоть это сообразила.

Баталин. Кто знает…

Вера. Да ладно! Где мама, я спрашиваю?

Баталин. Мы тебе не говорили, потому что…

Надя. Маме стало плохо, когда она узнала про тебя… Она теряла сознание, падала, не разговаривала… Но врачи говорили, что есть надежда…

Баталин. Есть надежда… Есть надежда… Поэтому мы отправили ее в Москву.

Вера. Куда?

Баталин. В Москву. На несколько дней… Сашка договорился с каким-то профессором, светилом, он согласился ее посмотреть… как раз сегодня утром, мы ждем звонка…

Вера. Ты ее проводил? Посадил на самолет?

Баталин. Конечно.

Вера. А сам не полетел.

Баталин. Как я мог? Мы с Надей ждали тебя… А в самолете и в Москве Сашка за ней присмотрит.

Вера. Ай молодец! Своими руками отправил жену к другому… И дружок твой молодец: подвернулась возможность увел чужую жену…

Надя. Замолчи, слышишь! Заткнись! Зачем ты?..

Баталин. Дочь, что ты говоришь?

Вера. Правду. Ты же прокурор и предпочитаешь правду! А то ты не знал, что мама всю жизнь страдала от того, что не уехала тогда в юности в Москву? Что она всю жизнь вспоминала этого самого Литвака, не могла забыть… Я знала, а ты нет?

Надя. Или ты заткнешься, или…

Вера. А ты что из себя дурочку лепишь? А то ты всего этого не знала! Забыла, как мы с тобой обсуждали, как такое может быть?

Надя. Да замолчи ты!..

Баталин. Надя, и ты…

Надя. Папа не верь ей! Ты же видишь, она просто мстит нам! За своего художника!

Вера. Так что, святое семейство, взглянем правде в глаза!?.. Папа, ты же только что призывал меня поверить, что Басалаев меня не любит, что это – правда! Так вот поверь, что и про маму – правда! Попробуй поверить! Как это? Просто?.. Узнать, что тебя не любит самый важный для тебя человек? Откройте глаза! Неужели вы не видите, что она уже не вернется? Мы ей теперь не нужны. Мама – молодец, уважаю! Долго ждала, но… Так и надо с вами! Так и надо!

Надя бросается к Вере.

Надя. Замолчи, дрянь! Замолчи!

Вера (зло). Чего ради я должна молчать? Ради вас? А что вы сделали ради меня?

Баталин. Прости меня, но я ничего не мог сделать. Все зашло слишком далеко. От меня уже ничего не зависело. Даже если бы я попытался… Неужели так трудно понять? Я не мог!

Вера. Не хотел!

Баталин. Не мог.

Вера. Боялся.

Баталин. Нет. Не знаю… Я делал то, что считал правильным. Думал, ты все сама поймешь. Не знаю, как тебе это объяснить! Но ты должна верить.

Вера. Верить? Вам?

Баталин. А кому же еще ты можешь верить!? Кому? Если не нам, то кому?

Вера. Не знаю. Но только не вам!.. А давайте споем, а?

Папа, твою любимую? (Поет). А на черной скамье, на скамье подсудимых… Ну, подтягивайте!.. Это же твоя любимая, папа! Ты же у нас провидец!.. Сидит дочь прокурора и какой-то жиган!

Надя (в истерике). Замолчи! Замолчи!

Надя бросается на Веру. Та зло отбивается. Баталин кидается разнимать дочерей, ему становится плохо, схватившись за сердце, он оседает на пол. Дочери не сразу замечают это, потом останавливаются и в недоумении стоят над телом отца.

В этот момент открывается входная дверь и входит Калерия Петровна. В руках дорожная сумка.

Калерия Петровна. Я вернулась… Не могу без вас…

Вера. Мама!

Надя. Папа!

Дочери расступаются, и Калерия Петровна видит лежащего Баталина, бросается к нему, становится на колени, поднимает его голову.

Калерия Петровна. Скорую! Зовите скорую!.. Вадим, это я! Я вернулась! Ты слышишь? Ты меня слышишь? Это мы, господи! Это мы… Близкие твои. Смотри – вот мы. И Надежда, и Вера, и я. Мы все с тобой, мы рядом, мы вместе… Не оставляй нас, не оставляй!

Надя тоже опускается рядом с ней. Вера продолжает стоять.

КОНЕЦ

2015 г.

И воздастся вам

Всепрощенческая милость к кровавым служкам дьявольских злодеяний означает лишь одно – безразличие к их жертвам и оскорбление их памяти…

А. Г. Звягинцев

Действие происходит в 1945–1946 годах в Нюрнберге во время работы Международного Военного Трибунала

Действующие лица

Ребров Денис – недавно мобилизовавшийся капитан разведки, прошедший фронт. Из особого поколения, вынесшего невыносимое

Филин Сергей Иванович – генерал разведки, относящийся к Реброву как к сыну

Мещерская Ирина – княжна из древнего русского дворянского рода, дочь эмигрантов, переводчик французской делегации на Нюрнбергском процессе

Розен Павел – барон, ровесник Ирины, из семьи русских эмигрантов, и ныне считающий себя белогвардейцем

Трубецкая Татьяна Владимировна – княгиня, эмигрантка, руководитель переводчиков на русский французской делегации на Нюрнбергском процессе

Соболева-Тюссо Мария – подруга Мещерской, свидетельница на процессе

Гланц – философ, один из тех кто закладывал основы идеологии нацизма

Дюран – начальник бюро переводчиков французской делегации

Геринг, Гесс, Кейтель, Риббентроп, Лей – военные преступники, руководители фашистского государства

Голос – единый глас народов на судебном процессе

Картина 1

На темном заднике сцены видны узнаваемые башни Кремля. Входят Денис Ребров и генерал Филин. Генерал в мундире, Ребров в гражданском.

Филин. Ты, я вижу, на меня обиделся…

Ребров. Да нет…

Филин. Обиделся… Ну извини, что я так срочно вызвал тебя из Ленинграда. Но ты мне там, в Нюрнберге, очень нужен, Денис.

Ребров. Сергей Иванович, я ничего не успел в Ленинграде… Про родителей так ничего и не узнал…

Филин. Да, в блокаду такое творилось… Давай так. Закончим дела в Нюрнберге, займемся их поисками вместе. Идет?

Ребров. А отказаться никак нельзя? Я могу отказаться?

Филин. Можешь. Но не стоит. Не стоит тебе этого делать.

Ребров не отвечает. Какое-то время они стоят молча.

Филин. Что молчишь?

Ребров. А что тут скажешь. Вы генерал, а я только демобилизовался… Еще помню, что такое приказ. Как в одной книжке сказано, заробел не умом, а поротой задницей…

Филин. Да ладно, можно подумать, тебя много в армии пороли.

Ребров. Нюрнберг этот… Сергей Иванович, зачем он вообще нужен этот процесс? После всего, что фашисты у нас творили… А теперь мы должны судить их, соблюдая все церемонии! С адвокатами! С презумпцией невиновности!.. Что-то еще им доказывать!.. Учитывать смягчающие вину обстоятельства. Бред какой-то! Какие могут быть обстоятельства!.. Какие? Смягчающие! Зачитать приговор один на всех, и привести немедленно в исполнение. А можно и не зачитывать, сами догадаются, что к чему…

Филин. Ты прямо как Черчилль.

Ребров. А что Черчилль?

Филин. Он тоже еще в сорок втором говорил, что всех нацистов до определенного звания надо просто перестрелять… Составить списки подлежащих уничтожению и обязать всех офицеров союзных войск после их опознания расстреливать на месте без всякого суда и следствия.

Ребров. Ну и правильно! Так и надо было.

Филин. Ну, дай вам волю… А американский президент Рузвельт год назад в одном разговоре и вовсе предлагал всех немцев кастрировать…

Ребров. Да? Я не знал.

Филин. И тем не менее…

Ребров. Молодец!

Филин. Думаешь? А вот товарищ Сталин думает иначе. «Что бы ни произошло, на это должно быть соответствующее судебное решение. Иначе люди скажут, что Черчилль, Рузвельт и Сталин просто отомстили своим политическим врагам!»

Ребров угрюмо молчит.

Филин. Понимаешь. Нужна не месть – нужно наказание.

Ребров. Кому нужно? Мне? Мне не нужно? Вам?.. У вас сына убили…

Филин. Я не забыл, Денис.

Ребров. Простите.

Филин. И про жену не забыл, которая умерла от горя… Не забыл. И не забуду никогда.

Ребров. Простите, Сергей Иванович… Я не хотел… Я после Ленинграда совсем… Я понимаю – у вас приказ…

Филин. Да, у меня приказ… Но дело не только в нем. Видишь ли, Денис, если всю гитлеровскую верхушку просто перебить, передавить, как скорпионов, то пройдет немного времени, и начнут говорить, что это была просто месть победителей… Будут утверждать, что преступления преувеличены, факты подтасованы, документы подделаны…

Ребров. Да ладно! Кто в такое поверит!.. После всего, что было!

Филин. После всего, что было. Желающие найдутся. Их уже и сейчас достаточно. А пройдет время… Все поставят с ног на голову. Станут говорить, что это мы напали на Германию…

Ребров. Мы? На фашистов? Бред какой-то! Кто в это поверит!

Филин. Не бред, а политические расклады. А там своя логика. Поэтому и нужен процесс. Законный, юридически безупречный. И именно международный. Процесс, который вынесет приговор, не подлежащий отмене и пересмотру. Окончательный. Приговор на века. Чтобы нашим детям не пришлось все доказывать снова… Чтобы их не вынуждали объяснять, что это не мы напали. Чтобы не требовали от них извинений.

Ребров. Вы это серьезно? Извинения от нас? Шутите?

Филин прищурившись посмотрел на стены Кремля.

Филин. Нет, Денис, не шучу. Это сегодня тебе кажется невозможным. А завтра… появятся провокаторы, просто откровенные враги, обнаружатся правдоискатели, которые начнут обвинять нас в том, что мы не воевали в белых перчатках…

Ребров. Да мы кровью захлебывались!..

Филин (кричит). Да плевать им на нашу кровь! На наше горе, на наших убитых!..

Пауза.

Филин. Мы должны это сделать, Денис, обязаны…

Ребров. Хорошо. Я понял. Что я буду там делать?

Филин. Во-первых, тебе надо будет держать себя в руках. В Нюрнберге это очень пригодится. Там очень тяжелая работа впереди. Надо будет постоянно контролировать не то что каждый свой поступок, а каждое слово. Ты меня понял?

Ребров нехотя кивнут.

Филин. Ты будешь работать в группе переводчиков и консультантов. Ты же у нас германист…

Ребров. К сожалению. Меня теперь от этого немецкого воротит.

Филин. Ладно, язык тут не при чем.

Ребров. Принято считать, что язык – душа народа… А душа там такая открылась…

Филин. Принято считать, что чужая душа – потемки…

Ребров. А вы там чем будете заниматься, Сергей Иванович? Вы же разведчик, вам там что делать?

Филин. Моя задача защищать наших судей, обвинителей, следователей от провокаций и прямых покушений.

Ребров. А что это возможно?

Филин. Денис, там будут работать разведки и тайные службы всех стран. Та будут остатки фашистских спецслужб… Там все будут. Ждать можно чего угодно…

Ребров. Весело.

Филин. Не то слово. Впрочем, это не твоя епархия. Ты будешь заниматься переводами и документами. Там этих документов горы, эшелоны… Мне в них копаться, сам понимаешь, будет некогда. Девушки-переводчицы вряд ли сумеют отыскать самые нужные. Вот для чего мне нужен ты.

Пауза

Филин. Понимаешь, мы должны будем давать нашим юристам материал на подсудимых. На что они будут рассчитывать во время суда? Как станут себя вести? Будут ли держаться вместе или начнут топить друг друга?.. Ну, скажем, тот же Геринг?.. Что от него ждать? Мне рассказали, что он актер и будет играть на суде роль великого исторического деятеля, героя. Но может, если понадобится, сыграть и простачка… А еще он позер. Будет умирать от страха, но все равно думать, о позе, которую он в это время принимает… Но при этом он еще сильный и хитрый зверь, который будет защищать свою жизнь до конца… Среди документов могут быть такие, что не дадут ему увильнуть…

Ребров. А если я не выдержу? Пристрелю кого-нибудь… Того же Геринга…

Филин. А вот этого делать не нужно.

Пауза.

Ребров. Сергей Петрович, а вы помните процесс Шварцбурда?

Филин. Шварцбурда?.. Погоди, это который Петлюру застрелил в Париже?

Ребров. Да. Еще в 1924 году… Всю его семью петлюровцы уничтожили во время еврейских погромов на Украине в гражданскую войну. Пятнадцать человек. Расстреляли, зарубили, изнасиловали…

Филин. Я помню. Он подошел к Петлюре на улице, вежливо уточнил, он ли это, и несколько раз выстрелил. А потом спокойно сдался полиции.

Ребров. Вот именно.

Филин. А чего ты про это вспомнил о нем?

Ребров. А вы помните, чем закончился судебный процесс над Шварцбурдом? За него тогда вступились самые известные люди в мире… Тысячи писем в его поддержку! И даже Максим Горький просил оправдать его… И его оправдали!

Филин. Это я все знаю. Думаешь, что и тебя оправдают, если ты пристрелишь Геринга?

Ребров. Уверен.

Филин. Ты только забыл, что у Шварцбарда не было надежды на суд над Петлюрой. Если бы Петлюру судили, ему не пришлось бы стрелять самому.

Ребров. Ну, не знаю.

Картина 2

Пустая сцена с темным задником и надписью Nurnberg.

Посредине простой деревянный стул. Чуть в стороне длинная скамья.

На сцене появляется мужчина в мятых штанах, жеваной рубахе и разбитых грубых ботинках без шнурков. Шаркая ногами и поддерживая руками сползающие штаны, он идет к стулу, останавливается, но сесть не решается. Испуганно оглядывается.

Откуда-то из непроницаемой мглы задника доносится строгий Голос.

Голос. Иоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел третьего рейха, советник Адольфа Гитлера?

Риббентроп вздрагивает, испуганно оглядывается, потом вытягивается по стойке «смирно».

Риббентроп. Так точно.

Голос. Можете сесть

Риббентроп садится на краешек стула.

Голос. Какое отношение вы имели к подготовке нападения на Советский Союз?

Риббентроп закрывает глаза ладонью, слегка наклоняется вперед и делает вид, что он мучительно что-то вспоминает.

Риббентроп. Я ничего не знал об этом. Ровным счетом ничего..

Голос. Это невозможно. Не советую вам лгать.

Риббентроп. Я говорю правду. Уверяю вас, вы не найдете никаких официальных соглашений на сей счет.

Голос. Но в плане «Барбаросса» о нападении на Советский Союз прямо говорится, что Командование германских вооруженных сил совместно с министерством иностранных дел, которое вы возглавляли, обеспечивает участие в войне союзников…

Риббентроп. Мне не известен план «Барбаросса». Он был вне моей компетенции.

Голос. Есть документальные подтверждения вашего участия.

Риббентроп. Не помню. Вы не представляете, в каком я был положении! Не представляете… Это было так мучительно.

Голос. А если бы сейчас, после всего что произошло, здесь появился Гитлер и сказал: «Сделай то, что я прикажу!..» Как бы вы поступили?.. После всего, что произошло? После все, что вы узнали?

Риббентроп отвечает после после небольшой паузы.

Риббентроп. О, я бы все равно повиновался ему. В нем была невероятная, дьявольская сила. Вне всякого сомнения он был наущаем самим дьяволом… Мы, обычные люди, легко поддаемся внушению. Поклоняемся силе, как идолу. Вот таким идолом был Гитлер…

Голос. Вы хотите сказать, что Гитлер изнасиловал немецкий народ?

Риббентроп. Нельзя сказать, что Гитлер изнасиловал немецкий народ… Но он совратил его и развратил. Как мужчина совращает и развращает женщину, превращая ее в свою рабыню, готовую выполнить любой его приказ… Вы не представляете себе, что тогда на нас, немцев, нашло…

Голос. На всех немцев? Или на вас лично?

Риббентроп. И на меня, и на всех немцев… Это было безумие, сумасшествие… Вы не испытали эти горячечные денечки!.. Когда у нас кружилась голова от восторга и всех знобило он предчувствия великих дел во имя Германии… Мы были как пьяные… О, этот Гитлер!.. Нас несла какая-то сила… Сначала он увлек нас, а потом просто исчез и оставил нас тут отвечать за все, что было… Нас, обычных людей, «бацилл планеты»…

Голос. Как вы говорите – «бацилл планеты»?

Риббентроп. Да, именно так Гитлер именовал человечество. Именно так.

Голос. Займите свое место на скамье.

Риббентроп. Так точно.

Американские солдаты вводят Геринга. Он выглядит довольно самоуверенно, манеры даже развязные. На нем нескладный китель с отложным воротничком серого цвета, галифе, сапоги. Все болтается на нем – толстяк Геринг сильно похудел в последнее время. Садится на стул, не дожидаясь приглашения.

Голос. Рейхсмаршал Герман Геринг?

Геринг. Да, это я. Но если я начну перечислять все посты и должности, которые занимал, это займет слишком много времени. Да и все равно – всех я не упомню.

Голос. Вам знакома книга Адольфа Гитлера «Майн кампф»? Как вы относитесь к изложенным там идеям?

Геринг. Гитлер писал ее вместе с Гессом в тюрьме, но я, признаться, никогда не находил времени ее прочесть – она довольно толстая… Поэтому не хочу судить о том, что не знаю.

Голос. Но расовая теория, изложенная там, вам знакома? Согласно этой теории, германская раса извечно противостоит тлетворному влиянию еврейской «противорасы»…

Геринг. Я слышал о ней. Думаю, это неправильная теория. Многие были с ней не согласны. У меня лично были другие представления.

Голос. Вы участвовали в разработке планов нападения на Англию и Советский Союз?

Геринг. Я не имел никакого отношения к войне с Россией. Я просил Гитлера не начинать войну с Россией. Но Гитлер не хотел меня слушать. Он сказал мне: «Геринг, это будет моя война. Я действую так по указанию высших сил…»

Геринг горестно развел руками.

Голос. Знаете ли вы о масштабах разграбления оккупированных советских территорий?

Геринг. Шла война. Захват ценностей – право победителей. Так было со времен сотворения мира. Захваченные ценности – это военная добыча. Что тут нового? Я хорошо себе представляю, что сейчас творится с бедной Германией.

Голос. В вашей личной собственности оказались огромные ценности. В частности, полотна великих мастеров. Вы сами говорили, что обладаете теперь, несомненно, ценнейшей в Европе коллекцией…

Геринг. Ну, это было преувеличение. Знаете, как невинно хвастают рыбаки и охотники. И потом, собирая эти полотна, я спасал их от уничтожения. Благодаря мне, они остались достоянием всего человечества… Я уверен, потомки это оценят.

Голос. Вы не могли не знать о преступлениях германских войск на захваченных территориях. Об опытах над людьми в концлагерях, о душегубках, об угоне в рабство…

Геринг. Да почему я должен был об этом знать?

Голос. Учитывая ваши должности и посты, невозможно себе представить, что вы не знали о том, что творится в Германии и на захваченных вашими войсками территориях…

Геринг. Да, я был в рейхе значительным лицом. Но, тем не менее, многое делалось без моего участия или согласия. Все было бы иначе, будь я первым лицом. Все было бы иначе. Мне никогда не понять, как Гиммлер и его эсэсовские генералы творили все эти ужасы в концлагерях! Как они могли при этом оставаться в ладах со своей совестью?!.. Непонятно.

Голос. Не только победители, но и многие немцы сейчас считают, что на вашей совести вполне достаточно.

Геринг. Поменьше слушайте, что сейчас болтают немцы. Они сейчас раздавлены и лижут сапоги победителей. А что они говорят обо мне… На это мне в высшей степени наплевать. Я отлично помню, что они говорили еще совсем недавно и как рыдали от счастья, увидев фюрера. Пока все шло как по маслу, они обожали и боготворили нас. Не беспокойтесь, я наш народ знаю!

Голос. Займите свое место на скамье.

Геринг пожимает плечами и садится рядом с Риббентропом.

Два американских солдата вводят Гесса.

Гесс производит странное, нездоровое впечатление. Нелепо длинные, болтающиеся руки, голова, ушедшая в плечи, шаркающая походка, несгибающиеся колени, облезлый череп, необыкновенно глубоко запавшие глазки под густыми бровями.

Усевшись на стул, стоявший прямо против следователя, Гесс угрюмо уставился на свои ноги.

Голос. Рудольф Гесс? Вы были заместителем фюрера по партии?

Гесс, насупившись, словно вспоминает что-то.

Гесс. Не помню.

Голос. Ваша должность в руководстве Германии?

Гесс шевелит бровями, тяжело дышит.

Гесс. Не знаю.

Голос. Вы женаты.

Гесс. Не знаю.

Голос. У вас есть дети?

Гесс мотает головой.

Голос. Кто такой Гитлер?

Гесс. Не знаком с таким.

Голос. Вы были его заместителем в национал-социалистской партии.

Гесс. Не могу знать.

Голос. Что такое «Майн кампф»?

Гесс пожимает плечами.

Голос. Отвечайте!

Гесс. Не понимаю.

Голос. Вы записывали за Гитлером эту книгу! Гитлер доверял вам во всем!

Гесс погружается в раздумье, а потом неожиданно с силой ударяет кулаком по колену. Потом опять погружается в прострацию.

Голос. Вам знаком рейхсмаршал Герман Геринг?

Голос. Нет!

Голос. Повторяю еще раз: рейхсмаршал Геринг…

Гесс. Не знаю!

Геринг изумленно смотрит на Гесса, а потом не выдерживает, кричит.

Геринг. Это я – Геринг! Посмотри на меня, открой свои глаза, Гесс!

Гесс мычит что-то невнятное.

Геринг. Хватит валять дурака! Не думай, что тебе тут кто-то поверит! Придурок, думаешь, тебя за это помилуют?

Гесс смотрит на Геринга мутными глазами.

Голос. Так кто же такой Гитлер?

Гесс тупо мотает головой.

Геринг. Ты же всегда молился на Гитлера! Считал, что у него есть дар свыше, который сделает его хозяином мира! Это ты убеждал нас в этом!

Гесс. Ничего не знаю!

Геринг. Не знает он! Ты что, на самом деле не помнишь фюрера?

Гесс. Какой-то портрет висел у меня в комнате…

Геринг. Какой-то портрет! Это был Гитлер! Ты помнишь, что он говорил о предназначении рейха и германской нации?

Гесс. Но ведь портрет не разговаривал.

Геринг. Ты еще издеваешься надо мной! Вместо того, чтобы корчить из себя сумасшедшего, ты бы лучше подумал, как нам всем вести себя тут! Но ты решил снастить, играя в дурачка! Но тебе это не поможет, придурок! Тебя вздернут вместе со всеми и поделом тебе.

Геринг машет рукой и отворачивается, бормоча про себя проклятья.

Голос. Гесс, займите свое место на скамье.

Гесс встает и тяжело плетется к скамье. Геринг демонстративно отворачивается. Гесс садится подальше от него.

Входит аккуратно одетый прусский офицера – сухой, прямой, про таких говорят – аршин проглотил. Аккуратнейший пробор в седых желтоватых волосах, небольшие сивые усики. На мундире его нет ни погон, ни каких-либо других знаков различия.

Голос. Вы – генерал-фельдмаршал, начальник Генерального штаба вооруженных сил Германии Вильгельм Кейтель?

Кейтель (еще больше вытягиваясь). Так точно.

Голос. Можете сесть. Вам известны планы расчленения СССР? Превращения славян в рабов? Уничтожения евреев и коммунистов?

Кейтель. Разумеется, нет. Я ничего не слышал о таких планах. Ничего и никогда.

Голос. Тогда как вы объясните тот факт, что 16 сентября 1941 года вы издали распоряжение немецким войскам, в котором говорится: «Человеческая жизнь, в странах, которых это касается, абсолютно ничего не стоит… Устрашающее воздействие на противника возможно лишь путем применения необычайной жестокости».

Кейтель замер.

Кейтель. Я не помню такого распоряжения. Я солдат, а не каратель.

Голос. Вы не простой солдат, вы командовали армией нацистского рейха.

Кейтель (суетливо). Я был всего лишь начальником Генерального штаба. Всего-навсего. Никаких полномочий, никакой власти. Просто передавал приказы Гитлера в войска и следил за их исполнением… Вот и все.

Голос. Займите свое место на скамье.

Кейтель вскакивает и идет к скамье. Садится между Герингом и Гессом. Солдаты вводят, вернее, втаскивают Роберта Лея. Он выглядит как жалкий проворовавшийся бухгалтер.

Голос. Представьтесь.

Лей. Роберт Лей. Доктор Роберт Лей.

Голос. Кем вы были в в третьем рейхе?

Лей. Рейхсляйтер, обергруппенфюрер СА, заведующий организационным отделом НСДАП, с 1933 года руководитель Германского трудового фронта.

Голос. Рейхляйтер… То есть Имперский руководитель – высший партийный функционер. Это был своего рода титул, обозначавший принадлежность его носителя к высшей элите нацистской партии.

Лей. Можно сказать и так. Но это теперь совершенно неважно! После того, как… После всего…

Голос. А что же важно?

Лей (торопясь и заикаясь). Важно, чтобы вы поняли… Поняли главное – мы были экспериментаторами.

Голос. И с чем же вы экспериментировали?

Лей. С человеческим материалом. Но, экспериментируя с человеческим материалом, мы кое-где в документах оставили после себя неправильные слова – «уничтожение», «устранение», «отсекновение»… Пусть даже речь идет о гнилых тканях, в документации всегда должны фигурировать только правильные слова – «созидание», «строительство», «решение вопроса»… Тогда никто не потянет вас к ответу на каком-то там трибунале, даже если в ходе опыта вы отсекли гораздо больше живых тканей, чем это сделали мы. А потому правильные слова и сильная армия и…

Голос. И какими «правильными» словами вы собирались прикрыть Дахау, Освенцим?

Лей. Освенцим, Освенцим… Испанцы вырезали индейцев Южной Америки, американцы – Северной! И человечество это проглотило. Оно проглотило бы все освенцимы, если бы мы выиграли эту войну! А слова… Слова всегда найдутся, когда армия сильная… Америка должна понять главное: победа Советского Союза над Германией – это победа марксизма, которая опасна для Запада. Не только марксизма! Это азиатское наступление на Европу. Германия всегда была дамбой против азиатского, а потом и большевистского потока. Ныне эта дамба разрушена. И немецкий народ не способен восстановить ее сам. Ему надо помочь в этом историческом деле.

Голос. И кто же должен это сделать?

Лей. Америка должна восстановить эту дамбу, если сама хочет жить. Для немецкого народа и для Америки нет другого пути!

Голос. И какой будет эта Германия?

Лей. Национал-социалистская идея, очищенная от антисемитизма и соединенная с разумной демократией – вот, что Германия может предоставить нашему общему делу. Гитлера уже нет, а Германия осталась. И она нужна Америке. Но без крайностей, без крайностей! Тех самых, которые погубили Гитлера.

Голос. Вы мечтатель! На вашем месте надо более реалистично смотреть на вещи…

Геринг (со скамьи). Через пятьдесят лет германский народ признает всех нас героями, перенесет полуистлевшие кости в мраморных гробах из могил в национальный храм и будет молиться на них.

Голос. Помолчите, Геринг. Лей, что вы думаете о предъявленных вам обвинения?

Лей. Что я думаю?!.. А как я могу думать, если меня обвиняют в преступлениях, о которых я не имел ни малейшего понятия?

Голос. Так уж и не малейшего.

Лей. Именно!.. Но зачем после всего, что было, вам нужны новые жертвы?.. Зачем новые трупы?

Голос. А вы хотели бы, чтобы мир забыл о том, что вы творили?

Лей вскакивает со стула и, раскинув руки в стороны, принимает позу распятого Христа.

Лей. Вам нужна месть! Вам нужно удовлетворить свое чувство победителя! Что же, поставьте меня к стенке и расстреляйте – победителям можно все.

Пауза. Поза Лея выглядит с каждой секундой глупее.

Голос. Не кощунствуйте!.. И не паясничайте! Сядьте на место. И запомните: речь идет о справедливом и законном возмездии за самые страшные преступления в истории человечества.

Голос. Обвиняемые, Вам было вручено Обвинительное заключение. Что вы можете заявить по этому поводу?

Геринг (напыщенно). Победитель – всегда будет судьей, а побежденный – обвиняемым!

Гесс (отстраненно). Я ни о чем не сожалею.

Риббентроп (в отчаянии). Обвинение предъявлено не тем людям.

Кейтель (рапортует). Приказ для солдата – есть всегда приказ.

Лей (с тоской). Как можно защищаться от таких обвинений? От таких обвинений нет защиты!

Из темноты доносятся другие голоса обвиняемых.

…Я не несу ответственности за военные преступления, я лишь выполнял свой долг как руководитель разведывательных органов…

…Я отвергаю обвинение в „заговоре“. Антисемитизм являлся лишь необходимой оборонительной мерой…

…Данный процесс – триумф мирового еврейства…

…Я вообще не понимаю, почему мне предъявлено обвинение…

…Никогда в жизни я ни сознательно, ни по неведению не предпринимал ничего, что давало бы основания для подобных обвинений…

…Ни один из пунктов обвинения не имеет ко мне ни малейшего отношения…

Картина 3

Молодая женщина, кутаясь в теплый платок, что-то увлеченно читает, сидя да столом. Это Ирина Мещерская. Неподалеку светловолосый молодой человек – это барон Розен. Входит Ребров с папкой в руках. Какое-то время смотрит на нее завороженно.

Ребров. Простите, я из советской делегации… Вот этот французский текст очень важен для нас. Нельзя ли его перевести побыстрее? Я понимаю, что у вас много работы, но…

Входят месье Дюран, пожилой мужчина, и княгиня Трубецкая.

Дюран. В чем дело?

Трубецкая. Здравствуйте, молодой человек. Я – Татьяна Владимировна Трубецкая. Руковожу отделом переводов французской делегации. А вы, я так понимаю, представляете делегацию русскую…

Мещерская. Советскую.

Трубецкая. Да-да, советскую… Как же я запамятовала!.. Чем мы можем вам помочь?

Ребров. Нам срочно нужен перевод вот этого документа.

Дюран. Невозможно. Наши сотрудники перегружены срочной работой. Говорю это как начальник бюро…

Трубецкая. Ах, месье Дюран, позвольте нам, русским, самим договорится между собой.

Дюран (удивленно). Но княгиня! Вы не обязаны!

Трубецкая (пожав плечами). Вы знаете, месье Дюран, русские предпочитают обязанности, которые возлагают на себя сами.

Дюран. Да-да, я заметил, что вы не любите инструкции.

Трубецкая. Не княжеское это дело – жить по инструкции.

Дюран. Возможно. Только учтите, что я, согласно инструкциям, не смогу выплатить вам деньги за срочность перевода.

Трубецкая. Вы знаете, я почему-то об этом догадывалась.

Дюран. Что с вами, русскими, делать?! Вас не поймешь!

Трубецкая. Ну как же – загадочная славянская душа. Нам на роду такое написано. Пойдемте, месье Дюран, нас ждут американские друзья. Всего доброго, молодой человек. Ирина Юрьевна примет у вас текст.

Дюран и Трубецкая уходят.

Мещерская. Ну, давайте ваш текст.

Ребров. Ирина Юрьевна…

Мещерская…Мещерская

Ребров. Мещерская… Вы тоже княгиня?

Мещерская (улыбается). Нет. Я, правда, княжна, но… Но это не имеет ровно никакого значения. Вы же не признаете титулы.

Ребров. Как-то не думал об этом. А что вы так увлеченно читали? Неужели протокол допроса какого-нибудь группенфюрера?

Мещерская. Бог миловал. Этим я занималась сутра. Переводила доказательства Главного обвинителя от Франции о преступлениях против военнопленных… Это какой-то ужас. Никак не могу поверить, что это делали люди. Нормальные люди, а не пришельцы.

Ребров. Если бы пришельцы, то можно было бы что-то понять. А эти… А что вы читали?

Мещерская. Бунина… Новый рассказ Ивана Алексеевича в журнале. Называется «Чистый понедельник». Левочка ездил в Париж и привез с собой.

Ребров. А кто это Левочка?

Мещерская. Левочка Толстой. Внучатый племянник Льва Нико – лаевича.

Ребров. Лев Николаевич Толстой… Внучатый племянник…

Мещерская. Он работает переводчиком во французской делегации. Как и я.

Ребров. А о чем рассказ?

Мещерская. О любви. Несчастной.

Ребров. А мне дадите почитать?

Мещерская. Если вы скажете, как вас зовут.

Ребров. Простите, я не представился! Денис Ребров. Просто Денис. Не князь и даже не граф.

Мещерская. Ну и что? Иван Алексеевич Бунин тоже не князь…

Ребров. Так я загляну завтра? Зя журналом?

Мещерская. Как вам будет угодно.

Пауза. Розен вдруг вскакивает и не говоря ни слова стремительно уходит.

Ребров. Простите, а кто это? Он смотрел на меня, я бы так сказал, с неприязнью. Если не сказать хуже. Хотя мы не знакомы.

Мещерская. Это барон Павел Розен. Он тоже переводчик.

Ребров. Розен? Барон… Он что – немец?

Мещерская. Да какой там немец! Павлик – православный уже в четвертом поколении, совершенно русский человек, хотя и из остзейцев. Но… Понимаете…

Ребров. Что?

Мещерская. Он ненавидит Советский Союз До сих пор называ – ет только Совдепией.

Ребров. Вот как.

Мещерская. Говорит, что там и сейчас, после войны с Гитлером, ничего не изменилось… Его отца, офицера, после революции забили пьяные матросы в каком-то вокзальном туалете. Мать и сестры умерли от тифа, все имущество конфисковали… В общем, обычная для нашего круга история. После победы над Гитлером у нас многие изменили свое мнение о нынешней России, но только не Павлик.

Ребров. Вы давно с ним знакомы?

Мещерская. С детства. Мы росли вместе. Мама буквально подобрала его на улице в Крыму… Павлик долго жил у нас, потом нашлись какие-то дальние родственники и забрали его к себе.

Ребров. Значит, имеет место быть детско-юношеская влюбленность… Я прав?

Мещерская. Ну, в какой-то степени… Но… Честно говоря, эта влюбленность существует только с одной стороны… Простите, не знаю, зачем я вам все это говорю. Вряд ли вам это интересно.

Ребров. Как странно – вы такая наша, русская, но как будто из другого мира.

Входит Мари Соболева-Тиссо. Это худая нервная женщина в черном погруженная в свои мысли.

Соболева-Тиссо (не обращая внимания на Реброва, кладет не – ред Мещерской лист бумаги). Вот.

Мещерская. Что это, Мари?

Соболева-Тиссо. То, что я хочу сказать немецким матерям, когда меня будут допрашивать.

Мещерская. Хорошо, я посмотрю и мы с тобой все обсудим… Кстати, это господин Ребров из советской делегации.

Соболева-Тиссо долго смотрит на Реброва.

Соболева-Тиссо. А… вы тоже участвуете в этом… дурном спектакле. Вам тоже мало того, что мы пережили? Чего вам не хватает для того, чтобы уничтожить их, стереть с лица земли? Я думала, русские поведут себя иначе. В лагере русские женщины рассказывали мне, что они творили в России… Ваши женщины рассказывали… А вы знаете, что делали с ними там, в лагере, эсэсовцы? С вашими женщинами?..

Ребров. Знаю.

Соболева-Тиссо. Ах, вы знаете!.. Значит, вам все известно! И после этого вы тут играете с ними в правосудие? И вас совесть не мучает?

Соболева-Тиссо поворачивается и уходит. Ребров подавлен. Мещерская смущена.

Ребров. В Ленинграде во время блокады мой отец умер от истощения. И мама сама на санках отвезла его тело на кладбище. На себе… А на следующий день мама умерла сама… И ее уже хоронить было некому.

Мещерская (тихо). Вам не стоит обижаться на Мари. Она вообще-то русская – Мария Соболева. Она моя подруга с детства, мы вместе учились. Но вышла замуж за француза. Когда ее арестовало гестапо, она была беременна. В лагере она родила. И больше сына не видела. Она не может поверить, что он погиб, думает, что его отдали в немецкую семью… Ее вызвали как свидетельницу. Во время допроса она хочет обратиться к немецким женщинам… (Берет бумагу, читает) «От имени всех женщин Европы, ставших матерями в концентрационных лагерях, я спрашиваю у немецких матерей: «Где сейчас наши дети?» Вот такой у нее план.

Ребров. Неужели она на что-то рассчитывает?

Мещерская. Она внушила себе, что немка, у которой ее ребенок, откликнется и вернет его ей… Она верит в это. Я понимаю, что это… невозможно, безумие, но объяснить ей это нельзя. Да и зачем…

Ребров. Она не похожа на вашу подругу детства. Я думал она гораздо старше…

Мещерская. Она всего на два года старше. Просто я не была в лагере.

Картина 4

На заднике сцены буколический пейзаж с кирхой. На переднем плане две скамейки друг против друга с красиво изогнутыми металлическими спинками. Входят Мещерская и Ребров.

Мещерская. Зачем вы меня сюда привезли?

Ребров. Чтобы вы отдохнули от нюрнбергских развалин…

Мещерская. Странно, этот ужасный Нюрнберг совсем рядом, а здесь просто рай. Не верится даже. Как будто нет никакого трибунала, никаких нацистов, лагерей… Ничего.

Ребров. Американцы и англичане бомбили только центр города, предместья не трогали.

Мещерская. Хорошо быть американцем…

Ребров. Почему?

Мещерская. У меня есть знакомые в американской делегации… В отличие от нас, русских, они умеют радоваться жизни.

Ребров. А что вас занесло в Нюрнберг? Эти развалины, трупы в подвалах, толпы беженцев с опущенными глазами, в которых только страх и ненависть… Целыми днями копаться в жутких документах, описывающих нечеловеческие зверства… Переживать про себя все это… Зачем? Что вам не жилось в Париже. Я слышал, он совсем не пострадал.

Мещерская. Здесь у меня есть возможность заработать.

Ребров. Неужели для вас это так важно?

Мещерская. Вы, наверное, думаете, раз княжна, значит, как сыр в масле катается? Папа до самой смерти работал таксистом – он и умер за рулем. А мама долгие годы была прислугой… У очень разных людей. Зачастую малоприятных, мягко говоря. Которым нравилось унижать ее, княгиню… Нам часто бывало просто нечего есть… А за работу здесь предложили неплохие деньги. Но я не думала, что здесь будет так тяжело. Иногда мне кажется, что я не выдержу и сойду с ума… И Мари каждый день смотрит на меня…

Пауза.

Появляется высокий худой мужчина с длинными седыми волосами. Горбоносое лицо его с изрезанными морщинами щеками значительно и по-своему красиво. Это Гланц.

Ребров (встав). Простите, не подскажите, как нам найти господина Гланца? Мы – журналисты, аккредитованы на процессе.

Гланц. Американцы?

Ребров. Из Франции.

Гланц. Вот как. Из Франции… А чем я могу быть вам интересен, господа?

Ребров. Вы – Гланц?

Гланц молча кивает.

Гланц. Вы хотите меня арестовать?

Ребров. Я же сказал вам – мы журналисты. Мы хотим просто поговорить.

Гланц. О чем? Зачем?

Ребров. Многие считают Адольфа Гитлера вашим учеником и последователем…

Гланц покачал головой. Было непонятно, соглашается он или протестует.

Ребров. Нас интересует ваше мнение о том, что произошло с немцами и Германией?

Гланц. Давно уже никого не интересовало мое мнение о немцах и Германии. А зачем это вам?.. Впрочем, вы сегодня – победители. Разве я могу отказаться?

Ребров. Давайте присядем.

Гланц садится на скамейку напротив Реброва и Ирины.

Ребров. Давайте начнем, с вашего знакомства с Адольфом Гитлером.

Гланц. Ну, конечно… Но он не был тогда тем Гитлером, которого сегодня знает весь мир. Он был совсем молод, придавлен бедностью, даже нищетой, но его уже интересовала история, вернее, мир древних германцев, их верований, законов…

Мещерская. А почему он пришел именно к вам?

Гланц. Потому что это был мой мир. Я его увидел в своих мечтах. А потом рассказал о нем другим немцам

Ребров. С чего началось ваше увлечение древними германцами?

Гланц. С неприятия того пошлого и грязного мира, который окружал меня. Еще в детские годы я страстно интересовался средневековым прошлым Европы и религиозными рыцарскими орденами. Это был прекрасный мир сказочных героев, совершенных и неотразимых в своем величии… Белый камень церковных залов с готическими сводами, белые плиты надгробий, строгий романский стиль, белые сутаны братьев, уединенный монастырский сад, мозаика цветных стекол и могилы двенадцатого века герцогов Баденбергов… Я словно вернулся в те времена, я почувствовал себя приобщенным к германской древности. Я стал писать о том, что чувствую и переживаю. Самая первая из моих опубликованных работ – размышления об изображении на могильном камне, извлеченном из-под монастырских плит. На камне был изображен воин, поражающий неизвестное мерзкое животное…

Ребров. Это весьма распространенный сюжет того времени. Рыцарь, поражающий змея или дракона.

Гланц. Да, но я вдруг ясно увидел в этой сцене истину – аллегорическое изображение вечной борьбы между силами добра и зла, борьбы, которой нет конца… И в какой-то момент мне вдруг стало ясно, что доброе и светлое начало в мире воплощены в арийской расе, а различные темные отклонения, злые начала воплощены в негроидах, монголоидах, семитских жителях Средиземноморья…

Мещерская. Вряд ли эти откровения соответствовали учению Христа.

Гланц. Да, эти убеждения были мягко говоря, неортодоксальными. Мир вокруг меня был ужасен и убог одновременно. Миллионы людей гибли в убийственной войне. Люди убивали друг друга, рвали на части, травили ядовитыми газами, и никто не знал, зачем и ради чего. Дикость звероподобных людей означала конец культуры и конец того человека, который был прекрасен…

Я снова вернулся мыслями к рыцарским орденам, которые сражались против варваров. Их мир мог выстоять только сохраняя свою арийскую чистоту, воинственный аристократизм. Тогдашнее христианство представляло из себя воинственный аристократический монастырь, из которого рыцари-монахи уходили прорывать окружение темных агрессивных сил. Это был завораживающий мир. Мир отважных рыцарей, благочестивых монахов, великолепных замков, богатых монастырей, прекрасных, чистых и верных женщин… Он поддерживался расово-рыцарским культом религиозных и военных орденов. Старые княжеские династии Германии культивировали в своих замках и дворцах искусство и таланты. Они были для них единственный исторический инструментом прогресса. И, напротив, всегда существовал мертвый груз низших каст, подвергавший развитие нации опасности своими вульгарными требованиями раздела власти. Эти касты низших человекоподобных тварей совершенно не понимали свою расовую, природную неспособность к делу управления. Они были способны только разлагать и опошлять.

Мещерская. И все – таки они тоже были людьми…

Гланц. Нет, они были лишь человекоподобными существами, способными только разрушать. Так что ариогерманцы обладали абсолютной правотой, когда распространяли свою власть по всему миру. Вся планета была их естественной колонией…

Ребров. В наше время в соответствии с принципом расовой чистоты это право означало ферму для каждого смелого германского солдата и поместье для каждого офицера в Крыму? А рабы из низших рас должны были работать на ариогерманцев?

Гланц прикрыл засиявшие было молодым блеском глаза.

Гланц. Конкретные формы претворения этих мыслей в жизнь меня не волновали.

Ребров. Ну да, ими занялись Гитлер и СС!

Мещерская. Но где же тут христианство? Христианские заповеди? Вы же христианин!

Гланц. Вы говорите об их нынешнем понимании, а религия того времени не была столь безвкусно человечной и вялой. Это был крайне аристократичный культ истинных арийцев, осознающий свою силу и свой долг. Строгая, военизированная организация, рассчитанная на героических людей. Эта религия безжалостно искореняла человеческие подвиды, несущие страшные звериные начала… Или же гуманно содержала их в еврейских гетто, чтобы они не заражали прекрасный мир! Это был величественный и прекрасный расцвет героической религии, искусства и культуры, носителями которого были истинные арийцы…

Ребров. Но этот мир и тогда проиграл свою битву.

Гланц. Увы… Уничтожение тамплиеров в 1308 году стало сигналом конца этой эпохи и началом торжества низших расовых сил. С этого момента расовые, культурные и политические достижения Европы стали медленно угасать. То, что приходило на смену, было ужасно. Рост городов, собиравших все нечистоты мира, распространение бездуховного торгашеского капитализма, возникновение рабочего класса, ни к чему не привязанного… Христианство из суровой самоотверженной веры превратилось в сентиментальную альтруистическую басню, утверждавшую, что все люди равны, что нужно любить своего соседа, независимо от того, какой он расы и какие начала в нем заложены… Европа стала жертвой длительного процесса разложения, закончившегося торжеством темных народных масс и демагогов, которые ублажали их слух болтовней о равенстве и братстве. Но отважный воин, поражающий зверя, не может быть ему равен! Тем более, он не может быть ему братом.

Ребров. То есть для вас мир разделяется на светлую сторону голубоглазых и светловолосых арийцев и темные владения неарийских животных, недочеловеков? За одними добро, спасение, порядок, а другие способны только на зло, хаос и разрушение? Я правильно формулирую ваши идеи?

Гланц вздохнул.

Гланц. Примерно, молодой человек… Весьма приблизительно. В вашем изложении эти идеи выглядят очень грубо и жестко. Для меня же тогда это были скорее мечтания, если хотите, сны об утраченном прошлом… У меня не было никаких идей и надежд по поводу претворения их в жизнь. Так человек, оскорбленный в своих лучших чувствах грязной и уродливой реальностью, уходит в грезы. В грезы, где все понятно определенно. Это была мечта о совершенном человеке, к которому надо стремиться.

Ребров. А Гитлер претворял ваши грезы в жизнь.

Гланц. Еще раз говорю вам, что это все были лишь мечтания кабинетного ученого и фантазера, каковым я был тогда. Был и остаюсь до сих пор. Не старайтесь меня обидеть. Вам не понять, что двигало мной тогда… Что терзало мою душу, какие страхи за страну раздирали ум! На Гитлера, конечно, повлияли мои описания древнего Золотого века… Но это лично он превратил абстрактные чувства и меланхолическую ностальгию в радикальное движение… Я мечтал услышать прекрасный хор героев и совершенных людей, а услышал чудовищный рев взбесившихся мясников.

Ребров. Послушайте, но неужели вы не понимали, что происходит в Германии в действительности? Оказалось, что Гиммлер и Геббельс – вот ваши воплощенные в жизнь идеалы.

Гланц. Я еще раз повторяю – не пытайтесь меня оскорбить. Вы просили рассказать о прошлом – я рассказал. К моей сегодняшней жизни это уже не имеет никакого отношения. Я живу мыслями о том, как согреться и поесть. Вот и все. Все мои близкие погибли во время бомбежек. Или вам хочется и меня потащить на ваш суд? Пожалуйста, я не боюсь его – присылайте своих солдат.

Ребров. Да нет, там и без вас есть кого судить. А вам нужно судить самого себя…

Гланц. Тогда с вашего позволения я пойду.

Встает, потом вдруг оборачивается к Ирине.

Гланц. В вас чувствуется аристократизм и порода. Меня не обманешь. Ради таких женщин мужчины и совершают подвиги.

Мещерская. Во мне нет ни капли германской крови. Так что я не вписываюсь в ваши идеалы.

Гланц молча уходит.

Ребров. Вот еще один ни в чем не повинный, ничего не знавший, ничего не подозревавший… Вся Германия все эти годы ничего не видела, ни о чем не подозревала.

Мещерская. А все – таки, зачем ты его отыскал?

Ребров. Все пытаюсь понять, как крохотная партия мрачных фанатиков сумела захватить власть в огромной европейской стране с многовековой культурой, подчинить себе всю Европу, открыто провозглашая необходимость уничтожения целых народов… Если бы ты знала, что делали эсэсовцы с маленькими девочками в лагерях… Причем под присмотром немецких врачей…

Мещерская. Я знаю.

Двое невесть откуда возникших мужиков в темных пальто с поднятыми воротниками и надвинутых на глаза кепках преграждают им путь. Мещерская испуганно вцепилась в руку Реброва. Он с трудом разжал ее судорожно сжатые пальцы, высвободил руку…

Ребров. Спрячься за мной. И ничего не бойся.

Мещерская прячется за его спиной.

Ребров. Was ist los?

1-й мужик. Вас-вас, пидарас!

Ребров. Свои, значит…

2-й мужик. Свои-свои…

1-й мужик (доставая нож). Думаешь, сука краснопузая, я тебя сразу не признал? Я вас, коммуняк, за версту чую. Что тебе дома-то не сидится? В своей дсесерии? Что ты сюда, к американцам, приперся?..

2-й мужик. Сейчас мы тебя, болыпевичок, тут положим с распоротым брюхом, а девку твою с собой возьмем… Она вон какая…

Мужчина с ножом, смачно хакнув, устрашающе махнул им перед лицом Реброва. Он, чуть отшатнувшись назад, перехватил руку и одним движением вывернул ее так, что мужик сам налетел животом на собственный нож, который вошел в него по самую рукоятку. Мужик охнул, согнулся в три погибели и стал мотать головой, что-то сипя и прижимая руки к животу. Ребров оттолкнул его от себя ногой и повернулся ко второму, которого ни на мгновение не упускал из виду. Тот, раскрыв рот смотрел на своего дружка, который теперь корчился и сучил ногами на каменных плитах, потом присел по – бабьи от страха… Ребров ударом ноги швырнул его на землю. Подошел ближе и замахнулся, чтобы добить…

Мещерская. Денис, хватит! Не надо. Довольно!

Ребров медленно повернулся к Ирине, замершей в ужасе, обнял ее за плечи и повел прочь.

Мещерская. Кто это?

Ребров. Наверное, полицаи, бежавшие с немцами. Бандеровцы или власовцы…

Мещерская (натянуто улыбаясь). В страшном сне не могла представить, что пострадаю за Советскую власть.

Ребров. А ведь в одном этот старый мошенник прав.

Мещерская. В чем?

Ребров. Ради таких, как ты совершают подвиги. Идут на гибель ради них…

Мещерская. Не надо.

Ребров. Что не надо?

Мещерская. Погибать не надо…

Пауза.

Ребров. А как к тебе правильно обращаться? Ваша светлость или ваше сиятельство?

Мещерская (смеется). А тебе как нравится?

Ребров. Пожалуй – светлость… Да, светлость… Только не ваша светлость, а моя светлость!..

Мещерская. А правильнее – сиятельство. Светлость – это обращение к светлейшим князьям по пожалованию. А папа был просто князем…

Ребров. Ну, а что – сиятельство тоже хорошо… Мое сиятельство!..

Подхватывает Мещерскую и кружит по сцене.

Ребров. Моя светлость! Мое высочество! Мое величество!..

Картина 5

И вновь сцена с темным задником и надписью Nurnberg. Посредине длинная скамья.

По одному появляются Геринг, Риббентроп, Гесс, Кейтель, вместо повесившегося Лея – Кальтенбруннер. На них теперь добротные костюмы, галстуки, они гладко выбриты и выглядят вполне солидно и благопристойно. Только на Геринге какой-то мундир без погон, впрочем, тоже вполне приличный. Подсудимые рассаживаются. Гесс достает книгу, Геринг одевает наушники, другие переговариваются между собой. То есть выглядят вполне обжившимися на скамье подсудимых.

Откуда-то из непроницаемой мглы задника раздается Голос.

Голос. Без криков и плача раздетые догола люди стояли семьями, целовали друг друга, прощались и ожидали знака от эсэсовца, который стоял около насыпи с кнутом в руке.

На скамье подсудимых обвиняемые забеспокоились, тревожно вслушиваясь.

Голос. В течение пятнадцати минут, пока я стоял там, я не слышал ни одной жалобы, ни одной мольбы о милосердии. Я наблюдал за семьей, состоявшей из восьми человек: мужчины и женщины – в возрасте около 50 лет с детьми, около 8 и 10 лет, и двумя взрослыми дочерьми около 20 лет…

Старая женщина со снежно-белыми волосами держала на руках годовалого ребенка, пела ему и играла с ним. Ребенок беззаботно смеялся. Родители смотрели на него со слезами в глазах. Отец держал за руку мальчика приблизительно лет 10 и что-то мягко говорил ему. Мальчик боролся со слезами. Отец указывал на небо, гладил рукой его по голове и, казалось, что-то объяснял ему. В этот момент эсэсовец у насыпи крикнул что-то своему товарищу. Последний отсчитал около двадцати человек и приказал им идти за насыпь. Среди них была и та семья…

Подсудимые делают вид, что углубились в чтение бумаг и ничего не слышат.

Голос. Я обошел вокруг насыпи и оказался перед огромной могилой. Люди были тесно сбиты друг к другу и лежали друг на друге, так что были видны только их головы. Почти у всех по плечам струилась кровь из голов. Некоторые из расстрелянных еще двигались. Некоторые поднимали руки и тянули головы, чтобы показать, что они еще живы. Яма уже была заполнена на две трети. По моему подсчету, там уже было около тысячи человек…

Я поискал глазами того, кто расстреливал. Это был эсэсовец, сидевший на краю узкого конца ямы, ноги его свисали в яму. На его коленях лежал автомат, он курил сигарету. Люди, совершенно нагие, сходили вниз по нескольким ступенькам, которые были вырублены в глиняной стене ямы, и карабкались по головам лежавших там людей к тому месту, которое указывал им эсэсовец. Они ложились рядом с мертвыми или ранеными людьми лицом вниз… Затем я услышал автоматную очередь. Я посмотрел в яму и увидел, что там бились в судорогах расстрелянные люди. Их головы лежали на телах, положенных до них. Кровь текла из затылков…

Геринг. Не знаю, чьи это показания…

Голос. Это задокументированные показания служащего одной из айнзатцгрупп. Как вы хорошо знаете, это были военизированные подразделения, осуществлявшие массовые убийства гражданских лиц на оккупированных территориях стран. Играли ведущую роль в «окончательном решении еврейского вопроса», в истреблении славян, цыган и других так называемых «расово неполноценных» народов. Так же их целью на захваченных территориях были интеллигенция, коммунисты, члены движений сопротивления… Они подлежали уничтожению без всякого суда.

Геринг. Это все дела Гиммлера и СС!.. Мы не имели к этому отношения.

Голос. Обвиняемый Кейтель. Какое отношение вы имели к деятельности айнзатцгрупп.

Кейтель (вскакивая). Никакого.

Голос. Но вы знали об их «работе»?

Кейтель. Я знал об их существовании, но они не подчинялись вермахту, а действовали в нашем тылу самостоятельно.

Голос. В документах, представленных суду, есть инструкция вашим войскам. Дословно: «Человеческая жизнь в побежденных странах абсолютно ничего не стоит… Устрашающее воздействие на врага возможно лишь путем применения необычайной жестокости».

Кейтель. Я не помню этого…

Голос. А директиву клеймить советских военнопленных вы помните? А казни семей тех, кто оказывал сопротивление, включая женщин и детей?

Кейтель. Подписывая подобные приказы, я испытывал с ними внутреннее несогласие…

Голос. И подписывали.

Кейтель. Но хочу заявить суду следующее. Я – солдат и был верен присяге и Гитлеру, хотя он не доверял мне и никогда не сообщал об истинном положении дел. Меня можно обвинять в слабости, но никак не в неверности и непорядочности.

Голос. Вы считаете теперь Гитлера убийцей?

Кейтель. Да, теперь несомненно. Однако это не означает, что и меня следует заклеймить как убийцу. Я просто спускал ниже его приказы, которые сам не одобрял и одобрить не мог…

Голос. Преступные приказы.

Кейтель. Но что я мог изменить? Я мог пустить себе полю в лоб, но тогда на мое место пришел бы другой. Я рассчитывал, что могу предотвратить хотя бы худшее…

Голос. И как? Удавалось предотвратить?

Кейтель. Не могу сказать, что мне удавалось предотвратить многое.

Кейтель садится.

Геринг (шипит Кейтелю). Какого черта давать такие ответы! Был солдатом и выполнял все приказы – все!.. А были они преступные или нет, вообще нечего обсуждать.

Голос. Советское обвинение вчера представило документальный фильм о зверствах немецкой армии на востоке… Это ужасающий пример геноцида русского народа. Все видели горы трупов советских военнопленных, либо зверски умерщвленных, либо умерших от голода…Все видели орудия пыток, изуродованные трупы, полные корзины для отрубленных голов… Братские могилы… Сожженные и разрушенные города… Подвергшиеся надругательствам и убитые женщины… Дети с проломленными черепами. Дети, превращенные в скелеты… Печи крематориев концлагерей и газовые камеры. Огромные кучи остриженных женских волос в Освенциме и Майданеке, горы зубных протезов…

Подсудимый Геринг, во время демонстрации фильма, вы делали вид, что читаете книгу и отпускали саркастические комментарии… Вас, судя по всему, не удивило содержание фильма?

Геринг. Этот фильм был снят русскими, так что с правовой точки зрения он доказательством служить не может. Им ничего не стоило прикончить сотню-другую немецких военнопленных, а потом напялить на них русскую военную форму. Усеянные трупами поля… В общем и целом это типичные пейзажи войны. Их можно где угодно запечатлеть на пленку. Мне самому приходилось видеть тысячи трупов. А откуда вообще взялись свежие трупы для киносъемок? Не могли же русские со своими кинокамерами прибыть как раз вовремя туда, где скопилось столько трупов. Так что, скорее всего, эти трупы – их рук дело…

Голос. Подсудимый Риббентроп, именно вам подсудимый Геринг адресовал свой сарказм во время просмотра. Вас тоже оставил равнодушным этот фильм?

Риббентроп. Нет, что вы! Я потрясен! Я не знал ничего подобного… Ничего!

Голос. Так что же никто из вас, высших руководителей рейха, ничего не знал о том, что происходило?

Геринг. Разумеется, никто! Вы же знаете, как это бывает даже в самом обычном батальоне – командиру батальона не известно, что творится на фронте. Чем выше ранг, тем меньше вам известно из того, что творится в жизни.

Голос. И вы считаете это объяснение достаточным?

Геринг. Другого не будет.

Картина 6

Филин в одиночестве слушает трансляцию процесса. Влетает Ребров.

Ребров. Сергей Иванович, мы «Барбароссу» нашли! План нападения на СССР! Не директивы, а сам план!

Филин. Поздравляю. Теперь нашим обвинителям будет чем припереть этих невинных овечек, которые ни к какому нападению не готовились. Правда, они все равно будут упираться… Но будем добивать.

Ребров. Ну, теперь – то заткнутся!

Филин. Не надейся… Эти будут упираться до конца. Мы им представили письменные показания Паулюса, оформленные и заверенные по всем правилам, так адвокаты заявили, что письменные показания Паулюса не могут быть допущены в качестве доказательств.

Ребров. Почему?

Филин. Ибо не известно, какой ценой они выбиты из Паулюса и жив ли он вообще… Слушай, а ты ведь с Паулюсом работал, когда его в плен взяли.

Ребров. С фельдмаршалом Паулюсом!.. Он об этом всегда особо напоминал и иного обращения не признавал. И в первый же день потребовал кофе, красного вина и газет. И вообще выкатил нам требования из двадцати пунктов.

Филин. Удовлетворили?

Ребров. Не знаю, не я им тогда занимался. Знаю только, что вместо вина выдали ему наркомовские сто грамм…

Филин. Нормально. Он что, такой наглый был? Даже в плену?

Ребров. Да не то чтобы наглый… Просто был уверен сначала, что Германия войну все равно выиграет, поэтому ни на какое сотрудничество не соглашался. Но потихоньку менялся – чем больше их молотили, тем разумнее становился. Сначала заговорил о том, что Германия и Россия должны заключить мир, потом стал говорить, что войну надо остановить любой ценой… А потом, когда стал узнавать, что его фатерлянд превращается в груду развалин, решился призвать немцев не подчиняться Гитлеру… Не понравилось ему, что Гитлер собрался воевать до последнего немца… Но ему никогда не пришло бы в голову попытаться убрать Гитлера, пусть Германия и валилась вместе с ним в преисподнюю.

Филин. Слабые места?

Ребров. Жена. Елена-Констанция фон Паулюс, урожденная румынская графиня Розетти-Золеску. Это женщина совсем иного духа. Такой, знаете, средиземноморский темперамент! Когда он оказался в плену, она отказалась сменить фамилию и отречься от мужа. Предпочла тюрьму. Ради нее он пойдет на многое. Собственно, арест его семьи и сломал его.

Филин. Так-так… Слушай, а вот представь себе, что Паулюс тут, в Нюрнберге…

Ребров. Но он же в России!

Филин. В России, в России… Но вот попробуй, зная его, оценить, способен ли сегодняшний Паулюс выдержать допрос в присутствии своих бывших коллег, которых ему предстоит разоблачать? Когда адвокаты спустят на него всех собак. Начнут орать, что он погубил своих солдат? Как думаешь, он выдержит, скажет то, что говорил там у нас?

Ребров. Я же не знаю, в каком он сейчас состоянии. Правда, иллюзий у него теперь нет, да еще если провести его по развалинам Нюрнберга… А что, Сергей Иванович, есть такой план?

Филин. Никакого такого плана нет. Уяснил – нет. Мысли у меня просто в голове бродят. Вот представил себе: а что если… И ничего больше. Запомнил? И вообще – мы в зоне американской оккупации. Они здесь хозяева. Кого хотят – пускают, кто им не нужен – нет.

Ребров. Так точно, товарищ генерал. Уяснил. Услышал – и забыл. Кто такой Паулюс – не знаю, не ведаю. Слыхом не слыхивал. И на устах его печать… Разрешите, откланяться?

Филин. Ты погоди копытами бить.

Ребров. Да не бью я копытами.

Филин. Бьешь, да так что на весь Нюрнберг слышно. Разговор есть.

Ребров. Что-то я вас не совсем понимаю. Нихт ферштеен, как говорят наши клиенты.

Филин. А надо бы ферштеен… Ты что – не догадываешься, что твои встречи с Ириной Мещерской не остались незамеченными для очень многих?

Ребров. Ах вот оно как!.. И даже – для очень многих!

Филин. Даже. Денис, я должен тебя предупредить…

Ребров. О чем? Что я такого натворил?

Филин. У меня уже были неприятные разговоры на эту тему. Есть люди, очень серьезные, которые предлагают отправить тебя в Москву, пока ты не наломал дров.

Ребров. Заботливые какие.

Филин. Именно заботливые. Тем более, им по службе положено. Иначе тебя бы тут уже не было. Я заверил их, что, встречаясь с Мещерской, ты выполняешь мое задание и пытаешься сделать ее нашим информатором…

Ребров. Я выполняю задание?!.. Сделать ее информатором! Скажите еще – агентом.

Филин. Я бы сказал, но у меня пока нет для этого оснований. К сожалению. Но смотри, Денис… Смотри, чтобы вы не поменялись ролями.

Ребров. В каком смысле?

Филин. Смотри, чтобы ты не стал ее информатором.

Ребров. Вы это серьезно, Сергей Иванович! Она же совсем другой человек. Из другой жизни.

Филин. Я знаю. Но, Денис, это классика разведки – работа через красивую женщину. А я разведчик.

Ребров. Сергей Иванович, неужели вы не допускаете мысли, что она, русская княжна, которая…

Филин. Я не собираюсь допускать какие-то там мысли. Я должен точно знать. Точно. А я пока ничего не знаю. И ты тоже ничего не знаешь о ней, кроме того, что она сказала тебе сама.

Ребров. Мне этого достаточно.

Филин. А людям, от которых зависит твое пребывание в Нюрнберге, нет.

Ребров. А я в этот ваш Нюрнберг не просился!

Филин. Денис, ты должен уяснить себе – мир наступил для других. Мы с тобой – по-прежнему на войне.

Ребров. Сколько можно воевать?

Филин. Столько, сколько нужно. Она, конечно, славная, очень славная девушка… И именно поэтому она погубит тебя. Да-да, именно погубит. Даже сама не желая того… Вы с ней из разных миров, неужели непонятно? Совершенно разных. Тот мир, в котором живем мы с тобой, к которому мы принадлежим, она себе даже не представляет. Как ты не представляешь себе тот мир, в котором живет она…

Ребров. А то, что мы оба русские люди, ничего не значит?

Филин. Сегодня – ничего. Чтобы вам быть вместе, надо чтобы один полностью отказался от своего мира, ушел из него… Но это не значит, что он сможет жить в другом мире, станет там своим. Не станет. Будет вечно чужим, несчастным человеком. Она – в нашем мире, ты – в ее…

Ребров (холодно). Я все понял. Мне что – встречаться с Мещерской теперь запрещено?

Филин. Решай сам, стоит ли тебе это делать. Только думай хорошо.

Филин уходит. Буквально влетает барон Роден. Лицо его было мертвенно бледно.

Ребров ( делая шаг в сторону). Простите, я задумался.

Розен (продолжая стоять на его пути). Сударь, мне надо объясниться с вами.

Ребров. Объясниться? Со мной?.. И по какому поводу?

Розен. Не делайте вид, что не понимаете. Речь идет об Ирине Юрьевне Мещерской… Я намерен потребовать от вас прекратить ваше знакомство с княжной. Оставьте княжну в покое! Вы слышите – оставьте Ирину в покое!

Ребров. Простите, а она что – уполномочивала вас для такого разговора?

Розен. Разумеется, нет. Что за чепуха? И вы сами прекрасно это понимаете!

Ребров. Тогда давайте закончим нашу беседу. Все, что Ирина Юрьевна сочтет нужным, она сообщит мне сама. У меня нет никакого желания обсуждать с вами наши с ней отношения. Это касается только нас двоих.

Розен (нервно) Нет, вы выслушаете меня! Я заставлю вас!

Ребров. Уберите руку. Иначе это плохо кончится для вас…

Розен (внезапно поникнув). Ну что ж, я знал, что разговаривать с вами бесполезно. Где вам понять, в какой чудовищной ситуации оказалась Ирина…

Ребров. Что вы имеете в виду?

Розен. Ирина… Она увлеклась вами… Как же – представитель победоносной русской армии! У нас, в эмиграции, многие вдруг поверили, что речь идет именно о русской армии!.. Готовы чепчики бросать в воздух… Глупцы! Они верят, что теперь в России все изменится, что пришла пора забыть старое… Забыть все, что творилось во время революции и потом…

Ребров. Вы, как я понимаю, к их числу не принадлежите?

Розен. Не принадлежу. И никогда не буду принадлежать. Я не намерен забывать и прощать. Я не буду предавать память своих близких, которых стерли с лица земли сапогами пьяных пролетариев!

Ребров. Хорошо, это я понял. Прошу только заметить, что я родился через год после революции, поэтому странно обвинять меня в том, что случилось тогда.

Розен. Все равно вы – из них. Вы – их наследник. А Ирина – она из другого мира. И у него нет ничего общего с вами… И это может очень плохо кончиться для нее. Уже сейчас за ее спиной шепчутся, распространяют чудовищные слухи, что советская разведка ее завербовала, что она работает на вас… Вы даже не можете себе представить, что будет с Марией Алексеевной, когда до нее дойдет вся эта грязь и мерзость!

Ребров. А кто такая Мария Алексеевна?

Розен. Это княгиня Мещерская, мать Ирины… Она никогда не забудет, что сделала с ее мужем и младшими сестрами так называемая революционная матросня… Вы не представляете себе, как они близки с Ириной, как преданы друг другу… Вы не понимаете, что произойдет, если Мария Алексеевна узнает о ваших отношениях! О том, что Ирина работает на большевиков

Ребров. Это ложь. Гнусная ложь. И вам это прекрасно известно.

Розен. Но все этому верят. Скандал не минуем. Кто-нибудь из них – Ирина или Мария Алексеевна – непременно наложит на себя руки… Вы этого добиваетесь? Если в вас есть хоть капля порядочности…

Ребров. Не понимаю, что вы от меня хотите?

Розен. Черт! Я же знал, что делать этого не стоит! Что вам до наших слез!.. Что вы можете понять? Как? Во время революции для комиссаров особым шиком было попользоваться юными дворяночками… Все то же самое теперь! Ненавижу!..

Картина 7

На скамье подсудимых Геринг, Риббентроп, Гесс, Кейтель…

Чуть в стороне трибуна с микрофоном. Входит Мария Соболева-Тиссо, встает за трибуну. Старается не глядеть на подсудимых.

Голос. Вы помните, как попали в лагерь?

Соболева-Тиссо. Меня арестовали… Гестапо. Надели наручники.

Голос. За что вас арестовали?

Соболева-Тиссо. Они сказали – за помощь борцам Сопротивления…

Голос. А вы участвовали в Сопротивлении?

Соболева-Тиссо. Я? Я была беременна и ждала ребенка… сына… Своего мальчика… Мы так долго мечтали о нем. Когда я узнала, что беременна, я разговаривала с ним, с первого дня…

Голос. Простите, так вы участвовали в движении Сопротивления?..

Соболева-Тиссо. Я? Не знаю, как правильно сказать… Я знала тех, кто в него входил… Княгиню Веру Оболенскую, Вики… Они отрубили ей голову… Гильотиной… Бедная Вики, она была такая красивая…

Голос. Да, мы знаем о трагической судьбе княгини Оболенской. А что случилось с вами?

Соболева-Тиссо. Мы с Ирой Мещерской, она сейчас тоже здесь, переводит, мы иногда помогали Вике… С кем-то встречались, что-то передавали… Нечасто, потому что она не хотела втягивать нас… Когда меня арестовали, я боялась, что Ирину тоже возьмут, но ее тогда успели увезти из Парижа… Ей помог наш друг Павлик, барон Розен… Он и мне предлагал бежать, но я не могла из-за беременности – нужно было постоянно показываться моему врачу… Больше всего на свете я боялась потерять ребенка

Голос. Что было потом?

Соболева-Тиссо. Меня отправили в лагерь. Я входила в партию из двухсот тридцати француженок. Знаете, когда эшелон подошел к лагерю, нас встречал оркестр из молодых заключенных, одетых в белые блузки и синие матросские юбки. Оркестрантки играли арии из оперетты… «Веселая вдова». Да-да – «Веселая вдова», я хорошо помню…

Соболева-Тиссо напевает арию.

Соболева-Тиссо. Тех, кто по прибытии в лагерь был сразу отобран для отравления газом, направляли в здание из красного кирпича… Среди нас была Аннет Эно… Когда ее отправили в газовую камеру, она поддерживала старуху Поршэ… Она кричала нам: «Если вы возвратитесь во Францию, не забудьте о моем маленьком мальчике!»

Голос. Кого отправляли в газовые камеры?

Соболева-Тиссо. Евреек, больных, стариков, детей… Любого, кто не понравился охране… Они, охранники, могли там убить кого угодно в любой момент. Просто так. Или в подарок.

Голос. В подарок?

Соболева-Тиссо. Да, например, на день рождения… Если тебе исполняется двадцать шесть лет – ты можешь расстрелять двадцать шесть человек. Начальник лагеря делал такие подарки и своему сыну. Когда ему исполнилось четырнадцать лет, привели четырнадцать заключенных и он стрелял в них…

Голос. Из чего?

Соболева-Тиссо. Из пулемета.

Геринг на скамье поворачивается к соседу и что-то ему говорит.

Голос. Вы сказали, что в вашей партии было двести тридцать человек. Сколько дожили до освобождения?

Соболева-Тиссо. Человек сорок, по-моему… Там была девушка… Элен. Ее мать, все братья и сестры были уже отравлены. А Элен оставили встречать новые партии заключенных, и говорить им, что надо пройти санитарную обработку – в камеры отправляли голыми… Потом надо было собрать их одежду. Эсэсовцы наблюдал через «глазок» за тем, что происходит внутри… Потом люди в противогазах вытаскивали мертвые тела… Обычно крепко сцепившиеся друг с другом… Затем приходила другая команда, которая срывала у мертвых золотые коронки с зубов и снимала искусственные челюсти. Поиски золота продолжались даже после того, как тела сжигали – пепел просеивали. В лагере было восемь печей… Но их не хватало. Ведь кроме газовых камер – расстреливали. Оркестрантов заставили сочинить специальную мелодию, которую назвали «Танго смерти». Под эту мелодию расстреливали. И мы ее слушали постоянно. Простите, я не могу ее напеть вам… При ее звуках все цепенели. Еще люди умирали от голода, болезней…

Голос. А что стало с Элен?

Соболева-Тиссо. С Элен? Ее отправили в публичный дом… В лагере был публичный дом, в который многие женщины хотели попасть, потому что там лучше кормили. Эсэсовцы говорили, что скелеты их не возбуждают… Но я думала только о сыне, только о сыне… Думала, как спасти его… Потому что родившихся детей сразу забирали. Говорили, что их отдают в немецкие семьи, если родители не евреи… Поэтому я верю, что мой мальчик жив. Верю и надеюсь. И сейчас от имени всех женщин, ставших матерями в концентрационных лагерях, я спрашиваю у немецких матерей: «Где сейчас наши дети? Где мой сын?.. Почему вы молчите?»

Геринг что-то говорит соседу с усмешкой. Соболева-Тиссо долго смотрит на него. Он умолкает, а потом демонстративно зевает.

Соболева-Тиссо протягивает в его сторону руку, в ней пистолет… Затемнение.

Картина 8

Филин сидит и внимательно слушает трансляцию из зала суда. Время от времени вскакивает и нервно ходит.

Голос. Вас зовут Фридрих Паулюс?

Паулюс. Да.

Голос. Вы по национальности немец?

Паулюс. Так точно.

Голос. Вы генерал-фельдмаршал бывшей германской армии?

Паулюс. Так точно.

Голос. Скажите, что вам известно о подготовке гитлеровским правительством и немецким верховным главным командованием вооруженного нападения на Советский Союз?

Паулюс. По моим личным сведениям, я могу сообщить по этому поводу следующее… 3 сентября 1940 года во время моей работы в главном штабе командования сухопутных сил я нашел еще неготовый оперативный план, который касался нападения на Советский Союз…

Голос. То есть все приготовления для совершения этого нападения на СССР, которое имело место 22 июня 1941 года, велись уже осенью 1940 года…

Паулюс. Так точно. Нападение на Советский Союз состоялось после длительных приготовлений и по строго обдуманному плану. При этом не существовало опасений, что противник внезапно попытается перейти границу.

Голос. Как вы определяете цели нападения Германии на Советский Союз?

Паулюс. Конечная цель нападения, заключавшаяся в наступлении до Волги, превышала силы и способности германской армии. И эта цель характеризует не знавшую пределов захватническую политику Гитлера и нацистского государства…

Указанные цели означали завоевание с целью колонизации русских территорий, эксплуатация и ресурсы которых должны были дать возможность завершить войну на Западе, чтобы окончательно установить господство Германии в Европе.

Голос. Кто из подсудимых являлся активным участником развязывания агрессивной войны против Советского Союза?

Паулюс. Из числа подсудимых, насколько я их здесь вижу, я хочу назвать следующих важнейших советников Гитлера: Кейтеля, Йодля, Геринга…

Голос. Правильно ли я заключил из ваших показаний, что еще задолго до 22 июня 1941 года гитлеровское правительство и верховное главнокомандование планировали агрессивную войну против Советского Союза с целью колонизации его территорий?

Паулюс. Для меня в этом не существует никаких сомнений…

Влетает взбудораженный Ребров.

Ребров. Сергей Иванович, вы все слышали?!

Филин. Слышал-слышал…

Ребров (возбужденно). Ну, Паулюс, скажу честно – не ожидал! Перековался херр фельдмаршал… Видели бы вы, как на него Геринг смотрел. Да все они!.. А когда адвокат крикнул: «Фельдмаршал, где молодые немцы, которых тебе доверила Германия?» – я думал, что все, сломается сейчас… А он ничего, даже не дрогнул… Хотя вчера, когда мы его по Нюрнбергу везли, чуть не плакал, глядя на развалины. Все вспоминал, какой красивый был город – старинный, весь в цвету… Хотел я ему про Сталинград напомнить, еле сдержался!.. А потом говорит: запах какой-то странный… А ему говорю: так еще не все трупы из развалин и подвалов извлекли… Замолчал.

Филин. Да я тоже нервничал – вдруг сорвется.

Ребров. Ну, это была бомба! Зал аж замер, когда товарищ Руденко сказал: А прямо сейчас мы фельдмаршала вам и представим!.. Бомба на весь мир! Меня американцы в пресс-руме замучали: теперь, говорят, эти гуси – в смысле обвиняемые – спеклись. Все плечи отбили, пока хлопали.

Филин. Я смотрю, они тебя не только плечам хлопали…

Ребров. В смысле?

Филин. В смысле – хлопали вы с ними и по рюмашке. И не одной.

Ребров. А что же мне отказываться было?

Филин. Ну, по такому случаю не грех… Потому как если бы мы провалились, не сносить нам головы…

Неожиданно входит Розен.

Розен. Добрый вечер, господа. Разрешите вас поздравить с успехом. Все только и говорят о вашей блестящей операции с Паулюсом. Враг разбит и подавлен. Газеты завтра взорвутся. Так что примите искренние поздравления. Не скрою – и сам испытываю некоторую гордость. Ох уж этот мне русский патриотизм! Нам без него никак…

Филин. Добрый вечер, господин Розен.

Ребров молча кивает.

Розен. О, вам известно, кто я… Вроде бы нас не представляли друг другу… Ах да, я же забыл о ваших полномочиях тут… Вам положено знать все про всех.

Филин. Не стоит преувеличивать. У вас ко мне какое-то дело?

Розен. Да, у меня к вам дело. Очень серьезное. О котором я могу говорить только с глазу на глаз.

Филин. Ну что ж… Денис, оставь нас с господином бароном с глазу на глаз – тет-а-тет, как говорится, по французски…

Розен. Да, по-французски буквально – голова к голове.

Ребров молча уходит.

Филин. Я к вашим услугам.

Розен. Мое дело касается господина покинувшего нас господина Реброва… Насколько я информирован, он ваш подчиненный?

Филин. Ну, допустим.

Розен. Я хотел бы дать вам совет. Вы же из страны советов, вот я и хочу вам посоветовать.

Филин. Давайте обойдемся без натужного остроумия. Если у вас есть что сказать – говорите. А советы ваши мне ни к чему.

Розен. Как знать.

Филин. Я начинаю терять терпение.

Розен. Не хотите совета, тогда давайте поговорим как союзники. Мы же сейчас союзники… на данном историческом этапе?

Филин. На данном историческом этапе. В данной конкретной ситуации.

Розен. Ну, вот видите.

Филин. Итак?

Розен. Ваш подчиненный должен немедленно покинуть Нюрнберг.

Филин. Вы имеете в виду Реброва?

Розен. Именно этого товарища. Товарища Реброва.

Филин. И не просто покинуть, а немедленно?

Розен. Вот именно.

Филин. Интересно. И по какой же причине позвольте полюбопытствовать?

Розен. Ради собственной безопасности.

Филин. Ему что-то угрожает? Или кто-то?

Розен. Ну, вам виднее, кто из ваших может ему угрожать?

Филин. Из наших?

Розен. Ну да… Помните одного симпатичного старшего лейтенанта из взвода наружной охраны? Из вашего взвода. Того самого, что пару раз разговорился с молодой переводчицей из французской делегации? Где он теперь? Во всяком случае, в Нюрнберге его что-то уже не видно… Так где он теперь? Вам лучше знать.

Филин. Понятно… Но могу вас немного просветить. Товарищ Ребров не служит в охране, где категорически запрещено общаться с членами других делегаций и местным населением. У него иные полномочия и иные возможности… Так что не стоит меня шантажировать.

Розен. Понимаю – иные полномочия, иные инструкции… Но после недавнего события с несчастной Мари Соболевой-Тиссо, согласитесь, обстоятельства изменились. Изменились радикально.

Филин. Не надо преувеличивать.

Розен. Возможно. Но это на ваш взгляд. У других товарищей из вашей делегации может быть иная точка зрения. Например, у товарищей из Смерша. Смерть шпионам – так называется эта милая организация? И что – название соответствует?

Филин. Вполне. Но к Реброву это не имеет никакого отношения.

Розен. Да что вы! А если товарищи из Смерша узнают, что товарищ Ребров имел отношение к покушению Мари Соболевой-Тюссо на подсудимых? Ну, допустим, знал о ее намерениях и никого не предупредил. А может, и помог ей пронести в зал оружие? Что угрожало ходу процесса…

Филин. Это ложь.

Розен. Вы уверены? Вы можете поклясться, что это не так? Своим партбилетом, как это у вас принято?.. Не можете, вас самого гложут сомнения и подозрения. Говорите – ложь… Ну что ж, даже если это ложь, то вполне способная сойти за правду. Согласитесь…

Филин. Послушайте, я понимаю ваши мотивы, но… Ведь таким образом вы ставите под удар и женщину, которая вам дорога – Ирину Мещерскую. Ребров мог познакомиться с Соболевой только через Мещерскую. А значит и Ирина Мещерская виновата…

Розен. Бросьте. Бросьте меня шантажировать. Мари Соболевой ничего не грозит, наоборот, ее считают героиней, все на ее стороне. Жалеют только, что она никого из этих скотов не пристрелила… Да ее пальцем никто не посмеет тронуть. То же и с Мещерской. Даже если выясниться, что она помогала Мари… Так что опасность в таком случае грозит только вашему Реброву. Вот ему-то не поздоровится, если возникнут подозрения… Смерть шпионам – и никак иначе. Поэтому спасайте его, спасайте, как можно быстрее… Честь имею.

Розен собирается уходить.

Филин. Послушайте, господин барон, а ведь это все подлость.

Розен. Что вы говорите!

Филин. Подлость, которая вам не поможет.

Розен. Не вам об этом судить… товарищ!

Розен уходит, Филин остается один, устало садится на скамью.

Картина 9

Трубецкая изучает бумаги, входит Ребров.

Трубецкая. A-а… Вот и вы, молодой человек. Хорошо, что вы заглянули к нам, а то мне бы пришлось вас разыскивать. Мне нужно кое-что вам объяснить.

Ребров. Татьяна Владимировна, и вы…

Трубецкая. И я. А как вы хотите? Ирина мне как дочь, я обязана защитить ее.

Ребров. От меня?

Трубецкая. От той пропасти, на краю которой она стоит.

Ребров. Но почему два человека, молодых и свободных, не могут просто любить друг друга? Не понимаю! Почему все хотят нам помешать? Лезут в душу?

Трубецкая. Да все вы понимаете, мой дорогой. Просто у вас кружится голова… Молоды и свободны, говорите? В том-то и дело, что не свободны. Вы оба. Вы скованы по рукам и ногам. Цепями неимоверной тяжести и крепости. Потому что за каждым из вас другой мир. И не просто другой, чужой, а – враждебный, с которым не может быть примирения. Во всяком случае, скоро.

Ребров. Господи, да мы же все русские люди!

Трубецкая. Русские. Да не те… Ирину мне безумно жаль. Мне страшно за нее.

Ребров. Но почему?

Трубецкая. Потому что поступит она, как и должно русской женщине.

Ребров. То есть?

Трубецкая. Пожертвует собой.

Ребров. Но почему она должна жертвовать собой? Дачем?

Трубецкая. Потому что она не может иначе. Доля наша такая, доля русских баб…

Ребров. И что она сделает с собой?

Трубецкая. Не знаю. Но поступит именно так. Принесет себя в жертву. Так что не берите грех на душу…

Входит Мещерская, кутаясь в платок. Трубецкая встает и уходит. Какое-то время Мещерская и Ребров молчат.

Ребров. Как Мари?

Мещерская. Плохо… Ничего не говорит. Мне кажется, она уже не верит, что ее сын где-то здесь, в немецкой семье… У нее появилась какая-то новая идея, но она о ней никому не говорит. Даже мне…

Ребров. А что врачи?

Мещерская. Говорят, надо везти в клинику…

Ребров. Значит, надо везти.

Мещерская. В клинику душевнобольных… В сумасшедший дом.

Пауза.

Мещерская. Она так и не спаслась от них, от этих палачей. Ты помнишь, как он, Геринг, смеялся?.. Я давно не могу спать, мне снятся ужасы… Я уже отупела от всего, что здесь узнала… Я не могу смотреть на людей… Меня не отвезут в клинику для душевнобольных?.. А мама всегда говорила – дом скорби… Когда увозили знакомых. Я не хочу! В дом скорби…

Ребров. Ну, что, что ты! Какой там дом скорби!

Мещерская. Мне нельзя туда. Ни за что!

Ребров. Что ты придумываешь? О чем ты?

Мещерская. Так… Просто ты должен знать…

Ребров. Что?

Мещерская. Что мне туда нельзя. Запомни.

Ребров. Хорошо… Конечно…

Пауза.

Ребров. Я вернусь и…

Мещерская. Вернешься?.. Ты уезжаешь? Но почему?

Ребров. Так получилось, ненадолго… Совсем ненадолго… Всего лишь на несколько дней.

Мещерская. Уезжаешь…

Ребров. Что поделаешь – приказ.

Мещерская. Приказ. В Сибирь?

Ребров. Причем здесь Сибирь? Я лечу в Москву, просто везу важные документы. И все.

Мещерская. Это все из-за меня?

Ребров. С чего ты это взяла? Причем здесь ты?

Мещерская. Я все знаю. Это я во всем виновата.

Ребров. В чем? Что ты знаешь?

Мещерская. Павлик…

Ребров. Что Павлик? Причем здесь Павлик?

Мещерская. Он сказал, что вам запрещено общение с иностранцами… И поэтому… Из-за меня…

Ребров. Чепуха! Чушь!

Мещерская (не слушая его, упрямо). Что тех, кто нарушает этот запрет, отправляют отсюда… куда-то… И потом их никто не видит.

Ребров. Кому ты веришь! Он просто врет, потому что хочет, чтобы ты принадлежала ему. Вот все. Он ничего не знает.

Мещерская. Знает. Потому что он оказался агентом спецслужб Франции. Господи, Павлик Розен – агент… А еще он говорит, что твои начальники обвиняют тебя в том, что ты знал, про Мари… про пистолет… что она может выстрелить… И никого не предупредил. Знают, что это я познакомила тебя с Мари. И получается, что я виновата…

Ребров. Он скажет обо мне все что угодно. Наплетет любую чушь. Потому что ты не любишь его. Думает, убрав меня, он получит тебя. Но ничего он не получит… Вот увидишь, я вернусь и набью ему рожу, этому барону.

Мещерская. Не надо.

Ребров. Набью. Не за себя, а за то, что он мучает тебя.

Пауза.

Ребров. Мне пора.

Мещерская. Уже?

Ребров. Да, самолет ждать не будет.

Мещерская. И ты вернешься…

Ребров. Конечно. Если ты будешь ждать.

Мещерская. Я буду. Я буду тебя ждать. В Париже.

Ребров. В Париже? Ты тоже летишь в Париж? Но зачем? Почему? Процесс еще не окончен.

Мещерская. Мне порекомендовали. Сказали, что есть прекрасный повод – сопровождать Мари. А там видно будет… Но я знаю – обратно меня не выпустят…

Ребров. Я все равно найду тебя. Все равно.

Ребров уходит, оглядываясь. Входит Трубецкая. Садится.

Трубецкая. Ишь, полетел, добрый молодец! Чуть с ног не сбил… Ну, а ты что, милая, пригорюнилась?

Мещерская. Его отправили в Россию.

Трубецкая. Так. Надолго?

Мещерская. Говорит, нет. А если Павлик прав? Если…

Трубецкая. Если, если… Павлик у нас, знаешь, тоже не товарищ Сталин, чтобы знать все на свете, хотя и тайный агент, как оказалось. Погоди, я вот ему хвост накручу, чтобы не брал на себя слишком много… Агент! Бог не выдаст, свинья не съест.

Трубецкая обнимает Мещерскую. Сидят какое-то время молча.

Трубецкая. К матери тебе пора. Она там, в Париже, наверное, место себе не находит. Хватит тебе на этих вурдалаков смотреть. Ужасы эти выслушивать. Тут и я не выдерживаю, а тебе теперь и вовсе не надо про эти ужасы знать… И без тебя Бог даст – повесят.

Мещерская. Разве можно так говорить?

Трубецкая. Как?

Мещерская. Бог даст – повесят. Не по-христиански как-то.

Трубецкая. Можно. После всего, что мы тут узнали, только так и можно. Бог он, знаешь, не ангел. Мне отмщение и аз воздам… Вот как. А вот тебе теперь всего этого знать не надо. У тебя теперь другая жизнь…

Пауза.

Трубецкая. Ты ему сказала?

Мещерская. Нет.

Трубецкая. Чего?

Мещерская. Не знаю.

Трубецкая. А может, и правильно сделала. А там видно будет.

Картина 9

Голос. Статья 24 Устава предусматривает право каждого из подсудимых выступить с последним словом перед Трибуналом. Хотя, напомним, многие выступали против этого… Я спрашиваю подсудимых: хотят ли они воспользоваться правом выступить с последним словом? И что они хотят сказать трибуналу и миллионам людей на земле, которым они принесли столько зла и горя?

Геринг. Я хочу еще раз перед Высоким Судом ясно заявить: я никогда не отдавал в отношении кого-либо приказа об убийстве, а также не отдавал приказов о жестокостях и не попустительствовал им…

Немецкий народ доверял фюреру и не имел никакого влияния на события. Не зная о тяжелых преступлениях, о которых сегодня известно, народ был верен фюреру, был храбр и готов был к самопожертвованию в этой борьбе за существование. Это была борьба не на жизнь, а на смерть… Единственное, чем я руководствовался, это любовь к своему народу, мечты о его счастье, свободе и его жизни!

Гесс. Судьба дала мне возможность трудиться многие годы под руководством величайшего из сыновей Германии за всю ее тысячелетнюю историю.

Даже если бы я мог, я не хотел бы исключать это время из своей жизни. Я счастлив сознанием, что выполнил свой долг в качестве национал-социалиста, в качестве верного последователя моего фюрера. Я ни о чем не сожалею. Я ни в чем не раскаиваюсь. Если бы я опять стоял у начала моей деятельности, я опять-таки действовал бы так же, как действовал раньше.

Риббентроп. Судьба сделала меня одним из участников этих событий… Я сожалею о тех ужасных преступлениях, о которых мне здесь стало известно, но сам я в них не виноват… Дайте мне завершить столь дорогие мне мемуары, в которых я хотел все рассказать…

Кейтель. Мой защитник во время процесса спросил: «В случае победы Гитлера Вы отказались бы от участия в дележе ее лавров?» Я ответил: «Нет, я был бы безусловно горд дтим». Я верил Гитлеру, я заблуждался. Я не видел границы, которая существует для выполнения солдатского долга, был верен Гитлеру, хотя и не знал его намерений… В этом – моя судьба.

Кальтенбруннер. Я честно старался… Я знаю лишь, что все свои силы отдавал моему народу, веря Адольфу Гитлеру. Если я совершал незаконные действия, то это следует объяснить неправильным пониманием чувства долга. Единственный вывод, который следует сделать: мною руководила судьба…

Розенберг. Должен заявить следующее: в отношении такой вины, как содействие в истреблении народов, моя совесть совершенно чиста. Мои действия никогда не были преступными. Я считаю, что моя борьба, подобно борьбе многих тысяч моих товарищей, велась во имя благороднейшей идеи…

Штрейхер. Все массовые убийства были произведены по приказу главы государства Адольфа Гитлера. Проведение массовых убийств происходило без ведома немецкого народа, в совершенной секретности. Обвинение в массовых убийствах я, таким образом, также отклоняю, как их отклоняет каждый честный немец.

Функ. Гиммлер обманул меня. До этого процесса я также ничего не знал о том, что происходили убийства миллионов евреев в концентрационных лагерях и на Востоке. Ни разу ни один человек не говорил со мной о подобных случаях. Мне было неизвестно о существовании таких лагерей уничтожения. Я не виновен, в этом отношении моя совесть точно так же чиста, как в тот день, когда 10 месяцев тому назад я впервые переступил порог этого судебного зала.

Заукель. Моя ошибка, очевидно, заключалась в том, что чувства и крайнее доверие затмили мой разум, что мое почитание Гитлера не имело пределов. Того Гитлера, который предстал перед нами на данном процессе, я не знал.

Звучат обрывки других голосов

…Во время такой войны жестокие меры, хотя они и должны были казаться сомнительными с точки зрения международного права, не представляют собой преступления против морали и совести…

…Я верил заверениям Гитлера о его честном стремлении к миру. Я верил во все официальные германские опровержения иностранных сообщений о немецких зверствах.

…Вся моя жизнь была посвящена служению правде и чести, сохранению мира и согласия между народами, человечности и справедливости. И моя совесть чиста как перед самим собой, так и перед историей и германским народом…

…Теперь мне остается сделать еще только одно заявление – о моем отношении к Адольфу Гитлеру. Он видел меру всех вещей только в самом себе. Для меня он остался человеком, сделавшим великую Германию. Ему, этому человеку, я служил.

…Я считаю, что могу с чистой совестью держать ответ. Любовь к родине и народу была единственным решающим мотивом всех моих действий. Я служил не нацистскому режиму, а родине.

Обращаясь к моей совести, я не нахожу никакой вины там, где ее ищет и находит обвинение…

Голос. Слова обвиняемых будут рассмотрены трибуналом. И хотя обвиняемые отрицают собственную вину в чудовищных злодеяниях, утверждают, что совесть их чиста, сегодня можно еще раз подчеркнуть: все обвинения, предъявленные подсудимым, полностью доказаны. Вместе с Гитлером они были готовы и истребили миллионы людей. Подсудимые несут ответственность за преступления столь ужасающие, что человеческий разум зачастую отказывается их постичь…

Их защитники много говорили здесь о гуманности, человеколюбии. Но гуманность к палачам означает безразличие к их жертвам, оскорбление их памяти.

Картина 10

Княгиня Трубецкая сидит в одиночестве на скамье, мимо снуют туда-сюда люди с портфелями, с бумагами, многие весело смеются – трибунал закончил работу, все спешат разъехаться.

Появляется задумчивый Филин. Замечает Трубецкую, останавливается, подходит.

Филин. Добрый день. Не возражаете, если я присяду?

Трубецкая. Да от чего же не присесть на дорожку двум русским людям. Вы ведь тоже сегодня уезжаете.

Филин. Да, приговор вынесен, мне здесь больше делать нечего.

Трубецкая. Мне тоже. Все только об этом и говорят… Об этом приговоре… Я слышала, они подали прошения – рассчитывают на смягчение.

Филин. Это теперь невозможно. Есть договоренность – прошений не удовлетворять, никаких изменений не допускать.

Трубецкая. И правильно. Считаете, возмездие состоялось?

Филин. Мой сын погиб в сорок первом – в первом же бою под Москвой. Ему было девятнадцать, пошел добровольцем. Жена скоро умерла от горя… Я остался совершенно один. Мне странно считать, что возмездие состоялось… Знаете, это было необыкновенное поколение ребят. Особое поколение… Они обещали какую-то новую, лучшую жизнь… Денис Ребров – он тоже из их числа. В какой-то мере он мне теперь как сын… Мы так дорого заплатили за победу… Вы даже не представляете. Слишком дорого…

Пауза.

Трубецкая. Ну, тогда можно говорить о назидании другим… Грядущим злодеям.

Филин. Геринг любит говорить, что пройдет время и их прах в мраморных саркофагах захоронят в специальном пантеоне, который станет место поклонения не только немцев, но и других народов…

Трубецкая. Вы считаете, такое возможно?

Филин. Нет.

Трубецкая. Думаете, люди так поумнели?

Филин. Есть договоренность – трупы сожгут, а прах развеют без остатка. Так что поклоняться будет нечему.

Трубецкая. Только поэтому?

Филин. Во всяком случае, это – гарантировано.

Пауза.

Трубецкая. Но мы же с вами не об этом хотели поговорить.

Филин. Не об этом…

Трубецкая. Вы теперь в Москву?

Филин. В Москву. Но всего лишь на пару дней…

Трубецкая. Что так?

Филин. А потом в Токио…

Трубецкая. Вот как… Но Дениса вы в Москве увидите?

Филин. Только в Токио. Он ведь сейчас там.

Трубецкая удивленно смотрит на Филина.

Трубецкая. Что его туда занесло?

Филин. Служба. А он у нас человек служивый. Там тоже идет процесс – над японскими военными преступниками. Он в составе нашей делегации.

Трубецкая. Токио… Другой край света… Далеко.

Филин. Ничего. Как говорится, подальше положишь – поближе возьмешь.

Обмениваются понимающими взглядами.

Трубецкая. И то верно. А я в Париж… К своим. Спасать Ирину.

Филин. С ней что-то случилось? Ее же просто отправили в Париж.

Трубецкая. Да, вместе с Машей Соболевой. А вот Маша… После Нюрнберга она… даже не знаю как это сказать… поняла, почувствовала… В общем, решила, что сын ждет ее на небесах, зовет ее. И стала искать способ отправиться к нему. Травила себя дрянным ядом, резала вены… Ирина всячески пыталась ее удержать, и все-таки не уследила… Вот теперь изводит себя.

Филин. И что мне сказать Денису?

Трубецкая. Да так все и скажите.

Филин. И что будет потом?

Трубецкая. Потом… Я бы сказала, да в Бога вы не веруете… Ну, да все равно, так ему и скажите: даст Бог – управимся.

Филин встает.

Филин. Ну что ж, остается только попрощаться.

Трубецкая. Пожалуй…

Филин отходит. Трубецкая неожиданно поднимает руку.

Филин (возвращаясь). Что-то еще?

Трубецкая. Не знала, стоит ли вам говорить… Да и сейчас не уверена… А впрочем, возьму грех на душу. Уж коли Денис вам как сын… Ирина ждет ребенка. От него… Надо ли ему теперь это знать? Не знаю… Решайте сами.

2014 г.

Когда б имел златой биткоин

Лирический фарс с прологом, эпилогом, фейерверками и ОМОНом

Того, кто постоянно влезает в какие-то денежные авантюры, а потом еле сводит концы с концами лучше всего изолировать от денег. Они им просто противопоказаны…

А. Г. Звягинцев

Действующие лица:

Олег Переверзин – молодой мужчина с некоторыми идеалами, но без особых предрассудков

Лена – его жена, искренне уверенная, что она «бизнес-вумен», со всеми вытекающими последствиями разного толка

Ольга Петровна – его теща, женщина которой палец в рот не клади – да она и не позволит.

Борис Дмитриевич Подгорный – немолодой друг Ольги Петровны, в недавнем прошлом следователь, так и не научившийся жить без расследований

Марина – риэлтер, подруга юных лет Олега, помятая жизнью, но не сломленная

Стас – деловой молодой человек, из нынешних «манагеров» и больше никем быть не желающий

Крамаренко Е. Г. – следователь из сумасшедшего дома, персонаж загадочный

Джеймс Френсис Папастопулос – материализовавшийся из грез Ольги пришелец иных миров

Пролог

Из тьмы на сцене лучами прожектора высвечивается трибуна. Под громкую музыку на нее поднимается импозантный мужчина с кожаным кейсом. Его встречают бурные овации. Мужчина, его зовут Джеймс Френсис Папастопулос, поднимает руку, успокаивая беснующуюся публику.

Папастопулос. Мое имя – Джеймс Френсис Папастопулос. Я – гражданин Соединенных Штатов Америки. Миллионер. Мой лучший друг – знаменитый финансовый гуру Роберт Киосаки. Свой первый миллион я сделал, когда мне было двадцать два года. С тех пор этих миллионов стало очень много. Поэтому сейчас я путешествую по свету, чтобы превратить людей, того заслуживающих, в богатых людей.

Крики, аплодисменты. Фейерверки.

Папастопулос. Кто же заслуживает того, чтобы стать богатым? Тот, кто не сидит сложа руки. Тот, кто готов рискнуть ради того, чтобы приумножить свои деньги в десятки, сотни раз!..

Вы видели лимузин, на котором я приехал? У вас будет возможность разъезжать на таком же… На самом деле, вы сидите на деньгах, просто вы не знаете, как их делают. Я вас научу. Надо просто поверить мне.

Но я хочу быть честен с вами. Есть деньги мертвые, которые просто тают на глазах, а есть деньги живые, которые растут. Растут как дерево, как ребенок!.. Такими деньги становятся, если вы вкладываете их в нашу корпорацию, которая ведет дела по всему миру, которая знает, как вести дела в нынешнем мире. В мире, который меняется и уже никогда не будет таким, каким был прежде.

Каменный век кончился не потому, что кончились камни для каменных топоров, а потому, что появилось новое оружие. Человек с каменным топором всегда будет в подчинении того, кто орудует мечом из дамасской стали. Сегодня таким мечом стали биткоины, криптовалюты, блокчейны. Людей, которые пользуются ими все больше. Подключаются целые страны и государства. Кто не успеет, будет в лузерах…

Крики, аплодисменты.

Попастопулос. Но не надо тереть голову. Не думайте, что вам удастся сделать это в одиночку. Время одиночек ушло. Оно было очень коротким и быстро миновало. Потому что слишком велика прибыль – десятки, сотни процентов. Единоличный пользователь может годами ждать своего биткоина и… так и не дождаться. В пулах, объединениях, таких, как наше сообщество, награда выпадает гораздо чаще. Прибыль распределяется между участниками. Это удобно. Это эффективно. Доход участника пула всегда стабильнее, чем у одиночки. И больше. Я сам работаю в пуле и не знаю никого, кто пытался бы майнить самостоятельно… Когда-то они были, майнеры-индивидуалы, но теперь не их время. Поэтому я приглашаю вас в наш пул. Мне нравится украинское выражение «Разом нас богато!» Ибо оно означает, что вместе мы богаче…

Мы хотим, чтобы вы приходили на наши встречи в лучших туалетах, не стесняйтесь носить драгоценности… Не стесняйтесь чувствовать себя богатыми людьми, привыкайте жить как богатые люди.

Крики: «Ура!»

Папастопулос. Во время нашей первой встречи я сказал, что тому, кто вложит в наше предприятие тысячу долларов, я уже через месяц верну две… Месяца еще не прошло, однако дела у нашего пула идут столь успешно, что я могу вернуть их уже сегодня.

Папастопулос раскрывает чемоданчик. Достает какой-то список.

Папастопулос. Климашкина Анжела Петровна.

Крик из зала: «Я! Я здесь!»

Папастопулос. Подходите, уважаемая госпожа Климашкина. Вот ваши две тысячи вместо одной!

Немолодая женщина подходит к нему.

Папастопулос. Наша расписка у вас с собой? Она вам больше не нужна. Порвите ее на глазах у всех! И получите ваши деньги.

Женщина рвет расписку, подбрасывает клочки в воздух. Они кружатся как снежинки. Шум, аплодисменты. Музыка.

Папастопулос. Теперь вы убедились, что это правда – все, что я вам обещал. А сейчас праздничный подарок… Тому, кто сегодня первым вложит деньги в наш пул, я верну не вдвое, а втрое, в десять раз больше больше!..

Топот бегущих наперегонки ног. Крики, аплодисменты. Фейерверки.

Картина 1

Квартира Переверзиных. Олег сидит перед ноутбуком, рядом какие-то блокноты. Он заглядывает в них, в ноутбук, что-то считает.

Олег. Нет, это уже полный абзац!..

Вскакивает, мечется по комнате.

Олег. Черт знает что! Сумасшедший дом!..

Входит Лена.

Лена. А что случилось? Чем это мы так взволнованы?

Олег. Я не взволнован. Я вне себя… Я… Я…

Лена. Ну, ты, ты! Дай я тебя поцелую и все пройдет.

Олег. Что пройдет?

Лена. Откуда я знаю?!.. Мечешься как сумасшедший.

Олег. Сумасшедший? Да, я сумасшедший, потому что…

Лена. Никакой ты не сумасшедший. Ты очень даже нормальный. Ты мой самый любимый!

Она пытается его обнять. Он выворачивается.

Олег. Погоди. Лена, нам надо поговорить серьезно.

Лена. О чем?

Олег. Как о чем? Ты считаешь, что не о чем?

Лена. Ну, хорошо, я тебя слушаю. Только учти, у меня мало времени – я опаздываю.

Олег. Куда?

Лена. Как куда? Я же тебе говорила – у меня сегодня встреча с субарендаторами. Они предлагают какой-то новый проект.

Олег. Субарендаторы! Субарендаторы!.. Я сейчас умру от счастья!

Лена. Знаешь, очень интересные ребята. Такие молодые, креативные, дерзкие… Рядом с ними я чувствую себя тоже такой молодой, стремительной, легкой…

Олег. Ну да, перо вставить и полетишь…

Лена. Зря ты не хочешь с ними познакомиться. Тебе тоже полезно встряхнуться, получить новый импульс.

Олег. Импульс? Я его уже получил. Да такой, что не могу теперь на стуле сидеть! Мне хочется куда-то бежать. После такого импульса. Скрыться от этого абсурда!

Лена. Одному? А я?

Олег. Ты? Ты…

Лена. Ты думаешь только о себе.

Олег. Да нет, милая, я думаю только о тебе. Днями и бессонными ночами.

Лена. Да? Как мило… Нет, действительно ты постоянно думаешь обо мне?

Олег. Действительно. Сядь и слушай меня внимательно.

Лена. Да ради бога. Села. Только постарайся покороче.

Олег. Куда уж короче!.. Я подвел некоторые итоги твоей бурной деятельности с этими милыми креативными ребятами. Так вот, если раньше ты хотя бы выходила на ноль…

Лена. Вот видишь, я же говорила тебе, что это очень перспективное дело.

Олег. Ну, еще бы! Ты целыми днями занимаешься только этим, тебе даже ужин приготовить некогда… Таскаешься по инспекциям, раздаешь взятки из наших семейных денег, а результат – ноль… Ноль! Перспектива хоть куда!

Лена. Милый ты не знаешь основной закон бизнеса – сначала нужно вложиться и не ожидать мгновенной прибыли.

Олег. О какой прибыли ты говоришь? Последние три месяца ты вообще имеешь в графе доходов – кукиш с маслом… И просто тупо расплачиваешься нашими деньгами! Вот и весь твой бизнес! Если это называется бизнес…

Лена. Да не надо все так драматизировать. Просто у ребят сейчас напряг с наличкой. Зато бы ты знал, какие у них планы! Голова кругом!..

Олег. Голова? Чья голова? У тебя есть голова?

Лена. Фу, как грубо. Совсем не твой стиль.

Олег. Лена, слушай, все это предприятие пора заканчивать. Я не собираюсь до бесконечности платить деньги каким-то креативным гопникам!

Лена. Что с тобой, милый? Ты сегодня такой грубый!

Олег. Лена, я не буду больше платить деньги по твоим счетам!

Лена. Но это невозможно, глупенький! Ведь есть договор, понимаешь? Его надо выполнять. Ты же не хочешь, чтобы меня отдали под суд? Арестовали?

Олег. Арестовали… Тебя? (Задумчиво) Как-то я об этом не думал…

Лена. А ты подумай.

Олег. Хорошо… Может быть… Ачто если действительно?

Лена. Я пошутила!

Олег. Да?..

Лена. Да! И не смотри на меня так!

Олег. Как?

Лена. Так! Сам знаешь!

Олег. Смотрю, как могу…

Напряженная пауза.

Олег. И все же: почему ты должна выполнять договор, а твои креативные молодые люди нет?

Лена. Потому что сейчас их надо поддержать. Еще чуть-чуть, и они раскрутятся, и тогда… Там теперь такие перспективы! Пул!..

Олег. Раскрутятся они! В какую сторону?

Лена. Что же ты мне предлагаешь?

Олег. Устроиться на нормальную работу. Где ты будешь получать хоть какие-то деньги и приносить их в дом.

Лена. Ну, милый!.. Ты же знаешь, что это не мое. Я не могу ходить в присутствие и чахнуть там за столом. Я не выдержу этого. Ты же знаешь: моя стихия – свое дело, свой бизнес, проекты, риск, перспективы… Я рождена для этого!

Олег (устало). Знаю.

Лена. Ну, вот видишь. А зачем тогда ты меня мучаешь? Давай прекратим эти бессмысленные препирательства. Дай я лучше тебя поцелую…

Олег безропотно дает себя целовать. Он словно обессилел.

Лена (между поцелуями). И вообще, как тебе не стыдно?

Олег. Мне еще должно быть стыдно?

Лена. Конечно. Продадим наш загородный дом, и у нас будет куча денег! Нам на все хватит! Хватит тебе упираться. Все равно мы там не бываем.

Олег. Да, видимо, другого выхода уже нет. Но на твои проекты не хватит никаких денег!

Лена. Не преувеличивай. Я смотрю на жизнь очень реалистично.

Олег. Ты? Реалистично?

Лена. Да-да, и не надо делать такие глаза. Денег за дом нам на все хватит!.. Я же тебе говорю – там пул…

Олег. Какой еще к черту пул!.. Который в лоб? Я не хочу подставлять свой.

Лена. Не говори глупости. У меня все просчитано

Олег. Я себе представляю!

Лена. Ну, ладно! Мне пора. Мотыльнусь на объект и обратно. И буду готовить ужин. Я быстро, не скучай… Да, забыла тебе сказать – у нас новый агент по продаже дома. Может зайти для уточнения деталей. Будь с ним полюбезнее. А вечером придет мама – будет знакомить нас со своим новым другом.

Олег. Мама с новым другом… О Господи!.. Он тоже из пула?

Лена. Пока нет, а там видно будет…

Лена уходит. Олег закрывает за ней дверь, возвращается в комнату. Походит к ноутбуку, смотрит на экран, потом закрывает ноутбук.

Олег. Безнадежно. Неизлечима… Стихия!.. А может, и мне мотыльнуться?.. Куда-нибудь… С кем-нибудь… В какой-нибудь пул на двоих…

Звонок по домофону.

Олег. Да, это я. А вы наш новый агент… Открываю. Поднимайтесь.

Олег (напевает). Мотыльнуться, мотыльнуться… На недельку, на часок…

Звонок. Он открывает дверь. Входит агент. Это молодая женщина в больших темных очках. Воротник плаща поднят.

Олег. О, вы просто вылитый агент ЦРУ… Надо же, какие риэлтеры нынче пошли…

Агентесса проходит в комнату, поворачивается к Олегу лицом, выжидательно смотрит на него.

Олег. Мадам, я весь внимание. Наверное, все клиенты у ваших ног…

Агентесса задумчиво смотрит на него.

Олег. Зияете, чертовски хочется мотыльнуться… В какой-нибудь пул. А вам? Не хочется мотыльнутся? Может, мотыльнемся вместе?

Агентесса медленно снимает очки, опускает воротник плаща.

Олег (пораженный). Марина!.. Господи, это ты?.. Откуда? Как?.. А помнишь!

Марина (медленно снимает плащ). Помню… Все помню… Говоришь – мотыльнуться?.. Я тебя правильно поняла? А пул, если я правильно помню, что-то вроде бассейна…

Олег. А еще – объединение… Слияние… мне больше нравится слияние…

Олег смотрит на Марину, та бесстрашно и откровенно смотрит на него. Он бросается к ней, страстные объятия. Он уносит ее в другую комнату.

Картина 2

Черед какое-то время.

Из второй комнаты появляется Марина, несколькими привычными движениями поправляет волосы, обводит комнату взглядом в поисках зеркала, подходит к нему. Приводит себя в полный порядок. Появляется Олег. Он в приподнятом настроении. Пытается поцеловать Марину. Та снисходительно позволяет ему это сделать. Потом освобождается от объятий, садится к столу.

Марина. Ну, мотылек, ты доволен?..

Олег. Я? Я парю… Летаю. Как птица в небесах…

(Поет)

I am flying, I am flying,

Like a bird ‘cross the sky…

Марина. Ладно, спускайся с небес, моя птичка. Давай поговорим о делах. Не все же щебетать…

Олег. Погоди, я все-таки никак не пойму. Какой из тебя риэлтер? Почему? Ты же филолог.

Марина. Филолог… Нет повести печальнее на свете… Долго рассказывать, что привело меня в эту контору. Долго и неинтересно.

Олег. И давно ты?

Марина. Второй год. Немного, но достаточно для того, что бы понять, что это не Рио-де-Жанейро…

Олег. Ты замужем?

Марина. Вопрос сложный. Давай не будем в него углубляться. Мне не повезло. Мой бывший оказался не джентльменом – он при разводе не позволил себя обобрать, скотина… Оказался не той породы – отправил меня самостоятельно пастись на вольные хлеба. Вот так я и попала в риэлтеры.

Олег. А как наше дело попало к тебе?

Марина. Господи, сколько вопросов!.. Случайно. Ваш прежний агент неожиданно уволился, ваше дело передали мне…

Олег. Какая судьба!

Марина. Судьба?.. Думаешь?

Олег. Конечно.

Марина. Просто мой предшественник взял не по чину… а что до судьбы – будем посмотреть… Ну что, мой милый мотылек, перейдем к делу?

Олег ( игриво). К делу, к телу…

Марина. Ну-ну… рабочий день в разгаре. Я и так выбилась из графика.

Олег. Так это было по графику?

Марина. Нет. Это было вне графика. Это все еще не остывшие чувства… Форс-мажор, если хочешь.

Олег. И часто у тебя такой форс-мажор?

Марина. Это что – обычное мужское скотство после совокупления?

Олег. Извини, я что-то действительно замотылялся…

Марина. Смотри, мотылек, отдам тебя в чужие руки – другому агенту. Почувствуешь разницу.

Олег. Ты сума сошла? Ну, извини… прости… Только не отдавай меня!

Марина. Ну, ладно-ладно… Кстати, а этот загородный дом, который вы решили продать, он же раньше принадлежал родителям твоей жены?..

Олег. Ты и это знаешь.

Марина. У нас серьезная фирма и мы тщательно готовим сделки… А то такие истории бывают… А теперь он принадлежит тебе и жене…

Олег. Во всяком случае, так оформлен.

Марина. И сколько денег после продажи достанется тебе?.. Немного, если я знаю твою жену.

Олег. А ты знаешь мою жену?

Марина. Ну, во всяком случае, ее бизнес-таланты мне известны… А главное, их результаты.

Олег. Не сыпь мне соль на рану.

Марина. Она еще болит?

Олег. Не то слово. Это мой постоянный кошмар.

Марина. Ну и что, будешь смотреть, как она пустит деньги на ветер? Твоему издательству, насколько я понимаю, они бы тоже не помешали.

Олег. Не помешали, но… Слушай, я тебя боюсь – ты читаешь мои мысли.

Марина. Не все. Пока.

Олег. Ну, слава Богу!.. Слушай, похоже, ты мне хочешь что-то предложить…

Марина. Ты тоже решил почитать мои мысли?

Олег. А почему бы и нет?

Марина. Слушай, раз уж у нас с тобой такой форс-мажор объявился, давай его продолжим в каком-нибудь ресторанчике… Там и поговорим. Как современные деловые люди.

Олег. А твои дела?

Марина. Что они рядом с воспоминаниями о первой любви!..

Олег. Суета и тлен!..

Марина. Вот-вот.

Картина 3

Офис, арендуемый Леной. Кулер, кофейный автомат, кожаный диван, большой телевизор. На экране – Попастопулос.

Попастопулос. Вы думаете, что у вас просто нет денег? Выдумаете так потому, что у вас нет сбережений? Отсутствие денег – это ложь. Неправда, которую порождает страх. Во-первых, как показывает опыт, у большинства людей есть сумма, которую можно пустить в рост. Они просто боятся, боятся рискнуть. И потому прозябают в бедности. Но даже если у вас нет сбережений, это не приговор. Все зависит от вас, от вашего желания. Главное – не бойтесь! Не бойтесь рискнуть и заложить, например, квартиру или земельный участок… Деньги у вас есть! У каждого! Надо только уметь ими воспользоваться. Криптовалюта дает сегодня невиданную прибыль. Наш пул – ваш путь к богатству.

На зкране картинки сладкой жизни. Входят Лена и Стас, молодой человек, не хипстер, но явно следящий за тенденциями.

Стас ( выключает телевизор и продолжает разговор) Елена Анатольевна, поверьте, вы достойны лучшего.

Лена. Ничего, скоро все изменится…

Стас. Вы про продажу дома?

Лена. Да.

Стас. Там что у вас замок?

Лена. Там земля очень дорогая… Поэтому замки вокруг…

Стас. А откуда она у вас?

Лена. От прадеда.

Стас. Академика?

Лена. Нет. От стахановца. Вы же, наверное, и не знаете, кто это были – стахановцы…

Стас. Ну, слышал краем уха… Но дело не в этом. Елена Анатольевна давайте начистоту. Мне кажется, мы уже можем быть достаточно откровенны друг с другом.

Лена. А вы не преувеличиваете?

Стас. Нисколько. Даже того небольшого времени, что мы знакомы, достаточно, чтобы понять: вы человек деловой, креативный, мыслящий на перспективу… В отличие от вашего мужа. Он, кстати, чем у нас занимается?

Лена. Он совладелец небольшого издательства по выпуску серьезной литературы…

Стас. Господи, спаси!

Лена. В смысле?

Стас. Так ведь гиблое же дело! Издательство серьезной литературы!.. Сейчас, когда книг таких никто не читает. Когда книжные магазины закрываются один за другим. Мрут как мухи на морозе.

Лена. Зато он продвигает культуру… В массы…

Стас. А, ну да, вечное и доброе… Елена Анатольевна, сеять вечное и доброе, могут только богатые люди от доброты своей душевной… А он, как я понимаю, еле сводит концы с концами… Таких людей лучше всего изолировать от денег. Они им просто вредны, они не умеют с ними обращаться.

Лена. Мы продадим дом, он рассчитается с долгами.

Стас. Вот. Я так и знал. Никакой фантазии!

Лена. Нам сейчас не до фантазий.

Стас. Как вы ошибаетесь. Мечтать надо всегда. А в трудные времена – особенно. Я вас научу. Впрочем, разве дело в этом…

Лена. А в чем?

Стас. Вы сами знаете.

Лена. Что я должна знать?

Стас. С нашей первой встречи, я понял, что это судьба.

Лена. Ну, так уж прямо с первой встречи.

Стас. Да-да. А я привык доверять своей интуиции. Вы – женщина, достойная лучшего, большего… И внутренний голос подсказал мне – вот женщина, рядом с которой, вместе с которой у тебя все получится.

Стас страстно обнимает Лену. Она пытается удержать себя в руках.

Лена. Вы мне нравитесь, да… Но… Ах, погодите! Но ведь я замужем!

Стас. Я знаю. Но что вас связывает с мужем? Любовь? Страсть? Не верю… Только какие-то ветхозаветные, мрачные представления о долге и обязанностях. Но ведь вы не такая! Оглянитесь, мы живем в странное и прекрасное время. Вокруг множество возможностей и почти нет запретов. Любовь – это не долг, не ярмо на шее. Любовь – это одинаковое отношение к жизни, общее настроение, возможность пользоваться всеми удовольствиями, которые есть в современном мире… Это совместные проекты! Разве у вас с мужем есть совместные проекты? Только честно?

Лена. Нет. Совместных проектов у нас нет.

Стас. Вот видите. А у нас с вами есть. И какие!.. Так случилось, так совпали звезды, что сегодня нас с вами объединяет гораздо большее… Зачем же отталкивать судьбу, которая вовсе не щедра на такие подарки… Кто знает, когда она улыбнется нам еще раз?

Лена ( слабо). Вы искуситель.

Стас. Я просто говорю правду. Говорю то, что вы сами чувствуете… Вы, такая азартная, творческая, чего вы боитесь, зачем? Зачем вам делить с мужем деньги за дом? Зачем? Ваш муж все равно просто потратит эти деньги на свое никчемное издательство.

Лена. Но у нас больше ничего нет.

Олег. У вас есть все, если у вас есть азарт и решимость. А они у вас есть. Я сегодня смотрел результаты вашего теста на предприимчивость и способность заниматься финансовыми операциями. Это американский тест, абсолютно объективный. Абсолютно. У вас природная предрасположенность к таким операциям. Таких людей немного, несколько процентов!.. Решайтесь же!.. Я же предложил вам гениальное решение. Гениальное! Никакого риска!

Стас увлекает Лену на диван.

Лена. Но в мой проект это не входило…

Стас. В мой тоже. Но мы же креативные люди… И по ходу дела, по ходу дела… коррективы… улучшения… Надо использовать все восхитительные возможности, которые дарит жизнь… В наше время… Чтобы не жалеть потом о своей трусости… Криптовалюты – это будущее. Надо только успеть – сегодня, сейчас. Пока еще не придумали законов для них, пока никаких барьеров и ограничений. И – никаких налогов. Представляешь – никаких налогов. Абсолютно! И все по закону!

Затемнение. Вдруг включается телевизор.

Попастопулос. Есть люди, которые никогда не слетают с катушек, боятся собственных страстей, не отдаются новому чувству… Какая это по-настоящему ужасная жизнь! Поступки и решения, которые могут казаться вам сумасшедшими и ошибочными, на самом деле не являются такими. Потому что за ними – возможность начать новую, неизведанную жизнь… И иначе ее начать нельзя. Иначе ты останешься тем, что ты есть сегодня, навсегда. А себя нынешнего ты не просто не любишь, а презираешь как неудачника, лузера, у которого не хватает духа переменить жизнь… Что может быть хуже, унизительнее? Вперед, друзья мои! Наш пул ждет вас. Он открыт для вас! Пока. Пока еще есть время.

Биткоин – это ваша независимость. От падения рубля, от ненасытных банков. И главное – на него реально не могут повлиять власти. Это абсолютно независимая вещь. Это твоя независимость. Абсолютно!..

Картина 4

Лена и Стас приводят себя в порядок. Лена включает мобильный телефон, и он сразу звонит.

Лена. Да, я просто отключала телефон на время переговоров. Очень важных. А ты где? Внизу?.. А как ты тут оказался? Решил заехать за мной? Очень мило с твоей стороны. Я помню про маму и ее нового друга… Я сейчас выйду. Хочешь подняться? Ну, давай, я сейчас позвоню охраннику…

Поворачивается к Стасу.

Стас. Муж?

Лена кивает

Стас. Так себе проект. Какой он у тебя все-таки пошляк… Не может придумать ничего оригинального – является в самый ненужный момент.

Лена. Что мы ему скажем?

Стас. Скажем, что обсуждали новый проект. Потому что появились новые обстоятельства… Кстати, это абсолютная правда.

Лена. Да-да… Стас, а ты действительно…

Стас. Что?

Лена. Ну, вот все, что ты говорил…

В этот момент раздается звонок в дверь. Лена идет открывать. Стас садится за стол и кладет перед собой какие-то бумаги из папки.

Входят Олег и Лена. Она выглядит несколько смятенной и встревоженной, а Олег, напротив, очень игриво настроен.

Стас. Здравствуйте.

Олег. Так вот ты какой, северный олень… Что же вы, молодой человек, так несолидно себя ведете?

Стас. Не понял.

Олег. А чего тут непонятного? Договор на аренду заключили, помещение используете, а денег не платите… На сей раз понятно?

Стас. Когда мы с Еленой Анатольевной заключали договор, то я сразу предупредил, что с оплатой может быть задержка…

Олег поворачивается к Лене и выразительно смотрит на нее.

Лена. Да, я просто забыла тебе об этом сказать…

Олег. Понятно – замотылялась… Как всегда.

Лена. И, кстати, Стас сегодня часть денег перевел на наш счет… Мы как раз обсуждали следующий транш.

Олег. Ну, если транш, то…

Стас удивленно смотрит на Лену, та разводит руками.

Олег. Вот как. Не скрою – сюрприз. Приятный. Прямо какие-то мани небесные… Помните это, молодой человек?

Стас. Что именно?

Олег напевает:

«Money, money, money

Must be funny

In the rich man‘s world

Money, money, money

Always sunny

In the rich man’s world…

Олег. Занятно, конечно, оказаться в мире богатых… Но тут возникает вопрос цены – что ты готов за это заплатить…

Стас (жестко). Знаете, я из другого поколения… У нас другие песни.

Олег. Но ведь тоже о главном – как оказаться в мире, где всегда светит солнце…

Стас. Извините, мне пора в банк.

Олег. Не смею задерживать. Я так понимаю, другие проекты стынут… Вы же не кладете все свои яйца в одну корзину?

Лена. Олег! Прекрати!

Олег. Что такое, дорогая? Мы просто ведем светскую беседу.

Стас. Давайте отложим ее. До следующего раза.

Олег. Ну, если вы будете каждый раз перед встречей класть деньги на наш счет, я готов встречаться, хоть каждый день!

Стас. Не могу вам этого обещать. Возможны иные сюрпризы.

Олег. Не сомневаюсь.

Стас. Елена Анатольевна, вы закроете?

Лена. Конечно.

Олег. Даже не сомневайтесь. А главное – ничего не украдем.

Стас. Очень на это рассчитываю.

Лена провожает Стаса. Возвращается.

Лена. Что на тебя нашло? Что за грязные намеки? Устроил тут…

Олег. Да ничего я не устроил. Никаких грязных намеков. О чем это ты?

Лена. Нет, ты намекал.

Олег. Я намекал? На что?

Лена. На то, что мы со Стасом тут вдвоем… Не знаю, что ты себе вообразил! Да, он интересен мне, но только как деловой партнер! Неужели ты не можешь это понять!

Олег. Да что такое? Ничего я себе не воображал.

Лена. Конечно, ты же считаешь, что за мной и ухаживать никто не может!

Олег. Ну, почему… Ты еще вполне привлекательная женщина. К тому же увлекающаяся…

Лена. Тебя никогда не интересовали мои дела, мои проекты…

Олег. Лена, не пугай меня. Когда я слышу про твои проекты, я хватаюсь за пистолет.

Лена. Откуда у тебя пистолет?

Олег. Увы, у меня его нет…

Лена. Ничего, скоро ты поймешь, как был неправ. Очень скоро.

Олег. Надеюсь не дожить до сего светлого дня.

Лена. Доживешь. Недолго осталось.

Олег. Ты мне угрожаешь?..

Лена. Я? Это ты хотел утром отдать меня под суд, чтобы меня посадили… Думаешь, я не заметила! Ладно, поехали на встречу с мамой с мамой и ее новым другом. Как звучит! Просто содом и геморрой. В одном флаконе.

Пауза. Олег и Лена задумываются каждый о своем.

Лена. Да, а риэлтер был?

Олег (осторожно). Заходил.

Лена. И как он тебе?

Олег. Да как тебе сказать…

Лена. Он предложил что-нибудь интересное?

Олег. Интересное?.. Ну, я даже не знаю, как тебе это описать…

Лена. Ну, предложения выгодные были?

Олег. Одно было очень даже, но… Там есть детали, в которых мне надо разобраться.

Лена. Так разбирайся!

Олег. Ты этого хочешь? Ну что ж…

Картина 5

Квартира Лены и Олега. Раздается звонок домофона.

Лена выходит из кухни и бросается открывать.

Входит Олег с бокалом в руке.

Олег. Есть повод выпить… Черт его знает, может, это другая жизнь? И надо просто решиться… Просто решиться…

Выходит.

Входят Лена, Ольга Петровна, Борис Дмитриевич.

Ольга Петровна по характеру полный антипод дочери – величественная, абсолютно уверенная в себе, требующая от других признания своей исключительности.

Борис Дмитриевич, что называется, совсем из другой оперы – простоватый на вид, конторского вида мужичок. К лидерству Ольги Петровны относится совершенно спокойно, ничуть этим не беспокоясь.

Лена. Здравствуйте… А мама нам много о вас рассказывала. Так что мы очень рады вас видеть. Сегодня у людей так много возможностей для знакомства… Интернет, социальные сети…

Ольга Петровна. Перестань молоть чепуху. Какие там социальные сети!.. Мы познакомились в магазине. Борис Дмитриевич помог мне донести продукты до дома… А теперь он вообще ходит по магазинам сам. Ты же знаешь – я эти продуктовые магазины не выношу…

Борис Дмитриевич. Да это дело для нас нетрудное… Ольга Петровна она ведь ест как птичка – так только клюнет раз другой.

Ольга Петровна. Ладно, это не тема для разговора. А где мой ненаглядный зять.

Олег (входит). А вот и я. Это он, это он, ленинградский почтальон!

Борис Дмитриевич. Так надо понимать – вы из Ленинграда…

Олег. Какая наблюдательность! Глазомер, реакция – адская… Вы прямо сыщик!

Борис Дмитриевич. Я следователь… В прошлом. Сейчас на пенсии. А вы – выпили… Грамм сто пятьдесят.

Олег. А как вы догадались?

Борис Дмитриевич. А мне по прежней работе положено.

Ольга Петровна. Олег, что за манера пить в одиночестве! Мы с удовольствием составим тебе компанию…

Лена. Я сейчас накрою.

Лена начинает накрывать стол. Ольга Петровна и не думает ей помогать.

Борис Дмитриевич. Я, если позволите, руки помою. (Уходит в ванную.)

Ольга Петровна. Олег, если Борик тебя начнет доставать своими следовательскими штучками, ты переведи разговор на борный вазелин.

Олег. И что будет?

Ольга Петровна. А ты попробуй. И вообще ты с ним не стесняйся – он дядька простой. Но рукастый. В доме все починил, магазины теперь на нем, а я – барыня…

Олег. Ну, вы всегда барыней… Умеете.

Ольга Петровна. Только отец Лены меня за это пилил, а Борис принял как должное… Теперь вот мне есть с кем в путешествие поехать. Дом загородный продадим, и…

Олег. Так он теперь у вас живет?

Ольга Петровна. У меня. Что же мне с котом жить?

Олег. А не боитесь? Все-таки малознакомый человек…

Ольга Петровна. Нет. Я в людях разбираюсь.

Олег. Вы прямо как ваша дочь. Та тоже уверена, что в людях разбирается, а ее все время обманывают и посылают…

Ольга Петровна. Ну, ты сравнил. Меня в жизни никто вокруг пальца не обвел. А ей только ленивый не дурил голову. Впрочем, и ленивый тоже, потому как она сама напрашивалась.

Входит, потирая руки Борис Дмитриевич.

Борис Дмитриевич. Так кто тут кого вокруг пальца обвел?

Ольга Петровна подмигивает Олегу.

Олег. Борис Дмитриевич, а вы никогда борный вазелин не пробовали…

Борис Дмитриевич. Ау вас геморрой?

Ольга Петровна счастливо смеется.

Олег. Да нет, пока бог миловал…

Борис Дмитриевич. Пока… Это, знаете, любимое занятие следователей – сказать подозреваемому: свободен… Пока… Пусть человек помучается. Так вот мучатся не надо. Сразу борный вазелин – как рукой снимет. Ну, не сразу, но скоро.

Олег. Так он вроде не от этого…

Ольга Петровна (смеясь). Подтверждено путем многих следственных экспериментов… Да что там геморрой! Он им и глаза мажет!

Олег. Глаза?

Борис Дмитриевич. Глаза. Если чешется… Чуть, чуть взять на мизинец… И аккуратно, аккуратно… Очень даже помогает.

Ольга Петровна. И уши если заложит…

Олег поворачивается к Ольге Петровне, та киснет от смеха, прикрыв лицо рукой.

Входит Лена с подносом.

Лена. Все, садимся.

Рассаживаются, накладывают, наливают, выпивают.

Ольга Петровна. А вы уже придумали, как деньгами за дом распорядиться?..

Олег. А как же! Первым делом купим ящик борного вазелина. Чтобы на всю оставшуюся жизнь.

Лена. Борного вазелина? Зачем он тебе? У тебя что – педикулез? Вши?

Олег. Почему вши?

Лена. У нас как-то в садике у одного мальчика нашли вши, и нам все намазали головы борным вазелином… На всю жизнь запомнила. Дай-ка я у тебя посмотрю…

Лена протягивает руку к голове Олега. Тот редко отстраняется. Ольга Петровна хохочет.

Олег. Лена, прекрати! Мы же за столом. Откуда я знал, что борный вазелин вызывает у тебя такие глубокие ассоциации. Знал бы – молчал.

Лена. А что такого? Подумаешь?

Ольга Петровна. Так что с деньгами-то делать будете?

Олег и Лена дружно пожимают плечами.

Ольга Петровна. Понятно. Чапай думать будет… Ну, думайте. А мы вот первым делом за границу. А вторым – опять за границу… Ладно, пока молодые люди думают… Борик, расскажи нам историю из своего боевого опыта… Он их знает целую тьму. Я уже наслушалась, а вам полезно будет. Борик только что-нибудь забавное, застольное, легкое… А то от некоторых его историй я потом заснуть не могу.

Борис Дмитриевич. Слово дамы – закон. А давайте я вам расскажу про свое первое дело на следственном посту. Первые дела – это, знаете, особая вещь, на всю жизнь запоминается, причем в подробностях.

Олег. Прямо как первая любовь.

Борис Дмитриевич. Именно.

Затемнение.

Кабинет молодого следователя Подгорного. Он сидит за столом. В его роли – Олег.

Напротив трое – Замошкина (Марина), Тюленин (Стас) и его жена Тюленина (Лена).

Подгорный. Итак, я пригласил вас, граждане, вот по какому делу. Делу весьма необычному… Прямо не знаю с чего начать…

Тюленин ( хохотнув). А что убили кого?

Подгорный. Почти.

Тюленин. Уже весело. Это как?

Подгорный. Не спешите веселиться, гражданин Тюленин. В общем так… Присутствующая здесь гражданка Замошкина Альбина Егоровна обратилась в правоохранительные органы с заявлением, в котором утверждается, что гражданка Тюленина Вера Павловна вот уже в течение года травит своего мужа Тюленина Виктора Платоновича, добавляя ему в пищу каждый день средство для борьбы с грызунами…

Тюленин. Ничего себе – с грызунами!.. Ничего лучше не нашла?

Подгорный. Это выужены спросите.

Все смотрят на Тюленину. Та молча втягивает голову в плечи.

Тюленин. А чего же я тогда живой до сих пор?

Подгорный. Вот это нам и предстоит выяснить.

Тюленин. Да ерунда это все! Не могла она… Она же влюблена в меня как кошка! Да и куда ей людей травить – вы посмотрите на нее… Мышь белая!

Подгорный. И, тем не менее, гражданка Замошкина утверждает…

Замошкина. Утверждаю! Она сама мне в этом призналась… Как лучшей подруге.

Тюленин. А ты сразу стучать побежала!

Замошкина. Ая становиться соучастницей преступления не собираюсь.

Подгорный. А вы что скажете, гражданка Тюленина? Хотели отравить?

Тюленина, поджав губы, молча отрицательно качает головой.

Подгорный. Значит, вас оболгала гражданка Замошкина? С какой целью?

Тюленина. Незнаю…

Замошкина. Вот еще! Надо мне!.. Что я придумала все? Сама? Зачем?

Подгорный. Ну, хотя бы затем, что гражданин Тюленин был вашим любовником… Есть такие сведения.

Замошкина. Авы докажите!

Подгорный. Надо будет, докажем. А вот мы сейчас гражданина Тюленина спросим… Было?

Тюленин. Ну… Как бы…

Замошкина. Что как бы? Ишь ты – как бы! Как бы! Никаких как бы!

Подгорный. Вера Павловна, вы знали об отношениях вашей лучшей подруги и вашего мужа?

Тюленина молча качает головой.

Подгорный. И не подозревали?

Тюленина опять молча, качает головой.

Замошкина. Ишь ты не подозревала!.. А чего же травить-то стала?

Тюленин. Гражданин следователь!..

Подгорный. Что?

Тюленин. А ведь я месяц назад пузырек в доме случайно нашел… Спросил Верку: «Что это?» А она что-то про мышей стала мне заправлять… Это я-то мышь!

Подгорный. Гражданка Тюленина, вы подтверждаете, что у вас дома хранится отравляющее вещество?

Тюленина кивает.

Подгорный. Зачем оно вам? С какой целью вы его приобретали?

Замошкина. С какой целью? Мужа травить – вот с какой.

Тюленин. Так а чего же я живой тогда?

Замошкина. Я и сама удивляюсь…

Тюленина ( тоскливо). Да хотела!.. Хотела!

Подгорный. Зачем?

Тюленина. Он же перестал во мне женщину видеть!.. Грубить начал сначала, а потом и руки распускать… Завел себе какую-то на стороне… Только вот я не знала, что он с Альбинкой, моей лучшей подругой, спутался. Все ей рассказала… И так мне обидно и горько было!.. А тут как раз прочитала в журнале про одну женщину в Сицилии…

Тюленин. У нас что – Сицилия тут тебе?

Тюленина. Она продавала женщинам, которым уже было невмоготу с мужьями жить раствор мышьяковой кислоты… Смерть от нее напоминала симптомы от очень многих болезней, так что уличить было трудно…

Подгорный. Эту сицилийскую даму звали Теоффания ди Адамо, а снадобье ее – «аква Теофанна», то есть «воды Теоффании»…

Тюленин. А вы откуда все это знаете?

Подгорный. Мне такие вещи знать по службе положено!.. Но это тогда, в средние века, уличить отравительницу было сложно, а сегодня делается на раз, даже через много лет…

Тюленина. А мне все равно было! Я так решила – отравлю, а потом и сама вслед за ним…

Замошкина. Ага, рассказывай сказки! Отправила бы мужика на тот свет и другого завела!.. Это она оправдывается, товарищ следователь! Чтобы не посадили ее.

Подгорный. Ну, гражданка Замошкина, вы в данной ситуации – лицо заинтересованное… Вам же хотелось, чтобы Тюленин ушел от жены к вам? Потому вы сразу и в милицию побежали, когда она вам рассказала…

Замошкина. Я побежала как сознательная гражданка.

Тюленин. Ага, сознательная…

Подгорный. М-да… История…

Тюленина. Но это я сначала так решила. Сначала! А потом…

Подгорный. Что потом?

Тюленина. Потом подумала – потравлю потихоньку, не до смерти – пусть он поболеет немного. Ему больному, не до баб будет. Кому он такой нужен, слабый и для любви негодный? Только мне. Одной. А там я сыпать перестану, вылечу, выхожу, и опять мы заживем…

Тюленин. Во, блин!

Подгорный. Да, сюжет… Кстати, Тюленин, а как вы себя чувствуете? Все-таки вас год мышьяком кормили…

Тюленин. Да вроде и ничего. У нас вся семья такая – как дубы… В нас, чтобы завалить, надо ведро отравы влить. Да и то сразу, целиком…

Подгорный. Да-да… А ведь я справлялся о вас в поликлинике.

Тюленин. Ну?

Подгорный. Говорят, поводов для тревоги нет, анализы нормальные, даже прибавил в весе за последний год… Экое у вас устройство организма.

Тюленин. Мы такие.

Подгорный. Правда, год назад было ослабление потенции…

Тюленин (торопливо). Было и сплыло…

Подгорный. А ведь это было как раз тогда, когда у вас с женой отношения испортились…

Тюленин. Ну да… Понимаете, я тогда вбил себе в голову, что ослабел я как мужик из-за нее… Ну, прошла любовь, завяли помидоры…

Замошкина. Скорее, огурцы…

Тюленин. Ну, и решил – надо с Альбинкой попробовать. Может, я просто на Верку уже не реагирую…

Подгорный. Ну и как? Попробовали?

Тюленин. На Альбинку отреагировал сразу. В момент.

Замошкина. Ну да, сразу!.. Тебя пока раскочегаришь, начинаешь думать: уж лучше бы я сериал посмотрела… Больше удовольствия!

Тюленин. Ага, больше!.. Не верьте ей, гражданин следователь! Врет она, в заблуждение вводит!.. Сначала действительно было как на тормозе – хоть сериал, хоть футбол смотри… А потом зато как по маслу пошло!

Замошкина. Хоть бы спасибо сказал за мои труды!.. Чего мне это стоило!

Подгорный. Ну, может, и не вам…

Замошкина. Как не мне? А у него, что же, импотента проклято – го, еще кто был? Кто его раскочегаривал?

Тюленин. А твое какое дело!

Подгорный. Успокойтесь граждане! Я думаю дело не в том, к скольким гражданкам Тюленин обращался для восстановления утраченных сил…

Тюленин. А в чем же тогда? Ведь прошло!

Подгорный. Я тут со знакомым гомеопатом говорил, и он сказал, что мышьяк в микроскопических дозах не является ядом, и может даже оказать благотворное влияние на организм… То есть у вас сейчас с потенцией все в порядке?

Тюленин. В полном. Проверено и неоднократно. Погодите, вы что, хотите сказать, что это Верка меня?.. Отравой своей вылечила?

Подгорный. Ну, я в этом деле не специалист, но по срокам совпадение полное…

Тюленин. Верка, ну, ты ведьма!.. Нуты молодец!., дай-ка я тебя поцелую! А что же теперь с ней будет, гражданин следователь? Неужели суд?

Подгорный. Честно говоря, не хотелось бы мне доводить дело до суда. Там как всплывет, что она своего мужа от импотенции мышьяком вылечила, боюсь, в городе такое начнется!.. Бабы начнут своих ослабевших мужиков мышьяком выхаживать. Только же не все такие, как ваша жена, терпеливые – сыпать будут от всей души, чтобы побыстрее…

Тюленин. Это точно! Наши бабы, они такие!

Подгорный. Так что предлагаю вам заключить мировое соглашение.

Замошкина. А я несогласная.

Тюленин. А тебя и спрашивать никто не будет. Не тебя же травили. А меня… Правда, Вер! Мы теперь с тобой так заживем!.. Пошли-ка домой.

Подгорный. Только, гражданка Тюленина, пузырек-то сдайте, от греха подальше. Больше он вам, я вижу, ни к чему…

Тюленины уходят, обнявшись.

Замошкина. Ну вот и вся любовь. Завяли помидоры… Теперь уж точно.

Подгорный. Да… Как говорила одна наша подследственная, любовь это когда пьяного, потного, грубого раздолбая называешь «Мое солнышко»…

Замошкина. И что с нею стало? С этой вашей подследственной?

Подгорный. Украла ради такого раздолбая деньги в банке, где работала, и села на несколько лет…

Замошкина. А ему что?

Подгорный. А ему – ничего. Он-то в краже не участвовал.

Замошкина (устало). Все вы, мужики, такие…

Подгорный. Это вы, бабы русские, такие.

Замошкина. И мы тоже.

Снова квартира Переверзиных.

Ольга Петровна. Ну, Боря, угодил… Порадовал.

Олег. Да, история – достать чернил и плакать… Только теперь чернила дома не держат.

Лена. Потому что они ни к чему… Борис Дмитриевич, скажите, а вот преступников тяжело допрашивать? Или есть какие-то специальные приемы?

Борис Дмитриевич. Приемы-то есть, только я всегда на себя полагался… Смотришь на человека и видишь: с этим надо так, а с этим – иначе…

Лена. Правильно. Я вот когда с новыми партнерами знакомлюсь, сразу чувствую, кому можно доверять, а кому нельзя…

Олег. А я думал, ты предпочитаешь, чтобы тебя сначала обманули.

Лена. Ну, прямо! Что я сумасшедшая что ли?

Олег. А разве нет?

Лена. А вот скоро увидишь! Еще прощения у меня просить будешь.

Ольга Петровна. Лена, уймись. И не пугай мужа, он и так перепуган.

Лена. Всего бояться – не пить шампанского. Сейчас вот все биткоинами занимаются. Прибыль – сумасшедшая, никаких налогов, никаких ограничивающих законов, абсолютная свобода… А еще есть эфириум…

Борис Дмитриевич. Слова-то все какие – не наши. Эфиром, я знаю по собственному опыту, людям мозги отключают, что бы потом обчистить.

Олег. Наш случай. Классический. Российский зефир так и струит эфир!

Лена. А тебе лишь бы ворчать и ничего не делать.

Борис Дмитриевич. Ох, не наше это – блокчейны да эфириумы… Не нашей земле взрощены, оттуда к нам пожаловали. А на кой черт их там придумали? Те, кто придумал, знают, зачем он нужен… Для того и придумали. Ведь что такое криптовалюта? Значит – секретная, зашифрованная… А чей это секрет, кто шифр знает?.. А мы только вертим эти биткоины, как мартышка очки…

Олег. Как дикари стеклянные бусы. Зато как весело! Вечный пикник на обочине. Такая азартная игра, где опытные игроки обменивают игрушечные фишки на трудовые сбережения лузеров и недотеп.

Лена. Так и айфон там придумали, не у нас! Что – давайте откажемся?

Борис Дмитриевич. Зачем? Мобильник – штука реальная, полезная… А эфириум этот… У нас вот почва особенная, да и климат своебразный, а про народ я и вовсе молчу… Мне знающие люди говорили, что оригинальный Карл Маркс, европейский, не имеет ничего общего с тем, по которому российские марксята страну перевернули. Он все по-другому видел и предсказывал, а наши схватили и приспособили, как могли… Вот и получилось…

Олег. Хотели как лучше…

Борис Дмитриевич. Да нет – как быстрее и подешевле. Налетай, пока дешево. И налетели соколы…

Картина 6

Квартира. Входят Лена и Стас.

Стас (продолжая разговор). Ты же умная женщина. Ты же сама понимаешь, чтобы получить яблоки, нужно сначала посадить дерево и регулярно поливать его, чтобы оно не засохло, а росло. Тоже с бизнесом – в него нужно постоянно вкладывать, стимулировать его новыми вливаниями… Я – твоя гарантия того, что нас никто не обманывает. Мне-то ты веришь?

Лена. Верю. Просто Олег все время пилит меня за доверчивость и внушает, что бесплатный сыр только в мышеловке.

Стас. О Господи, твой несчастный муж! Что он понимает в бизнесе? В делах?.. Издатель!.. Разве настоящие издатели издают то, что издает он.

Лена. Он не простой издатель. Он еще культуртрегер.

Стас. Господи, спаси!.. Может, он еще и мессия? Пророк?.. Тогда его место на небесах. Или в сумасшедшем доме.

Лена. Вот еще!..

Стас. Именно там. Чтобы он не мешал нормальным людям. Таким как мы с тобой.

Лена. Ты мне еще предложи его отравить!

Стас. Заметь, не я это сказал… И давно это пришло тебе в голову.

Лена. Мне?

Стас. А кому же!

Лена. Я просто пошутила.

Стас. Ну и шутки у тебя, боцман! Ну, ладно. Не будем о грустном. Ты слышала о наших проектах?

Лена. Да, конечно.

Стас. Один лимузиновый бизнес по перевозке свадебных компаний чего стоит! На свадьбах же никто денег не считает, их просто бросают в воздух. А роскошный курортный отель на месте бывшего пионерского лагеря «Красная гвоздика»! А колбасный завод!.. Но теперь главное – криптовалюта! Я тебе скажу по секрету – наш пул собирается купить электростанцию… Представляешь – электростанцию!

Лена. Днепрогэс? Так это теперь Украина.

Стас. На кой нам Днепрогэс! Поменьше, для майнинга. Ты представляешь себе, какой майнинг начнется, когда у нас будет своя электростанция? Это будет не майнинг, а просто-напросто печатание денег! Без налогов!

Лена. А не посадят за это?

Стас. Я же тебе говорил, все это абсолютно законно. Ни один следователь не привяжется… И ты получаешь эксклюзивное право войти в эти бизнесы…

Лена. Я только не очень понимаю, как пионерский лагерь, колбасный завод и биткоины монтируются между собой!

Лена. А тебе этого и не нужно понимать! Ты будешь выше этого. Ты будешь в верхушке пула, в самой головке… Мы будем принимать решения и получать прибыль. А работать будут другие…

Лена. Да-да… Но…

Стас. Ты боишься? Разве тебя хоть раз в нашем пуле обманули?

Обнимает Лену.

Стас. Ты получишь все, чего достойна, все, чего так долго ждешь.

Лена. Но надо будет и Олегу что-то выделить – в его издательстве дела совсем плохи.

Стас. Твое слово – закон. Абсолютно.

Звонит домофон. Стас удивлено смотрит на Ольгу. Та изумленно пожимает плечами. Идет к домофону, снимает трубку.

Лена. Да. Борис Дмитриевич?.. Ну, хорошо, конечно. Открываю.

Стас. Кто это?

Лена. Новый мамин друг.

Стас. Мамин?

Лена. Такая у меня мама.

Стас. Хорошая мама. И что ему надо?

Лена. Мама попросила зайти.

Стас. А мне что делать?

Лена. Скажем, что мы уточняем детали договора.

Стас. Только не финансовые. А то ты прошлый раз так уточнила…

Лена. Хорошо-хорошо. Не бойся. Он дядька простой, только вот пристает ко всем с борным вазелином. Так что ты имей в виду?

Стас. А что это? От чего?

Лена. По его мнению, от всех болезней.

Стас. Я надеюсь, он меня им мазать не будет сразу?

Лена. Надеюсь.

Лена идет открывать дверь.

Стас. То муж – культуртрегер с приветом, то новый мамин друг, свихнувшийся на борном вазелине… Непростая семейка.

Входят Лена и Борис Дмитриевич.

Лена. Борис Дмитриевич, это Стас, мой субарендатор. Мы с ним уточняем детали договора.

Борис Дмитриевич. Наверняка финансовые? А Олега что же не позвали?

Лена. У него свой бизнес, а у меня свой. Мы в дела друга не лезем. Стараемся во всяком случае… Да он все равно в наших делах ничего не понимает.

Борис Дмитриевич. Ну да, нынче все бизнесмены. А где бизнес – там коммерческая тайна. Даже муж в стороне… Дело известное. Да, Лена, я тут по дороге в аптеку зашел, борного вазелина купил… И на вас тоже. На вот, держи…

Лена. Вот спасибо. Пойду спрячу в надежное место..

Лена выходит.

Борис Дмитриевич. А вы, молодой человек, борным вазелином не пользуетесь…

Стас. Да как-то не приходилось.

Борис Дмитриевич. А вы попробуйте.

Стас. Как только, так сразу.

Борис Дмитриевич. Ну да, как молодой, так ничего не страшно, а как припечет, так сразу другую песню поют… А вы чем торгуете, если не секрет?

Стас. Я ничем не торгую.

Борис Дмитриевич. Ну, так уж и ничем. Бизнес это всегда одно и то же. Кто-то кому-то чего-то впаривает. Чем дороже, тем лучше.

Стас. А вы что занимались бизнесом? Бизнесмен?

Борис Дмитриевич. Что вы! Я работал в другой области… А вы, значит, не торгуете?

Стас. Нет.

Борис Дмитриевич. Жаль. А то бы занялись распространением борного вазелина. При хорошей рекламе, я вас уверяю, большие деньги можно сделать.

Стас. Нет, это не мое… У нас другая сфера…

Борис Дмитриевич. Вот как. И какая же? Если не секрет?

Стас (подумав). Ну, скажем… Система тренингов… Психологических… Изменение сознания… Воспитание воли…

Борис Дмитриевич. Вон оно как… Сознание, значит, меняете людям… А зачем?

Стас. Чтобы люди потом изменяли свою не слишком удачную жизнь.

Борис Дмитриевич. Ничего себе. Да вы прямо как господь Бог. А я к вам с борным вазелином.

Входит Лена.

Лена. Ну, как вы, не скучаете?

Стас. Тут не соскучишься. Мы про борный вазелин обмениваемся.

Борис Дмитриевич. Да дался вам этот борный вазелин!

Стас. Мне?

Борис Дмитриевич. Значит, психологические тренинги… Изменение сознания… Ну что ж, приходилось мне по службе сталкиваться с этим делом… С психологическими тренингами. Правда, занимались ею другие ребята, мне только рассказывали. Была такая фирма «Экстрим», тоже психологическими разгрузками уставших от жизни бизнесменов занималась. Тех, которые деньги нагребли и прямо изнемогали – куда их теперь девать и как душевное равновесие поправить. «Экстрим» им его поправлял…

Лена. Да, бизнес выматывает. Отнимает все силы. Есть целые программы для восстановления.

Стас. А вы что тоже в этом «Экстриме» здоровье поправляли?

Борис Дмитриевич. Господь уберег. Просто наши ребята из отдела по мошенничеству, которые этим делом занимались, рассказывали. Этот самый «Экстрим» действовал по-своему. Оригинальная методика. Вы, мол, скажите, чего вам примерно хочется, сокровенное свое желание, а мы его разовьем, обдумаем и сделаем его реальностью… И вот, представьте, приходят к ним однажды сумрачные, немолодые уже мужики из какого-то бывшего НИИ, а теперь ЗАО, и говорят: хотим поиграть в помощников гинеколога. Причем, говорят, только без дураков! Мы платим, а вы нас устраиваете к настоящим гинекологам, мы работаем с настоящими пациентками… Представляете? Простой вроде бы советский народ, еще недавно строители коммунизма… И на тебе – хочу в помощники гинеколога!

Лена. Какой ужас? А это разве можно?

Борис Дмитриевич. Нет, конечно, но… Деньги людей так скручивают! Хотим – и все. Вот владелица этого самого «Экстрима» тоже сразу сообразила, что мечты эти уголовщиной пахнут. Но деньги… Она ушлая была, диссертацию по психологии защитила, ее еще подчиненные «ученой сучкой» называли… Но мужики больно хорошие деньги предлагали, вот она и нашла выход. И предложила этим бывшим строителям коммунизма альтернативный вариант – поработать помощниками массажиста. Только для этого надо, мол, пройти специальный курс. И эти старые козлы ходили на курсы как цуцики! Ну, а потом их развезли по салонам. Там уже все пошло как по маслу. Реальный массажист, которому хорошо проплатили, спрашивает у тетки, пришедшей на сеанс: «У меня есть помощник удивительных способностей. Не возражаете, если он с вами поработает? Очень рекомендую».

Лена. Мрак.

Борис Дмитриевич. Бабы, конечно, разные попадались, но большинство не возражало. И, значит, эти козлы в белых халатах принимаются мять бабцов… Причем старались так, что от них обоих дым шел – и от него, и от нее. И получали от этого какое-то свое особое удовольствие. А бабы, особенно в возрасте, млели… Чувствовали, видно, что мужик от души трудится, с настроением… И сам весь дрожит при этом, исходит… Меняет сознание, как вы выражаетесь.

Стас. Борный вазелин не использовали?

Борис Дмитриевич. Да нет, своими маслами, якобы с восточных островов, обходились.

Стас. Но, судя по всему, это не вся история…

Борис Дмитриевич. Ну да. В каком-то салоне пришла женщина на массаж и посреди сеанса вдруг разглядела, что мнет ее и гладит мужик, которого она по работе встречала, бизнес-проекты обсуждала…

Лена. Ужас! Бедная женщина. Я себе представляю!

Борис Дмитриевич. Вот так этот «Экстрим» со своей «ученой сучкой» и погорел. Вот такой тренинг получился…

Стас. А вы это к чему нам рассказали?

Борис Дмитриевич. Это я к тому, что деньги ломают непривычного к ним человека… Ну, я пошел, а то меня Ольга Петровна заждалась. До свидания, молодые люди.

Лена провожает Бориса Дмитриевича. Возвращается.

Стас. Занятный дядечка.

Лена. Он таких историй знает – миллион. Мама говорит, он ей каждый день такие рассказывает.

Стас. И кем же этот неистовый почитатель борного вазелина работал?

Лена. Следователем. Но уже давно на пенсии.

Стас. То-то он мне сразу не понравился.

Лена. А по-моему, забавный.

Стас. Забавный… Только нос сует куда не надо, и все время на что-то намекает, уточняет, разнюхивает…

Лена. Сведения, полученные в ходе допроса, не могут быть приняты следователем на веру, сколь убедительными они бы ни казались…

Стас изумленно смотрит на Лену.

Лена. Это мне Борис Дмитриевич объяснял. Азы следственной работы. Я, говорит, до сих пор ничего не могу с собой поделать – разговариваю с человеком, а сам будто допрос веду… Сопоставляю, делаю выводы…

Стас. Это я и сам понял. И многому он тебя еще научил?

Лена. Да я все забыла сразу. А вот еще! Первоначально на допросе целесообразно задавать вопросы по фактам, которые не могут быть опровергнуты допрашиваемым… То есть надо его заставить соглашаться со следователем и почувствовать, что тому все известно…

Стас. Я уже почувствовал… Может, пойдем куда-нибудь. А то мне все время кажется, что нас здесь кто-то видит или слышит.

Лена. Я сейчас только переоденусь…

Лена уходит. Стас остается один.

Стас. Следователь, понимаешь… Да, дело пахнет борным вазелином!

Картина 7

Олег сидит за ноутбуком. Потом откидывается на спинку стула.

Олег. Совет влюбленному: «Без колебаний, но умеренно применяй иногда силу. Ибо только страх и скромность не позволяют женщинам уступать твоим желаниям». Хуан Руис, из «Книги благой любви»… Товарищ Руис знал свое дело – «Без колебаний, но умеренно…» Нет, все-таки в этом что-то есть – взять и мотыльнуться… Переменить судьбу, почувствовать иные вкусы…

Звонит домофон. Олег идет открывать. Возвращается с Мариной. Обнимает ее, начинает целовать.

Марина. Погоди. Что на тебя нашло?

Олег. Следую совету товарища Хуана Руиса: «Без колебаний, но умеренно применяй иногда силу, ибо только страх и скромность не позволяют женщинам уступать твоим желаниям».

Марина. Это еще кто такой?

Олег. Средневековый испанский автор. Так что отбросим страх, забудем скромность, уступим своим желаниям.

Марина. А если желания нет?

Олег. Тогда дело плохо. Без желания никак – получается голое насилие. А мы не садисты какие.

Он выпускает Марину. Та садится в кресло, смотрит на него изучающе.

Марина. Ладно. Черт с ним, этим испанским гидальго, и его страстями. А вот что мы будем делать с господином Попастопулосом?

Олег. С кем?

Марина. С господином Попастопулосом.

Олег. А зачем нам с ним что-то делать? И вообще – кто он такой? Грек что ли?

Марина. Американец.

Олег. Ну и что из того? Я что должен знать лично каждого американского грека?

Марина. Не каждого. А только того, из-за которого все ваше общее с супругой имущество находится под арестом и не подлежит ни продаже, ни дарению кому-либо…

Олег. Погоди, что за бред?

Марина. Бред? Я сама видела у нотариуса документы о наложении запрета на отчуждение имущества граждан, на которых зарегистрировано имущество, добытое незаконным путем обвиняемыми. Там написано: «Следствием установлено, что такое имущество было в вашей собственности и потому на него наложен запрет». Слово в слово.

Так что продать свой загородный дом вы не можете. А я, как дура, трачу на вашу дачу силы и время…

Олег. Какой арест? Какие запреты? Что вообще сон сей значит?

Марина. Сон? Тогда открой глаза… Ладно, не валяй ваньку, Олежек… Ты хочешь убедить меня в том, что ваше имущество находится под арестом, а ты ничего об этом не знаешь? Ты что на луне живешь? Так я тебе и поверила!.. Черт, как я залетела! Как девочка! Планы строила…

Олег. Марина, успокойся! Я действительно ничего не понимаю. Какой Попадопулос? Кто это?

Марина. Попастопулос. Я тебе уже все объяснила.

Олег. Ну да – американский грек. И что с того? Там их много. Почему именно Попастопулос? Или Попадопулос?

Марина. Сам знаешь почему. Запрет на продажу вашего имущества наложен в рамках возбужденного против него дела.

Олег. А я тут причем? Какое дело?

Марина. А черт его знает! Я еще не уточняла?

Олег. Но даже если так…

Марина. Ага… Запел.

Олег. Ничего я не запел. Я сказал – если… В смысле – допустим… Почему нам никто об этом не сообщил?

Марина. Не ври. Не ври так глупо.

Олег. Но я действительно… Если бы я знал про запрет, стал бы я связываться с риэлтором!

Марина. А связывался не ты, а твоя жена. Вот она точно может ничего не знать. А ты, когда я пришла, решил попользоваться ситуацией… Мотыльнуться.

Олег. Знаешь, мне кажется, ты не была сильно против? Если не сказать больше!

Марина. Ах, вот как! Хочешь сказать, что я тебя соблазнила? Да чего ради?.. Думаешь, мне так нужны твои деньги, которые ты рассчитывал получить за дом?

Олег. Ну, положим… А кто объяснял мне, как можно облапошить жену, чтобы ей ничего не досталось? Разве не ты?..

Звонок в дверь. Олег открывает, входит Лена.

Лена. Привет, дорогой! Как ты сегодня?

Олег. Упоительно! Восхитительно! Молитвами господина Попадопулоса-Попастопулоса!

Лена. А разве ты его знаешь? Что же ты мне ничего не сказал?

Олег удивленно смотрит на нее.

Марина. Значит, вы его знаете?

Лена. Кого?

Марина. Попастопулоса.

Лена. А кто это?

Марина. Вы же только что сказали, что знаете его?

Лена. А вы кто?

Олег. Это наш риэлтор. Который продает наш дом, но продать не может. В силу обстоятельств непреодолимой силы. Форс-мажор, как говорят французы!..

Лена. A-а, вы та самая агентесса, у которой много интересных планов.

Олег. Узнаешь – ахнешь!

Марина встает, подходит к Лене.

Марина. Так вы знаете Попастопулоса?

Лена. Какого?

Марина. Ау вас много знакомых Попастопулосов?

Лена. Не сказала бы.

Олег (строго). Лена! Прекрати. Скажи – да или нет?

Лена. Да что да или нет?

Олег. Ты имела дела с этим самым Попастопулосом?

Лена. Какие дела?

Марина. Послушайте, не надо вести себя как ребенок. Достаточно зайти в интернет, набрать в поисковике Попастопулос и он предстанет перед вами во всей своей древнегреческой красе.

Лена. Как можно верить интернету? Это же большая помойка.

Олег. Так ты его знаешь!

Лена. Кого – интернет?

Олег. Последний раз прошу – прекрати.

Звонок снизу.

Лена. О, мама пришла!.. Мамочка моя!.. Пойду открою.

Убегает.

Марина. Ты что-нибудь понял?

Олег. Боюсь, что начинаю понимать.

Марина. А ты не бойся. Сколько можно? Так что ты начинаешь понимать?

Олег. Очередной гениальный бизнес-проект… Попастопулос-Попадопулос! Криптовалюта… Точно, она…

Входят Лена, Ольга Петровна, Борис Дмитриевич.

Ольга Петровна. Олежка, привет! А это кто тут с тобой? Женщина? Только не говори, что она зашла по делу – я буду сильно разочарована…

Олег. Это наш риэлтор Марина. Она занимается продажей дома…

Ольга Петровна. Риэлтор. Всего-навсего… А я уж подумала… И как наши успехи, госпожа риэлтор? А то страсть как хочется в Ниццу… О, этот юг! О, эта Ницца…

Марина. Боюсь с Ниццей придется подождать…

Ольга Петровна. А что так жестоко? Кто нам может помешать?

Олег. Попастопулос-Попадопулос.

Ольга Петровна. О, Господи! Это еще кто такое?

Олег. Американский грек. Или американец греческого происхождения…

Ольга Петровна. То есть оба?

Олег. Почему оба? Он один.

Ольга Петровна. Но ты же назвал две фамилии – Попасто… и Попадо…

Олег. Есть еще одна – попа после…

Лена. Мама, Олег так шутит… У него сегодня юмор такой. Специфический.

Ольга Петровна. Ну, уж какой есть. Олежек, ты как будто не в себе сегодня…

Олег. Осталось только намазаться борным вазелином – и в петлю.

Борис Дмитриевич. Ну, сразу в петлю. Да еще с борным вазелином! Что за паникерские настроения!..

Ольга Петровна. Олег, будь мужчиной, наконец. В чем дело?

Марина. Дело в том, что все их общее с супругой имущество находится под арестом и не подлежит ни продаже, ни дарению кому-либо… Так что продать дом вы не можете. И Ниццу придется отложить. А может, и забыть.

Ольга Петровна. Вот еще новости! Давайте Ниццу трогать не будем… А все-таки что наши дети натворили?

Марина. Натворил этот самый Попастопулос… А они, видимо, причастны к его махинациям.

Ольга Петровна Оля, что у тебя было с этим американским подданным?

Лена. Мама! Что у меня могло с ним быть? И почему сразу я?

Ольга Петровна. А то ты не знаешь! Бизнесвумен ты наша!

Борис Дмитриевич. Позвольте мне вмешаться.

Ольга Петровна. А ты что тоже знаешь этого Попадо-попапос-ле?

Борис Дмитриевич. Лично не знаком. А вот про дело это знаю.

Олег. Ну, так помогли бы нам. Попросили бы следователя, который наложил арест на наше имущество, вычеркнуть нас из списка. Делов-то!

Борис Дмитриевич. Вычеркнуть! Ишь, какие мы прыткие! Это же постановление. Юридический документ! Который уже ушел во все инстанции! Входящие и исходящие номера имеет.

Марина. Вот именно – входящие и исходящие… Ладно, вы тут сами разбирайтесь, кто из вас что украл. И у кого… А мне некогда. От таких как вы нужно держаться подальше.

Олег. Марина, погоди!

Марина. А ради чего годить? Я-то думала… А ты… Только время убила!

Марина уходит. Олег растерянно молчит, пораженный ее словами.

Ольга Петровна. Олежек, по-моему, у нее на тебя были планы… На тебя, но только вместе с деньгами за дом. Отдельно ты ей оказался не очень нужен.

Лена. Мама, что ты говоришь!

Ольга Петровна. Я?

Лена. Как ты можешь!?

Ольга Петровна. Как? Да запросто. Борик, подтверди!

Борис Дмитриевич. Да, дамочка характерная… Я таких знаю, повидал.

Лена. Все это ерунда. Олег, что ты молчишь? Скажи им!

Олег. Ну… Что мы делать теперь будем?

Лена. Мы? Что ты хочешь сказать?

Олег. Я хочу сказать – что же нам теперь с домом делать?

Лена. С домом? Ничего страшного. Мы обжалуем это решение.

Олег. Где?

Лена. Везде. В суде, в Генеральной прокуратуре, в Следственном комитете…

Олег. И в Гаагском трибунале.

Лена. Причем здесь Гаагский трибунал?

Олег. Притом, что больше тебя никто не утихомирит. Нет на земле такой силы.

Лена. Ну да, все у тебя так. Ты же известный пессимист, тебе лишь бы ничего не делать. Ты заранее настроен на неудачу. Ты боишься трудностей. И потому не можешь их преодолеть.

Олег. Зато ты их не боишься. Поэтому только и занимаешься тем, что создаешь их.

Борис Дмитриевич. Тут все непросто. Тот следователь, что наложил арест, Крамаренко Е. Г., этим делом больше не занимается.

Олег. Авы откуда знаете?

Борис Дмитриевич. Агентурные данные.

Олег. Чего же он так? Совесть замучила товарища Крамаренко Е. Г.?

Борис Дмитриевич. Сошел сума. Сидит в сумасшедшем доме.

Олег. О, черт! Хорошенькое дельце! Наложил, понимаешь арест и тут же свихнулся… Ловко.

Ольга Петровна. Наверное, запутался, где Попадо, а где По-папосле…

Борис Дмитриевич. Нет, там были личные обстоятельства – ему изменила жена с его подследственным.

Лена. Бедненький!

Олег. Ну да, если бы с соседом, то оно и ничего, дело привычное… А с подследственным!..

Борис Дмитриевич. В общем, он узнал про это, взял да и арестовал его, чтобы тот больше к ней не бегал. Потом сам в этом честно признался.

Ольга Петровна. Честность фраера сгубила.

Борис Дмитриевич. Но пока этот любовник сидел под стражей, жена изменила ему уже с другим…

Олег. Лихо. Живут же люди. Тоже с подследственным?

Борис Дмитриевич. Нет, этот как раз откинулся…

Лена. Куда откинулся? На тот свет? Так это называется преставился… Как же она с покойником?

Ольга Петровна. Откинулся, дочка, откинулся!.. То есть вышел с зоны…

Олег. Ну, Ольга Петровна, вы знаток! По фене ботаете…

Ольга Петровна. А то!.. Сегодня иначе ничего в этом мире не поймешь.

Лена. А у меня есть знакомая, которая со своим третьим мужем-судьей познакомилась, когда он судил ее второго мужа за то, что тот задавил ее первого мужа…

Олег. Господи, откуда ты их таких только берешь? Чем задавил?

Лена. Как чем? Машиной. Причем совершенно случайно. Просто наехал и все.

Борис Дмитриевич. Это прямо как один подследственный мне объяснял: «В связи с тем, что моя первая бывшая жена нанесла сильные повреждение второй, мне ничего не оставалось, как жениться в третий раз».

Ольга Петровна. Не гони, дай уразуметь. И вообще – фильтруй базар.

Картина 8

Олег. И все-таки не могу понять! Чего этот сумасшедший следователь на нас взъелся? Чего вдруг? Мы-то тут причем? Ну, любовника жены посадил. Это я понять могу… Но мне-то за что мстить? Я его жену даже не знаю. У нас с ней ничего не было…

Ольга Петровна. Точно не было? А если напрячь память…

Олег. Нечего тут напрягать.

Ольга Петровна. А жаль, так хоть что-нибудь было бы понятно.

Олег. Нет, ну какого рожна он нас в списки включил? С какого перепуга? Может, ему кто посоветовал?

Ольга Петровна. Враги. Враги надоумили.

Олег. Какие враги? Чьи?

Ольга Петровна. Ваши. У вас есть враги? У которых такие длинные руки?

Борис Дмитриевич. Ну, а почему обязательно враги? Тут может быть совсем другой ход мысли. Совсем другие обстоятельства.

Олег. И какие же?

Борис Дмитриевич. Ну… Я вот тут случайно узнал, что наша Лена оказалась в числе доверенных лиц гражданина Попастопулоса… Так сказать входила в головку его фирмы, в руководящий состав…

Олег. Так… Ничего себе известие! Теперь мне остается рехнуться, как следователю Крамаренко. Для комплекта.

Ольга Петровна. Ого! дочь, ты ворочала миллионами? А где же они? Поделилась бы!

Лена. Мама, это все неправда! Все было не так. Это не я.

Олег. Ну да! Ты, ты это! Именно ты!.. Твой фирменный стиль, о котором ты так хлопочешь!

Ольга Петровна. Кто-нибудь объяснит мне, чем эти самые попастопулосята занимались?

Борис Дмитриевич. Как чем? Деньги с доверчивых граждан собирали. Якобы учили зарабатывать, а сами убеждали нести деньги, которые очень скоро им вернут с гигантскими процентами… Обычная пирамида. Первым возвращали, а остальных просто кидали…

Лена. Неправда. У нас планы и перспективы. Мы сейчас электростанцию покупаем?

Ольга Петровна. Надеюсь – Днепрогэс?

Лена. Зачем нам Днепрогэс? Мы поменьше – для майнинга. Наш пул на ее токе биткоины будет майнить…

Ольга Петровна. Фильтруй базар!

Борис Дмитриевич. Майнить они собрались… То-то сам Попастопулос, узнав, что против него заводят уголовное дело, скрылся за границу… А полевые командиры, так сказать, которые вокруг него вились, продолжают его дело…

Ольга Петровна. А Лена тут причем?

Борис Дмитриевич. А вот мы сейчас ее спросим…

Лена. Я просто прошла тесты, и выяснилось, что у меня предрасположенность к такой деятельности.

Олег. Природный катаклизм…

Лена. А почему нет? Это ты всего боишься. А там люди зарабатывают. Мама, помнишь, как мы с тобой заработали там месяц назад по пятьсот баксов?

Олег. Ольга Петровна!

Ольга Петровна. Что, милый? Что родной?

Олег. Что я слышу? И вы туда же… Вы… Ну ладно ваша дочь, она в любой афере готова участвовать, лишь бы на службу не ходить. Но вы? Вам-то зачем?

Ольга Петровна. Да что такого? Ну, сыграла разок по маленькой и что? Побаловалась, развлеклась. Я это дело люблю – рискнуть иной раз. Испытать судьбу. Тут, главное, не зарываться. Сделали ни на чем штуку баксов, поделили – приятно и весело. Бодрит. Но лезть в головку этого Попастопулоса!.. Майнить? Боже сохрани!

Олег. Что ж вы дочери своей это не объяснили?

Ольга Петровна. Объясняла. Но… не внушила.

Олег. Но вы же понимали, что она не остановится!

Ольга Петровна. Ну, милый… Если бы я ее остановила, она бы другой бизнес нашла… Ну что поделаешь – карма у нее такая. У всех нас есть недостатки.

Олег. Так как же ты попала в руководящую головку? Заявление подавала? Обряд посвящение проходила? На крови клялась? У Попастопулоса иначе же нельзя.

Лена. Ничего я не подавала. Вот еще. Обряд какой-то!..

Олег. Лена, колись, пока не поздно. Я уже на последнем издыхании.

Лена. Ничего я не подавала.

Олег. Борис Дмитриевич, может, вы ее попытаете? С помощью своих приемчиков?

Лена. Олег, неужели ты и на такое способен?

Олег. Еще как. Я понял, что с тобой иначе нельзя. Только спец-средства. Газ «Черемуха»! Борный вазелин!.. А может все-таки тюрьма? Или сумасшедший дом?..

Лена. Борис Дмитриевич, а вы? Вы мне тоже не верите?

Борис Дмитриевич. Верю, милая, верю. Только ведь… Был у меня один подследственный. Так вот он говорил: лукаво сердце человеческое более всего и испорчено… И только господь узнает его и проникнет его, это самое лукавое сердце человеческое…

Лена. И как это понимать?

Борис Дмитриевич. Да очень просто – я-то не господь… И не могу проникнуть в сердце человеческое. Во всяком случае, не каждый раз.

Ольга Петровна. Ну ладно. Хватит на сегодня впечатлений. Мне еще надо оплакать свою поруганную мечту о Ницце…

Олег. А вы борным вазелином помажьте. Что-нибудь… Глядишь, полегчает, рассосется.

Ольга Петровна. А ты мстительный, Олежек. И обидчивый. Но с учетом сложившихся обстоятельств… Прощаю. Пойдем, Борик, потихоньку. Пусть молодые люди посмотрят в глаза друг другу.

Лена. Мама, не оставляйте меня с ним! Он со мной что-нибудь сделает!

Ольга Петровна. Олежек? Ну что он сможет с тобой сделать? Что за ерунда!

Олег молчит с загадочным видом.

Борис Дмитриевич. А еще, молодые люди, мне мой подследственный напомнил слова пророка Иеремии: «Куропатка садится на яйца, которые не несла; таков приобретающий богатство неправдою: он оставит его на половине дней своих, и глупцом останется при конце своем».

Ольга Петровна и Борис Дмитриевич уходят.

Олег. Ну что, куропатка, слезай с яиц, которых не несла…

Лена. Олег, я не узнаю тебя! Как ты груб!.. И не подходи ко мне!

Олег. Зато я узнал о тебе много нового. Слушай, а ведь я только сейчас все понял! Это же все твой креативный гопник придумал! Намайнил наш дом, сука!.. Ну, сознавайся…

Лена. В чем?

Олег. Лучше во всем сразу.

Лена. Между нами ничего не было.

Олег. В смысле?

Лена. В прямом.

Олег молча смотрит на нее.

Лена. Да, ничего. Ничего… серьезного… Это все было как игра… Ну просто приключение… Совершенно невинное…

Олег. Этот человек, гопник твой, был невинен, может быть, в колыбели. А скорее всего, только в утробе матери.

Лена. Что ты вбил себе в голову! Почему ты так плохо относишься к тем, кто не похож на тебя? Кто – другой? Иной, не такой…

Олег. Ну, понесло козу по кочкам!..

Лена. Вот, ты всегда так. Ты боишься признаться, что в тебе живет навязчивая боязнь незнакомого, непривычного, ты сразу воспринимаешь незнакомое как враждебное и опасное…

Олег. Зато ты…

Лена. А я всегда открыта новому, интересному, свежему… Я не настроена на вражду с незнакомыми людьми как ты.

Олег. Давай оставим меня в покое. В конце-концов, это не из-за меня наше имущество под арестом

Лена. Ну да, я увлеклась. Но без увлечения ничего не добьешься. В бизнесе тем более. Стас показался невероятно креативным. Он увлек меня перспективами, пригласил в пул…

Олег. Ага – пул и прах!

Лена. Я вдруг почувствовала – вот это мое, то, к чему я стремилась, что искала так долго…

Олег. Опустим этот креативный бред.

Лена. Ну вот, опять бред… Но почему? Знаешь, а я вдруг поняла, что молодость прошла… И впереди осталось не так много лет на то, чтобы попробовать все-таки совершить то, что еще не совершила… И так хочется чего-то все-таки добиться… А ты сразу бьешь меня по рукам.

Олег. Неужели ты думаешь, что я должен бить в ладоши и веселиться, глядя, как ты в очередной раз лезешь в какое-то дерьмо?

Лена. Опять твой вечный пессимизм!..

Пауза.

Олег. И все-таки, зачем он включил тебя в число особо приближенных? Сделал так сказать почетной попастопулоской?..

Лена. Просто увидел во мне творческую личность.

Олег. Ну да… И ты, конечно, раскудахталась от счастья… Что он тебе за это наобещал? Внеочередные преференции для умственно отсталых? Льготный тариф для малолетних идиотов? Эксклюзивное право мыть ему ноги?

Лена. Ну… Лица, входящие в ближний круг, действительно имеют большие возможности.

Олег. А чем ты это заслужила?

Лена. У тебя одни гадости науме. Просто я обещала внести деньги на электростанцию…

Олег. Деньги на электростанцию? А где бы ты их взяла?

Лена. Я хотела заложить дом… На время.

Олег. Всего-навсего… Я же знал, я догадывался…

Лена. А почему нет?.. Намайнила бы биткоинов и опять его выкупила.

Олег. Ты бы намайнила… На всю оставшуюся жизнь хватило бы. Сумма? Назови сумму!

Лена. Всего двести тысяч долларов…

Олег. Подожди, у меня, видимо, что-то со слухом… Повтори. Только ты сначала подумай… Соберись с мыслями…

Лена. А что мне тут думать! Я все прекрасно помню… Всего двести тысяч долларов… И никакого риска. Через какое-то время, я бы получила минимум четыреста… Вернула бы залог, и у нас осталось бы двести тысяч. Из них половину я хотела дать тебе для покрытия долгов твоего издания… Я все рассчитала. Хотела сделать тебе сюрприз.

Олег. Погоди! Дай мне на тебя посмотреть. Слушай, я ведь тебя совершенно не знаю… А ты уникум!.. Таких больше на свете нет.

Лена. Ну да… Ты не веришь, и зря. А я все сначала увидела собственными глазами. У Попастопулоса собирались полные залы! Деньги приносили мешками! Люди умоляли внести их в списки партнеров. А я попала в число привилегированных… Мне бы выплатили мою прибыль без очереди! Представляешь?

Олег. Такое сразу не представишь. Тут надо собраться с духом.

Лена. Знаешь, какая там была атмосфера? Праздник! Люди смеялись, пели, аплодировали…

Олег. Действительно, чего грустить? У вас там было так весело, что теперь нам здесь всем плакать хочется. А когда это должно было произойти? Когда ты должна была оформить залог?

Лена. Сегодня.

Олег. То есть ты…

Лена. Не успела.

Олег. Повтори.

Лена. Я не успела из-за этого дурацкого ареста и сумасшедшего следователя.

Олег. Господи, есть ты на свете, есть!.. Поехали!

Лена (подозрительно). Куда?

Олег. В сумасшедший дом.

Лена. Зачем?

Олег. Ты еще спрашиваешь?

Лена. Не поеду. И не подходи ко мне. И не трогай меня. Я кричать бузу. Я не хочу в сумасшедший дом! Ты не посмеешь! Чего ты задумал?

Олег. Да я хочу в ножки поклониться этому спятившему следователю, который наложил арест на наше имущество. А ты должна встать перед ним на колени и целовать землю. Это он остановил тебя. Он сохранил наш дом. Он – Крамаренко Е. Г., храни его господь!

Лена. Вот еще!

Звонит домофон. Лена идет в прихожую. Возвращается.

Олег. Кто там?

Лена. Крамаренко Е.Г.

Олег Кто?

Лена. Крамаренко Е.Г.

Олег. Нет, не может быть. Так не бывает.

Лена. В каком смысле?

Олег. Это же наш спаситель-избавитель! Какая музыка – следователь Крамаренко Е. Г.

Лена. Сейчас я ему скажу все, что о нем думаю.

Звонок в дверь. Лена идет открывать.

Олег. Интересно, он сбежал из сумасшедшего дома или его выпустили?

Входят Лена и Крамаренко. Это мужчина, подошедший к рубежу, который называется «кризис среднего возраста». Беспокойный взгляд и странная привычка отвечать не сразу, а после долгой паузы, в течение который спрашивающий начинает сомневаться, а был ли он услышан.

Олег. Добрый день. А мы тут как раз вас вспоминали…

Крамаренко ( после долгой паузы). Производство следственного действия в ночное время не допускается, за исключением случаев, не терпящих отлагательств.

Лена. Что вы говорите! Как интересно.

Олег. Ну, время еще детское, интеллигентные люди в такое время еще не ложатся…

Крамаренко. Особое значение имеют четко выверенная линия и манеры поведения следователя, его умение гибко и оперативно реагировать на изменение ситуации

Олег. Как верно замечено. (Поворачивается к Лене). По-моему, все-таки сбежал. Держись от него подальше.

Лена. Какой ужас. Может, позвонить Борису Дмитриевичу?

Крамаренко. Борис Дмитриевич – мой учитель. Он учил меня работать…

Олег. Упекать любовников жены в тюрьму – тоже его наука.

Крамаренко. Следователю необходимо учитывать, что у каждого человека имеются свои специфические особенности восприятия окружающего мира.

Лена. Ой, как это правильно! Вот мы с мужем совсем по-разному воспринимаем окружающий мир. Ну, совсем! Я даже удивляюсь. Я вижу белое, а он черное…

Олег. Лена, не напрягай человека. Ему вредно. А вы как вообще здесь оказались? Вас как бы выписали или вы как бы…

Крамаренко. Или как бы?

Олег. Ну, вы так сказать сами… Запах свободы, воля…

Крамаренко ( после томительной паузы). Я к вам…

Олег. Ну да? А мы думали вы так просто, поболтать о том о сем… Кстати, а откуда у вас наш адрес?

Крамаренко. Он был в деле. Я запомнил. Никаких других адресов я не помню. Почему-то. Ни одного. Только этот.

Олег. Ну да, бывает… провалы в памяти… Скажите, а неужели нельзя было обойтись без ареста нашего имущества…

Крамаренко. Было указание.

Олег. Ага, указание… То есть вам кто-то подсказал? И кто же этот благодетель?

Крамаренко. Мысленно воссоздавая событие преступления, следователю необходимо допускать самые разные варианты поведения преступника…

Олег. Ну, так! Само собой!.. Иначе никак!.. И все-таки – кто этот благодетель? Кому мы должны быть благодарны на веки вечные? Кто вас надоумил наше имущество арестовать?

Крамаренко. Выдвигаемые на месте преступления версии являются первоначальными. Следователь должен учитывать опасность остаться в плену типовых версий, житейских аналогий.

Олег. Еще бы!

Лена. Олег!

Олег. Не мешай. Я все-таки хочу разобраться… Учитывая специфические особенности восприятия окружающего мира. Чтобы не остаться в плену житейских аналогий…

Лена. Ты что – ничего не понял?

Олег. А что я должен понять. Ну ладно, я бы действительно его жену соблазнил…

Лена. И ты так спокойно об этом говоришь! При мне!

Олег. Потому и говорю, что я ее не знаю…

Лена. Ее! А других?

Крамаренко. Следователь действует с учетом степени осведомленности допрашиваемого по поводу обстоятельств, подлежащих доказыванию…

Олег. Вот видишь – с учетом степени осведомленности!

Лена. Не уходи от ответа!

Крамаренко стоит замерев, неподвижно, как столб.

Лена. Ой! Что с вами?

Олег. Вы спокойнее, товарищ следователь… Не будем мыслить рефлексивно.

Крамаренко. Мысленно воссоздавая событие преступления…

Олег. Может, не стоит прямо сейчас? Мысленно…

Крамаренко. Мысленно воссоздавая событие преступления, следователю необходимо допускать самые разные варианты поведения преступника…

Олег. Преступника! А где вы тут видите преступника? Я так не вижу ни одного. Лена, а ты видишь тут преступника?

Лена. Не вижу.

Олег и Лена опасливо ходят вокруг Крамаренко, не зная, что делать. А Крамаренко словно окаменел.

Крамаренко. Не всякий способ решения следственных задач может рассматриваться как правомерный и разрешенный в уголовном процессе.

Олег. А вот это правильно! Очень верно!

Крамаренко. Раскаяние лечит больную душу.

Лена. Не согрешишь – не покаешься.

Олег. Ну да… Только ты вот каяться не успеваешь. Все силы на грехи уходят.

Лена. Нашел грешницу! Я не грешу – я просто ошибаюсь. Иногда. Без всякого злого умысла. Больше того, у меня все умыслы – добрые.

Олег. Это называется – невменяемое состояние. Умыслы одни, а плоды их совсем иного рода.

Звонок телефона. Олег берет трубку.

Олег. Да… Да… У нас… Да… Вот оно что… А почему… Ну, пока без эксцессов… Думаете? Ну, давайте попробуем…

Олег протягивает трубку Крамаренко.

Олег. Это доктор Корнеева… Она хочет с вами переговорить.

Крамаренко берет трубку.

Крамаренко. Слушаю… Да, я закончил… Пора… Я сам… Все сам.

Крамаренко протягивает трубку Олегу.

Олег. Все в порядке?

Крамаренко доброжелательно и спокойно смотрит на Олега.

Крамаренко. Все не так просто, как это кажется сначала…

Олег. Ну да, надо допускать самые разные варианты… Я запомнил.

Крамаренко. А так же надо учитывать опасность остаться в пле – ну типовых версий, житейских аналогий.

Олег. Это я тоже запомнил. На всю жизнь.

Крамаренко (неожиданно с доброй улыбкой). Ну и славно. Все будет хорошо.

Лена. Думаете?

Крамаренко молча кивает и идет к двери. Олег провожает его. Возвращается.

Лена. Ты его отпустил одного?

Олег. А что мне его до сумасшедшего дома сопровождать? Внизу его ждет доктор Корнеева.

Лена. И ей не страшно?

Олег. Она сказала, он очень вежливый, тихий и совершенно не опасен. Просто несчастный – слишком любит жену… До сих пор. Не смотря на все ее измены. Не повезло. Вот кому лечение мышьяком не помешало бы.

Лена. А что сумасшедших лечат мышьяком? Первый раз слышу!

Олег. Да я не про следователя. Я про его жену.

Лена. Ты прямо стал каким-то женоненавистником.

Олег (задумчиво). Есть с чего…

Лена. Ты опять что-то задумал?

Олег. Кстати, перед уходом из больницы он оставил доктору записку, в которой написал, что будет там-то… И указал наш адрес. А вообще-то симпатичный мужик. Он мне понравился.

Лена. Если бы он еще не арестовал наше имущество…

Олег. Если бы он его не арестовал, ты бы его давно уже отдала своим креативным гопникам. Нет, хороший мужик. Надо будет его навестить. Прямо завтра. Решено – завтра мы с тобой в сумасшедшем доме. Поговорим по душам со следователем Крамаренко Е. Г…

Лена. С душевнобольным?

Олег. Милая, так душа и должна побаливать. Хоть иногда. Иначе это не душа.

Лена. Смотри, что это?

Олег. Где?

Лена. Вот, записка. Откуда она?

Олег. От нашего благодетеля и спасителя следователя Крамаренко Е. Г. Ну-ка… (Читает) Е-мое! Вот так фокус!

Лена. Что там?

Олег. Ну, старый разбойник! Ну, молодец! Нет, придется все-таки борного вазелина накупить – действует! Работает!

Картина 9

Ольга Петровна, Олег и Лена сидят за столом и слушают Бориса Дмитриевича, который увлеченно рассказывает.

Борис Дмитриевич. Я вам уже рассказывал про фирму, которая за большие деньги людям праздники устраивала. У них там целая концепция была разработана. Называлась «Архаичный праздник». Это, мол, время, когда люди выходят за рамки обыденного времени и пространства в иное измерение, в далекое прошлое, когда все было совсем иначе. Мы, толковали они нам, выводили человека из обыденного. Например, из обыденного круга общения. Выстреливаем его в то пространство, в тот круг, где он никогда не был и не мог быть… Очень им этого хотелось, иначе жизнь была невмоготу…

И вот как-то клиентам из одной фирмы, присосавшейся к нефтяным делам, сказали, что они могут не просто традиционно отдохнуть, а потом еще позволяется разнести вдребезги ресторан… Те даже не поверили сначала, но, когда увидели сложенные в углу бейсбольные биты и кувалды, врубились… И когда приняли на грудь уже достаточно – понеслось! Они разносили вдребезги все, включая раковины и унитазы в туалете.

А больше всех женщины лютовали. Причем наемных девиц там не было, все, понимаешь, порядочные женщины – жены, дочери, родственницы… Это надо было видеть – дамы в вечерних платьях, декольте спереди по пупок, а сзади по самый копчик, бродят по ресторану пьяные с битами в руках и колошматят с визгом все подряд! Некоторые порезались об обломки, руки и лица в крови, пыль столбом, а они визжат да колотят…

Олег. Друг друга-то не поубивали?

Борис Дмитриевич. Вот это самое удивительное! Думаю, просто прецедента не случилось. А если бы одна другой случайно по башке засадила… Там бы такое началось!

Ольга Петровна. Ресторан-то приличный был? Не жалко?

Борис Дмитриевич. Нормальный кабак еще советских времен. С серпами и молотами под потолком…

Лена. Вот бы правосеки и бендеровцы порадовались. А как же владельцы ресторана согласились? Это же какие убытки!

Борис Дмитриевич. Да в том-то и дело, что убытков и не было.

Лена. Как это?

Борис Дмитриевич. Оказалось, что ресторан все равно закрывался на капитальный ремонт, и этот корпоратив там был последний… С тех пор я, знаете, к женщинам по особому отношусь… Как вспомню, как пьяная малолетка в бриллиантах долбит битой унитаз!.. А рядом тетенька пудов на шесть, вся в золоте, писсуар колошматит! Причем их предупреждали: туалеты пожалейте, а ну как самим приспичит! Оставьте напоследок! Куда там! Разнести именно туалет их несло неудержимо!.. Не знаю уж почему…

Ольга Петровна. Ну и к чему сей опус? Мораль у басни какова? Нам мораль подавай.

Борис Дмитриевич. А какая тут мораль? Женщина без тормозов страшнее мужика.

Олег. Борис Дмитриевич, да черт с ними с малолетками с битами в руках. Вы мне другое объясните?

Борис Дмитриевич. Что именно?

Олег. А вот следователь Крамаренко Е. Г., который побывал у нас в гостях, оставил, убывая в сумасшедший дом, вот такую записку. «Внести в список лиц, чье имущество надлежит аресту по делу гражданина США Попастопулоса, супругов Переверзиных мне порекомендовал мой наставник Подгорный Б. Д.» Ну и как нам это понимать?

Лена. Борис Дмитриевич, ну вот от кого угодно, только не от вас… Не могу поверить! За что?

Борис Дмитриевич. Ребята, так он же сумасшедший. Что с него возьмешь?

Олег. Может, и сумасшедший сейчас, а тогда-то он был нормальный. Да и некому больше было нас в список восить. Только вы могли.

Ольга Петровна. Ну почему же!

Олег. А кому еще это может быть нужно?

Ольга Петровна. Мне.

Олег. Вам?

Ольга Петровна. Мне, Олежек, мне.

Лена. Мама!.. Я ничего не понимаю. Тебе-то это зачем? Ты же сама только и твердила – Ницца, Ницца… А сама в это время натравила Бориса Дмитриевича на нас…

Ольга Петровна. Именно сама, именно в это время. И правильно сделала. И именно Бориса, потому что больше просить о помощи было некого… Я же видела, куда тебя понесло после этих несчастных пятисот долларов, которые тебе скормили для приманки. У тебя глаза были бешеные, как у этих дамочек с декольте и битами в руках. Ты готова была расколошматить все. И потом – дурацкая влюбленность в этого креативного нахала, который втирал тебе очки. А потом ты случайно про дом проговорилась. Ну, вижу – пропал дом, спасать надо.

Лена. Мама!

Ольга Петровна. Что, милая? Это ты мужа можешь обмануть, но не мать. Надо было спасать – наш дом, вашу квартиру, кстати, тоже… Потому что твои дружки не остановились бы, пока не обчистили бы тебя подчистую. И ты отдала бы им все! Все! Тебе же ничего не жалко!

Лена. Ну, так уж и все!

Ольга Петровна. А теперь вопрос закрыт. Дом у нас есть – уберегли, крыша над головой тоже… А собой торговать можешь сколько угодно. Тут я тебе не указ.

Борис Дмитриевич. Да зачем собой, когда можно…

Олег. Борным вазелином!

Борис Дмитриевич. Ну!.. Милое дело. И полезное.

Лена. Сами торгуйте своим борным вазелином! У меня другие планы и проекты.

Олег. И какие же?

Лена. Коммерческая тайна. Пока.

Ольга Петровна. Олежек, держись. Дом и квартиру не отдавай ни под каким видом. Стой насмерть! Я тебя благословляю. Если что помогу. Вместе встанем, Плечо к плечу. Отобьемся.

Олег. Ольга Петровна, клянусь! No pasaran!

Ольга Петровна. И учти – наше дело правое! Для русского человека это первое дело. Он тогда горы свернет.

Эпилог

И снова из тьмы на сцене лучами прожектора высвечивается трибуна. Под громкую музыку на нее поднимается Стас. Он в деловом костюме. Его встречают бурные овации.

Стас. Прежде всего, хочу передать вам, господа, привет и наилучшие пожелания от нашего друга и наставника, знаменитого финансового гуру Джеймса Френсиса Папастопулоса. Стремительно став миллионером в молодые годы, он с тех пор путешествует по свету и превращает граждан, того заслуживающих, в богатых людей. А заслуживает лишь тот, кто не сидит сложа руки. Вспомним его слова: «Я не обещаю вам денег из воздуха. Мы будем делать деньги из… денег. Потому что есть деньги мертвые, которые просто тают на глазах, а есть деньги живые, которые растут на ваших глазах».

А сегодня я рад представить вам нашего нового члена Верховного Совета корпорации… Эта женщина начинала рядовым вкладчиком. Она было очень скептично настроена. Но… У нее был энтузиазм, у нее хватило смелости рискнуть, у нее было вдохновение. И сегодня она не рядовой вкладчик, а член Верховного Совета мировой корпорации. Итак, встречайте – Елена!

К трибуне подходит Лена в вечернем туалете. Аплодисменты, свист, крики.

Лена. Да вчера еще я была такой же, как вы – робкой, закомплексованной, боящейся переступить через бесчисленные запреты и табу. Сегодня я другой человек! Шанс переменить постылую судьбу есть у каждого. Надо использовать все восхитительные возможности, которые дарит в наше время жизнь! Наш пул обязательно купит электростанцию, и тогда перспективы нашего майнинга станут поистине безграничными…

Стас берет Лену за руку и поднимает руки вверх. Они живо напоминают знаменитую скульптур «Рабочий и колхозница».

Снова звучат аплодисменты.

На сцену неожиданно поднимается следователь Крамаренко.

Стас. Вы хотите сделать взнос? Милости просим…

Крамаренко (после паузы). Цель инсценировок – стремление преступника ввести в заблуждение другое лицо из побуждений алчности, ревности, мести, зависти…

Стас. Простите, что имеете ввиду? Какие такие инсценировки? Что вы несете? Вы кто?

Крамаренко. Следователь.

Стас. Опять. Еще один!

Лена (Крамаренко). Вы снова сбежали?

Стас. Ты его знаешь? Откуда он сбежал?

Лена. Он из сумасшедшего дома!

Стас. Нормальный ход.

Крамаренко. При инсценировке преступник стремится оказать влияние на следователя, направить его по ложному пути.

Стас. Понятно… Извините, мне надо отойти. Буквально на секундочку! Елена Анатольевна, поговорите пока с товарищем следователем. Разберитесь, в чем проблема, ответьте на вопросы…

Крамаренко. Не торопитесь. Граждане, златые биткоины отменяются! И реки полные вина тоже…

Крамаренко громко хлопает в ладоши. Затемнение. Тяжелый топот в зрительном зале, грубые крики «Всем оставаться на местах! Работает ОМОН!»

2016 г.

Content

Александр Звягинцев
Профессиональный инстинкт

Последний идол Сцены из современной жизни

Профессиональный инстинкт

Полет херувима Натурально-комические сцены

Дочь за отца Драматические сцены

И воздастся вам

Когда б имел златой биткоин Лирический фарс с прологом, эпилогом, фейерверками и ОМОНом