Александр Бубенников

Коды жертв и убийц

Глава 1

Снова во время бессонницы он, вместо того, чтобы силой воли заставить себя уснуть, каким-то странным внутренним толчком пытался связать и понять несколько разнородных «исторических фактов», которые с некоторых пор не давали ему покоя. Два ключевых понятия и императивные глаголы – связать и понять – были в играх его бодрствующего во время бессонницы ума основополагающими, в значительной мере, парольными и кодовыми. А что давало толчок ночным бессонным размышлениям и глубокомысленным измышлениям? Так это дневные разговоры со своими учеными коллегами и наслоение современной жизненной шелухи на фундаменты человеческих судеб, так или иначе связанных с душевным и плотским здоровьем, со смертью и даже с загробным бессмертием души.

Иван Николаевич в своем желании связать и понять нечто непостижимое для заурядного разума и сознания всегда себя подстегивал или даже одергивал, когда заносило на опасных поворотах мысли: должен же быть какой-то простой или тайный смысл происходящего, со связью его с прошедшем. И даже, возможно, прорастанием того, что происходит сейчас, в быстротекущем миге, в будущее, при условии, настоящее не захиреет, не накроется медным тазом через одно-два мгновения. Легко и естественно думать о жизни, смерти и даже бессмертии призывала живая мысль, живое не затухающее ни на один миг в размышлениях сознание.

А что-то его ведь вышибало из колеи легких и естественных размышлений о здоровье и нездоровье, жизни и смерти, когда он вдруг, словно по щелчку в памяти переключался на темные истории с гибелью коллеги и родичами его институтского друга, на шесть лет старше его по возрасту, Владислава Антоновича с многозначительным замечанием:

– Психология единичного и массового сознания – дело тонкое и тёмное, где чёрт ногу сломит… Только лечение души и плоти нетрадиционными медицинскими средствами вызывает дикое сопротивление официальной науки со всеми признанными научным сообществом академиками, членкорами, докторами и профессорами… Вот у меня родичи и знакомые нетрадиционно лечились аудио-матрицами – и был результат излечения, хоть и парадоксальный. Сам вот думаю подлечиться с помощью матриц после трагической гибели Демарина, хотя и о негативных результатах «самолечения» матрицами тоже наслышан.

Отслуживший в армии три года до поступления в престижный московский институт Владислав Антонович Спорик называл себя «шестидесятником» из того поколения отряда подвижников, воспитанных на песнях Окуджавы, Высоцкого, Галича, на стихах поэтической эстрадной диссидентской плеяды, определявших лицо поколения Евтушенко, Вознесенского, Бродского. Вступив в партию ещё в армии, он был в своё время и секретарём партбюро факультета, и замдекана по старшим курсам, и до того, как стать деканом, оказался последним секретарем парткома в сорокалетней истории вуза, созданного на базе физико-технического факультета МГУ, «боевым и верным делу Ленина солдатом партии», до самого последнего мстительного указа неудачливого, недалекого, говорливого генсека Горби, распустившего коммунистическую партию своим президентским указом из-за обиды на «предавших» его партийных коллег из ГКЧП.

Владислав Антонович, также, как и Иван Николаевич, легко и естественно рассуждал о жизни и физической смерти, как о чем-то неизбежном и неприятном в невероятно быстротечной и отчасти горькой земной человеческой судьбе. Но всегда у коллег был в запасе козырный козырь в рукаве, позволявший им свысока смотреть на жизненные дрязги, временное нездоровье, потерю на какой-то срок взрывной пробивной энергетики для свершения общеполезных значимых дел, чтобы устыдиться своей текущей временной плотской или душевной немочи. Они как-то после футбольного матча ветеранов-преподавателей разных факультетов признались друг другу почти синхронно в пробуждении дремлющего потока сознания: «Какая глупость думать о смерти, занимать голову мыслями, если можно «как бы на время» отогнать надоедливую старуху-смертушку с косой от себя на какое-то время? Если можно вот так запросто и жизнеутверждающе сыграть в мини-футбол, «дыр-дыр» в зале или на снегу и на морозце, как в добрые студенческие времена».

А у Спорика был еще и запасной вариант: поздней весной и летом с осенью оттянуться от текущих забот на яхте. Благо, что яхт-клуб находился в Водниках, до которого можно было дойти пешком или две остановки на электричке. Многие в институте увлекались парусным спортом, имели разряды, были и мастера спорта, совмещающие дела большой науки с яхтовой забавой, от кандидатов до академиков, например, Володи Фортова. Но суперзвездой яхт клуба был мастер спорта, или даже мсмк Демарин, приятель Владислава Антоновича и Ивана Николаевича. А в один темный зимний вечер неизвестные жестокие бандиты убили мастера спорта по парусному спорту, победителя многих соревнований Демарина. Позарились на его шикарную турецкую дубленку, привезенную с соревнования парусников в Средиземном море, и лишили жизни. Оставили истекающей кровью, без верхней одежды суперзвезду на льду в мороз.

Нет уже на белом свете Владислава Антоновича, как и нет инициатора создания аудио-матриц и «лженаучной концепции волнового генома», после гибели восходящей суперзвезды парусного спорта Демарина, много с тех памятных лет утекло воды, многие и многих героев повествования поглотила молчаливая река под названием Лета.

Памятливый Иван Николаевич полнил свою память не тяжкими мыслями о непреложности смерти, а некими живыми и отчасти парадоксальными воспоминаниями о своем коллеге Владиславе Антоновиче, или Владике. Когда они уже перешли с излишне вежливого, официального «выкакния» на «ты», он спросил:

– Владислав Антонович, как тебя легче именовать одним именем без отчества – Владислав или Влад?

– Владик. Коротко и ясно, с вызовом мерзостям текущей реальности.

– Хорошо, – пожал плечами Иван, – Владик, так Владик… Только нет в этом, уважаемый коллега, какого-то налёта детскости и шарма подросткового?..

– А я и есть по своему неунывному духу оптимистичный подросток-хитрован, с вызывающим поведением. Разве ты, Иван, не заметил это?..

– Заметил, конечно, заметил.

– А когда заметил?..

Иван Николаевич хотел выложить свое наблюдение сразу, но решил повременить, сказал многозначительно, напуская тумана:

– Я тебе это, Владик, скажу попозже, когда отточу свои мысли на этот счёт. Не возражаешь?..

– А чего возражать-то, Иван… Подростки-хитрованы – существа мобильные и шустрые, иногда и вызывающе нагловатые, чтобы скрыть свою чрезмерную генетическую застенчивость и свои внутренние комплексы… Об этом тебя заранее предупреждаю в прелюдии зарождающейся мужской коллегиальности тире дружбы… Вижу, ты улыбаешься своим мыслям…

Как тут было не улыбаться Ивану Николаевичу, если он вспомнил, как после прослушиваний песен Высоцкого, уже после смерти барда-менестреля, Владислав Антонович, сам вставал и призывал всех присутствующих слушателей его магнитофонной ленты почтить память гениального автора. Но тут же с легким укором добавлял:

– Конечно, не все гениально у него, как говорится, где шампанское, где бормотуха, а где и вовсе политура, или смесь шампанского с политурой… Только излишнее поклонение Володе, создание культа знаковости его имени, песенного творчества лично меня бы поставило в неловкое положение… Когда все будут вставать в честь его памяти после прослушивания песен, я бы тогда продолжал бы оставаться диссидентом… И не вставать со всеми, не идти строем под знаменами поголовного признания барда, всегдашний диссидент в моем лице знает о политуре в творчестве гениального Володи и его сильнейшей алкогольной и наркотической зависимости и недостойном желании «грести деньги лопатой» под себя…

Иван Николаевич тогда жестко с напором спросил:

– О смеси шампанского с политурой ты сам додумался, или этот образ откуда-то позаимствован?.. Источник есть?.. Откуда ноги растут у него?..

Тот скривился, застенчиво покраснел, но прервал затянувшееся молчание тяжело давшимся ему вынужденным признанием:

– Какой-то хмырь по «Свободе» так выразился общо и зло о творчестве Высоцкого… после его смерти или до – вот этого я уже не помню… Но суть уловлена точно с присутствием политуры для алкашей… Секретарю партбюро фака трудно признаться, что в его лице подтверждается действенность поговорки о пользе русской богатырской интеллектуальной забавы: «Ночная забава есть на Руси слушать «Свободу» и «Би-Би-Си».

А еще Иван Николаевич неожиданно вспомнил другое парадоксальное, душещипательное признание Владислава Антоновича: «Я – не эгоцентрист, а подкаблучник». Они тогда были ещё кандидатами наук и доцентами. И вспомнил обстоятельства сказанного при путешествии с женами на малую родину свою в дом своей бабушки – с ночевкой – и на шашлыки на битых «Жигулях» Ивана Николаевича. Удивило его, что жена институтского коллеги, Римма, всё время предлагала ему за рулем ириски из кулечка. Он вежливо отказывался, намекая на то, что не хочет отбивать аппетит перед шашлыками. Ведь надо было заехать к хорошо знакомому директору мясокомбината, чтобы купить там парной говядины – и оттуда прямиком на речку для приготовления на костре шашлыков…

Говядина была закуплена. Машина была остановлена у деревенского магазинчика, где продавались отменные сухие красные болгарские вина «Мельник» и «Гымза». В решительный момент оплаты за полдюжины бутылок «Красницкого» Иван Николаевич выразительно глянул на коллегу: мол, нет ли у того желания разделить финансовую нагрузку на легкий алкоголь на паритетных началах?

Тот замялся, почему-то показал свой пустой кошелек с копеечной мелочью и признался:

– Римма с первого дня женитьбы ограничила мою финансовую свободу, намекнув, что в моей новой семье все деньги, заработанные мужем, должны находиться в руках у его новой жены с пасынком на руках… А старые порядки должны быть похерены отчимом категорическим образом…

– Это как – похерены старые порядки, зачем, в силу чего?..

Вот тогда-то и впервые прозвучало загадочное определение тайны:

– Я – не эгоцентрист, а подкаблучник… Вынужденный подчиниться обстоятельствам… Детали после шашлыков Римма сама тебе разъяснит…

Специалистом по процессу изготовления шашлыков на природе, разведению костра с требуемой интенсивностью пламени, он был первоклассный. Может быть, Римма считала, что труды узкого специалиста-повара по части изготовления шашлыков тоже надо учитывать в качестве пая в компании потребителей шашлычного мяса и сухого вина?.. После окончания трапезы Римма подошла к Ивану Николаевичу и сказала на чистом голубом глазу, что подкаблучником она сделала мужа только по одной причине: тот должен оплачивать алименты на ребенка в старой семье и поддерживать уровень достатка новой семье. Вот отсюда корни «режима экономии», задействованного даже во время их авто-путешествия на природу. «Я же заметила, что вы принципиально не берёте ирисок. Этим вы как-то подчеркиваете свою высокую эстетическую независимость от быта и наше сложное положение с финансами». Иван Николаевич грустно покачал головой и сказал в ответ: «Ничего я не подчеркиваю. Просто ирисками «золотой ключик» в детстве насытился досыта, вот и всё…»

– «Возьмите хоть одну ириску, всего одну ирисочку, Иван Николаевич, ради бога, уважьте даму…»

«Вот какая странная навязчивая жена у институтского коллеги, – мелькнула у него в голове обжигающая мысль, – считает, что пай одной ириской и трудами специалиста по шашлыкам покрывается, но это вряд ли». Он сказал со сдержанной улыбкой: «Спасибо, как-нибудь в другой раз. Не берите в голову, Римма, главное, что шашлык с сухостоем удался. Иначе ночлег на новом месте будет отягощен неприятными сновидениями».

Почем-то Владик притягивал к себе коллег – ведь он знал поименно всех преподавателей института – несмотря на клеймо подкаблучника, которым заклеймил себя сам? Наверное, потому, что был открыт для общения, невероятно контактен и естественен, и об этой тайне «подкаблучника» он поведал только одному человеку. Может быть, какие-то тайны своей судьбы он поведал каким-то другим людям, но ничего этого Иван Николаевич знать не мог. Ему достаточно было знать только одну тайну, и этого было достаточно, чтобы не врубаться в водоворот других тайн и неприятностей Владика, которому хватало выдержки преодолевать с непроницаемым лицом все барьеры-препятствия и неприятности в жизни. Он часто по делу или просто от хорошего настроения повторял девиз, которому следовал неуклонно по жизни: «Если я сформулировал цель, вижу и чувствую ее, как никто другой, то не замечаю препятствий, а неприятности – по боку».

Футбольным болельщиком он был более азартным, нежели футболистом, играющим на уровне второго-третьего юношеского разряда, причем из-за своих украинских корней истово и бесповоротно болел за «Динамо» Киев и персонально за уникальных скоростных форвардов Блохина и Беланова, с которыми, по его словам, иногда перезванивался по телефону. Владик с гордостью сообщил Ивану, что даже в качестве «подкаблучника» приучил Римму к тому, что в святое время трансляций матчей киевского «Динамо» та его не тревожила никакими домашними хлопотами и семейными обязанностями. Мол, его нервные клетки, нейроны мозга нуждаются в интеллектуальной отдушине, на что он имеет право.

– Это почище любого самолечения и вызовов семейных докторов-шарлатанов. Футбол по телеку, а лучше с трибуны стадиона – это мое все…

А когда его переспрашивали, что это «мое все», он на пределе искренности отвечал: «Надо сильно постараться, чтобы найти достойный эквивалент стимулятору клеток футбольного болельщика Киевского «Динамо», чтоб эта психотерапия стала вторым «моим все».

Потом через какое-то время увлекающийся по жизни многими, если не всеми блиц-тайнами живой и неживой материи Владислав Антонович ошарашил Ивана Николаевича удивительным сообщением о создании каким-то кудесником-энтузиастом звуковых образных матриц, которые за умеренную плату тот рассылает на дисках и даже по электронной почте всем заинтересованным лицам. Можно послать таинственному экспериментатору соответствующий биоматериал или даже свою фотографию в детском или юношеском возрасте. Плати за заказ и получай аудио-матрицу психотерапии. Слушай, релаксируй и выздоравливай по мере сил и возможностей, продлевай жизнь и свои физические и интеллектуальные способности.

– Ты, что посылал свои фотографии и биоматериал, – спросил недоверчиво Иван Николаевич, – ведь это как-то корреспондируется с телевизионными сеансами Чумака и Кашперовского, то ли кудесников, то ли шарлатанов… Что у тебя, старик на входе и выходе эксперимента?

– Нет, не посылал пока ничего, ни фото, ни биоматериалов… Помнишь, Чумак заряжал по телеку воду и кремы?.. Кашперовский тот, вообще, что-то внушал и желал укрепления здоровья… Но я не об этом… У меня одна родственница послала свои биоматериалы кудеснику на предмет стабилизации сердцебиения и омоложения, тот откликнулся, за малую мзду прислал ей электронный диск, потом продублировал посылку – по электронной почте нужную аудио-матрицу… Пожилая женщина в семьдесят лет стала слушать матрицу, и эффект превзошел все ожидания. У нее прекратились приступы сердцебиения, восстановился только пульс со ста до шестидесяти ударов в минуту… Но помимо стабилизации ритма сердца у нее неожиданно для нее восстановился нормальный менструальный цикл…

– И это достоверно?..

– Да, достоверно, об этом я узнал и от самой родственницы, и от ее супруга… И он тоже решил послать кудеснику, только не биоматериалы, а сначала свое детское фото… Условие приема кудесника были достаточно жесткие: на фото должен был изображен юный субъект в единственном числе и обязательно на природе, желательно, рядом с деревом…

– И нашли такую фотографию?

– Представляешь, нашли фото мальчиковое из детства этого мужа-родича и выслали по указанному адресу конторы «Рога и копыта».

– А на что жаловался супруг твоей родственницы, обратившийся за спасением в «Рога и копыта»?

– Вот именно, за спасением, как ты правильно выразился. Мужику за семьдесят, точнее семьдесят семь, интерес к женщинам притупился, почти угас, лет десять уже как член не вставал вообще никогда и ни на кого. А у супруги с налаживанием менструального цикла вдруг сильное либидо проснулось, о чем та и поведала своему давно потерявшему эрекцию мужу из-за постоянной борьбы того с зеленым змием. Разумеется, змий всегда побеждал, постоянно клал её непутевого мужа на лопатки. Супруг, между прочим, списался с сотрудниками фирмы «Рога и копыта», спросил: можно ли совместить старое испытанное временем пристрастие к алкоголю, дающее расслабуху, и улучшение эрекции?

– И что ответили из «Рогов и копыт»?

– Сложно, но можно – по двойному тарифу из-за противоречивого заказа: одновременности эффектов полной алкоголизации и качественного секса. Хозяин – барин, ваш заказ за ваши деньги, закажите и получите аудио матрицу. Оплатил дед двойной тариф и ждал. Начальные осечки деда не смутили. Собрал биоматериал, то есть свою сперму, наряду с другим детским фото и отправил по рекомендации эксперта новой бандеролью на адрес фирмы. Там оперативно подобрали новую аудио-матрицу…

– С увеличением тарифа?..

– Нет, по-прежнему тарифу. Надо им отдать должное, не заламывают цены, как некоторые… И вдруг радость, сексуальные осечки прекратились. У деда наладилась нормальная половая жизнь, как у молодых с женами. Медовый месяц родичи переживали тогда, между прочим.

– Так ведь через этого кудесника смогут зачать дитя, как библейские персонажи, которым было от ста до тысячи лет… – Усмехнулся Иван Николаевич и хотел тут же спросить имя этого кудесника из «Рогов и копыт», но насторожило, что Владик говорил о деде в прошедшем времени. – Как звать-то этого кудес…

Но Владик без улыбки перебил его на полуслове «кудесника»:

– Дед не долго радовался, быстро сгорел… Умер на боевом посту, во время выполнения ежедневных супружеских обязанностей… Родственница жива и здорова, только уже своим обильным месячным не шибко радуется… Каждый раз во время месячных, по ее рассказам, супруг ей снится по ночам и грозится ей с небес кулаком и кричит: «Загнала меня все же, ненасытная сексапильная курва». А та каждый раз с мстительной улыбкой отвечает во сне: «Не надо было совмещать секс с алкоголем и куревом. Слушал бы более дешевую матрицу и кончал бы себе на здоровье до ста лет. Зачем секс с алкоголем и табаком мешать?..»

Он задумался, покачал головой, словно чему-то потаенному удивляясь, и не дурачась, вспомнив деталь и вопрос коллеги, совместил все в одной фразе:

– Деду кудесник, кстати, запретил курево в комбинации с сексом, и алкоголем, но дед втайне от всех покуривал и к тому же «Виагру» тайно глотал, а кудесника, о котором ты спрашивал, зовут Петр Петрович Караев…

Иван Николаевич непроизвольно вздрогнул от упоминания имени Караева, с которым он познакомился на московской научной конференции по нейрокомпьютерам в середине 1990-х. Караева ему представил организатор конференции старый знакомый, коллега-профессор Александр Иванович Галушкин в перерыве пленарного заседания, причем по просьбе самого Петра Петровича.

– Знаю Караева. Он мне две свои монографии о волновом геноме подарил с дарственными благодарственными надписями.

– Дашь почитать…

– Пожалуйста, в любой момент… Я книги его только пролистал поверхностно, на глубокое чтение, как всегда, времени не хватает, а надо бы.

– И мне, Иван, тоже кое-что надо, нет, просто необходимо выяснить у Караева…

– По поводу излечивающих аудио-матриц?

– Не только… Ты ведь знаешь не только мое увлечение яхтами, стал даже перворазрядником по парусному спорту, авторитетом в яхт-клубе на Водниках, но и мое старинное увлечение хиромантией… Мы же в этом увлечении древней хиромантией с тобой два сапога – пара… Обратил внимание, что я у многих наших знакомых-коллег, опять же по их просьбе смотрю линии судьбы на правой и левой ладонях… – Видя, что его собеседник согласно кивнул головой, Спорик понизил голос и заговорщицким голосом, переходящим в шепот, произнес. – А теперь время блиц-тайн людских судеб, человеческих геномов и нейронных мозговых сетей на частных примерах. И всему есть только один живой свидетель и независимый экспериментатор-исследователь – это я… Я исследовал незадолго до их смерти левые и правые ладони двух разных людей, не знакомых друг с другом, нашего мастера-подвижника парусного спорта, чемпиона Демарина и заурядного алкаша и курильщика, фаната Виагры мужа моей родственницы. И у них на линии жизни я обнаружил знаки гибели, причем на обоих руках… Несмотря на разницу в возрасте, они фатально погибли в один и тот же день, возможно, даже в один и тот же час. И они по знакам судьбы, на линии жизни должны были умереть примерно в одно и то же время… Понимаешь, они были фатально обречены от разных фатальных причин внезапности ухода из жизни. Просто раньше я не мог заметить по их ладоням, которые исследовал незадолго до их смерти, что они могут погибнуть с разницей в несколько месяцев, дней, возможно, предупредил бы, чтобы им соломки подложить в нудное время и в нужном месте… Вот так-то, Иван… Есть о чем задуматься и загоревать шибко: человек многое задумывает и полагает, а нечто или Некто жизнью и судьбой располагает – и внезапная гибельность была написана у двух указанных людей на их руках… Только смог ли я их спасти свои предупреждением о потенциальной угрозе жизни?.. Они бы меня на смех подняли бы или на три буквы послали – иди лесом… Вот так, знать, смертен человече, несмотря на все планы и намерения, мгновенно и внезапно естественно… Нет, противоестественно, как будто часы жизни Некто останавливает в нужный для Него или ненужный для живого сумбурно-бесстрашного субъекта момент, ибо смертен мистически внезапно, а бессмертен без пресловутой мистической внезапности смертности грешного человече…

– Любопытно… Запиши все это подробно… И знаки на линии жизни и прочие этих двух объектов исследования отобрази на листе формата А4… Весьма интересно, более чем интересно, а таки завораживающе… Ты же знаешь, я тоже немного поднаторел в этой странной обоюдоострой и опасной науке хиромантии, не признанной, как и астрология и прочее, официозом… Много размышлял об уникальности узоров на ладонях и на пальцах человека, а также уникальности клеток ДНК у людей, отличающихся друг от друга…

– Знаю… То-то ты мне сам ладони рук не показываешь… А я, пожалуйста, смотри… – Он со смешком вытянул вперед две своих ладони, но тут же прервал свой дурашливый тон. И спросил серьёзно и со значением. – После прочтения двух подаренных тебе книг Караева могу я на тебя сослаться в доверительных контактах с ним вербально, если ты его чем-то заинтересовал, и он заинтересованным сам пошел на контакт с тобой?

– Конечно, он заинтересовался моими изобретениями новых формальных нейронов, гораздо эффективней старых моделей Маккалока-Питтса… А еще – работами по созданию нейрокомпьютера и даже сверхбыстродействующего искусственного интеллекта на кремниевой пластине при ее индивидуальной технологической обработке перспективной наноэлектроники. А он мне настойчиво пытался открыть глаза на волновые тайны ДНК и геномов, несмотря на мой скепсис. Но я, честно говоря не предполагал, что он уже лепит горбатого с аудио-матрицами, излечением… Так быстро и парадоксально со скоростью кудесника-шарлатана…

– Видишь, у тебя свой интерес… А у меня свой корыстный интерес любопытства с тайнами судеб двух близких индивидуумов с индивидуальными кодами жизни, на фоне человеческих геномов – материальных и волновых – и нейросетей живого и искусственного мозга…

Собеседник Спорика, решив закончить беседу на шутливой весёлой ноте, с серьезным выражением лица, без всякого подобия шутовства в голосе, спросил:

– Слушай, Владик, а у тебя случайно не сохранились дактилоскопические отпечатки твоего родича, ставшего жертвой аудио-матрицы, да и Демарина случайно? Вдруг тебе удастся первым приблизиться к тайне дактилоскопии ДНК и отпечатков пальцев и ладоней?

– Что ты имеешь в виду? Извини, не врубился как-то в тему дактилоскопии…

– Помнишь, у твоего любимого после Высоцкого поэта строки: «Стоишь, черты спитые…»?

Спорик просиял и продолжил:

– …На блузке видит взгляд всю дактилоскопию малаховских ребят… Конечно, помню скандальные стихи Вознесенского из его «Антимиров» на сцене Таганки… – И он радостно хлопнул себя по лбу. – Выходит, образно говоря, молодой Андрей видел наяву дактилоскопические отпечатки пацанов на блузке то ли девицы легкого поведения, то ли проститутки, что «чище Беатриче сбегает на перрон». Вот это поворот… У меня такого дара, к сожалению, нет: видеть всю дактилоскопию на одежде и очищать своими стихами проституток… Но ты меня натолкнул на мысль… Идея твоя: совместить хиромантию с дактилоскопией, может, и в дактилоскопии есть гибельные знаки… А развитие мое… Мне ничего не стоит найти отпечатки пальцев погибших, поскольку я могу зайти в гости к своей родственнице и вдове нашего зарезанного яхтсмена, дабы увидеть и зафиксировать на носители их дактилоскопию на посуде и прочем… Жди новых результатов… Не быстро, конечно, но в обозримой перспективе, между прочим, у меня есть и собственные наработки по узорам пальцев и их связи с идентификацией личности – в настоящем, а также прошлом и будущем…

Он церемонно раскланялся и подал собеседнику руку без толики снисходительности руку. И еще вдобавок философически, немного мечтательно заметил:

– Можно еще присобачить к нашей проблеме априорной гибельной внезапности человека уникальную и единственную в своем роде радужную оболочку глаз людей, но для этого надо быть офтальмологом с банком фотографий глаз. Это сложно, практически не реализуемо… Ограничимся пока хиромантией и дактилоскопией из внешнего мира и человеческим геномом и нейронами мозга живого, не искусственного интеллекта…

Глава 2

У него был стародавний живой интерес к макромолекуле дезоксирибонуклеиновой (ДНК) кислоты, обеспечивающей вместе с рибонуклеиновой кислотой (РНК) и белками долговременное хранение и оперативную передачу из поколения в поколение генетического кода развития во времени человеческой жизни. Более того, ещё до пика своей изобретательской деятельности новых физических структур, элементов, схем и систем полупроводниковой электроники, им была сформулирована мечта исследователя и нетривиальная научная идея: живые клетки мужского и женского организма (попросту говоря спермы со сперматозоидами-живчиками и женскую яйцеклетку овуляции) исследовать чисто и корректно электронными и радиофизическими средствами. Это было элементарно поместить мужские и женские клетки в биочипы с входными и выходными контактами и исследовать их на предмет проводимости через подачу внешних электрических токов и электрических и магнитных полей: получив представление об их проводящих, изоляционных свойствах, возможно комбинированных, как у полупроводников, и прочих свойствах. А дальше исследовать электрические, электромагнитные, оптические спектральные и шумовые свойства ДНК мужских и женских клеток в широком диапазоне частот. От предельно низких частот до средних, высоких и сверхвысоких частот (СВЧ). То же самое сделать для оплодотворенной женской яйцеклетки живчиком – ведь все это элементарно в рамках развитой измерительной техники, «измериловки», которая была всегда под руками опытного экспериментатора, физика-электронщика Ивана Николаевича.

И еще ему ужасно, из чисто человеческого любопытства хотелось самому не на картинке а «вживую» увидеть в микроскоп – электронный, туннельный, какой угодно, самый современный, хоть на основании рентгена – структуру живой ДНК макромолекулы человека, или ее след. Увидеть и удостовериться, что макромолекула ДНК имеет вид двойной спирали и как-то подивиться чудной совокупности наследственного материала, заключенного в клетке живого человеческого организма, или генома человека. Иван Николаевич вспомнил времена, когда он вел краткие дискуссии о человеческом геноме с одним специалистом-генетиком, кандидатом физмат наук Олегом Борисовичем Цариным, обещавшего, между прочим, показать ему в своем академическом институте общей генетики имени Вавилова двойную спираль макромолекулы ДНК на каком-то уникальном зарубежном электронном микроскопе-«мелкоскопе».

Собственно через этого генетика Олега Борисовича, сына профессора кафедры катодной и вакуумной электроники (где ранее работал Владик), Иван Николаевич много чего интересного узнал об основоположнике в 1920 году термина «геном» для галоидного набора хромосом немецком биологе, профессоре ботаники Гансе Винклере.

Именно от Олега Борисовича любознательный по жизни Иван Николаевич узнал, что у человека весь наследственный материал его соматической клетки представлен 23 парами хромосом, находящихся в клеточном ядре, а также клетка обладает множеством митохондриальных ДНК (Мт-ДНК). Пары хромосом представлены 22 парами аутосом, одинаковых у мужских и женских организмов и одной парой половых хромосом с хромосомным определением пола организма. Мт-ДНК человека содержат 3099734149 пар азотистых нуклеотидов на комплементарных цепочках нуклеиновых кислот, соединенных с помощью водородных связей. Есть природная стройность в материальном воплощении генетического кода человека в виде последовательности азотистых нуклеотидов – органических молекул, состоящих из нуклезоида и фосфата – служащих мономерными единицами полимеров ДНК и РНК, биомолекул живых земных организмов.

От того же Олега Борисовича Иван Николаевич впервые узнал, что первые четкие снимки рентгенограмм структуры ДНК – «секрета жизни» – методами рентгенографического дифракционного анализа получила в 1950-1951-х годах Розалинд Франклин. А нобелевские лауреаты 1962 года Крик и Уотсон, предложившие в 1953 году красивую модель структуры двойной спирали ДНК на основании рентгеноструктурных данных Розалинд Франклин и Уилкинса, просто обязаны быть стать соавторами Франклин. Но 16 апреля 1958 года Франклин в возрасте всего 37 лет скончалась от злокачественной опухоли яичников, поэтому не могла быть нобелевским лауреатом через четыре года в 1962 году. Законное место не вовремя почившей в трио нобелевских лауреатов (четырех номинантов на Нобеля быть не может) занял ее коллега по лаборатории долгожитель Уилкинс.

Почему-то в памяти Ивана Николаевича плотно засела фраза Олега Борисовича о несчастном биологе Франклин, не дождавшейся вручения ей вместо Уилкинса нобелевской премии: «Не повезло великой биологине Розалинд, ибо в ее англо-еврейском роду почти все женщины умирали от рака, причем большинство в фертильном возрасте, поскольку заболеваемость «женским раком» невероятно высока среди молодых высокообразованных и родовитых евреек-ашкенази».

Самое примечательное в истории с генетиком Олегом Борисовичем было то, что он со многими коллегами из их вуза, включая Владика, был на защите докторской диссертации Ивана Николаевича на академическом научном совете по комплексной проблеме «Кибернетика», который возглавлял ректор-академик Олег Михайлович. Не исключено, что на Олега Борисовича произвела блестящая защита Ивана Николаевича с отменным научным и прикладным выходом, с внедрением результатов работы во многие организации и публикациями в престижных научно-технических журналах. Впечатлило и достижение высочайшего технико-экономического эффекта, и огромное количество положительных отзывов по результатам внедрения результатов докторской диссертации в ходе многолетних НИР и НИОКР во многие организации – производства, институты и фирмы Союза.

Ещё до утверждения диссертации в ВАКе Олег Борисович стал частенько захаживать по вечерам на кафедру к Ивану Николаевичу и всегда находил в нем заинтересованного собеседника по проблематике ДНК-чипов, «генома человека», общей и радиационной генетике. Он был наслышан от разных источников, что Ивану Николаевичу сразу же после защиты несколько академиков, директоров академических институтов и членов ученого совета предложили возглавить отделы и лаборатории. Несколько раз Олег Борисович подкидывал вопрос, не смог ли бы Иван Николаевич в организуемую академическую лабораторию перетащить с перспективной темой исследования ДНК и РНК электронными и радиофизическими методами и его, генетика-кандидата наук в качестве ключевого исполнителя и носителя базовых знаний о человеческом геноме.

– Ничего еще не определено по той уважительной причине, что я и сам еще не определился… – отшучивался Иван Николаевич. – Да и диссертация в ВАКе не утверждена. Выходит, и к академикам нужно идти после утверждения, к тому же еще неизвестно, придется ли ко двору академических институтов электронного профиля туманная тематика… А почему бы здесь в вузе не начать или продолжить перспективные исследования по ДНК и РНК в рамках хоздоговоров?..

– Здесь ставок нет на кандидатов и докторов-исследователей, да и договора не заключишь – вот почему, – отвечал грустно коллега, – а вам для избрания в членкоры моя помощь пригодилась бы с новой перспективной тематикой на стыке биофизики, биоэлектроники и генной инженерии…

Вспомнилось почему-то Ивану, как Олег, когда они уже перешли «на ты», после ряда его вечерних посещений и душеспасительных дискуссий стал просить дать почитать «на недельку» диссертационный талмуд-кирпич, к тому же еще не утвержденный в ВАКе. Иван Николаевич удивился:

– Зачем тебе, генетику, это?

– Я же по общему образованию, инженер-физик, писал диплом на кафедре «катодной и вакуумной электроники», где работал отец. Отцу как-то не с руки было оставлять меня аспирантом на своей кафедре, вот и пришлось идти в аспирантуру в академический институт генетики. Душа-то всегда к генетике и изучению ДНК лежала… А сейчас возвращаться на отцовскую кафедру проблематично, у декана и нового заведующего кафедрой с отцом в его последние годы жизни испортились отношения.

– А чего тебя, Олег, сейчас на интегральную электронику и моделирование технологий, приборов и схем потянуло? Неужели что-то, действительно, в моей диссертации тебя остро и глубоко заинтересовало, старик?

– Самый общий подход применения уравнений математической физики к проблематике технологического и приборно-физического уровня. Мне это показалось архиважным… Вдруг и мои объекты исследования можно описать подобными уравнениями и моделями и далее использовать численные методы расчета.

– А что ДНК и РНК макромолекулы никто не пытался промоделировать? Не обязательно с помощью уравнений математической физики, через другой формальный аппарат линейной алгебры, систем дифференциальных уравнений… Как-никак аналитические модели спиралей, двойных и тройных винтов в пространстве и времени сопрягаются теорией многомерных пространств – и что математики не вцепились блеснуть в этой теме?..

– Какие-то попытки были – у нас в математическом институте Стеклова, в Штатах, Англии – но без должного эффекта научной сенсации… Ну, даешь мне прочитать твой диссер?..

Тогда Иван Николаевич решил схитрить, совместив просьбу с неким элементом удовлетворения любопытства, сказал на чистом голубом глазу:

– В принципе, с диссертацией ты можешь ознакомиться в нашем ученом институтском совете, и в том совете, где я защищался. Ведь диссертация имеет гриф «ДСП», так что тебе придется читать работу в библиотеку, под расписку… Но я тебе могу посодействовать, чтобы тебе в ученом совете дали «кирпич» на какое-то время «на вынос», для спокойного домашнего чтения… Могу позвонить ученому секретарю академического совета с уважительной просьбой… Но…

– Что – но, Иван?

– Ты мне обещал когда-то показать на электронном микроскопе вживую молекулу ДНК – помнишь? Или ее тень, образ, как у Розалинд…

– Понятно, ты мне – я тебе, попробую убить двух зайцев сразу, но не гарантирую…

– А какие трудности с «мелкоскопом» у тебя? Ты сам имеешь доступ к нему, Олег?

– Раньше имел, а сейчас надо договариваться… Но попробуем, как-то решить эту проблему…

Иван Николаевич решился позвонить своему первому официальному оппоненту академику Камилю Ахметовичу, мол, как, уважаемый директор института, не отдадите ли рецензируемую вами работу назад в руки будущего доктора наук? Академик высоко оценил труд соискателя. Самое главное, официально предложил соискателю возглавить лабораторию в его престижном академическом институте, перейдя в него со своей небольшой научной группой, и по совместительству стать заместителем базовой кафедры, тем более, по личной рекомендации ректора-академика Олега Михайловича. К тому же оба сильных и авторитетных академика, Олег Михайлович и Камиль Ахметович были первыми заместителями академика-секретаря Евгения Павловича в образованном отделении информатики, вычислительной техники и автоматизации АН.

Только на аккуратную просьбу вернуть взятый талмуд-кирпич диссертации до ее утверждения академик Камиль Ахметович отреагировал странно и неадекватно:

– Приходите ко мне сразу после утверждения работы в ВАКе в качестве доктора наук… Тогда и поговорим об организации вашей лаборатории, утверждении вас в качестве замзава базовой кафедры, которую я возглавляю… Все-таки я помню высокую рекомендацию и лестную для вас характеристику Олега Михайловича… Тогда и свою выдающуюся, так сказать, диссертацию заберете…

Олегу Иван рассказал все, как есть и, как ему показалось, ничем не удивил генетика. Тот ухмыльнулся и пожаловался:

– Тяжелые люди эти академики… Тебя, насколько я наслышан от знающих людей, скоро будут двигать в членкоры на ближайших выборах… Видишь, лаборатории, отделы в академических институтах предлагают… А наш тяжелый академик собирается сокращать наш институт, не дает, видите ли, генетика достойного вклада в народное хозяйство… Как бы и меня в институтский балласт не записали и не вычистили по первое число…

– Давай, Олег, устрой доступ к твоему «мелкоскопу», хочу полюбоваться на ДНК и РНК…

– Придется тебе допуск по первой форме оформлять в первом отделе… – отрезал Олег. – У нас старый мелкоскоп списали, а новый, купленный за бугром, возможно, по неофициальным каналам, требует ограничения доступа к нему и допуска по первой форме…

– Не шутишь, чего его «секретить», раз мелкоскоп не вами разработан? Ты об этом раньше не говорил… Но игры с мелкоскопом стоят сожженных свеч и хлопот. Без проблем, хоть со второй формой, хоть с первой опасной формой.

Олег Борисович посмотрел на Ивана Николаевича с удивлением и спросил упавшим голосом:

– Даже с оформлением первой формы у тебя не будет проблем?

– Даже с первой, Олег, мне уже приходилось повышать уровень допуска к госсекретам по потребностям научно-производственной необходимости – без проблем… Между прочим, я договорился по телефону с ученым секретарем научного совета… Подъезжай, читай, на один день тебе могут дать кирпич на вынос, с подачи соискателя…

Так и не узнал Иван Николаевич, прочитал ли Олег Борисович его диссертационную работу. По факту было одно: к «мелкоскопу» для просмотра вживую молекул ДНК он не приглашался. Олег куда-то надолго исчез из поля зрения Ивана. От Владика он узнал, что Олега в академическом институте сократили. Как говорится в подобных случаях: «Не до мелкоскопов и прочих радостей жизни». Олег потом, через значительный промежуток времени, чуть ли не через девять-десять лет появился снова перед глазами доктора, профессора Ивана Николаевича…

Причем тогда Олега чуть ли не за руку привел в лабораторию Ивана Николаевича Владик. Оба были встревожены не на шутку. Первым начал разговор Владик:

– Представляешь, Иван, вот какая петрушка выходит… Когда бандиты убивали Демарина, Олегу в те мгновения передалось какое-то необъяснимое внутреннее мозговое волнение, связанное со страданием, злодейским убийством, исчезновением живой человеческой личности…

– Передалось Олегу? – ошарашено спросил Иван. – Как, каким образом… В тот же самый день убийства Демарина?..

– Да в тот же самый день… Даже в тот же час… Даже в ту же минуту исчезновения жизни… – Сказал исказившимся голосом Владик. – Я же перед этим справился у судмедэкспертов о времени убийства Демарина… Это время практически одно и то же, что по данным судмедэкспертов, что по данным Олега… Был контакт живой души, мозга Олега с душой, мозгом умирающего от ран бандитских доцента …

– Времена совпадают, – кивнул поседевшей головой Олег. – Через такие мистические совпадения седых волос шибко прибавляется… Этот жизненный опыт мне тяжело дался, мужики… Чего-то внутри души оборвалось от контакта душ в предсмертном стоне умирающего…

– Он был знаком с Демариным, даже ближе был с ним, накоротке, в отличие, например, от меня и тебя… – пробурчал под нос Владик. – Олег, вообще, тонкая натура, даром что ли, генетик, спец по формам и развитию земной жизни…

– Бывший генетик, но желающий стать и настоящим и осознать, промоделировать свой мистический опыт… – Вот для этого я и здесь, чтобы во всем разобраться… И в своих ощущениях, абсолютно достоверных тоже…

– Это не шутка, – сказал серьезным голосом Владик. – Я перепроверил данные в милиции, у судмедэкспертов.

– Какая там шутка, когда после этого седеешь на полголовы, если не на целую голову… – Горько кивнул Олег. – Это серьезная научная проблема, требующая своего решения как обретения смысла жизни…

Когда они остались наедине вдвоем, Иван Николаевич спросил Владислава Антоновича:

– Слушай, Владик, а у тебя было в жизни нечто подобное, что испытал Олег во время гибели Демарина?..

– Было, – тихо ответил Спорик, – когда умерла мать, – я это почувствовал остро, мощно и жутко… Что-то внутри содрогнулось, когда потрясение достигло сердца, души… волна, передалось волнение, тревога за жизнь близкого человека… А потом опустошение, потому что пришло понимание, что я ничего не в силах изменить… – Он задумался надолго, а потом спросил. – А у тебя было такое?

– Было… Когда умирал дед, тоже подступила волна ужаса… Потом жуткое сердцебиение, частота пульса зашкаливала… А когда умирал утром отец утром, я проснулся от сильного толчка в сердце весь в ледяном поту… И еще были подобные случаи, только я барьеры на них в памяти поставил…

– Наверное, у меня тоже был ледяной пот и сердцебиение, но это потом, а я просто остолбенел с вырубленным сознанием, как будто свет вокруг погасили… Но при гибели Демарина я ничего не почувствовал… Кстати, наш Олег недалеко живет от того места, где убили Демарина…

– А в ранней спортивной юности, в свои пятнадцать лет, я остро почувствовал собственное душетрясение, когда за тысячи километров от меня разбилась на своем мотоцикле одна мою подруга-сверстница, потрясающе одаренная девушка, к тому же мастер спорта по мотогонкам. Её мать, врачиха рассказывала нам, что при отсечении шейных позвонков подопытных кроликов вблизи умирающих живых существ происходила окраска бесцветных жидкостей-индикаторов в черный и густо-бардовый цвет. Вот такой эффект распада жизни, гибели мозга, души кроликов… А еще был обнаружен страшный эффект мультиплицирования смертной энергии гибели людей, когда массовая гибель людей у инков и в концентрационных лагерях фашистов приводила к тому, что умирающие тела, мозг, душа генерировали мощную энергию распада, пронизывающую окружающее пространство… С сильнейшим воздействием на живые человеческие организмы, принимающие живые поля, волны гибнущих массово и страшно сородичей по разуму и крови…

Глава 3

– Вот доктор Петр Петрович Караев просил познакомить его с вами, профессор Иван Николаевич, что я делаю с превеликим удовольствием. А теперь у меня куча дел по организации секционных заседаний, оставляю вас наедине для плодотворного контакта…

Так профессор Александр Иванович Галушкин на руководимой им всероссийской нейрокомпьютерной конференции познакомил Ивана Николаевича с Караевым, о существовании которого Иван до этого дня не знал и не догадывался, как говорится, ни слухом, ни нюхом. Казалось бы, что все шито белыми нитками, если Галушкин, представляя одного своего приятеля и старого знакомца и другому приятелю-знакомцу, говоря о том как о «докторе». В те достопамятные времена и докторов, и кандидатов каких-то наук остроумцы-профессора именовали с высоколобых позиций на англо-саксонский манер: PhD или сокращенно «доктор». Только Иван Николаевич знал и другую особенность великого оригинала Александра Ивановича называть полное наименование представляемого доктора: например доктор технических наук такой-то, доктор физмат наук имярек и так далее.

В перерыве между заседаниями Караев предложил Ивану Николаевичу пройти в какую-нибудь пустующую аудиторию «на десяток минут приватной беседы». Начал беседу куртуазно, но все же парадоксальным образом:

– Александр Иванович рассказал мне о вашем успешном проекте создания минифаба наноэлектронных УБИС с индивидуальной обработкой кремниевых пластин. Вы уже сделали ТЭО и защитили его… Я впечатлен… А тут еще слухи о том, что ваш университетский научно-учебный центр высоких технологий, директором-организатором которого вы являетесь, получил от правительства Москвы около трех гектаров земли от московского правительства. А курировать направление биофизики и молекулярной биологии в вашем центре будет академик Мирзабеков, отечественный руководитель программы «Геном человека». Которого мне приходилось безуспешно просвещать по многим проблемам генома и не знающего, кстати, ответ на вопрос: как много информации памяти содержится в клетке ДНК и человеческого организма. А вы об этом знаете что-то, Иван Николаевич?

– В общих чертах, как ни странно, имею представление, если стартовать от базиса, что в клетке ДНК содержится от одного до двух гигабайт памяти. В организме человека примерно 40 триллионов клеток ДНК и полтора триллионов нейронов в мозгу человека… Перемножаем и получаем…

Караев пылко перебил его:

– Мирзабеков больше химик, чем биофизик, как-никак выпускник института тонкой химической технологии имени Ломоносова… Вот и мою теорию и прикладные аспекты волнового генома принял в штыки: не удивительно: химик не понял биофизика, выпускника биофака МГУ, носящего то же имя гениального Ломоносова… Вот тогда я в отместку ему и предложил задачку для первокурсника: сколько генетической информации содержится в одной клетке ДНК и правильного ответа – примерно полтора гигабайта – не услышал…

– Неужто Андрей Дарьевич этого не знал… – Иван Николаевич сделал небольшую паузу, вспомнив, что с подачи их ректора и по совместительству Председателя ВАК Николая Васильевича, он должен скоро контактировать с директором института молекулярной биологии имени Энгельгардта, заведующим их базовой кафедрой. Важно получить у Мирзабекова твердые гарантии стать научным руководителем биофизического направления центра высоких технологий в новом московском корпусе недалеко от руководимого им академического института молекулярной биологии. – Ведь это элементарно применить привычную для всех двоичную Булеву систему исчисления…

– Да Булева система нулей и единичек понадобится нам для того, чтобы кодировать все количество информации в битах или байтах, которая содержится в геноме человека. – Караев всплеснул руками. – Вам как физику-электронщику это знать совсем не обязательно, но на жаргоне биофизиков последовательность макромолекулы ДНК кодируется методом чередования четырех видов молекул, которые обозначаются буквами A (аденина), T (тимина), G (гуанина) и C (цитозина). Каждая из этих букв, в свою очередь, может быть кодирована двумя двоичными битами – 00, 10, 11, 01. В том случае, когда эти два бита умножаются на 6 миллиардов – а именно такова длина генетического кода – и потом делятся на 8, то в итоге получается искомый объем генома, 1,5 гигабайтам… А дальше, как вы верно заметили: в среднем в организме насчитывается 40 триллионов клеток. Исходя из этого, информации в организме человека составляет примерно 60 зеттабайт.

– Да, этот объем памяти впечатляет, к числу 6 справа добавляется 22 ноля. – Усмехнулся Иван Николаевич. – Но мне гораздо интересней в моих будущих симбиозных полупроводниково-биологических УБИС и наноэлектронных системах на пластинах распорядиться набором макромолекул ДНК с объемом памяти генома в полтора гигабайта. Меня интересует проблема записи и считывания информации в ДНК не методами редактирования генома генной инженерии с включением, удалением или перемещением фрагментов ДНК с помощью биофизических «молекулярных ножниц», а чисто электронными средствами подачи сигналов напряжения, управления токами, электрическими полями с использованием частот разного диапазона. От инфранизких и низких до ВЧ и СВЧ, даже радиационных средств, в случае необходимости при разработке космических радиационно-устойчивых схем и систем…

Караев живо подхватил тему редактирования генома:

– Вот «молекулярными ножницами» в институте Андрея Дарьевича владеют в совершенстве с использованием специальных и специфически спроектированных средств эндонуклеаза. Эти инструментальные средства нуклеазы создают сайт-специфичные двухцепочечные разрывы в ДНК в определенном участке генома. А далее индуцированные разрывы репарируются в процессе рекомбинации, что позволяет получать направленные мутации…

– А как насчет мутаций ДНК, считывания и записи информации чисто электрическими средствами, токами, напряжениями, частотами и…

Караев, словно не расслышав вопрос заинтересованного в ответе собеседника, продолжал монотонным голосом ментора:

– Еще один метод перспективного редактирования генома основан на создании непатогенных вирусов для доставки генетического материала вглубь клетки… – Потом, словно вспомнив заданный вопрос, задумчиво покачал головой. – Вопросы записи и считывания информации электромагнитным полем в том или ином частотном диапазоне меня интересовали давно. Но я не догадывался, что это так актуально сейчас в вашей проблематике создания плотноупакованных УБИС и систем на пластине для земных и космических систем…

– Ну, предположим, не сейчас, а в обозримой перспективе, – аккуратно поправил Караева Иван Николаевич.

– Перед тем, как подарить мою книгу «Волновой Геном», я хотел бы выразить надежду на сотрудничество с вами, Иван Николаевич, и вашим подразделением центра высоких технологий, который будет развиваться под руководством блистательного академика Андрея Дарьевича, руководителя отечественной программы «Геном человека». – И дальше с заметной иронией в голосе. – Доставшейся ему по наследству от великих бессмертных академиков Баева, Энгельгардта… Между прочим, для осознания величия проблематики информации в ДНК, мозге и всем человеке необходимо знать данные прогноза, что к 2020–2025 годам общее количество всей цифровой информации, которую к этому времени создаст все мировое человечество, составит всего примерно 40–45 зеттабайт. А это к радости или сожалению значительно ниже объема клеточной информации ДНК только одного человека…

– А знаете, что самое смешное в проблематике «Геном человека», возглавляемой у нас непробиваемым для новаций академиком РАН Мирзабековым Андреем Дарьевичем?

– Нет, не знаю, – честно признался Иван Николаевич.

– Отлично… Это тупиковое мировое направление науки, потому что выход от традиционных биофизических исследований человеческого генома – с тестовыми информационными биочипами для диагностики здоровья людей во всех странах, богачей и бедняков, как бы это помягче сказать, нерезультативно… Знаете почему? – Караев свысока поглядел на собеседника и, не ожидая от него немедленного или скорого ответа, сам ответил. – По старинке геном человека исследовать и интерпретировать нельзя, экономически порочно… Затраченные средства на исследование в мире проблемы «генома человека» обернутся пустошью, блефом только по одной немаловажной причине… – Он сделал глубокомысленную паузу и продолжил изменившимся в тембре голосом. – По той уважительной или неуважительной причине, что 99,9 процента всей генетической информации абсолютно одинаково у всех людей на нашей планете. А это в свою очередь означает, что геном человека содержит в себе лишь одну тысячную часть той уникальной информации, которая и отвечает за то, что конкретный человек становится неповторимым…

Иван Николаевич именно тогда почувствовал, как у него сильно забилось сердце, когда он благодаря последней фразе Караева сформулировал для себя проблему «уникальности дактилоскопии ДНК», через отпечатки пальцев и узоры на ладонях человека. «Неповторимость человека, его идентификация заключена в крохотном объеме информации ДНК, что она может поместиться на магнитной дискете размером в три с половиной дюйма. – Промелькнула в голове пытливая мысль, как уколола мозг. – Но как извлечь эту информацию, отредактировать, что изменить жизнь и судьбу человека, увеличить, или укоротить его пребывание на цветущей или угасающей земле?»

Честно говоря, Иван Николаевич дальше слушал Караева рассеянно и, как говорится, в пол-уха, тем более он уже держал в своих руках его многостраничный труд в твердом переплете «Волновой геном, 1994-го года издания, подписанного моложавым симпатичным, среднего роста, спортивного сложения автором-очкариком. У Ивана Николаевича не было никакого желания «осадить» или, как говорил герой Шукшинского рассказа «срезать» биофизика Караева. Ведь тот слышал его доклад по нейронным сетям в полупроводниковом исполнении на формальных нейронах, с линейной комбинацией «весовых» входных сигналов пороговыми элементами на сумматорах и вычитателях. Скепсис был очевиден, ведь мозг оперирует ансамблем в 10^10 нейронов, а при нынешней микроэлектронной технологии можно от силы произвести нейронную сеть из десятков, сотен нейронов, от силы тысячи…

Мысленно рассуждая о тайнах живого организма мозга в 10^10 нейронов, Иван Николаевич с удивлением заметил, как его мысль передалась Караеву, заметившему с тонкой улыбкой на губах:

– Читал, читал ваш учебник для вузов по численному моделированию полупроводниковых технологий, приборов и схем. Мысленно вам аплодировал, как герой книги Богомолова «Момент истины, в августе 1944-го», когда в сноске петитом прочитал что эффективность труда мозга, состоящего их десяти в десятой степени нейронов, и удивительной экономии потребляемой энергии до десяти ватт стоила по ценам МОГЭС парадоксально мало, десятую долю копейки, по советским ценам за электроэнергию.

– Да, всего ноль целых, шестнадцать сотых копейки, – улыбнулся в ответ Иван Николаевич. – Выходит, вы, Петр Петрович, читали мой учебник, написанный на основе лекций, который я читал нашим студентам?

– Прочитал с восторгом, хотя в вашей полупроводниковой интегральной электронике ни в зуб ногой…

Караев надолго задумался после этих слов, и, выдохнув какую-то накопившуюся внутри грусть, глубокомысленно заметил:

– И больше всего в вашем учебнике понравилась ваша изящная сноска по нейронным сетям мозга, мол, при расценке: один киловатт-час стоит две копейки решение задач колоссальной сложности интеллектуального исследователя за восьмичасовой рабочий день стоит ноль целых шестнадцать копеек… Только заметьте работа одного ДНК суперкомпьютера имеет выигрыш в многие и многие порядки…

– Вот, видите, Петр Петрович, я знаю как на кремниевой пластине, или стопке пластин, разместить искусственный интеллект нейрокомпьютера на десять в десятой степени нейронов и больше, а вы знаете, как полезно задействовать ДНК чипы… А как насчет симбиоза искусственного полупроводникового интеллекта и живых чипов ДНК, геномов – не слабо?

– Буду думать, Иван Николаевич, буду долго у мучительно думать… Но здесь должны быть сверх-идеи и с вашей и с моей стороны… С моей стороны, это развитие идеи волнового генома для наноэлектронной полупроводниковой искусственной нейронной сети…

– А с моей стороны, коллега, трехмерные – по поверхности и вглубь кристалла – элементы и сети, не требующие многослойной металлизации, когда выход каждого элемента или нейрона, соединяется с входом соседнего элемента и нейрона. Пассивного или активного нейрона в зависимости от его возбуждения или нет при пороговом принципе функционирования.

– Без металлизации трехмерных нейронных сетей – это круто… – Покачал головой Караев. – А вы этот проект в фонд фундаментальных исследований не посылали.

– Посылал, и выиграл двухгодовой грант в фонде Володи Фортова, правда, с мизерным годовым финансированием…

– Я не столь везучий пока по части отечественных и зарубежных грантов… Но надежды юношей питают… Меня поддерживают некоторые отечественные бизнесмены… Видите, книгу помогли издать… Обещайте, что прочитаете «Волновой геном», мне интересно ваше мнение…

– Конечно, прочитаю, – Иван Николаевич пожал плечами, – только со временем у меня напряжонка, так что….

– Но я же почитал ваш труд… – И вдруг его лицо озарилось счастливой детской улыбкой. Сверкнув очками, Караев выдохнул. – А знаете, кто меня надоумил прочитать ваш учебник? Ваш и мой старинный приятель, генетик Олег Царин.

– Олег куда-то исчез с горизонта…

– Зато он все же прочитал досконально вашу докторскую диссертацию, Иван Николаевич… А исчез с горизонта по уважительной причине… Вы перешли со своей группой в институт академика, вашего шефа, руководителя аспирантской работы. А Олег, думал, что вы со своей группой перейдете в институт вашего соавтора нашумевшего обзора в «Зарубежной радиоэлектроники» академику Юрию Васильевичу… Там работа вещего Олега под руководством вашим и Юрия Васильевича была бы оправдана и эффективна… А из института общей генетики Олега вынудили уйти по сокращению штатов… Олег работал в лаборатории, возглавляемой моим университетским однокашником, вместе с которым мы вмести писали дипломы и кандидатские работы на кафедре молекулярной биологии МГУ… Чуть-чуть и моего университетского друга, завлаба не сократили, между прочим, не только одного вещего Олега…

– Вот как… И вещий Олег канул в Лету?..

– Почему же канул?.. Вашего вещего Олега перетащил в Станкин на кафедру физики, которую там возглавил профессор Гладун, трудившийся под началом вашего незабываемого Очевидного и Невероятного… Но ваш вещий Олег меня подвиг на одну нетривиальную идею – хотите расскажу?

– Конечно…

– У вещего Олега был мистический опыт осознания через пространственное волнение факта исчезновения рядом жизни: мозг убиваемого, нет, уже убитого человека выдал сигнал или волну смертельного ужаса исчезающей жизни… Мозг вещего Олега воспринял этот сигнал или волну помимо своей воли… Вот и я работаю над биофизическим генератором, где с помощью лазера на ДНК смогу передавать волну от здоровой клетки или органа, для восстановления здоровья клеток и больных органов… А можно снимать информацию с больных или умирающих органов и с помощью ДНК-лазеров передавать информацию вокруг…

– И даже убивать, Петр Петрович?..

– И даже убивать – но не невинных, а преступников-убийц, лишивших жизни человека… Олег мне рассказал, что он почувствовал сигнал, волну исчезающей жизни человека, когда его убивали… самое любопытное, у меня тоже был такой странный мистический опыт… Когда мне передавалось волнение, когда где-то, неважно рядом или на большом расстоянии внезапно исчезала жизнь дорогого мне человека, близкой родной души… Вот тогда-то и возникла в мозгу идея волнового генома, потрясения сознания мыслящего живого существа, состоящего из ДНК молекул, передающим волнение «смертельной индукции» другим мылящим существом, состоящим из подобных ДНК клеток… Но ДНК клетка не мыслит, должен быть мозг, состоящий из ДНК нейронов… Тайна живого мыслящего мозга, человеческого сознания, взаимодействия живых сознаний через вакуум, где спрятано нечто, связанное с мировым вселенским разумом… Вот и вещий Олег подтолкнул меня к оригинальному решению проблемы, которой я и сам озадачился когда-то… Только пока не знаю, насколько продвинусь скоро…

Глава 4

Иван Николаевич неожиданно для себя вспомнил то, что никогда до этого не вспоминал: о произошедшем с ним, Владиком и их проректором по учебной работе Дмитрием Александрович на спортивной базе Политехнического института под Махачкалой. Почему не вспоминалось до этого, а вспомнилось именно после знакомства с Караевым, разговоров с ним на общую опасную тему «смертельной индукции» исчезающей жизни? Наверное, из-за чувства вопиющей, некомфортной для души неловкости, стеснительности напоминания о чем-то глупом и нелицеприятном. Это же было дико и неестественно, после выступления доцента Ивана Николаевича на пленарном заседании всесоюзной конференции, над которой на правах хозяина шефствовал ректор Политеха Камиль Магомедович, выпускник их вуза и бывший заместитель заведующего кафедрой «Вычислительной математики», ректор предложил отметить в узком кругу научной успех докладчика на спортивной базе их института.

Иван Николаевич был безмерно рад, что лично Камиль Магомедович так высоко оценил его доклад, ведь тот был великим асом в вычислительных методах численного моделирования сложных процессов, первым учеником академика Олега Михайловича, многолетнего ректора и заведующего кафедрой «Вычислительной математики». Владик еще в самолете на ту конференцию рассказал, что его старинный друг Камиль защитил докторскую в их институте в 35 лет и сразу же был назначен ректором только что созданного Дагестанского политехнического института. «Представляешь первый ректор первого Политеха в Дагестане, это, возможно, покруче всей поэзии народного поэта, героя Соцтруда аварца Гамзатова… А Камиль – даргинец… Так что у аварца-героя летучие, любимые народом «Журавли» в небе, а у даргинца Камиля первая синица дагестанского Политеха в руках…» Спорик не был бы Спориком, если бы не добавил каплю инакомыслия в свой пассаж о великих сынах дагестанского народа: «Журавли никогда бы не зазвучали на аварском языке, не взлетели на музыкально-поэтический небосклон, если бы им всесоюзный и мировой взлет не обеспечила бы музыка еврея-композитора Яна Френкеля и перевод на русский язык с банально-беззубого подстрочника еврея-переводчика Наума Гребнева…»

Их командированная троица, сразу после прилета из Москвы в Махачкалу и размещения в гостинице, была приглашена к ректору Политехнического института, в роскошные домашние апартаменты. Во время застолья с изысканными многолетними коньяками договорились о том, что после окончания конференции они останутся в Махачкале на один-два дня, чтобы прочитать профессиональные лекции заинтересованным студентам соответствующих специальностей. Как говорится, без лишних проблем.

Но «реальный» доклад по программе конференции был только у Ивана Николаевича. И он сделал его уверенно и под кураж, даром, что ли, привез с собой плотно упакованный тубус с плакатами «наглядного материала» из Москвы. Легко и непринужденно ответил на множество вопросов слушателей из зала, где присутствовали не только союзники докладчики, но и соперники-оппоненты из разных научных школ со всех бескрайних просторов Союза, от Калининграда и Прибалтики, до Сибири и Дальнего Востока. Наверное, председательствующий доктор физмат наук, профессор Камиль Магомедович, потрясенный услышанным и увиденным собственными глазами, сразу после заседания предложил Ивану Николаевичу перейти «на ты» с обращением друг к другу по имени без отчества.

Камиль Магомедович во время импровизированного банкета с легкой закуской и фруктами совершенно не пил коньяк, только виноградную водку, кизлярку, потом кизиловую водку, в минимальных количествах, как дегустатор-профи. Это Иван Николаевич оценил острым наблюдательным глазом дегустатора с незабываемых аспирантских времен, когда ему открылась божественная истина дегустации: «Прекращай дегустацию, вообще потребление алкоголя, как только притупляется чувство наслаждения вином, когда вино пьётся, как обычная вода без благоговения перед солнечным напитком богов». Владик, глядя на замедлившего темп и количество потребления марочных коньяков коллеги-докладчика, тоже сбавил обороты. Лишь Дмитрий Александрович не унимался в компании заводного молодого проректора Политеха Али, поддавая жару на алкогольном фронте. Потом ректора вызвали в институт по какому-то срочному неотложному делу, тот раскланялся и быстро покинул веселую компанию.

Под вечер, после нового возлияния, перед отбытием ко сну, проректор Али предложил «размяться» и сыграть в мини-футбол «два на два» на мягком борцовском ковре спортзала. Себе в компанию Али взял молодого парня, борца вольного стиля, мастера спорта, а Дмитрий Александрович стал исполнять роль тренера на скамейке запасных, корректируя возгласами успешные и не очень действия своих московских институтских коллег, Ивана и Владика. Потом тренер хлопком остановил игру при победном счете в пользу Москвы и попросил Ивана и Владика «под ручки» сопроводить его до одноместного номера. Двухместный номер коллег был рядом. Перед уходом к себе Владик предусмотрительно предупредил:

– Дмитрий Александрович, в случае чего, мы рядом… В стенку постучите, если что… Только ни в коем случае не закрывайте дверь вашего номера изнутри…

– А я и не собирался закрываться на ключ… Хотел только на защелку, на крючок…

– И на крючок не надо, – Владик переглянулся с Иваном и еще раз настойчиво повторил. – В случае чего, мы рядом, имейте это в виду, не стесняйтесь…

– Спокойной ночи, футболисты, хорошо, что обыграли хозяев, на победной волне усну…

– Спокойной ночи, – дуплетом выдали Иван и Владик, приятных снов на новом месте…

– Может, и нам обломится новый сон на новом месте, – сказал Владик.

Только новый сон им не обломился, а случился форс-мажор. Иван и Владик в полной тишине проснулись одновременно, мгновенно переглянулись и рванули в комнату проректора. Тот лежал на полу, только что съехав со смятой кровати и прохрипел одно полное слово и обрывок второго:

– Сердце… Нитро… – последним условием воли показал руками на свой пиджак, повешенный на спинке стула.

– Нитроглицерин? – спросил Владик. Не получив ответа от лежащего внизу на полу проректора, рванулся к пиджаку, вытащил из его внутреннего кармана нужные таблетки. Обратился к Ивану: – Наливай в стакан воду…

Прямо на полу приподняли голову Дмитрия Александровича, заставили проглотить таблетку нитроглицерина и запить ее водой. Осторожно вдвоем возложили обессиленное тело на кровать, и замерли на мгновение-другое…

– Чего делать-то, Иван?

– Надо вызывать скорую… Но это лучше сделать через Али… Возможно, и на базе есть свой доктор среди команды борцов… Я – за Али… Придется беспокоить и будить…

Владик взял руки Дмитрия Александровича, лежащего на кровати с закрытыми глазами, то ли дремлющего, то ли временно потерявшего сознание, внимательно поглядел на обе ладони и грустно свистящим шепотом выдал:

– Смотри, Иван, на левой ладони руки налицо обрыв линии жизни, а на правой – после островка, в одном и том же месте, налицо продолжение линии жизни…

Иван Николаевич автоматически поглядел на визуальное открытие своего коллеги-хироманта Владика и побежал будить Али и вызывать врача или скорую помощь.

Как-то все обошлось и устаканилось. Али нашел доктора среди команды борцов. Тот снял кардиограмму, измерил давление, дал какие-то новые сердечные снадобья… Во время этой процедуры Дмитрий Александрович не проронил ни слова… Сидел на кровати неподвижно и морщился от того, что явился причиной неожиданного медицинского вмешательства и бытовых сложностей…

– Все под контролем, – заверил доктор, – обычный сердечный, гипертонический криз. – Вовремя криз купирован, иначе все могло бы случиться… Рекомендую на какое-то время лечь в больницу…

Когда Али и доктор вышли из номера, коллеги втроем стали совещаться – что делать? Дмитрий Александрович сказал слабым нетвердым голосом:

– В больницу не лягу, мужики… Камилю о моем кризе ни слова… С Али я переговорю на этот счет…

– Может, вам вылететь в Москву, – спросил Владик, и тут же осекся под тяжелым взглядом проректора.

– И в Москве лишние хлопоты не нужны…

– А что нужно, Дмитрий Александрович, – осторожно спросил Иван, – как быть-то?

– Вместе будем прорываться, но вы за мной приглядывайте – вот как быть надо… За лекарствами по списку доктора в аптеку сбегаете…

– Это с вами в первый раз такое, – спросил Владик, – или уже был звоночек?

– В первый раз, и хорошо, что не в последний раз… – поморщился Дмитрий Александрович. – Подумал как-то нехорошо… Мысль запустил: надо же, как это бывает все бездарно и мгновенно… Хотел стукнуть кулаком в стенку, да не смог, рука мгновенно онемела… Вот и мысль о помощи послал… Помню, что на полу оказался без сил сопротивляться старухе с косой… Но не скосила, выходит… Мысль о скорой помощи дошла до назначения… Будем выкарабкиваться как-то… Авось, выкарабкаемся…

– Конечно, все будет хорошо, Дмитрий Александрович, – заверил его Владик.

– В сухой остаток, мужики, возвращаемся вместе, в Москву никому не звонить, понятно?..

– Как скажите, Дмитрий Александрович…

– Так и скажу, мужики, фронтовиков такие бытовые трудности и болячки скосить не в состоянии… Не для этого на фронте выжили, понимаете…

– Понимаем, будем вас опекать… – сказал Владик. – До Москвы, авось опека не будет лишней…

– До Москвы, мужики… А дальше – молчок, никому, что здесь произошло… Понятно?..

– Понятно, – сказал Владик, уже вышедши из номера проректора, – мы из понятливых, не бестолковых. – И обратился к Ивану. – Я так понимаю, что мы с тобой проснулись одновременно. Твои ощущения: что нас разбудило и заставило вскочить с постели и выскочить спасать его?

– Он же сказал, что в состоянии клинической смерти, что была обозначена разрывом линии жизни на левой руке, послал последнюю спасительную мысль о скорой помощи… И я это почувствовал…

– Как почувствовал?

– Толчок, Владик, как будто меня что-то тронуло… Нет, кто-то тронул за плечо… Я это явственно почувствовал…

– И я почувствовал, Иван, и даже увидел женщину… Возможно, голограмму, фантомный образ… Только я эту женщину знаю… Это, удивительное дело, жена Дмитрия Александровича – вот, кто это…

– Я ее никогда не видел, только слышал о ней, но мне тоже показалось, что меня прикосновением разбудила какая-то женщина, точнее, образ женщины… Но я шелест платья ощутил, прикосновение, почему-то не холодное, не нейтральное, теплое. Понимаешь, Владик, теплое, а потом горячее. Я вздрогнул от прикосновения, понял, нужна помощь ему за стеной.

– А меня эта голограмма женщины, жены не тронула, разбудила взглядом, догадываясь, что я узнаю ее, и надо помогать ее мужу…

– И ты помчался первым, потому что сообразил, что у Дмитрия Александровича сердечный приступ? Ты ведь первым сообразил насчет сердечного приступа… а я шепот «нитро» перевел поначалу, как отравление нитратами… не алкоголем, а именно нитратами…

– …А у меня в голове от женского голографического присутствия звучала почему-то фраза «в доме повешенного не говорят…»

– …Не говорят о веревке?

– Нет, подсказка была другая: «В доме повешенного не говорят об инфаркте сердечном приступе». Я уже знал, что мне надо искать, какое конкретное лекарство у Дмитрия Александровича… Ведь у меня не было нитроглицерина – зачем он мне за ненадобностью?.. А дальше все ты видел сам… Если б он не подсказал, где находятся таблетки нитроглицерина, я бы сам полез в его пиджак без его подсказке… Жена-образ, голограмма жены подсказала: во внутреннем кармане пиджака мужа нитроглицерин…

Вот тогда-то во время давнишней их командировки в Махачкалу, Иван Николаевич узнал об увлечении Владика хиромантией. А научно-учебную программу они выполнили полностью: прочитали свои лекции для студентов, пригласив на них своего проректора, которому они запретили утруждать себя лекциями, только сократили время пребывание в Махачкале на один день. Разумеется, об эксцессе на спортивной базе – никому, ни слова, ни полслова. Только часто потом, сблизившись и подружившись, часто, путешествуя на купленной Иваном Николаевичем «Жигулях», обсуждали проблему «острова на линии жизни» правой ладони их проректора.

– Надо посоветовать этот остров на линии жизни профессора Дмитрия Александровича закрасить, а линию жизни на левой руке продлить, – сказал как-то Владик Ивану уже в новых временах после общения на тему геномов и нейронов с Цариным и Караевым.

– Закраска подействует?

– Возможно, просто эффект самовнушения, Иван, от этого эффект не менее значимый, чем заговор цыганки-гадальщицы, или те же аудио-матрицы гиганта мысли и отца волной геномной демократии Петра Петровича Караева…

Сказано это было, воистину, в новых временах, когда уже Дмитрий Александрович подал в добровольную отставку с поста проректора по учебной работе после того, как его под хмельком перехватила на лестнице из ректората вниз группа господ профессоров-оппонентов, возглавляемая одним деканом, тогдашним начальником Владика. Почему-то они с Владиком надолго заблокировали в памяти канал с «эффектом смерти и жизни» на ярком примере хорошо знакомой им человеческой судьбы, когда они странно и случайно спасли жизнь своего изрядно подвыпившего проректора. Выполняя его просьбу никогда и никому не рассказывать, что случилось с ними под Махачкалой на спортивной базе Политеха, ведь не только их проректор, но и сами «футболисты» были тогда поддатыми…

Но все это случится в середине запутанных перестроечных временах, когда и ректор-академик Олег Михайлович переходил из вуза в организованный им академический институт Автоматизации и Проектирования, звал к себе Ивана Николаевича со своей группой, как и звал его шеф в очной аспирантуре академик-директор Владимир Андреевич. Прежде чем принять предложение шефа Владимира Андреевича и отказать другим академикам Камилю Ахметовичу, Олегу Михайловичу и Юрию Васильевичу Иван Николаевич сформулировал для себя открытый в Дагестане и позже «эффект Смерти и Жизни» через феномены исчезающей и продолжающейся (через геном человека и ДНК) жизни и коды жизни. И вместе с пониманием чуда пробуждения и угасания сознания человека – через ускользающий биологический эффект погибели и жизненного возрождения – мистический опыт прикосновения к таинствам жизни оказывается сопряженным с судьбой независимого пытливого исследователя, где за независимость и волю к жизни всегда надо платить самую высокую цену судьбы, всегда по «высшему гамбургскому счету».

Глава 5

Только после проявленного биоэффекта погибели, на примере общего с Владиком и Олегом их знакомца и институтского любимца Демарина, Иван Николаевич заставил себя вспомнить о трагическом и отчасти трагикомическом случае в Махачкале с их проректором. Ведь тогда они с Владиком были повязаны «словом чести», данным профессору Дмитрию Александровичу: «Будем молчать, как могила. Никогда и никому». И держали слово: Владик до гробовой доски, а Иван Николаевич, не говоря об этом «никогда и никому», из чисто научно-экспериментального интереса к биоэффекту погибели, сопряженному с геномом человека, хиромантии и дактилоскопии ДНК стал собирать соответствующие разнородные факты и случаи, как говорится, валяющиеся под ногами независимого исследователя на поприще жизни, природы и технологий.

Уж кто-кто, а Иван Николаевич с младых ногтей исследователя знал, как никто другой, что в науке, технологиях – бери шире, в творчестве! – независимость ценится больше всего, ее так легко потерять и никогда не обрести потом, купившись на мелкие и крупные подачки и искушения, чреватые неприятностями и жестокими падениями на каждом шагу. Он часто прямо и честно беседовал с собой «тет-а-тет, лицом к лицу с совестью», спрашивая жестко и нелицеприятно: «Признайся, как на духу, есть у тебя суетные амбиционные устремления ускорить события, свершения, чтобы побыстрей добиться результатов признания твоих трудов – подвинуться, пробиться, прорваться в первые ряды корифеев своего научно-прикладного дела?» И всегда также честно, как на духу, отвечал себе глубокомысленным или наивным потоком сознания, когда мысль изреченная не является досужей ложью: «Да, хотелось бы, если продвижение, рывок, прорыв не был бы связан с потерей полной или хотя бы частичной независимости исследователя на научно-технологическом поприще. Не хотелось и не хочется укорять себя тем, что за потерей независимости, последует прогиб, желание заглядывать в глазки сильных научного мира сего, жалко прося у них черт знает чего, лишь бы далее как-то солидно существовать за какие-то лакомые коврижки, а не жить полнокровной аскетической исследовательской жизнью, не размениваясь на суету и прозябание с высокими словами о служении «общему делу» и выполнения, незнамо зачем, нечеткого общего и «личного дела жизни».

А ведь «личное дело жизни» Ивана Николаевича в какой-то момент жизни совпало с «биоэффектом погибели» студента-старшекурсника, которого Иван Николаевич собирался взять дипломником на свою открываемую новую кафедру приказом ректора. Все тогда как-то совпало и стряслось почти в один момент, хотя если вглядеться в происшедшее тогда пристальней и жестче, конечно же, было растянуто во времени и пространстве. И одна стадия растянутого момента так или иначе была связана и именем «Камиль», его двоякой расшифровкой. Ведь Камиль Магомедович, только услышав получасовой доклад Ивана Николаевича, с ходу сказал:

– Это докторская, в чистом виде. Поверь мне на слово, ты уже сейчас доктор, хоть и не остепененный, считай, членкор… Ведь имя мое обязывает говорить без околичностей и весомо, Камиль по-арабски означает «лучший, совершенный во всех отношениях». Да и по латинским правилам переводится не слабо, как молодой человек, посвященный служению богам…

Иван Николаевич стыдливо пожал плечами и спросил, переглянувшись с Владиком и Дмитрием Александровичем:

– Спасибо за комплимент, и что из всего выше сказанного следует, профессор?

– А то, что мы решением оргкомитета конференции, присвоим тебе престижный статус первого докладчика лучшего доклада…

– А вот этого не надо делать, – расхохотался Иван Николаевич, – на этот раз поверьте на слово. На своей шкуре испытал не белую зависть своих коллег по кафедре, когда мне дважды подряд вручали значок «победителя социалистического соревнования» за внедрение программных и измерительных комплексов в разные союзные предприятия…

– А чего здесь плохого: внедрил – получи награду… – удивился Камиль Магомедович.

– От третьего знака «победителя» отказался, потому что коллеги намекнули, что после третьего знака полагается государственная награда, медаль или орден…

– Раз заслужил, то радуйся награде, вот и мы наградим титулом первого докладчика, – Камиль Магомедович всплеснул руками, – ведь это же поможет продвижению защиты твоей докторской… И первым оппонентом твоей работы, конечно, должен быть мой друг Камиль, Камиль Ахметович, первый из первых в твоей области…

– Против первого оппонента ничего не имею против, но титул первого докладчика конференции ни к чему, – твердо произнес Иван Николаевич, – это только отвлечет на суету по стезе независимого исследователя жизни.

– Как знаешь, Иван, с твоей колокольни, возможно, видней, чем мне кажется, – с грустной улыбкой сказал Камиль. – Не исключено, что у тебя трезвый и правильный взгляд на суетную научную жизнь с ее соблазнами наград и званий, премий и орденов…

И Камиль с ходу почему-то перешел на рассказ о своем детстве, в котором он в силу внешних и семейных обстоятельств поздно пошел в школу, влюбился в математику, вообще, и особенно в раздел «вычислительной математики». С золотой медалью в двадцать лет, а не в семнадцать, как все абитуриенты, поступил в их вуз, стал там учеником и дипломником-аспирантом Олега Михайловича, помня всё время, что на три года отстает от талантливых «секущих» студентов…

– Стал доктором наук в тридцать пять лет, а мог бы стать в тридцать один, тридцать два… – Камиль поморщился и грустно выдохнул. – С возрастом прыть прибывает, а творческие силы убывают. – А мой знаменитый друг-татарин Камиль, сын Ахмета, уже в тридцать один год стал доктором наук, чтобы в сорок стать членкором, и скоро станет академиком… Не спешить надо, а не задерживаться в развитии, не сбиваться на разных барьерах жизни и судьбы… Вот, я о чем, коллеги… Ведь академическое звание всегда и сейчас, тем более, это как охранная грамота для исследователя… – Он зябко поежился. – Да, настоящая действенная охранная грамота, без разницы, для независимого исследователя или для зависимого исследователя на государевой или еще какой-либо службе…

Камиль Магомедович во время своих командировок в Москву всегда созванивался со своими друзьями-коллегами, Владиком и Иваном, и Иван всегда с превеликим удовольствием возил дружную компанию на своей машине на речку или в лес на шашлыки. Только ко времени защиты докторской диссертации Иваном Николаевичем, они с Владиком узнали, что их друг развелся с женой, освободил ректорское место и переходит в дагестанский академический институт проблем геотермии.

– С чего бы такие кардинальные изменения, – спросил Иван Владика, – ведь его ректорство казалось мне пожизненным.

– Шерше ля фам, – туманно намекнул сначала Владик, – влюбился ректор.

– Ну, и что, мало ли влюбленных ректоров…

– Не скажи, Иван, может быть, влюбленность ректору простили бы, но руководителю Дагестанского научного центра союзной академии, депутату Махачкалинского горсовета и депутату Верховного Совета РСФСР развод с женой влюбленного ректора там не прощают… Символ горных народов должен быть незапятнанным… Помнишь наш разговор о символах аварце Расуле и даргинце Камиле?..

– Помню…

– Человек, держащий синицу в руках, тем более, с видами, на журавля в небе, всегда под наблюдением завистливых коллег, приятелей и неприятелей… Развод шумный, сын брошенный, что на руках матери остался… И молодой, да шустрый, из ранних, проректор Али постарался…

– Тот, с которым мы в футбол играли на спортивной базе Политеха?..

– Да, тот самый… Первым бочку на Камиля накатил – по моральным принципам горца-ректора и морально разложившегося коммуниста, не могущего быть примером в быту и науке для юного поколения студентов и аспирантов… А Камиль только книгу накатал со своим бывшим дипломником, нынешним профессором Сашей, Александром Сергеевичем, будущим членкором и академиком, «Сеточно-характеристические методы»… Издание в «Науке» стильно задержалось из-за развода… Но скоро книга увидит свет, как только здоровье Камиля восстановится… Видишь, влюбленность в новую пассию, походы налево, развод, брошенные дети чреваты расстройством здоровья у самых достойных и творческих людей… Зато, Иван, представляешь, как возрадуются его конкуренты на выборах в Академию наук, на вакансию не будет претендовать самый достойный кандидат Камиль, выбывший из-за неосторожной влюбленности… Но новой актуальной книгой Камиль своего дипломника на академическую орбиту запустит, в членкоры и академики вместо себя грешного и незадачливого горца… А хитрожопый Али стервецом и предателем оказался… Пил много с нами и хорошо закусывал, а в футбол играл плохо, зато хоть помог нам с тобой Дмитрия Александровича спасти от старухи с косой – вызовом скорой… Вот и не знаешь на примере ректора Камиля и проректора Али, где найдешь, где потеряешь… Чудна жизнь и судьба человеческая… Удивляться ей и ее хитросплетениям не могу не удивляться и поражаться, как от ударов молний и громов… Камиль, Али, их проректор, наш проректор, их ректор, наш ректор в наше бурное опасное для всех безмятежно и мятежно живущих время…

Откуда было знать Камилю Магомедовичу, что его друг, только что избранный академиком Камиль Ахметович станет первым оппонентом на защите докторской диссертации Ивана Николаевича. Конечно, Камиль Магомедович пришлет свой положительный отзыв на работу его более молодого друга-коллеги, доклад которого на всесоюзной конференции он высоко оценил когда-то в Махачкале. Только, взглянув на отзыв Камиля, «совершенного и лучшего», Иван с какой-то затаенной печалью вспомнит впечатавшие в память слова горца-ректора о развилке судьбы, вынужденном промедлении темпа свершений, когда до конца не ясно, успеваешь ли ты, или задерживаешься вскочить на ступеньку уходящего, быстро несущегося в неизвестность времени поезда судьбы независимого исследователя…

Ах, это вечное соревнование студентов, аспирантов, кандидатов и докторов в науке, как ученых лошадок в забеге на сколько-то кругов ипподрома славы, забвения, а то и бесславия с поруганием научной и околонаучной общественностью. Ведь лавры «бессмертных» членов большой Академии Наук (АН), членкоров и аков достаются только избранным из избранных, любимчиков академической фортуны. Ах, недоговоренность и затаенная грусть не успевших, «засидевшихся в девках», опоздавших со стартом, спуртом по дистанции, с неудачным финишным ускорением в гонке за признание научных заслуг, в борьбе за вкусные академические коврижки…

Иван Николаевич еще на той памятной всесоюзной конференции в Махачкале отметил, переглянувшись многозначительно со Спориком, что их общий друг, Камиль Магомедович, отдающий пальму первенства в полупроводниковой электронике Камилю Ахметовичу, ставшего членкором в 1972-м, как-то без должного пиетета отзывается о своем однокашнике Юрии Васильевиче, ставшим членкором в 1979-м. Нынешний шеф Владика, заведующий кафедрой полупроводниковой электроники, членкор Юрий Васильевич был когда-то секретарем комитета комсомола их института. А Камиль Магомедович и Юрий Васильевич были одногодками по рождению, но по временам защиты двух диссертаций Юрий Васильевич имел трехлетнюю фору перед даргинцем, что давало ему повод отпустить шпильки в адрес новоизбранного членкора. «Я имел серьезные комсомольские терки с секретарем комитета, когда я ему от нашего факультетского бюро претензии выставил об авторитарном правлении. Мой друг-татарин Камиль на целых семь лет опередил Юрку в академической гонке. Кто же так шустро помог Юрке так лихо избраться в членкоры через семь лет. Наверняка, евреи поспособствовали, кто же еще… Интересно, кто из них быстрее в аки пробьется».

А потом перед академическими декабрьскими выборами 1984 год Владик придет в лабораторию Ивана и пригласит того к Юрию Васильевичу, объяснит ситуацию туманно:

– Шеф Васильич с замзавом нашей кафедры Шуриком Стаканычем только что приехали из Японии, прямо из Кобэ с престижной конференции по полупроводникам. Шеф хочет тебя ознакомить с трудами японской конференции…

– Меня?.. С какой стати? – удивился Иван Николаевич. – С чего бы такой подарок с барского плеча?..

– Шефу наговорили много чего хорошего о тебе и о твоем обзоре в журнале «Зарубежная радиоэлектроника» по перспективным БМК – базовым матричным кристаллам… Хочет обзор написать на свежем японском материале…

– Пусть и пишет…

– Он не специалист в тех вопросах, в чем ты силен… Васильич же наслышан о том, что ты представил к защите докторскую, скоро на академическом Совете по Кибернетике у нашего ректора-академика Олега Михайловича защищаешься… Вот и случай тебе подвернулся отличиться – нельзя не воспользоваться… Одним выстрелом убить сразу двух, а то и трех зайцев… Или не сечешь?..

– Пока не очень…

– Помнишь наш разговор четырехлетней давности с Камилем… Его друг-татарин Камиль Ахметович и Юрий Васильевич вместе дуплетом выставились на вакансию академики…

– И что место одно вакансии?

– Нет, два вакантных места, но там много сильных претендентов… Каждый голос академика «за» склоняет к жизни или погибели соискателя…

– Понял… Когда Юрий Васильевич к себе приглашал?..

– Я тебе перезвоню… Ты на месте?..

– А где мне быть, лекция прочитана, лабы проведены, студенты отпущены, аспиранты пашут под руководством и присмотром микро-шефа…

– Скоро сам макро-шефом станешь, Иван…

– Твоими бы устами да мед пить, Владик…

В кабинете, куда пригласил Ивана Владик, кроме Юрия Васильевича и Владика присутствовал и улыбчивый разбитной Шурик, замзав кафедрой, бывший аспирант членкора и бывший секретарь комитета комсомола института. Сразу после защиты диссертации кандидат физмат наук, как у них шутили «кейфоман» Шурик дважды подавал свою заявку на премию Ленинского комсомола, пользуясь своими связями в ЦК ВЛКСМ, надеялся стать лауреатом, но дважды не срасталось. Тогда сколотили «трио бандуристов» с акустически электронщиком Шуриком, микро-электронщиком-технологом Гришей Фуксиным и «глухим теоретиком по твердому телу» Витей Рыжиковым. Все бандуристы, соискатели премии комсомола, были старыми приятелями Владика и Ивана. Лихое и шустрое «трио бандуристов» по случаю выигрыша премии комсомола 1978 года закатили знатный банкет в ресторации «Праги», куда были приглашены и Владик с Иваном в качестве статистов из хора. Знамо дело, роль солиста на триумфальном банкете исполнял завкафедрой и злой гений Вити Рыжикова, знаменитый Очевидное и Невероятное. Из всех залов «Праги» сбегался возбужденный народ поглазеть на самого телеведущего Очевидного и Невероятного…

Владик тогда сказал Ивану:

– Не сглазили бы нашу знаменитость, не стряслось бы невероятное на фоне очевидного и криминального…

Как в воду глядел проницательный Владик. Уже после утверждения в ВАКе работы Ивана, через семь лет после памятного «комсомольского» банкета в «Праге» случилось покушение на Очевидного и Невероятного. Работающий под Раскольникова или Меркадера таинственный реставратор, «сумасшедший из Ленинграда» с туристическим топориком напал на лектора-профессора во время перерыва в лекции по общей физике. Только лектор вышел из аудитории, как дважды получил удар сзади обухом топорика по голове. Только Очевидное и Невероятное оказался не лыком шит, топорик был вырван, милиция была вызвана, нападавший был схвачен. Жертва Очевидного и Невероятного была экстренно по скорой помощи госпитализирована в нейрохирургическое отделение больницы Боткина. Владик, удивленный шумом около Большой Физической аудитории, оказавшийся неподалеку от места преступления, уверял, что окровавленный лектор держался мужественно, а преступник, работавший под Раскольникова и Меркадера, оправдывался: «Я же только пошутить, попугать хотел. Ударил обушком топорика. Хотел бы убить, ударил острием посильней и поточней – наглухо». Сострит странно Витя в новых временах: «Блеф-покушение на шефа и отказ его двигать меня по карьерной лестнице, вероятно, более чем очевидны».

Действительно, ставший доктором физмат наук в 29 лет, «глухой теоретик» по физическим процессам в твердом теле Рыжиков, ушедший доцентом-доктором с кафедры Очевидного и Невероятного, будет процветать профессором с кучей очных и заочных аспирантов, заведующим теоретическим отделом в отраслевом институте Физических проблем МЭП Зеленограда.

А тогда глухой осенью 1984-го Иван Николаевич был более чем удивлен приглашением для доверительного разговора с уважаемым и авторитетным членкором, специалистом номер один в стране в области акустоэлектроники, заведующим институтской кафедрой полупроводниковой электроники. Но судьба независимого исследователя жизни с младых ногтей приучила Ивана к самым неожиданным контактам, от которых было глупо и бессмысленно уклоняться, когда проглядывался живой интерес к личности исследователя. Входя в кабинет членкора, вспомнил, как получил первый неожиданный комплимент от Юрия Васильевича после его аспирантского доклада на секции институтской конференции: «за красивое дифференциальное уравнение второго порядка, описывающего динамический эффект вытеснения тока к краю эмиттера в тонкослойных интегральных транзисторах».

Тогда молодой 36-летний профессор Юрий Васильевич, возглавивший кафедру, только что приехавший из Англии со стажировки, великолепно владеющий английским языком, неожиданно спросил с ироничной улыбкой:

– Вы это сами придумали название проблемного эффекта «Crowding effect»? Красиво поэтически переводится – эффект столпотворения…

– Нет, название перешло из статического рассмотрения вытеснения на постоянном токе. Мне удалось одним из первых получить аналитическое решение динамического эффекта вытеснения при подаче входного импульса и высоких плотностях постоянного тока… Численным моделированием статико-динамического эффекта тока удалось синтезировать набор редуцированных моделей по критерию точность-сложность для адаптированного расчета приборов и схем на БЭСМ-6…

– Одним из первых или первым, коллега?

– Первым, профессор…

– Поздравляю. Хотя это ваше достижение было бы гораздо интересней зеленоградскому членкору Камилю Ахметовичу, чем мне, не узкому специалисту в теории и технологии интегральных биполярных транзисторов… Но красоту вывода дифференциального уравнения и методов решения его аналитически и численно оценил – поздравляю…

Потом при нечастых личных встречах Иван Николаевич и Юрий Николаевич всегда приветливо улыбались друг другу и обменивались крепким дружеским рукопожатием. Владик оценил расположение к Ивану его шефа, пробившегося в членкоры в 1979-м. Сказал как-то с улыбкой:

– У нас доступ к телу всех желающих и страждущих Юрия Васильевича с некоторых пор осуществляет лауреат премии Ленинского Комсомола Шурик Стаканыч. Но ты к телу мог идти бы без слова Шурика…

– Зачем без нужды идти, суетно толкаться у обремененного заботами тела?..

– Между прочим, когда-то Вите Рыжикову зеленый свет с докторской диссертацией открыл именно Юрий Васильевич. Ведь тот защищался на общем институтском совете, в 1976-м еще не существовало специализированных советов по рассмотрению диссертаций. Вот ректор, председатель Совета Олег Михайлович и поручил от Совета тогда Юрию Васильевичу детально и принципиально первым ознакомиться с работой Вити. Тот встал на рога, мол, всегда подозрительно, когда до тридцати лет физики выходят на защиту докторской… А потом оттаял, его мнение было одним из решающих, если не решающим… Ведь Очевидное и Невероятное был категорически против работы своего доцента, поскольку сам защитил докторскую только в 34 года в Дубне по не столь актуальной тогда, да и сейчас, теме «Микротрон». Сам понимаешь, без трубного гласа академика-отца Очевидного и Невероятного, ни Олег Михайлович не стал бы ректором, ни сын бы его не получил сразу после защиты кафедру общей физики…

В своем кабинете улыбчивый Юрий Васильевич встретил Ивана и Владика, держа в руках увесистый том материалов японской конференции по твердотельной электронике, и радостно, подмигнув, воскликнул:

– По нашей теме с Шуриком здесь кот наплакал… А вот для вас, Иван Николаевич здесь мировая сенсация нынешнего года на века: уникальные сверхсамосовмещенные технологии тонкослойных интегральных структур с рекордным быстродействием… Ознакомьтесь с чудом японской фирмы…

Буквально через несколько минут поверхностного ознакомления с трудами конференции Иван выдохнул:

– Классный на редкость материал… Когда это все докладчики в виде статей, книг и патентов оформят – через год-два… А здесь все горячо…

– Я помню ваш многообещающий аспирантский доклад на моей секции… К тому же мы с Шуриком прочитали ваш недавний интересный обзор, Иван Николаевич, по базовым матричным кристаллам в «Зарубежной радиоэлектронике». Кому, как не вам написать новый обзор современного состояния сверхбыстродействующей интегральной электроники с технологическим эффектом сверхсамосовмещения транзисторных структур (SSN). Видите, сколько здесь прибавок «сверх» применительно к приборам, схемам, да и к высокопроизводительным компьютерам на сверхскоростных СБИС вашего шефа Владимира Андреевича…

«Ах, вот оно, что, членкор подбивает клинья под моего академика Владимира Андреевича, голос которого так ему необходим на грядущих декабрьских выборах по Отделению Информатики, Вычислительной Техники и Автоматизации. – Промелькнули первые мысли в голове Иван Николаевича. – Интересно, куда же перетечет разговор – на обзор или на выборы в ОИВТА АН?..»

А Юрий Васильевич, воспользовавшись временным отсутствием своего зама Шурика и замдекана Владика предался наедине воспоминаниям о том, как когда-то тяжело дался его прорыв в членкоры. Дважды или трижды баллотировался по физическому отделению АН сначала просто доктором физмат наук, потом доктором-профессором и все попытки прорваться накрывались медным тазом. И тогда умные люди посоветовали ему обратиться за советом к академику Якову Борисовичу Зельдовичу – как быть дальше, как избраться со своей темой и своими нетривиальными достижениями? Может, никто его не понимает и не поймёт в обозримой перспективе?..

– Легендарная личность Яков Борисович… Учился экстерном в Ленинградском госуниверситете и тамошнем Политехе… Ничего не закончив, поступил в аспирантуру академического института химической физики, в двадцать два года стал кандидатом наук, а в двадцать пять доктором физмат наук… Один из главных создателей атомной и водородной бомбы… Вместе с Юлием Борисовичем Харитоном впервые рассчитал кинетику цепной реакции урана – и все это сделал за два года до войны в двадцать пять лет… Трижды герой социалистического труда, лауреат четырех Сталинских премий и Ленинской премии, в 32 года членкор и в 44 – академик… Именно этому великому ученому, оценившему мой научный труд, роль акустоэлектроники, я обязан тем, что в 44 года стал членкором в его отделении физики и астрономии…

Юрий Васильевич прервался и, тяжело вздохнув, с заметной грустью в голосе сказал:

– А сейчас судьба моего избрания зависит во многом от вашего шефа Владимира Андреевича – сейчас или, считай, никогда, в какой-то безумно далекой перспективе… Я ему звонил на рабочий телефон в «Дельту», в ИПК, секретарши не соединяют, мол, занят… Набиваться на прием к нему, доказывать значимость и актуальность моей работы – как-то неудобно, не мальчик уже… Олег Михайлович за меня проголосует, а вот Владимир Андреевич и академик-секретарь Евгений вряд ли… Если склоните вашего шефа на положительный голос на выборах, а я знаю, что у вас доверительные, особые отношения с Владимиром Андреевичем, то будет праздник и на моей, и на вашей научной улице… Вот вам, Иван Николаевич, материалы конференции, поработайте с ними, напишите обзор в «Зарубежную радиоэлектронику», – труд не пропадет, овчинка выделки стоит… Вас читают… Я вам про Зельдовича с намеком рассказал, от вашего Владимира Андреевича сейчас, как когда-то от Якова Борисовича, моя судьба зависит – сейчас или черт знает, когда выйти мне на новую академическую орбиту… И еще, вот моя визитка, я впишу номер моего домашнего телефона, звоните в любое время дня и ночи, тем более, я по своей натуре – сова Шурику и Владику о нашем конфиденциальном разговоре и моей просьбе – выйти через вас на личный контакт с вашим шефом – знать не обязательно… Я им сам расскажу, когда время придет…

Они пожали на прощанье руки и разошлись по своим делам и лабиринтам. Сразу звонить и бежать к своему аспирантскому шефу насчет просьбы членкора Юрия Васильевича, мечтающего в 49 лет стать «бессмертным» академиком, было неразумно и бездарно. Должен быть сильный ход и стильный оригинальный выход из интересной ситуации, чтобы выстрелить по многим мишеням и везде попасть в цель. Ведь материалы японской конференции были в руках у Ивана, а многостраничный талмуд докторской диссертации под грифом «ДСП» был уже напечатан и готовился к передаче в Ученый Совет под руководством председателя, академика Олега Михайловича, и далее по отмашке Совета трем оппонентам и в ведущую организацию на отзыв.

А дальше было все, как по мановению волшебной палочки. Работая над обзором, Иван Николаевич, исписал три-четыре общих тетрадки мелким почерком – текущие и будущие идеи – по технологиям самоформирования комплементарных биполярных и полевых КМОП-структур, схемотехническим решениям и трехмерным архитектурам в кристалле и прочем, и прочем. Но, главное, возникло и организационное решение включить в свои ключевые соавторы и физика Юрия Васильевича, вывезшего из Японии драгоценные материалы конференции, и генерального конструктора супер-ЭВМ «Электроника-ССБИС» Владимира Андреевича и главного инженера Зеленоградского «Микрона», кандидата наук (с видами на доктора) Николая Сергеевича, где должны производиться эти самые ССБИС в ближайшие годы.

– Подумай, Иван, и над моим предложением тебе, – сказал Владимир Иванович, подписывая авторскую титульную страницу сочиненного обзора его бывшим аспирантом. – По твоей просьбе за Юрия Васильевича я проголосую, как, впрочем, и за Камиля. Об этом можешь ему смело передать. Интриг никаких не будет. Академик-секретарь просил за Камиля Ахметовича голосовать. Проголосую и за него. Пусть татары сабантуй справляют. А там уж как карта ляжет. Академик-секретарь мне открытым текстом намекал, что в нашем отделении Юрка лишний, он членкора Камиля в академиках видит, а не выскочку Юрку, протеже Зельдовича. Но голос от меня наш соавтор получит. С твоей подачи не будет недоразумением, что и Камиль, и Юрий одновременно станут академиками в нашем могучем отделении, ОИВТА АН…

– А какое мне предложение делаете, Владимир Андреевич?

– Переходи со своей группой в мой институт завлабом после защиты. Потом возглавишь отдел, добавим тебе еще пару лабораторий, сам сотрудников из своих студентов наберешь. Ты у Олега Михайловича в любимцах ходишь. На какое-то время он крышу для лаборатории в вузе даст в новом сиреневом корпусе. А на какой кафедре работать, на старой твоей или на моей, сам решишь…

На декабрьских выборах того года в академики прошли и Камиль Ахметович, и Юрий Васильевич. Скоро на Совете у Олега Михайловича успешно защитился и сам Иван Николаевич.

После утверждения диссертации Иван Николаевич, как и обещал пришел к академику Камилю Ахметовичу, подарил свой обзор с соавторами Юрием Васильевичем, Владимиром Андреевичем и Николаем Сергеевичем, по алфавиту фамилий авторов. Вежливо попросил вернуть ему экземпляр своей диссертации.

Камиль Ахметович, не глядя в глаза, тихо произнес:

– Я сейчас книгу, нет, брошюру свою заканчиваю писать. Меня ваши расчеты по базовым матричным кристаллам заинтересовали, на интересные мысли натолкнули… Так что не торопите меня, Иван Николаевич, вдруг меня что-то еще подтолкнет после нового прочтения вашего труда…

– Как скажете, Камиль Ахметович, раз нужно для работы, то…

– Я слышал, что вы приняли предложение Владимира Андреевича, а мое и Олега Михайловича проигнорировали…

Иван Николаевич вздохнул и ничего не ответил. «А что отвечать, когда вопрос решенным оказался по странному магическому действию приснопамятного обзора, напечатанному в номере «Зарубежной электроники», дарственный экземпляр которого лежал на столе поджарого сухощавого академика с умным аскетическим лицом татарского хана Ахмета.

Вдруг Иван Николаевич ощутил шестым чувством острый взгляд собеседника и его тут же прозвучал ироничный голос директора-организатора нового академического института ОИВТА АН:

– Я понимаю позиции всех подписантов, ваших соавторов, Иван Николаевич, главного инженера Николая Сергеевича, который будет делать ССБИС на транзисторах по совмещенным технологиям (SST). Понятна роль Владимира Андреевича, который будет делать потоковый многопроцессорный суперкомпьютер, по следам Крэя, на ССБИС… А какова роль Юрия Васильевича? Он же не специалист в этом, он же не рубит эту тему, поверьте мне на слово, я многажды беседовал с ним на тему интегральной электроники, где специалисты мы с вами… Почему он значится в ваших соавторах – в этом интригующий вопрос, почему он спец по объемным и поверхностным акустическим волнам в полупроводниках?..

Отступать было некуда, и Иван Николаевич раскованно выдохнул, как на духу:

– Потому что Юрий Васильевич привез эти уникальные материалы японской конференции и передал мне для размышлений над ними и генерации новых идей…

– А-а-а… – насмешливо протянул Камиль Ахметович. – Понятно, извозчик привез ценные материалы по интегральным транзисторам, а знать хоть что-то по транзисторам и технологиям их изготовления извозчику не обязательно…

Иван Николаевич решил поддержать рискованный шутливый тон академика и, твердо глядя тому в глаза, ответил:

– Можно подумать, что академик-секретарь ОИВТА знает хоть что-то по теории и практике биполярных и полевых транзисторов, интегральных технологий и компьютеров, кстати. Ведь он узкий спец по плазме и Токамак… – Он хотел добавить чего-нибудь дерзкое про академика-секретаря Евгения Павловича, никогда не защищавшего кандидатской диссертации, но сразу огребшего звание доктора физмат наук «по докладу» в несколько страничек, и прямым ходом в членкоры, академики, вице-президенты, президенты, но только миролюбиво всплеснувши руками.

Но расстались добро и куртуазно. Академик, подавая руку, для прощального рукопожатия, укоризненно пожурил:

– Зря вы ко мне, Иван Николаевич, не пошли… Были бы завлабом и моим замом по базовой кафедре… Такими предложениями, как моим и ректора Олега Михайловича, не бросаются… Но незаменимых у нас нет, профессор Рыжиков из Зеленоградского института физических проблем ко мне переходит… На следующих выборах мы его в членкоры двинем… Научная жизнь – бурная… Против бурного верного течения науки всегда плыть неразумно, это чревато потерей темпа талантливого исследователя…

А чуть позже случилась нелепая трагическая история со студентом-старшекурсником с факультета «квантов», которого Иван Николаевич хотел взять пол свое крыло, да сделал выбор в пользу более даровитого, но сам себе на уме, его однокашника. Он читал двухсеместровый спецкурс по новым методам численного моделирования интегральных технологий, приборов, схем и систем. Разумеется, все слушатели получили у лектора отличные отметки в зачетки. Иван Николаевич знал, что он возьмет на свою новую организуемую кафедру ИКТ «Интегральных и Компьютерных Технологий» из всех слушателей только двух студентов Максима и Евгения. Им для общего развития было предложено посещать семинар профессора Рыжикова в новом академическом Физико-Технологическом институте Камиля Ахметовича.

И вот в последний лекционный день, когда после завершения спецкурса Иван Николаевич должен был объявить «своим» студентам Максиму и Евгению, что он их берет на свою новую кафедру, с обозначением перспективных тем их дипломных работ, случилось форменное ЧеПэ. С Максимом случился припадок в самом конце лекции, его скрючило, и изо рта хлынула белая пена. Иван Николаевич только в кино видел «эпилептический припадок» с обильной пеной из глотки и носа, потому вряд ли мог Максима определить в «конченые эпилептики», но испугался не на шутку. Не хватало еще, чтобы у него на глазах студент дуба дал или сбрендил. Вызывать скорую помощь? Но когда она приедет, чтобы отвезти «сбрендившего» студента в беспомощном состоянии в городскую больницу?

Но скрюченный Евгений как-то оклемался, расправился пена перестала хлестать из его рта и носа, наверное, потому, что Иван Николаевич первым подбежал к студенту и выпрямил его голову, массировал шею, чтоб тот не захлебнулся.

– Встать и идти можете, Женя, – громко и четко спросил Иван Николаевич, – или мы вас в медпункт на носилках потащим?..

– Могу встать и идти, – прошептал еле слышно Евгений, – носилок не надо… Только поддерживайте меня… голова сильно кружится…

Институтский медпункт находился рядом с их учебным корпусом, через дорогу. Иван Николаевич распорядился так: Евгений руками опирается на плечи его и Максима, и в таком положении сопровождают потерпевшего до дежурного врача.

– Не надо, неудобно как-то… Сам дойду, Иван Николаевич…

– Нет, Жень, пошли втроём, держитесь крепче за нас с Максимом крепче… Дышите глубже носом и держите голову выше, не опускайте ее…

Евгения привели к дежурной врачихе, та дала ему срочно понюхать нашатырь, чтобы привести в чувство, уложила на кушетку для дальнейшего осмотра потерпевшего, пока Иван Николаевич коротко излагал суть случившегося с «обмороком» студента.

– Если моя помощь больше не нужна, я пойду, Иван Николаевич, – сказал с плохо скрываемой циничной усмешкой Максим, – спасение утопающих дальше всегда дело рук утопающих… Время – деньги, сами понимаете… Мне подождать вас?..

Иван Николаевич понял, что Максим хочет именно сейчас услышать от него: берет он его к себе на новую кафедру или как? Сказал, глядя прямо в глаза врачихи:

– Мы сейчас с доктором обсудим, что делать с Женей, везти его в больницу или без скорой помощи и больницы обойтись… Я останусь здесь, а вас, Максим провожу и отвечу вам…

За дверями медпункта Максим спросил Ивана Николаевича:

– Берете к себе или как?..

– Конечно, беру, Максим, – тихо сказал Иван Николаевич, добавил еще тише, чтоб его слов не слышал Евгений за дверью. – А вот по Жене вопрос открытый. Надеюсь, докторша просветит меня, что случилось с нашим пациентом… С ним такое раньше случалось?..

– Случалось и раньше…

– Часто?..

– Многажды… Так что, как-то вот так, болезненный и неудачливый он…

Ивану Николаевичу неприятно было видеть блуждающую циничную улыбку на устах Максима, но он сдержался, чтобы не наговорить чего лишнего и резкого удачливому однокашнику Евгения, определенного удачником и именным стипендиатом в болезненные неудачники…

– Хорошо, что вы со мной здесь рядом остались, Иван Николаевич, – сказал Евгений. – Вот доктор меня хочет в больницу отправить, а я говорю, что пусть отпустит меня, в общаге оклимаюсь окончательно… Напугал сильно вас?..

– Не без этого, Жень…

– Наука требует жертв, – мрачно пошутил Евгений, – меня доктор хорошо знает, между прочим…

– Ему надо пройти серьезный курс лечения и реабилитации. – Вынесла свой приговор суровая врачиха. – Необходим даже академический отпуск из-за рецидива…

– А как же учеба, большая наука, доктор, – встрепенулся Евгений. – Нельзя мне без них…

– Подождут тебя и трудная учеба, и большая наука, здоровье дороже, его не купишь ни за какие деньги, – отрезала докторша. – Пока прописываю покой, никаких физических и тем более умственных нагрузок…

– Без умственных нагрузок я Ивану Николаевичу не нужен, – попытался пошутить Евгений. – Без физических и умственных нагрузок организм хиреет, смысл жизни теряется…

– Доктор имел в виду лишь то, что вам временно противопоказаны физические и мозговые нагрузки. – Парировал Иван Николаевич. – Решайте, доктор, отправлять Евгения в больницу или к себе в общежитие?

– Немного у нас в отделении на кушетке отлежится, мы Евгения понаблюдаем, а там мы определимся после консилиума, что и как с ним делать, Иван Николаевич. Хорошо?..

– Хорошо, договорились, доктор. – Иван Николаевич протянул руку Евгению на прощанье. – Выздоравливайте, герой, и следуйте рекомендациям доктора. Доктор определит, куда вам – в больницу или прямиком в общежитие на койку отлеживаться?.. Выздоравливайте…

Он ответил Ивану Николаевичу слабым рукопожатием и спросил еле слышным свистящим шепотом:

– Нужен я вам таким вот, как есть, без прикрас?

Иван Николаевич сделал вид, что не расслышал остро поставленный вопрос и повторил, как долдон, дернув щекой, отвернувшись от студента и доктора:

– Выздоравливайте.

А через какое-то время, буквально через неделю Иван Николаевич почувствовал внутренний мозговой толчок, биоэффект погибели студента в действии. Оказывается, Евгений в тот миг проявления, воздействия биоэффекта на окружающих и «посвященных в процесс гибели» покончил жизнь самоубийством. Конечно, Иван Николаевич постарался стереть в памяти неприятные для него переживания, когда разобрался, что к чему. Он хотел выяснить суть трагедии Евгения у Максима, но тот, как назло, исчез и не давал о себе знать. Доктор разъяснил, что Евгений наглотался снотворных таблеток, его откачать не представилось возможным.

– Видеть вашего Максима, всех его однокашников группы и факультета никого не желаю, выпалила докторша в лицо Ивану Николаевичу. – Затравили скромного талантливого и болезненного юношу. Сначала намеренно травят иезуитски, а потом приходят выражать скорбное сочувствие родным и близким погибшего, как ни в чем не бывало.

От ребят из комнаты общежития, с которыми жил вместе Евгений, Ивану Николаевичу удалось узнать, что, по их мнению, причиной самоубийства была несчастная любовь студента. Да, были у того приступы какой-то нервной болезни, но как-то все обходилось, а вот несчастная любовь, измена возлюбленной сделала свое поганое дело, усугубила нервное расстройство, сродни эпилепсии, поставила на край гибели. Гнал от себя мрачные мысли Иван Николаевич, что вместе с предпоследней каплей несчастной любви была и его последняя капля молчания на вопросительный крик души болезненного, но способного на многое парня: «Нужен я вам таким вот, как есть?» Ответь он тогда, а не промолчи, мол, нужен, и не было бы исчезновения юной трагической жизни, проявления сотрясающего сознание биоэффекта погибели.

Старшекурсник, стипендиат именной, удачник и везунчик Максим после гибели невезучего, неудачливого однокашника, доведшего себя до самоубийства, не поставив в известность Ивана Николаевича, быстро переметнулся под крыло профессора Рыжикова. И вместе с ним выехал в Японский университет, в команде-свите профессора-членкора, когда того академик Камиль Ахметович отказался на очередных выборах двигать в академики. Как говорится, такова спортивная или научно-спортивная жизнь в большой науке уязвленных талантов и дарований на скользком поприще признания и непризнания академической общественностью…

Глава 6

Уже ставши кандидатом наук, работая ассистентом на обще-факультетской кафедре престижного вуза, Иван Николаевич на своей собственной шкуре убедился, как сложно пробить свежую, светлую идею, подкрепленную к тому же корректными экспериментальными данными по своей методике. Как трудно опубликовать оригинальную актуальную статью в отечественном ведущем научном журнале, где проводится жесткий отбор материалов на основе независимого принципиального рецензирования, тем более, в журнале, переводимом на английский язык и продаваемом в США и западной Европе. Не знал тогда Иван Николаевич, что в престижном отечественном журнале, издаваемом в Киеве «Известия вузов, серия радиоэлектроника» за опубликованные статьи платят валютный гонорар (раньше в интуристовских чеках, а после в долларах). Знал от коллег, что публикации там котируются в научном мире, опубликоваться крайне хлопотно, но овчинка стоит выделки.

Провел инициативную, экспериментальную НИР, вне жестких рамок планового хоздоговора, где был назначен простым штатным исполнителем, развил теорию и прикладные аспекты «динамического и статико-динамического эффекта вытеснения в интегральных быстродействующих структурах», не вошедшие в диссертацию, и после оформления соответствующего акта экспертизы послал статью под одним своим именем автора в Киев. Эта инициативная НИР и написанная статья (с решением красивого дифференциального уравнения динамического эффекта «столпотворения носителей», отмеченного похвалой Юрия Васильевича) не вписывались в основную радиофизическую тематику кафедры, с набором главных хоздоговоров с серьезными заказчиками. По одному из хоздоговоров для знаменитого, когда-то сверхсекретного «немецкого» Сухумского физико-технического института (СФТИ) надо было для диагностики плазмы УТС построить высоковольтный (до 300–500 вольт) многоканальный генератор пакетированных прямоугольных импульсов с предельно малыми фронтами (меньше 30–50 наносекунд).

И поехал Иван Николаевич в начале марта 1974 года в Сухумскую командировку обсудить с местными физиками компромиссные условия «высокого вольтажа» и «прямоугольности импульсов» выходных каскадов на специальных быстродействующих высоковольтных транзисторах, не пробивающихся при 300–500 вольтах. Такие редкие транзисторы с требуемыми параметрами контактному и пробивному Ивану Николаевичу удалось найти в штучном числе в одной закрытой организации, провести соответствующие эксперименты и повезти в СФТИ не только протоколы измерений, но и сами высоковольтные транзисторы в особых корпусах – для согласования натурных экспериментов. Изготовление новых управляющих логические блоков каналов на стандартных микросхемах не представляли особой сложности и выполнялись одним коллегой доцентом. К тому же у сухумских физиков, как оказалось, был свой старый управляющий низковольтный канал, который можно было попробовать согласовать на месте с новым высоковольтным выходным каскадом на уникальных по тому времени транзисторах, к тому же повышенной радиационной стойкости. Ведь надо на месте (in situ) определяться и принимать решение по габаритам высоковольтного блока.

Иван Николаевич на месте провел необходимый эксперимент со старым каналом, чтобы удовлетворить требования технического задания по выходному каскаду на одном уникальном 300-500-вольтном транзисторе, управляемым «пушпульным» каскадом на 100-вольтных п-р-п и р-п-р транзисторах, с форсированным режимом переключения выходного транзистора на двух, активном и пассивном фронтах сигнала. Или определиться с выходным каскадом на последовательно соединенных трех-пяти стандартных п-р-п, более быстродействующих 100-вольтных транзисторах с трансформаторным управлением каждого транзистора для задания требуемого форсированного переключения каскада.

Можно было отправляться восвояси с чувством исполненного долга командированного, нацеленного на обеспечение создаваемой качественной заказанной установки диагностики плазмы. Но в последний день пребывании в гостинице СФТИ, расположенной в красивом субтропическом дендрарии, помнящим поступь сотен плененных немецких физиков во главе с выдающимися специалистами Манфредом Арденне и Густавом Герцем, вынужденных работать над советским атомным оружейным проектом, случилось неожиданное и даже ужасное по всем меркам ЧеПэ.

Обычно в гостиницу Иван Николаевич возвращался поздним вечером после многочасовых прогулок по центральной набережной Сухуми, где пристрастился пить по пять-семь чашечек кофе, запивая его отменными полусухими местными винами Псоу, Твиши, Тэтра, Чхавери. Разумеется, после стольких чашек кофе засыпал не сразу в своем номере, слыша бурную жизнь в соседних апартаментах своего грузинского соседа. По утрам они с соседом вежливо здоровались, но сосед каждый раз смущался на предмет того, что он не хотел светить своих спутниц, коротавших с ним ночь. Спутницы были у соседа разные, и со всеми он по ночам шумно и весело занимался любовью.

Глупо же делать замечания соседу, что тот слишком шумно занимается любовью, тем более, жаловаться на него неизвестно кому. Ведь как таковых представителей администрации гостиницы, по крайней мере, в их корпусе в вечернее и ночное время не было. Они принимали новых постояльцев полупустой гостиницы только до обеда, а после ищи-свищи их, никого не найдешь при всем желании. Да и свою относительную, так сказать, вину Иван Николаевич тоже осознавал: не пей он по вечерам на набережной столько кофе, ничего и никогда не замечал по поводу «нарушения спортивного режима» соседа-грузина, занимающегося по ночам любовью с прекрасными дамами. В конце концов, эти прекрасные дамы не грузинского происхождения могли быть и не портовыми проститутками, а такими же командированными особами их инженерно-исследовательской когорты.

Но в ту последнюю Сухумскую ночь, перед его отъездом, при подходе к своему номеру, сердце Ивана Николаевича забилось гораздо сильней и необычней, чем только от возлияния отменного крепчайшего турецко-абхазского кофе. Ужас мгновения заключался еще и в том, что и его мозг уловил опасное волнение, понимая и воспринимая опасное жутко-волнительное, разрушительное проявление «биоэффекта погибели». Ошарашенный и потрясенный он прошел бы мимо номера соседа-грузина, но он с сильно бьющимся сердцем уловил сдавленный вопль душимой жертвы:

– По-по-мо-мо-ги-те… Спа-аа-си-те-ее…

Очевидно, заслышав в коридоре шаги постояльца гостиницы, гибнущая, душимая жертва из последних сил, после обретения, прояснения сознания обратилась за реальной помощью при угрозе ее жизни…

А пройти мимо, открыть свой номер, забиться в нем, какое-то время мучиться кофейной бессонницей было уже не мыслимо… «Лишь бы номер был открыт, – промелькнула первая мысль в голове, – не хватало еще стучать в дверь, ломиться в номер… Кошмар…»

Иван Николаевич автоматически схватил швабру, поставленную на попа рядом с дверью в номер соседа. Еще со своих детских и юношеских хоккейных лет он всегда чувствовал себя уверенней с клюшкой для хоккея с шайбой или более тяжелой клюшкой для игры хоккея с мячом. Было много драк в тех приснопамятных временах со сверстниками и даже со взрослыми мужиками, приходилось ему и ножи выбивать клюшками из рук спортивных прохиндеев и законченных хулиганов-бандитов… Честно говоря, с клюшкой в руках ему и пистолет в руках злодея был не страшен, ведь пистолет время от времени дает осечку, а клюшка в опытных руках хоккеиста с младых ногтей никогда не даст осечки, выбьет и нож, и пистолет вражеский…

Швабра, так швабра, – чем не эквивалент клюшки?.. И он врывается в номер соседа… и видит ужасную картину… это не грузин, а потная, вонючая, заросшая густой черной шерстью жирная обезьяна-горилла душит голую бабу…

Почему обезьяна, почему горилла душит, насилуя?.. А потому, что Иван Николаевич был давно наслышан, как известный ученый исследователь Иванов именно в сухумском зоопарке ставил опыты с обезьянами и женщинами-добровольцами – и добровольцев спариваться с гориллами мужеского пола было выше крыши – и у Иванова было описано множество актов совокупления приматов с женщинами на предмет получения физически здорового потомства бойцов… Рождались ли дитяти-особи от экспериментов Иванова?.. Поговаривали, рождались… А еще во время войны то ли от бомбы, то ли само собой, запоры вольер обезьянника оказались порушенными, обезьяны и потомство приматов и людей наводнило город… Мало ли, сколько было досужих разговоров и нездоровых фантазий на тему случки голых огромных обезьян и голых половозрелых баб…

Но сейчас налицо никаких фантазий – одно голое действо… Перед глазами жирная плешивая обезьяна, заросшая шерстью спиной и черным задом душит голую толстую женщину с одной дряблой, вялой морщинистой грудью. Ясно, зачем душит, точнее, «придушивает», чтобы кончить обезьяне. Но черная обезьяна кончить не может, никак при всем своем желании, возможно, потому что некрасивая, нескладно-толстая, с одинокой отвислой дряблой сисей баба не возбуждает заросшего со спины потентного могутного лысого грузина ли, обезьяну ли, – вот обезьяна своим «придушиванием» то гасит сознание женщины, то на короткий срок возвращает ей сознание.

Во время помрачения и исчезновения сознания помутненный мозг выдает в пространство волнение «биоэффекта погибели», а по возвращению сознания у женщины хватило сил на вопль отчаяния: «Помогите, спасите». И в данной аховой ситуации уже не сантиментов: Иван Николаевич осаживает обезьяну шваброй по заросшей шерстью спине, а потом торцем с жесткой щетиной сволакивает обезьяну с женщины на пол, на плешивый ковер… В номере нет света, но напротив его окон горит одинокий фонарь, освещая ужас происходящего, произошедшего…

Голая обезьяна ползает по ковру и шепчет в ногах у Ивана Николаевича:

– Прошу, умоляю… только не заявляйте на меня в милицию… Всё добровольно… Я не насильник…

После долгой паузы Иван Николаевич громко и четко спросил женщину, успевшую накрыть себя, свою бесстыдную голизну простынкой на диване:

– Добровольно?.. Вы подтверждаете, что все добровольно с вашей стороны?.. Он же душил вас…

– Не душил… А придушивал… Это – как игра… – опережает ответ женщины грузин неестественным жалостливым голосом. – Я ей заплатил… И все с ее согласия…

– Добровольно все, – хрипло отвечает женщина, – к нему нет претензий… Не мог никак кончить… вот и упросил меня кислород в горле перекрывать – для кайфа…

«Не спрашивать же обезьяну, кончила ли та в случке с голой некрасивой женщиной. – Мрачно подумал Иван Николаевич. – Женщина к тому же явно не проститутка… Но ведь могла погибнуть… Гибла…» Спросил, горько усмехнувшись:

– А чего возопили – помогите, спасите?

– Испугалась шибко, когда очнулась от помрачения добровольного…

– Вот и поговорили и успокоились, – тяжело вздохнул Иван Николаевич, – хорошо, что хорошо кончается…

– Я вам заплачу, чтобы как-то сгладить инцидент… Не надо только никому говорить об этом… Прошу вас это сохранить в тайне – по-мужски…

– Как скажете, – морщась, он бросил швабру вниз. – Без денег смолчу.

На следующий день он ранним утром уехал из Сухуми домой, поставив защитный блок в памяти, чтобы это больше ему никогда не вспоминалось и «биоэффект погибели» в сухумском варианте никогда не тревожил его своей нелепостью и обезьянья дикость не мучила его в случайных воспоминаниях, оказавшей сопряженной ещё с одним мрачным случаем из научной хроники текущих событий.

На первом же заседании кафедры после сухумской командировки слово взял ответственный исполнитель хоздоговора с СФТИ доцент-коллега, держа в руках конверт из киевской редакции с письмами главного редактора и рецензента статьи Ивана Николаевича, и зловещим голосом, не обещавшим ничего хорошего, сообщил следующее. Мол, случайно на его полку «залетело» письмо с разгромной рецензией на труд автора, и он прочитал послание рецензента, сопровождаемое направлением автору главного редактора журнала, ученого с мировым именем.

Воцарилась жуткая убийственная тишина, хоть топор сверху под потолком подвешивай, не упадет, когда доцент-коллега, непосредственный начальник Ивана Николаевича по хоздоговорной НИР громогласно с нотками торжества над поверженным автором зачитывал пространственную разгромную рецензию.

– Ведь это компрометация нашего вуза, нашего факультетского совета и кафедры, давших рекомендацию в престижный журнал амбициозному, но некомпетентному автору, на журнальную публикацию…

Еще что-то колкое и едкое выговаривал доцент-коллега в адрес недавно защитившегося ассистента… Понимай так, что в три шеи надо гнать из вуза такого сотрудника, компрометирующего свой вуз и его профессорско-преподавательский состав тем, что незрелыми и бесконечно слабыми писульками бомбардирует уважаемый журнал… Ведь туда, в «Киевскую радиоэлектронику» всем преподавателям, сотрудникам и аспирантам их кафедры опасно будет посылать свои статьи по выполненным актуальным исследованиям… Там сразу на них презрительное клеймо поставят: через некомпетентность одного из их коллег, рискнувшего высунуться на свет и удивить мир своим исследовательским зудом, а в итоге, выставить себя на посмешище…

От него никто не требовал ответного слова – и так было все ясно – Иван Николаевич, бледный, как полотно, сидел, не двигаясь, вцепившись двумя руками в ножки стула, чтобы не свалиться от позора. У него сильно бухало сердце, как недавно от пяти-шести чашек крепчайшего двойного кофе на набережной Сухуми. Но в звенящей тишине, под прицелом любопытствующих пар глаз коллег, он поднялся прямой и ощетинившийся, словно только что вместо чашек кофе аршин пригласил. Жестом попросил у доцента-коллеги листки рецензента с разгромной рецензией, направление главного редактора журнала автору. Сказал потерянным голосом:

– Все-таки письмо направлено мне, я его забираю себе для читки изучения разбойной рецензии рецензента… Но дело не в этом…

– А в чем? – едко и вызывающе спросил доцент-коллега, ответственный исполнитель сухумской хоздоговорной темы. – Чем вы хотите оправдываться?

– Я не собираюсь оправдываться, – грустно сказал Иван, – возможно, я учту замечания рецензента, возможно, не буду учитывать, кардинально сократив текст статьи. Вот сокращу статью, возможно, и пошлю снова работу туда, откуда пришла разбойная убийственная рецензия…

– А стоит ли плеваться против ветра? – спросил со скрытой жалостью и иронией замдекана по младшим курсам Борис Астапович. – Насильно мил не будешь, ведь отшили, по стенке размазали… Чего со стенкой бодаться?..

Иван Николаевич сделал многозначительную паузу и, зябко поежившись добавил изменившимся голосом, показав глазами на сопроводительное письмо главного редактора журнала:

– Ведь здесь ясно главным редактором указано: статья направлена на переработку… Об этом коллега не упомянул, намекнув, что автору дали решительный от ворот поворот через разгромную рецензию… А коллеге я заявляю, что отказываюсь работать с ним вместе, как с ответственным исполнителем, по хоздоговору в качестве исполнителя… Готов сдать деньги, выданные мне по первому этапу и даже за командировку в Сухуми…

Он хотел добавить: «За ужасную командировку в Сухуми», но сдержался. Перед тем, как сесть на стул еще глуше и отчаянней сообщил о твердом, принятым именно сейчас решении открыть «свой» новый хоздоговор с академическим институтом, где он недавно выполнял свою аспирантскую работу на оформленные полставки младшего научного сотрудника.

– Я сегодня же пойду на прием к директору института с ходатайством ведущей профильной лаборатории открыть новую тему и заключить хоздоговор с нашим вузом, с кафедрой. Наберу группу из студентов младших курсов, записавшихся ко мне на спецкурс, который я читаю…

И, действительно, он в тот же день вечером пошел с ходатайством профильной лаборатории к новому директору института Всеволоду Сергеевичу с ходатайством, подписанным завлабом профильной лаборатории. Можно было бы воспользоваться поддержкой другого завлаба Владимира Андреевича, но Иван Николаевич не стал этого делать, потому что Владимир Андреевич с Всеволодом Сергеевичем был с некоторых времен «на ножах». В институте, занимавшемся оборонной тематикой, поговаривали, что двух завлабов, своих учеников стравил, как сильных злых собак, бывший директор-академик, с присказкой: «Чем злее будут, тем лучше работать будут. Институту полезна их злость и апломб первых в своем деле».

И почему-то все дальше потекло, как по маслу. Всеволод Сергеевич оценил политес Ивана Николаевича, не обратившемуся за поддержкой к своему научному руководителю аспирантской работы, завлабу головной первой лаборатории Владимиру Андреевичу. Ведь знал по успешной предзащите диссертации Ивана Николаевича на базовой кафедре, кто является научным руководителем его работы, кто ведет его и отвечает за процесс перед институтом: макро-шеф Владимир Андреевич. Знал Всеволод Сергеевич и то, что очный аспирант Владимира Андреевича уложился в сроки: ровно за три года успешно завершил свое дело, хорошо доложился на предзащите и потому защитился вовремя, в самом конце третьего года. А этого на базовой кафедре, возглавляемой раньше героем-академиком, а ныне Всеволодом Сергеевичем, давно, чего так говорить, испокон веку не было… Догадывался Иван Николаевич, что ему как независимому исследователю, увлеченного своими оригинальными исследованиями, тайно симпатизирует доктор наук, профессор Всеволод Сергеевич. Вопрос с началом хоздоговора между академическим институтом и вузом был, проблемы финансирования улажены без проблем и практически мгновенно. Тем более, через открываемую поисковую научно-технологическую НИР будут налажены прямые научно-технологические контакты и связи с разработчиками перспективной элементной базы отечественных суперкомпьютеров новых поколений из соисполнителей государственного заказа по линии МЭПа, Зеленоградского НИИМЭ и завода «Микрон».

Буквально через несколько дней хоздоговор между академическим институтом и вузом будет подписан всеми заинтересованными сторонами, и Иван Николаевич будет соответствующими приказами назначен ответственным исполнителем по актуальной научно-технологической теме. Только всегда вспоминая цепочку из сухумской командировки с проявлением «биоэффекта погибели» и кафедрального пассажа с унижением автора, независимого исследователя, разгромной рецензией и наездом, накатыванием бочки коллеги-доцента, недоброжелателя, Иван Николаевич всегда морщился. А потом поставил в памяти защитный блок, чтобы избавить себя от сухумского инцидента и пассажа с наездом на автора рецензента и кафедрального коллеги-недоброжелателя, накатившую с высокой злопыхательской горки бочку на Ивана Николаевича…

Глава 7

Потом было много-много, бессчетно много напряженных трудовых дней и ночей, воистину, ради борьбы за научную, технологическую истину в виде численных компьютерных и экспериментальных исследований на самом современном техническом оборудовании. То были самые счастливые времена поиска и научно-технологического прорыва в численном машинном многоуровневом моделировании быстродействующих приборов и схем интегральной микроэлектроники для независимого исследователя Ивана Николаевича, честно и мощно соревновавшимся со всем миром, опережая отечественных и зарубежных конкурентов. И ведь невероятно интересно было пахать на несильно возделанном поле научно-технологического направления, уходящего за горизонт, в составе отобранной Иваном Николаевичем небольшой группы из студентов и аспирантов, в которой все дела спорились, и все планы удавались. И время не стопорило порывы и прорывы исследований, а наоборот, ускоряло и освежало их, превращало изощренные фантазии пытливого ума в реальность радостных свершений.

Как-то само собой появились публикации Ивана Николаевича, в самых престижных отечественных журналах. Словно памятуя о том, что та первая статья о «динамическом столпотворении носителей» в интегральных тонкослойных структурах после двух или трех доработок появилась на страницах «киевской радиоэлектроники» через три года (после первой разгромной рецензии), он с видимым удовольствием посылал новые статьи по результатам своих результатов в «знаковое место побед и поражений». О том, что время свистело в ушах независимого бескорыстного исследователя, и не было свободного времени и оглянуться, воспользоваться передышкой и насладиться заработком от трудов, говорило и то, что Иван Николаевич не получил ни доллара, ни цента за публикации в переводимых на Западе научных журналов. Просто случилось то, что должно случиться: сам процесс независимого от сильных мира сего исследования, по мере приближения к истине не оставляет временных вакансий. Для никчемных и необязательных действий нет лишнего, свистящего в пространстве, поющего гимны труду и прорывным достижениям времени. Почему надо суетиться, если на суету сует при рабочем настрое уже не хватает времени?..

И о развитии природного дара исследователя – собственного и вовлеченных в совместную интересную работу молодых сотрудников-соратников – через таинственное взаимовлияние умственных усилий друг на друга: то, чего не хватало одному исследователю, находилось у другого. И еще синергия совместных порывов творческих даров для реализации поставленной исследовательской цели: то, что было в потенциале у каждого из исследователей, соединялось в целое слитное с усилением вклада дара каждого из исполнителей. И это чудное воплощение, невозможное без слияния усилий каждого, с усилением и качественным улучшением задуманного «голого» целеполагания, удивляло потом и поражало воображение: с чего тривиального начинали-то и к чему фантастическому прорывному пришли, наконец, под финиш вдохновенной, необходимой всем, как воздух, исследовательской работы.

Во время той чудной поры великой радостной исследовательской работы, раскрывающей дары и скрытые таланты всех участвующих в НИР исследователей открылось синергетическое действо Сверхцелеполагания Свыше как таинственного процесса выбора одной или нескольких недостижимых целей с установлением зыбких параметров допустимых отклонений для гибкого управления реализации целей, становящихся из недостижимых достижимыми. И как легко с обретением чувства избранности со знанием Сверхцелеполагания Свыше без всякого выпендрежа прощать за действительные и мнимые грехи своих научных противников и завистников.

Во время отчета о преподавательской и исследовательской деятельности на кафедральном заседании, перед избранием на вакантное место доцента, Иван Николаевич только вскользь среди опубликованных работ упомянул и ту свою статью. Которой «интересовался коллега-доцент». И на которую была получена «разгромная рецензия» рецензента из вечного племени зоилов-конкурентов, борющихся за свое лихое место под солнцем…

И в таком духе, и в таком стиле отстаивалось естественное право независимого исследователя за свое место, совсем не лихое, а законное и естественно-справедливое, по самому высшему априорно-гамбургскому счету. И так все тихо и мирно (а иногда и не тихо, и не мирно, с жесткими схватками у доски с мелом на глазах авторитетных рефери, профессионалов в их специальности) докатилось все до защиты докторской диссертации. Была предзащита докторской работы и на кафедре вуза, и на объединенном семинаре Научного Совета, где Иван Николаевич должен был защищаться. Предзащиты прошли успешно, только под Новый Год, когда диссертант уже чертил свои «защитные плакаты», а их было уже за тридцать, когда были напечатаны и вычитаны четыре многостраничных экземпляра докторской, Ивана Николаевича решили «на всякий пожарный случай» еще раз испытать его неугомонные коллеги. Его кафедра и деканат в лице замдекана по младшим курсам обязали отдежурить в новогоднюю ночь в факультетском студенческом общежитии.

Конечно, то, что было задумано кем-то в единственном числе или в множественном числе, трудно было назвать иначе, как «подложить свинью» под домашнюю елку на Новый год. Все же Новый Год – это домашний праздник. Обычно никто из преподавателей не дежурил по ночам в общежитии, тем более, в новогоднюю ночь. К тому же на факультете было много преподавателей, живших от общежития в шаговой доступности. Зачем же москвича-доцента перед защитой отрывать от семейного новогоднего праздника под елочкой, заставляя его ночевать в общаге «для поддержания порядка».

Какие-то темные слухи в 1984-м ходили, особенно, под Новый 85-й год: генсек Черненко плох и безнадежен, из-за эмфиземы легких вообще говорить не может, доклады его на пленумах читают, и на очередном съезде зачтут, если тот доживет, на бровях доползет. Но знали, что не доползет и не доживет до съезда – а что если даст дуба генсек в новогоднюю ночь или в первый день 85-го? Иван Николаевич правильно мыслил, раз занимался математическим численным моделированием технологий, приборов и схем, к тому же серьезно увлекался нумерологией: атомарным числом молекулы «85» была чертова дюжина 13, а атомарным числом уходящего года 1984-го была «смертельная четверка», наводящая ужас на многие восточные народы, особенно Японии, где старались «обходить» четверку в календарях. А в феврале 1984-го «не жильца на белом свете» бесконечно больного, почившего в бозе Андропова, заменил такой же «не жилец», бесконечно больной Черненко. Чего студенческому народу веселиться на Новый год, если догадываться и знать, что не сегодня-завтра, а то и в новогоднюю ночь дуба даст беспомощный, давно ничего не говорящий молчун-генсек?

– Я распорядился, чтобы зал внизу закрыли, – сказал, напутствуя утром 31 декабря Ивана Николаевича, замдекана Борис Астапович. – Без танцев и шумного выражения эмоций ребята и девчата обойдутся.

– Все же Новый год, пусть порадуются, потанцуют, – робко возразил Иван Николаевич.

– У нас рабочий факультет, пусть «кванты» и «физики» шумят, а у нас порядок важнее хаоса и беспорядка. – Но все же смиловался замдекана. – Если берете все под контроль, то под свою ответственность откроете на полчаса-час зал… Под вашу персональную ответственность, исходя из текущего непростого положения дел в стране и столице…

Когда Иван Николаевич вошел в общежитие, прямо с электрички из Москвы, то сразу обратил внимание на закрытый на ключ актовый зал и на неприятный запах. Что-то мгновенно резало обоняние – на контрасте с чудными запахами новогоднего вечера – после пятиминутной прогулки по морозцу от платформы до общаги.

– Чего так воняет псиной, – спросил он дежурную старушку, – невыносимо псиной воняет.

– Это не псиной, – глубокомысленно заметила дежурная при дверях общаги. – Студент бухой пришел в зал танцевать и шибко расстроились, что зал приказом деканата заперли. Вот с расстройства и наблевал у закрытого зала…

– Подтереть надо, как бы, – вздохнул Иван Николаевич, – поскользнуться могут. Дайте мне ключи от зала и от моей комнаты дежурного преподавателя…

– А чего не спрашиваете, есть ли посторонние барышни в общежитии? Я все фамилии переписала, кто зашел, по распоряжению Бориса Астаповича. Здесь полный порядок… Студентов расстроившихся и харчи свои показвших надо бы заставить за собой прибрать, а перед этим ткнуть носом, как кутят, в харчи… Да, я их не запомнила, быстро отделались и смотали удочки… Ладно, приберу, если швабру с тряпкой найду… кому-то из студенток отдала на час – а их и след простыл на день… Ищи-свищи прохиндеев…

– С наступающим Новым годом, – поздравил ее Иван Николаевич, с надеждой, что та скоро приберет показанные студентом харчи у дверей актового зала.

Старушка с ответным новогодним приветствием передала Ивану Николаевичу ключи от зала и от его пустующей комнаты, где ему предстояло провести новогоднюю ночь до утра и первой утренней электрички наступившего 1985-го.

В комнате он разделся, снял пальто, шапку, остался в джинсах, свитере и кроссовках, мало отличаясь от своих студентов, с которыми 38-летнему, высокому и спортивного сложения доценту выпало счастье встречать Новый 1985-й, а через два месяца в марте скончается 73-летний несчастный Константин Устинович, оказавшийся волей судеб не на своем высоком месте.

Иван Николаевич перед тем, как спуститься вниз со второго этажа и открыть «танцевальный зал», неожиданно вспомнил, что он ночевал в преподавательской комнате на выборах депутатов в Верховный Совет. Участковую институтскую избирательную комиссию возглавлял проректор по учебной работе Дмитрий Александрович, а он «сидел на букве», отвечая за локальное голосование и отдавая пустой бюллетень студентам и сотрудникам, которым предстояло голосовать после подписи в книге регистрации голосующих.

Наверное, тогда он слишком рьяно отшивал знакомых ему студентов, пытавшихся дважды или многажды проголосовать «за того парня», не явившегося на голосование по уважительным или неуважительным причинам. То была знаменитая «карусель», когда желаемое пытались какие-то силы выдать за действительное. Ведь председателю участковой комиссии чуть ли не каждый час надо было сообщать наверх о количестве проголосовавших (неважно «за» или «против», лишь бы голоснули), вот и студенческую общественность напрягал проректор, а комсорги и профорги с членами бюро часто брали на себя функции «карусельщиков».

Но Иван Николаевич, честно говоря, никогда с младых ногтей не любил, когда его дурили, дурачили, выдавая черное за белое, выполняя спокойно и достойно порученное ему дело. Дело доходило до смешного, студенты, ходившие на его лекции и сдававшие «лабы», давно знакомые по имени и фамилии, пытались без паспорта проголосовать по какой-то писульке. По писанной на коленке писульке, а то и доверенности с сомнительной печатью, удостоверяющих личность. Сидел, как скала, Иван Николаевич и не позволял себя дурачить. У всех уполномоченных, «сидящих на своих буквах», председатель участковой комиссии принял отчеты о стопроцентном голосовании, а у буквы Иван Николаевич был явный недобор голосов. Он слышал тихое шипение общественности: «У, змей, рогом уперся. Не пропускает», но спокойно сидел много-много часов, почти до самого вечера, «безвылазно на своей букве». Он же был любопытный и чрезмерно любознательный молодой человек, желающий получить ответ: «А что же дальше? Чем это действо закончится?»

К нему подкатывали члены избирательной комиссии и даже два заместителя председателя с предложением «перекусить» и «отдохнуть» в комнате отдыха для преподавателей в общежитии. А он спокойно и невозмутимо сидел на своей букве, почитывая и листая зарубежные научные журналы, совмещая приятное с полезным. Наконец, к нему подошел сам председатель участковый комиссии Дмитрий Александрович и спросил с подначкой тет-а-тет:

– Слушайте, Иван Николаевич, как сели, так и сидите, в туалет и на перекус не отходите… Или поручение сверху есть проверить работу участковой комиссии и его председателя?

Это уже было после всесоюзной конференции в Махачкале, когда они с Владиком вытащили проректора с того света «после поддачи» ночью на спортивной базе Политеха, и отношения у Иван Николаевича с Дмитрием Александровичем сложились дружескими и доверительными, но без амикошенства.

– Что нужно сделать, чтобы не подорвать авторитет и эффективность работы председателя участковой комиссии?

– Пойти на часок отдохнуть и перекусить, между прочим, так все члены комиссии делают.

– Я не устал и не голоден? Что цифры наверх не устраивают начальство?

– Не без этого, – тихо, еле слышно, выдохнул проректор.

– Дьявол всегда кроится в деталях… Какова детализация, Дмитрий Александрович?

– А такая детализация, что на прошлых и позапрошлых выборах я уже отчитался к этому времени наверх, по инстанции о стопроцентном голосовании на моем участке…

– Вас понял, иду на час отдыхать…

– Но не исчезайте надолго, все равно надо будет вам подписать протокол счетной комиссии на участке… А потом, как полагается, банкет… Не отрывайтесь от коллектива…

– Не оторвусь, не беспокойтесь…

Он на час удалился в комнату отдыха преподавателей. Когда пришел, на его букве не было вакансий. Все проголосовали. Подписи пришедших нескольких десятков студентов были сымитированы одной бестрепетной рукой. Он, ради интереса, полюбопытствовал у председателя и его заместителя:

– Прямо чудеса в решете, отошел на час и все не проголосовавшие за час голоснули – разве такое бывает на белом свете?

– И не такое бывает, раз такое нужно наверху для отчета, – хохотнул заместитель председателя участковой комиссии. – Все путем теперь, все пазлы сложились в единое целое.

– Вы же не будете писать особое мнение по результатам работы участковой комиссии, Иван Николаевич? – ласково, как бы, шутливо спросил Дмитрий Александрович.

– После банкета скажу вербально свое мнение, – ответил шуткой на шутку Иван Николаевич. – Чего бумагу марать лишней, никому не нужной писаниной…

– После банкета можно, что угодно говорить, – отрезал проректор, – когда все протоколы подписаны и бюллетени опечатаны…

Больше Ивана Николаевича к работе в участковой комиссии на выборах не привлекали из-за его большой исследовательской занятости и замедления процесса голосования вследствие никому не понятных внутренних барьерных установок. Как говорится, давно это было и быльем былья поросло. И вот новая ночевка в комнате дежурного преподавателя в достопамятную знаковую новогоднюю ночь…

И были радостные лица знакомых Ивану Николаевичу студентов и неизвестных ему девиц, прошедших в общежитие на празднование Нового года, когда он открыл танцевальный зал, и был веселый вопрос:

– И можно здесь первые мгновения Нового года встретить под хитовую музыку?..

– Легко, пожалуйста.

И был живой сбор молодых людей и их нафуфыренных спутниц разного калибра в зале. И легкие хлопоты по организации громкого звука из колонок от проигрывателя пластинок и магнитофона с хитовыми записями. Благо, актовый зал, преобразованный в танцевальный зал, позволял вместить и рассадить на стульях многие десятки людей. И неизвестно откуда возникла пьянящая атмосфера чудной новогодней ночи, волшебного праздника, который всегда возникает ниоткуда и всегда с тобой…

Иван Николаевич не прочь был бы и повеселиться в студенческой массовке, благо, что спортивная форма, несмотря на все травмы хоккейной и футбольной юности, позволяла сбацать и рок-н-ролл, и твист, и любой самый современный ритмичный танец с выкидываемыми коленцами и без выкидываемых, опасных для окружаемых танцоров и танцорш коленец.

Пошла танцевальная программа: кавалеры приглашают дам и дамы приглашают кавалеров по знаку и гласу вылупившегося из колдовской неизвестности диск-жокея. Но за четверть часа до боя курантов студенты четвертого курса, которые днем раньше успешно сдали ему зачеты по лабораторным «импульсам» приглашают «своего» преподавателя разделить с ними компанию за бутылкой сухого вина и свекольного винегрета из институтской столовой и пожелать ему успешной защиты докторской. Разве таким всезнающим откажешь?.. И он не отказывается пригубить сухого винца в теплой студенческой компании – полбокала, не больше – он как-никак на дежурстве и официально должен быть трезв и весел одновременно, чтобы никому не портить новогодний праздник…

Потом он спустился вниз в танцевальный зал в первый час наступившего Нового года. Удивился, что студенты отдают предпочтение «медлякам», а не рок-н-роллам с твистами. Пожал плечами, не ждать же приглашения на «медляк» от своих студенток и приглашенных студентами девиц легкого поведения… Возвращаться в компанию, где он встретил первые мгновения Нового года – к винегрету и сухостою? – вряд ли… Вышел на улицу, на свежий январский морозец, с непокрытой головой, в одном легком свитере… Прошелся, сделал несколько гимнастических махов ногами и взмахов руками – и назад в общагу… Не бегать же по этажам в поисках девиц с низкой социальной ответственностью?.. Нет таких, в принципе, так сказать… Все по предъявленным паспортам прошли регистрацию на входе… Все шумно, все весело, но культурно, без криков о помощи и спасении…

Походил, побродил по этажам общежития Иван Николаевич, заглянул в танцевальный зал с «медляками» и слипшимися в медленных ритмах парами разнополых танцоров и танцорш – все чин чинарем, культурный, поверхностный петтинг, который посторонним бдительным взрослым желательно не подглядывать в замочную скважину…

Пошел в «свою» комнату, принципиально не закрываемую на ключ – ни изнутри во время его присутствия там во время прослушивания по радио любимых джазовых композиций, ни снаружи, когда он «инспектировал» этажи и танцевальный зал. К нему снова приходили студенты с приглашением «посидеть и поговорить» под сухостой и свекольный винегрет из столовки. Спрашивали вежливо и не назойливо.

– Вам не скучно одному в новогоднюю ночь, Иван Николаевич?

– Скучно? – удивлялся он. – Я же не один, а тет-а-тет с лучшим мировым джазом… – и показывал глазами на тихо включенный компактный приемник, работающий на коротких волнах…

– Вражий голос слушаете?..

– Да, какой он вражий, если чистый джаз играет новогодней ночью…

– Можно, послушаем с вами, Иван Николаевич?

– Пожалуйста, слушайте.

– А можно мы к вам с вином или шампанским придем джаз послушать?

– С вином не надо, ребята, это же дежурная преподавательская комната…

– Проверяющих остерегаетесь? Боитесь лишних ушей и глаз, реагирующих на распитие вина со студентами?

– Я никого и ничего не боюсь… Чистый классический джаз требует работы незамутненного алкоголем сознания и внутренней концентрации, чтобы насладиться волшебством новогодней ночи и соответствующей колдовской ночной музыки джаза…

И ребята, не удовлетворенные или потрясенные странным ответом доцента-ботаника, вышедшего на финишную прямую защиты докторской, вышли на цыпочках из гостевой преподавательской комнаты Ивана Николаевича.

А он и «не играл на публику», не важничал, не интересничал, действительно, сконцентрировался, по-своему завелся, настроился на высвобождение сознания от мирской шелухи и плесени. Слушал музыку с измененным волшебством новогодней ночи джазовую музыку без лишних человеческих голосов, чего-то постигая и чего-то не понимая в быстро изменяющемся и никогда неповторимом трагическом и трагико-комическом мире.

В таком состоянии «измененного джазом сознания» с приемником в руках, привалившись к спинке кровати в джинсах и свитере, только сбросивши кроссовки, он находился достаточно долго… Пока не почувствовал, как укол тонкой иглой в возбужденный голый мозг, странное слабое действие «биоэффекта человеческой погибели». Он рассеянно поглядел на часы, чтобы зафиксировать в памяти точное время проявления этого биоэффекта… Он был уверен в своем мозге, откликнувшегося на жуткий гибельный биоэффект… Вскочил с кровати, кроссовки кое-как зашнуровал… Не хватало еще бегать в носках или босиком бегать по общежитию… Скажут: доцент, без минуты доктор сбрендил, развезло с полстакана сухого венгерского рислинга… И полное напряжение слуха и нутра – почему нет стона, вопля «спасите, помогите». Или уже поздно спасать и помогать неизвестной пока ему жертве?.. Кошмар…

В угнетенных чувствах, в самом паршивом настроении Иван Николаевич вернулся в свою комнату… Он ждал самого худшего… Какой там придавить ухо и закемарить малость или уснуть в полном напряжении душевных сил и нервов, натянутых, как тугая тетива лука, – тронь и тетива порвется…

Но ведь самое плохое в жизни – ждать худого без каких-либо шансов на то, что худое и злое минует… Обойдется? Да, ничего не обойдется, только усугубится… Но ведь надо что-то делать, надо действовать, а не мучиться душевно в своих тайных и явных подозрениях… Ведь укололо мозг острием от погибельного биоэффекта… И это исторический факт, некуда деваться от этого печального и жуткого факта… И вдруг он зримо представил, что к нему в комнату придет некто с сообщением, конечно, это будет херовый гонец, которого надо бы к ногтю прижать за худую весть… Но он хоть что-то пояснит, позволит как-то разобраться в своих ощущениях конца света при проявлении биоэффекта погибели…

Он встал… Сел на стул… Нет, надо приоткрыть четверть, даже треть его дверь, чтобы никто не боялся зайти к нему и принести дурную печальную весть – только какого свойства, конкретно?.. Он приоткрыл дверь и снова сел на стул, повернувшись к двери…

В раскрытую дверь постучали, нет, легонько поскреблись, коготками побитой или убитой птицы. Спросили из-за двери сбоку так, что не было видно лица поскребшего:

– Можно, Иван Николаевич?

– Можно, открыто, входите…

Вошла согбенная дрожащая фигура, готовая в каждое мгновение рухнуть на пол. Иван Николаевич узнал в жалкой фигуре студента-второкурсника, у которого в этом семестре вел лабораторные занятия по полупроводниковым приборам. «А ведь он жертва, только особая жертва, не подававшая мне свой погибельный сигнал, – подумал Иван Николаевич с полным внутренним сосредоточением. – И он совсем не дурак, он жертвой стал совершенно случайно… Ему больно и страшно за свою боль и за боль, которую он причинил кому-то… Но ведь его избили, жестоко избили – только за что?..»

У Ивана Николаевича самого помутилось в глазах, когда он предложил студенту стул, на котором только что сидел сам, готовый выслушать его стоя.

– Садитесь, что с вами?

– Я не жилец, совсем не жилец… – простонал студент. – Меня жестоко избил…

Он назвал фамилию студента, которого Иван Николаевич хотел взять в свою научную группу в весеннем семестре, сразу после каникул.

– Как избил?.. Где?..

– Ногами… в зале под музыку… Он отбил мне все внутренние органы, я не жилец…

«Надо же, какое жуткое это слово «не жилец»… Как Андропов, как Черненко… – Подумал, поморщившись, Иван Николаевич. – Словно сговорились… замдекана, студент, и все про «не жильца» в новом году.

– И никто не заступился?..

– Никто… Он сначала оклеветал меня перед всеми в зале, а потом попросил включить погромче музыку, чтобы меня отхерачить…

– А вы?.. На лице у вас никаких синяков…

– Он нарочно бил по телу, чтобы повредить внутренности, не оставляя внешних следов… Не знаю, что теперь делать… Ясно, что не жилец… Но в милицию не собираюсь заявлять… выносить сор из избы, то бишь из общаги не буду… Врагом народа прослыву – зачем это мне надо?..

– Но тогда надо вам хотя бы в медпункт пойти… Дойдете? Я готов вас сопроводить туда…

– Не знаю, честно говоря… Ведь тогда мне надо будет сказать там, кто меня избил… Почему я с этой жуткой новогодней ночи не жилец – не так ли?..

– Расскажите, как было все без утайки и околичностей… Врач или сестра оформит протокол…

– Какой протокол, если я уже не жилец… К тому же я пьян сильно… А к пьяным, сами знаете, какое отношение что врачей, что милиции…

Он неожиданно встал со стула и, пошатываясь, неуверенными шагами пошел к двери…

– Постойте, – воскликнул изменившимся голосом Иван Николаевич. – Куда вы?..

– Идея возникла… Рухнуть в постель… Выспаться… Алкоголь выветрить… И трезвым принять решение – куда идти, в милицию, в медпункт, к черту на куличики?

– Много выпили?

– Много… Возможно, из-за действия алкоголя я не чувствую всех своих болей внутри организма, нанесенного побоями ущерба… Завтра, нет, сегодня утром я оценю ущерб, насколько я не жилец…

Иван Николаевич довел студента до его комнаты и приказал:

– Завтра утром к восьми часам приходите ко мне на кафедру. Комната рядом с лабораторной аудиторией, где вы делали лабораторные работы по полупроводниковым приборам. Запомните, если вы не придете, мне придется разыскивать в этот день вас и избившего вас выродка…

Тот странно покачал головой и сказал жуткие слова, от смысла которых все внутри у Ивана Николаевича похолодело и оборвалось:

– И тот избивавший меня выродок, и я тоже выродок…

– Не понял…

– Потом поймёте, когда вам икнется с того света, Иван Николаевич, от бедного студента, ставшего нежильцом в новогоднюю ночь.

Рассказал Иван Николаевич о новогоднем инциденте замдекану Борису Астаповичу. В день, когда они должны принимать экзамены по импульсной технике у четверокурсников, Иван Николаевич и вызвал избитого студента к себе на кафедру. «Раз гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе», вспомнив эту поговорку, Иван Николаевич пошел в общежитие и полдевятого постучался в дверь комнаты избитого студента. Тот спал здоровым сном и просыпаться не собирался. «Делать нечего, надо найти того, кто избил жертву». У дежурного узнал номер комнаты «избившего». Слава Богу, тот был на месте и занимался в одних трениках, с обнаженным торсом, утренней гимнастикой с легкими гантелями…

«Надо же, – подумал Иван Николаевич, – ведь он совсем не атлет. Но как же удалось ему избиение более атлетичного студента. Неужели только потому, что жертва была абсолютно пьяна, как сапожник, в стельку. А избивший в новогоднюю ночь был трезв и в хорошей спортивной форме?»

И что же выяснилось в этой комнате «избившего»? Избитая им сильно пьяная «жертва», притащила к себе в комнату девицу. Там крепко выпили еще, и «жертва» и девица в комнате на двоих, потому что соседи «жертвы» уехали справлять Новый год к своим родителям в родные пенаты. Пьяная «жертва» стала приставать к девице, пытаясь ее склонить к половому акту. Как-то удалось склонить, опытная девица не особо-то ломалась и сопротивлялась. Но по пьяни, из-за большого количества потребляемого алкоголя у жертвы ничего не удавалось, осечка вышла, плохо вставал мужской боевой инструмент, точнее, вообще не вставал. Вот и решил потенциальный насильник «подушить малость» девицу, чтобы его члены восстали. Во время угасания сознания девицы и сработал биоэффект погибели, мозговой сигнал которого и уловил чуткий, уколотый иглой мозг Ивана Николаевича.

А пьяная «жертва» пошла в танцевальный зал и похвасталось, что сначала при закрытых дверях зала «харчи показала», а потом затащила в комнату к себе на потеху сексапильную девицу с улицы. Выслушав «жертву», двое студентов из зала тут же побежали в его комнату, где, действительно, обнаружили синюшную, вне себя девицу, уже немного протрезвевшую, но к тому же требующую медицинской помощи после попыток ее «удушения» во время сексуальных игр. Помощь ей оказали, уложили спать, с пожеланием проспаться до утра. Ну, и как полагается вдвоем отоварили за подлянку в заде «жертву», не оказавшую помощь нуждающейся в ней девице. Бить вдвоем было как-то несподручно, учить ногами «жертву» принялся один палач и одновременно спаситель девицы.

«Как хорошо, что я так рано зарубил себе на носу, что любые танцевальные аэробные нагрузки способствуют подзарядке живого организма, быстро выводят через дыхание и пот алкоголь. – Рассуждал мысленно Иван Николаевич. – Зачем деканат закрыл зал? Пришел бы мой студент потанцевать, пусть поддатый, в открытый зал, не показал бы харчи с расстройства у запертых дверей, не потянуло бы на новый алкоголь и плотские подвиги сексуального разбойника Луки Мудищева».

Вот такой разворот событий с «нежильцом»-студентом и с новым проявлением биоэффекта погибели пьяной девицы случился с Николаем Ивановичем, защитившемся до смерти реального «нежильца» 72-летнего генсека. Разумеется, и на эту жуткую и отчасти омерзительную историю с погибельным биоэффектом был наложен ментальный барьер, чтобы все это надолго или навечно вычеркнуть все из памяти. Единственно положительный свет в окошке мелькнул между временными точками «нежильца» студента и «нежильцом-генсеком», что после успешной защиты докторской диссертации Ивана Николаевича поздравил доцент-злопыхатель, ответственный исполнитель хоздоговорной сухумской темы.

Поздравляя и пожимая руку Ивану Николаевичу, доцент в конце сказал с каким-то внутренним надрывом:

– Я был не прав, зачитав ту глупую оскорбительную рецензию, мне неловко сейчас перед вами. Но вы тогда держались молодцом, тем и поразили меня. Зачем я внушил себе, что имею прав вместе с рецензентом поучить и проучить вас? А статья ваша после переработки увидела свет. После того пассажа с разгромной рецензией и вашим спокойным и достойным сопротивлением я усомнился в своем праве поучать, в праве проучить вас… А блестящей защитой докторской работы вы и мне напомнили: я был неправ… Хочется позабыть, свою промашку, ошибку, отбросить… видеть в том фантом улетевший… Так фантом – вроде ничего и не было, ибо фантомное прошлое за барьером быльем поросло… Извините. Забудьте мой грешок, как сон-фантом… и не держите лиха…

– Я уже и так давно все позабыл… почти забыл…

Глава 8

Перестройка началась стремительно и пронеслась, как одно мгновение…

– Вот и пришло наше время говорунов-подкаблучников, – сказал Ивану Владик, когда ко власти в стране вместе, молчаливого, как трухлявый пень «нежильца» Устиновича, пришел говорливый жилец-пустобрех Горби, улыбчивый и суетливый, как живчик под микроскопом бытия, в густой и вонючей, избыточной мужицкой сперме.

– В смысле?

– А в том смысле, что новый генсек – подкаблучник почище моего… Моя супружница подтолкнула меня возглавить партком нашего с тобой института. А философ Раиса Максимовна взяла за ручку и провела своего супруга юриста-карьериста Михаила Сергеевича, не работавшего ни дня по профессии, по партийной лестнице по всем ступенькам в генсеки… Как бычка, на веревочке…

И рассказал партийные слухи с низов до самого верхнего уровня о новом генсеке и его супружнице. Ведь в их институте была сильнейшая кафедра философии, где большинство преподавателей-полставочников было штатными сотрудниками академического института философии на Волхонке, друзей и оппонентов эмигранта-логика, заведующего кафедрой МГУ Александра Зиновьева, бывших однокашников Титаренко-Горбачевой. И Владик, контачивший с давних пор с институтскими философами, рассказал все, что позволяло сделать вывод о странной доле нового генсека, находившегося под каблуком своей супруги с первого дня женитьбы. Ведь прошедшая на философский факультет МГУ как золотая медалистка Раиса Титаренко во время учебы стала невестой студента физфака Толика Зарецкого. Высокородные родители её бойфренда, жениха Толика решили устроить смотрины невесты «из простонародья» Рае с философского факультета, где засели потенциальные диссиденты и возмутители государственного спокойствия. Отец студента-физика с физфака Толика, работавший директором прибалтийской железной дороги, отправил свою жену, мать Толика на смотрины Раисы в отдельном специальном вагоне. И мать, будущая свекровь, увидав близко Раису, пообщавшись день-другой с ней, категорически высказалась против «потенциальной» невестки.

Не разрешила потенциальная свекровь «голубых кровей» жениться своему сыну на невестке без навыков благородства из простонародья: «Только через мой труп. Выбирай, мать или Раиса? И женись, зная, что пропадешь с ней при мертвой матери». И был разрыв жениха и невесты, после которого Раиса стала встречаться с будущим мужем, учившимся на юридическом факультете МГУ.

– Вот отсюда комплекс женской неполноценности Раисы Максимовны, что ее не приняли в высоком благородном обществе. – Вещал Владик. – Но новый жених-орденоносец, причем орден Трудового Красного Знамени тот получил еще в школе, работая на каникулах комбайнером, за рекордные показатели на уборке, показался Раисе перспективным. Из него она могла вылепить кого угодно, хоть члена номенклатуры, хоть вождя… – Владик многозначительно поднял палец вверх, указывая на высокие философские кабинеты. – Злые языки философов утверждают, что юный орденоносец недаром бился, кровь из носа, за «Трудовика». Ведь он во время войны находился какое-то время в оккупации, и даже в двенадцатилетнем возрасте мог подписать компрометирующие его бумаги о долговременном сотрудничестве с немцами. В любом случае, ему бы карьерный путь без «Трудовика» был бы заказан, всегда могли бы ткнуть носом на то, что он оккупантам прислуживал в юном возрасте, даже без бумаг, подтверждающих его добровольное сотрудничество с немцами… А теперь главная фишка, полученная от философов… Сначала эмигрант Зиновьев высказался о том, что хорошо знал Раису Максимовну по учебе на философском факультете, ей предложил писать диплом по античной логике, а та отказалась. Захотелось ей защищать диплом по теории коммунистического движения. Ей вежливо отказали заниматься такой темой, идите делать диплом на другие кафедры и даже факультеты. А та истерику учинила и добилась своего… Потом уже в Ставрополье, продвинув мужа-юриста на крупный пост в крайкоме, получила все таки ученую степень кандидата философских наук по формированию коммунистических черт быта колхозного крестьянства Ставрополья…

– Но ведь пробивной упертой оказалась Раиса Максимовна оказалась – чего же в этом плохого?..

– В этом ничего плохого, согласен, – кивнул головой Владик. – Только опять же злые философские языки, утверждают, что из всех мнимых и явных достоинств Раисы Максимовны, несомненным оставалось ее приличное беглое владение разговорным английским языком. Недаром они с мужем много и часто ездили за границу в капиталистические страны. Ведь там высокая партийная чета была вне поля наблюдения отечественных топтунов. Было высказано много обоснованных предположений и подозрений, что слишком много дорогих подарков получала Раиса Максимовна от враждебных нам лиц и служб… – Владик зябко пожал плечами и с усмешкой выдохнул. – Но в приличном владении разговорным английским языком выпускнице филфака МГУ не откажешь… В отличие от…

– В отличие от кого? – поторопил его Иван.

– В отличие от правой руки генсека, архитектора перестройки, Александра Николаевича Яковлева. Тот патологически оказался не способен к изучению иностранных языков, пару предложений на английском с трудом членораздельно связывал только, не больше. Но его, как аспиранта Академии Общественных наук, инструктора ЦК отправили стажироваться в Колумбийский университет, где его шефом-руководителем стал дикий антисоветчик и антикоммунист Дэвид Трумэн, автор концепции политического плюрализма… И самое смешное, что безграмотному Яковлеву, не владеющему английским языком, американские антисоветчики, для его партийной и государственной карьеры помогли сварганить две диссертации, и кандидатскую и докторскую по историческим наукам… И печаль для страны не в том, что тайного антисоветчика Яковлева на академических выборах декабря 1984-го провели в членкоры на вакансию экономических наук… Как раз, когда в академики по отделению ОИВТА избрали Камиля Ахметовича и нашего Юрия Васильевича…

– И в чем печаль-то, Владик?..

– А печаль в том, что в партийных кругах и в органах безопасности сложилось такое мнение, что на посту посла в Канаде, у доктора наук Яковлева возникли финансовые излишки, которые явно превышали его посольскую зарплату… Хотели дать дело по этим излишкам и контактам с враждебными агентами, но дело замяли… Сначала Андропов, потом Горбачев, что вызвал Яковлева в Москву и назначил директором академического института, ИМЭМО, сразу после смерти старого директора Иноземцева… Вот так рука руку моет: Раиса-Горбачев-Яковлев…

И, понизив голос, Вдадик нагнал страха на слушавшего его с неподдельным вниманием Ивана. Мол, Брежнева убрал Андропов, сразу после того, как услышал его предложение Андропову уйти на пенсию «по состоянию здоровья» на пленуме ЦК, где в генсеки должен быть выдвинут Щербицкий, а сам Брежнев отходил на вторые роди с титулом «Почетного Председателя партии». Больному, страдающему почками Андропову отключили аппарат искусственного поддержания жизнеспособности. Потом то же само сделали с «нежильцом» Черненко… И все этого ради того, чтобы к власти пришел Горбачев, чтобы восторжествовала враждебная партии и государству линия агентов сионизма-капитализма Куусинен-Андропов-Горби… И все это при комплексе уязвленной женской полноценности Раисы Максимовне, желающей видеть во власти мужа-карьериста, не на своем месте лидера страны… Уж лучше бы Раиса вышла замуж за физика Толика, а Михаил работал бы на Ставрополье юридическим консультантом или председателем совхоза, начальствуя над комбайнерами и сам изредка садясь за руль комбайна…

Этот разговор, точнее, какие-то темные слухи о властных переменах и семейных отношениях сильных мира сего, в самом начале Перестройки, со временем затуманился, исказился, расползся на грустные гнилые куски душевной ткани. Такое вряд ли вспоминается и, тем более, движет к постижению светлых истин бытия – было и сплыло, только озадачило в густом тумане времени…

Иван Николаевич осознал ужас перестройки тогда, когда на его глазах зарезали в электричке в полупустой вечерней электричке на глазах всего вагона сонного пассажира. К нему подошли двое парней в кожаных куртках и, очевидно, шепотом стали требовать отдать им деньги. Наверняка, пригрозили: «Жизнь или кошелек?» И ужас вопроса, не услышанного, но понятого мысленно, передался Ивану Николаевичу: мозг его среагировал на вопрос и подсказал тому несчастному пассажиру: «Скажи, берите кошелек, и от тебя отстанут». Что ответил пассажир? Какая разница, что тон ответил. Ивану Николаевичу передалось смятенное сознание человека буквально за мгновение, когда у него отымут жизнь. Отымут жизнь тогда, когда электричка затормозит у платформы и когда распахнутся двери для выхода и входа пассажиров – он остро почувствовал мгновенный биоэффект погибели… Бандиты перерезали молчаливому пассажиру горло, быстро спрыгнули на платформу с окровавленным ножом палачей, погубителей случайных, подвернувшихся под руку человеческой жизни – и след их простыл…

Электричка тронулась в полной тишине вагона, стала набирать ход – словно Перестройка в дремучей темноте жуткого человеческого бытия – и потом уж были заполошные крики потрясенного вагона, вызовы в милицию, суета сует… И все без толку… Нет жизни человеческой… Ничего нет из разумного и вечного, ради чего существовала земная жизнь творца природы по воле Господа… Напрасная жизнь по прихоти темных слуг дьявола… Может, тогда и закончилась Перестройка, как задуманное светлое дело – уж больно много темных лихих людей, реформаторов-воров и преступников-бандитов всколыхнула она! – хотя и с лозунгами для всех пожеланьями вроде светлыми: так жить по-прежнему нельзя; родина, которую мы потеряли и которую приобретем; иного не дано… А как жить можно по-новому?.. Что приобрели и приобретем и за какую цену жизней?.. Что дано все же, в конце концов, черт возьми?..

Глава 9

Кто о чем, а вшивый про баню… У кого чего болит, тот о том и говорит… Политические и академические большие игры в большой стране, катящейся в пропасть перед ее трагическим распадом после путча и Беловежского преступного сговора 1991-го… Как невесте Раисе Максимовне устаивались смотрины, так и Михаилу Сергеевичу были устроены смотрины 15–21 декабря 1984 года на западе, и смотрительница, высокородная англичанка Тэтчер сказала про того: «С ним в качестве нового генсека можно иметь дело». В составе делегации Верховного Совета, возглавляемой членом Политбюро, секретарем ЦК, председателем комиссии по иностранным делам ВС М. С. Горбачевым, был А. Н. Яковлев, депутат ВС, член комиссии по иностранным делам Совета Национальностей, Е. П. Велихов, депутат ВС, председатель комиссии по энергетике Совета Национальностей, вице-президент Совета Национальностей. Яковлев скоро станет «архитектором Перестройки», а Велихов должен был, «по идее» стать президентом АН на декабрьских выборах 1986 г. Однако по итогам выборов 1986-го вице-президент, академик-секретарь ОИВТА Е. П. Велихов неожиданно проиграл президентские выборы другому несильному кандидату на пост вице-президенту, математику Г. И. Марчуку.

Проигрыш Велихова, которого возил с собой Горби на смотрины в Англию, не хватавшему звезд с неба Марчуку, при быстрой вынужденной отставке президента-атомщика Александрова, никогда бы не случился, если бы в апреле 1986-го не было бы чернобыльской трагедии со взрывом РБК-реактора. Оказалось, что в жуткой трагедии виноваты не только стрелочники-операторы чернобыльской АЭС, но и сами строители ненадежных реакторов: долгожители, члены академии Александров, Доллежаль и многие другие. Все спасители страны, создавшие атомную и водородную бомбу, «экологически чистые» реакторы для энергетики оказались под подозрением после радиоактивного заражения земель Украины и Белоруссии… Как после самоубийства руководителя государственной комиссии по ликвидации чернобыльских последствий Легасова избирать президентом АН атомщика и академика-секретаря ОИВТА Велихова, ставленника Горби?.. Не Чернобыль ли стал предтечей ухода с политической арены Горби, символом крушения великой страны Советов?.. Только близость к телу генсека его избранного ставленника, академика-секретаря ОИВТА, также прошедшего английские смотрины перед выборами в президенты АН, позволила тому провести в членкоры по своему отделению кандидата технических наук, министра МЭП В. Г. Колесникова (уникальный, парадоксальный случай в истории естественных наук АН).

Когда в конце чернобыльского года Иван Николаевич переходил завлабом, вместе со своей научной группой в недавно организованный в ОИВТА институт директора-академика Владимира Андреевича, то ему ничего не стоило бы на правах его любимца и достойного ученика оговорить гарантии выдвижения кандидатом на соответствующие вакансии выборов АН второй половины 1980-х годов. Но слишком натужно хлопотать на этот счет было как-то недостойно и неприлично, тем более, он и не догадывался в те времена, что правом выдвижения в академию на вакансии членкора обладают членкоры и академики, а на вакансию академика – только академики. Но главным первоочередным правом выдвижения обладали Ученые Советы НИИ и вузов… Можно сколько угодно шутить на тему «выдвижения» и прав, и возможностей «выдвинуться». Но при общении Ивана Николаевича с учеными коллегами часто от них слышалось, в том числе, от поддерживающих его амбиционные устремления Владимира Андреевича, Всеволода Сергеевича, Юрия Васильевича следующее общее авторитетное, разное по форме выражения суждение «пробившихся и реализовавшихся» академиков:

– Нет ничего занятней и интересной в повседневной научной жизни исследователей, как дух борьбы за авторитет лидеров и их актуальности направлений научно-исследовательских работ, практического выхода…

Всё это странно корреспондировалось с ухудшением положением страны Советов, катящейся в пропасть, к уничтожению, исчезновению, разделению на кровоточащие части, тем более, были и голоса, что и академию надо уничтожить или, в компромиссном варианте, кардинально реформировать… Вот к чему в катящейся в пропасть стране наивные несерьезные разговоры об академическом признании: «Кто о чем, а вшивый про баню, у кого чего болит, тот о том и говорит». Но ведь интересно, кто еще даст такую любопытную конкретику, с незамыленным глазом и острым взглядом изнутри исследовательского процесса?.. Ибо не принято говорить о невероятном соперничестве в наук, почище, чем в спорте и искусстве, о «друзьях и врагах», о коллегиальных правилах и понятиях… И дело зачастую не в деньгах (академику тогда доплачивали за труд 500 рублей, а членкору 250 руб.), а в новых возможностях взлета и научного развития, которые предоставляли и открывали достигнутые академические звания… И все же Иван Александрович задавался вопросом: не плати государство за академическое звание, рассосался или не рассосался слоновник у академической престижной кормушки?.. Отвечал по-разному, в зависимости от душевного настроения и состояния физической и интеллектуальной формы: «Вряд ли… Никогда… Всякое может быть…»

И еще, не претендуя на неположенное место в иерархии ученых, тянущих научно-исследовательский воз сивых меринов, в один странный миг он приободрил себя на стезе выдвижения и проявления: «А ведь интересен не только полученный здесь опыт, но и интересны наблюдения живой жизни в соревновании дарований и интеллектов из плеяды докторов наук, перепрыгнувших барьеры двух защит диссертаций. Ведь многие претенденты достойны избрания. А сколько недостойных, абсолютно никаких, но требующих для себя незаслуженного признания и упоминания во всевозможных справочниках и энциклопедиях. Но опыт-то на этой стезе уже сам любопытен даже без соответствующего результата и понимания… Амбиции и тщеславие движут многих, кому абсолютно не интересны любопытные детали и факты борьбы и осуществления надежд и мечтаний… Только признание ничего не значит, если нет того, за что можно и нужно признавать исследователя – зависимого и независимого…»

Чисто спортивное начало: с детства любил соревноваться Иван Николаевич, что в индивидуальных видах спорта – в беге, прыжках в длину и высоту, на лыжах и коньках – что в командных, особенно, в хоккее, футболе и прочих. Только любовь к соревнованиям и куражная жажда победы в соревнованиях, по его разумению, была несовместима со средствами нездоровой или подлой конкуренции. Противна победа в соревновании, если достигнута применением недостойных средств и приемов. Схитрить иногда позволительно. Это, как в футболе, потянуть время при вбрасывании мяча из аута при выигрываемом матче. Но сыграть «в кость», чтобы насмерть вырубить соперника, отправив его в больницу, лишь бы выиграть тяжелый принципиально нужный матч – кому это надо? Какого черта такие игры – такой футбол, такой хоккей, как говорил Озеров, нам не нужен…

Вот и в науке, исследованиях Ивану Николаевичу интересно было честно соревноваться и честно побеждать сильнейших соперников на отечественных и зарубежных дорожках и полях… И докторская его диссертация была самого высочайшего мирового уровня, со значительным, сильным опережением достигнутого уровня развития его специализации и тогдашних конкурентов по всем мыслимым и немыслимым параметрам.

Но если наука с ее исследованиями и выборами лучших из лучших – это великолепная, красивая игра, то какой смысл в ней суетиться, химичить и халтурить, рубиться только за коврижки и пьедесталы не по заслугам. А не выдать в результативных прорывных исследованиях нечто удивительное, фантастическое, похожее на умопомрачительные скоростные финты и «сухие листы» Пеле, голевые проходы с шайбой Боброва и Харламова.

Вот и выбрал Иван Николаевич своё спортивную бескомпромиссную стезю в только что организованном академическом институте, которым руководил директор-академик Владимир Андреевич, его бывший аспирантский шеф. И выбор Ивана Николаевича, и переход на новое место работы на стыке рубежных для страны 1986-го и 1987 годов ускорила чернобыльская катастрофа, когда вдруг тот осознал стремительное время распада страны Советов и необходимость сделать свой научно-исследовательский рывок невероятно конкурентного прорыва выше мирового уровня с новыми академическими возможностями.

Но из песни слова не выкинешь, Ивану Николаевичу всегда неудобно будет вспоминать об этом эпизоде своей бурной научно-мистической жизни. Как-то все вдруг накатилось неизвестно откуда странно и нелепо при всей его принципиальной жизненной позиции, не принимающей простых и не простых человеческих отношений, основывающихся на понятиях: «Ты мне, я тебе». Как-то само собой принималось, что при переходе его в академический институт директора-академика, с которым сложились добрые дружеские отношения с давних аспирантских времен, его завлаба и исполняющего обязанности профессора на его кафедре шеф двинет в членкоры на следующих декабрьских выборах 1987-го, через год после чернобыльской катастрофы, перевернувшей все в науке.

Но до декабря еще времени целый воз с небольшой тележкой, а ранней весной директор вызвал завлаба для конфиденциального, доверительного по душам разговора.

– Помнишь, ты хлопотал за Юрку?

– Было такое, Юрий Васильевич обратился ко мне с такой просьбой, чтобы вы поддержали его на выборах, где его потенциальное избрание висело на волоске…

– И я его поддержал, и мой голос оказался решающим, я ведь и Билля вашего склонил голосовать за Юрку, а тот до моей поддержки тоже был настроен против него категорически… И другие академики отделения прислушались ко мне, хотя у удивлялись моей позиции… Мы ведь раньше с Юркой ни в науке, ни в жизни никогда не пересекались… Но я выполнил твою просьбу, не зная зачем это было нужно тебе…

– Зато сейчас знаете, – угрюмо ответил Иван Николаевич. – Мы ведь нашим обзором в Радиоэлектронике выломали всем руки – и МЭПу и МРП – делать БИС по новейшим технологиям интегральных транзисторов с двумя поликремниевыми слоями по методам сверхсамосовмещения… И ваша Электроника ССБИС МЭПа и старшие модели Эльбруса МРП все по этим технологиям делаются на Зеленоградском Микроне…

– Это само собой, – смягчился Владимир Андреевич, – но ты, Иван, должен знать, что ты мой должник, потому что у Юрки тогда не было никаких шансов пройти наше отделение, где мы с Биллем были первыми замами академика-секретаря… И мы с Биллем перевесили общее мнение академиков отделения, следовавших на поводу академика-секретаря, метившего в кресло президента, да не прорвавшегося туда из-за Чернобыля… Это тебе надо знать, Иван, перед тем, как я тебя тоже попрошу об одной услуге… Не удивляйся, земная жизнь чудна коловращениями… Ты мне, я тебе… Только здесь немного наоборот вышло: я тебе подыграл с Юркой, теперь твоя очередь помочь в одном тонком деле… Понимаешь, в одном тонком деле твоя помощь мне нужна…

– Каком таком тонком деле, – поежился зябко Иван Николаевич, – смогу ли?..

Сможешь, – коротко и напористо произнес Владимир Андреевич. – Не твоя лично помощь нужна одному азербайджанскому академику, обвиняемому в коррупции, а мой персональный выход на одного высокопоставленного правительственного деятеля, друга вашей семьи…

– Друга семьи, – растерянно переспросил Иван Николаевич.

Владимир Андреевич назвал фамилию этого деятеля, действительно бывшего когда-то другом их семьи и, попросив по селектору свою секретаршу полчаса не связывать его по телефону, мол, совещание, – изложил суть своей просьбы. Он должен попасть на прием к тому официальному лицу, которому должен был заранее позвонить Иван Николаевич, предупредив о контакте и потенциальном содействии «тонкого дела» Владимира Андреевича. Фамилия азербайджанского академика ничего не говорила Ивану Николаевичу, но, по словам Владимира Андреевича, его давнего знакомца-математика-системщика в ранней совместной работе, оговорила местная научная мафия, приписывает ему то, чего не было и не могло быть: под началом и оком академика-математика были все коррупционные дела в научно-исследовательских институтах и вузах республики. И его защиту надо было искать в высоких кабинетах Москвы.

Только в стране нового генсека Горби не было очередей в защиту опального азербайджанского академика, незаслуженно обвиняемого в коррупции, наоборот, росли очереди его обвинителей.

– А это не так, – горячился Владимир Андреевич, – знаю его с юности, хоть ни разу не был в Баку, уверен, что тот горелой спички не возьмет без спросу высокого руководства. Подставили его… Я пытался втравить в это тонко дело нашего академика-секретаря, не состоявшегося президента, заступится за опального бакинца… Он подсказал, к кому надо обратиться, чтобы из Москвы была поддержка опальному, не от академии, а от правительственного чиновника, имеющего соответствующий вес и авторитет в Баку… Позвонишь?.. Чтоб я пришел на прием к нему не с кондачка, а с кратким пояснением, кто я и откуда, и зачем…

– А что сказать по сути – зачем?..

Владимир Андреевич задумался и, прежде чем ответить по существу вопроса «зачем?», выдал необычную для него преамбулу. Мол, Горби вслед за своим бывшим шефом в ПБ пошел с открытым забралом на коррупцию в партийном и административном аппарате, МВД, медицине, вузах, везде на всех фронтах. Требуется порядок в стране, да вот под метлу, с обвинением в коррупции попадают часто не злодеи, а невинные. Знамо дело, лес рубят, щепки летят… А надо зорко следить за тем, чтобы на сломе эпохи и государства не менялись местами коррупционеры и невинные люди, чтобы невинные деятели не забегали вперед на место обвиняемых. Пусть их кто-то и намеренно «из местной мафии» и выталкивает из очереди париев и ягнят на заклание – на публичное осмеяние и позор «незаслуженного обвинения в коррупции». А вопрос «зачем» академик раскрыл с дрожью в голосе:

– От того заслуженного азера все его друзья и покровители отшатнулись. Утопающий хватается за соломинку, вот и он уцепился за меня, думая, что эта соломинка его как-то удержит на плаву… Так позвонишь?..

– Позвоню, конечно, но… Ничего не гарантировано, Владимир Андреевич, даже в том случае, если он вас примет и выслушает, и даже пообещает обтекаемо…

– Понятно… Но если пообещает, пусть обтекаемо, то…

– Ничего не гарантировано, ничего… Я постараюсь выполнить ваше поручение…

– Какое поручение, просьба, Иван… Не хватало тут, чтобы ты воспринял мою просьбу за поручение… Просьба… За то, что я тебе помог Юрку… то бишь твоего уважаемого коллегу Юрия Васильевича провести в академики… Да, ладно, знаю, что ты для нашего общего дело старался… Ценю то, что ты, Иван никогда ни в чем не разочаровывал меня и, надеюсь, не разочаруешь… Как созвонишься, дай знать…

Иван Николаевич позвонил ответственному лицу в тот же день по домашнему телефону и сообщил Владимиру Андреевичу день и время, когда его ждут для разговора тет-а-тет.

И больше долгое время Иван Николаевич не надоедал своему директору расспросами, как завершилась его беседа, какие распахнулись перспективы защиты азера от местной мафии – или, наоборот, перспективы сузились?.. Своих исследовательских дел и проблем было выше крыши… Ведь надо было торопиться и писать новый аван-проект по развитию нового перспективного суперкомпьютера «Электроника ССБИС» на принципиально новой элементно-технологической базе «Электроника СССБИС-2» и «Электроника СССБИС-3», при расшифровке новой аббревиатуры СССБИС как сверхскоростные сверхбольшие интегральные схемы… Сколько тогда было совещаний и командировок Ивана Николаевича на передовые микроэлектронные предприятия: и в Минск на «Интеграл», и в Киев на «Кристалл», и в Воронеж на «Электронику», Ленинградскую «Светлану». Конечно, базовым предприятием для производства элементной базы советского Крея или «Электроники ССБИС» был Зеленоградский Микрон, как запасный вариант «Ангстрем», но совещания в Научном центре у гендиректора Дьякова, где присутствовали Владимир Андреевич и Иван Николаевич, показывали, что Зеленоград захлебывается на текущих разработках, а на перспективу работать не в состоянии. Пока или вообще – вот в чем был вопрос…

Надо отдать должное прозорливости Владимира Андреевича, по– своему гордившимся тем, что его ученик имеет, через свои внедрения первоклассных программных продуктов и измерительных стендов, теснейшие связи со всеми ведущими электронными предприятиями страны, но бросившего с горечью:

– Скоро весь производственный электронный хайтек накроется медным тазом… А там и фирмы союзных республик могут обанкротиться… Сосредоточься, Иван, на Зеленограде и Воронеже с Ленинградом… Денег все меньше и меньше на НИР и НИОКР, что в МЭПе и что в академии…

И зачастил Иван на Воронежскую «Электронику» и Ленинградскую «Светлану», зондируя по старым научным связям возможности организации перспективных прорывных тем…

А ближе к глубокой осени и зиме Ивана Николаевича ожидал первый неприятный сюрприз. Он узнал, что его кандидатуру не будут рассматривать на Ученом Совете института. Случайно узнал от ученого секретаря, что выдвигают первого заместителя главного конструктора «Электроники ССБИС», а его кандидатуру рассматривать не будут на предмет выдвижения. Он уже был наслышан от более опытных и искушенных коллег, что правом выдвижения на вакансию членкора обладают действительные члены академии. Просить о личном выдвижении его кандидатуры он постеснялся, но решился задать «иносказательный» вопрос тет-а-тет своему директору после какого-то совещания:

– Как-то сдвинулось тонкое дело с азербайджанским академиком?.. Есть подвижки?..

– Двинулось и застыло на полпути, Иван, не пригодился твой звонок и мой контакт с тем… как его… ничего не дал… Так-то вот…

Иван Николаевич понял, что проверенный вариант «ты мне, я тебе» не сработал в нынешних перестроечных, сумбурных временах. Ну, не плакать же и сходить с ума по такому глупому поводу… Работать дальше, как ни в чем не бывало… И он запахал пуще прежнего, благо, что какой-то творческий кураж почуял и сумел быстро прогнать легкое чувство «ученой зависти», когда узнал, что на этих выборах провели в членкоры по специальностям, по которым и он мог бы баллотироваться, достойные его коллеги и старые знакомые Борис Васильевич и Витя Рыжиков, ставленники пробивного академика Камиля Ахметовича, которому Иван Николаевич отказал в сотрудничестве. Был только легкий укол уязвленного ученого честолюбия: «Побеждать надо вовремя, иначе поражение не заставит себя ждать».

Но был и мощный оптимистический призыв изнутри мятежной «неподлеглой» души: «Не суетись по пустякам, старик, все впереди и все только начинается». В конце концов для независимого ученого мерина, то бишь независимого исследователя в его 41 год все на свете не кончается, не накрывается бездарно медным тазом, а все только начинается. Как тут не вспомнить фразу героини из фильма «Москва слезами не верит», сказанную по какому-то поводу: «В сорок лет все только начинается».

Иван Николаевич в конце декабря выехал вечерним поездом в Воронеж на «Электронику», только на один полный день, с одной ночевкой в заводской гостинице для решающего контакта с руководством отдела, занимающихся разработкой схем на основе поликремниевых технологий сверхсамосовмещения. Единственным соседом в четырехместном купе оказался бледный, нездорового вида инженер из Ростова. Предложил выпить «за компанию», Иван Николаевич вежливо отказался, объяснив, что с утра должен быть в форме для ответственного мозгового штурма трезвым, как стекло.

– Один пить не буду, плохая идея, – заключил инженер-тёзка, тоже Иван, но с другим отчеством Иванович. – Потерплю, увы…

– Почему, увы, Иван?

– Потому что, выпивши, я бы прогнал тревожащие душу, опасные мысли. А трезвым от этих дюже опасных мыслей не отделаешься… Бессонницей мучаюсь… В стране бардак, в душе бардак, в голове бардак… Какой там сон, Иван Николаевич…

– Называйте меня Иваном, так мне как-то веселее, вы же старше меня, поопытней…

– Кому нужен мой опыт?.. Школа, армия, институт, женитьба, развод и иллюзии счастья, разбитые перестройкой… Только, помяни меня добрым словом, если вспомнишь, эта чертова перестройка скоро закончится жуткой перестрелкой, когда свои будут пулять по своим на радость чужакам…

– А чего так мрачно, инженер Иван?

– Накипело, завлаб Иван.

«Может, надо было бы опрокинуть одну рюмашку с инженером, подумал Иван Николаевич. – Впрочем, его бледность и душевная тревога мне не понравились с первого взгляда. Он немного не в себе. Нет, он сильно не в себе. Успокаивать его или укладываться спать?.. Не знаю, только его мрачное состояние и мне передалось, не отогнать…»

– Не волнуйтесь, все пройдет, потому что все плохое, как, впрочем, все хорошее на земле проходит…

– Ничего себе, успокоили, все пройдет и все проходит.

– Да, так мир устроен, – Иван Николаевич посмотрел спутнику прямо в глаза и ужаснулся взгляду, в котором была потенциальная, нет, скорая погибель. И после взгляда кольнул мозг помрачающий рассудок феномен биоэффекта погибели. – Только не надо по пустякам волноваться и выдавать желаемое за действительное…

В воцарившееся тишине Иван Николаевич с ужасом подумал: «Какую же нравоучительную, никому не нужную чушь я несу».

Неожиданно инженер распрямился, потер виски на бледном лбу кулаками и предложил:

– Пойдем, Иван, перекурим.

– Я не курю.

– Тогда поговорим во время моего перекура. Я тебе на свою жизнь перестроечную пожалуюсь. Тебе будет интересно…

Они пошли от середины полупустого купейного вагона в тамбур. Инженер почему-то долго не закуривал и не заводил обещанной беседы. Иван Николаевич вдруг с ужасом подумал: «А вдруг прямо сейчас случится самоубийство соседа по купе?» Мозг был словно парализован догадкой: «А вдруг?»

И было мгновенное действо в тамбуре, когда инженер порывистым движением попытался открыть дверь. Пожаловался:

– Душно мне, Иван, душно… До того душно, что и курить не хочется… До того душно, что нет никаких сил излить тебе мою страждущую душу… Не будет перекура… Разговора по душам тоже не будет, потому что было и будет душно… А сейчас невмоготу, как душно…

Он предпринял последнюю попытку раскрыть дверь. И дверь вдруг поддалась. Пахнуло декабрьским холодом и зимней свежестью. Инженер прыгнул под встречный поезд на полном ходу… У самого Ивана Николаевича, стоявшего на ватных безжизненных ногах тут же отключилось сознание от понимания случившегося на его глазах «биоэффекта погибели». Он хотел тут же сорвать стоп-кран. Но остановился, пронзенный трезвой пошлой мыслью: «Уже не поможешь… ничего уже не спасет… потому что поздно».

А дальше было все, как в тумане: проводник, начальник поезда, вызванный милиционер, составление протокола в поезде, в отделение милиции Воронежа нового протокола со свидетельскими показаниями Ивана Николаевича. Наличие паспорта, пропуск в академический институт, даже командировочное удостоверение на «Электронику» – все пригодилось. Только для чего пригодилось – для констатации нелепой смерти и такой же нелепой, если задуматься, человеческой жизни в задуманную сверху вождями перестройку… Ночь без сна. Потом два-три дня бессонницы от ужаса краткости, никчемности короткой и бренной человеческой жизни, когда мозгу, душе душно…

Глава 10

Есть такая расхожая фраза: «Такова спортивная жизнь». И всем, кто знаком с большим спортом хотя бы по телевизору, становится все ясно, ибо спортивная жизнь такова, какова она есть в большом спорте, и больше никакова. А какова научная жизнь – без кавычек или заключенная в кавычки – для ясности и определенности?.. Ведь реперные знаковые точки бурной и не бурной научной жизни, а именно публичных защит кандидатских и докторских диссертаций по телевизору не показывают…

А ведь есть на что посмотреть и чему подивиться… Иван Николаевич многажды писал отзывы на диссертации коллег, был официальным оппонентом. Мог бы быть и оппонентом на удивительной защите той кандидатской диссертации в институте электронной техники. Научный руководитель одного тамошнего аспиранта был давним добрым знакомцем-коллегой Ивана Николаевича, и вентилировал вопрос о потенциальном оппонировании в качестве признанного и широко известного в узких кругах доктора наук.

Только после душевного потрясения, от самоубийства инженера, случившегося в воронежском поезде, он какое-то время ходил, как примороженный или прибитый пыльным мешком. Но каждодневные дела, насущная необходимость заниматься исследованиями спасает от затяжных фрустраций и простраций: нечего прозябать в трагедийном плаще созерцателя самоубийственной погибели, пора делом заниматься. Врубившись в свои дела, уйдя с головой в свои машинные численные расчеты перспективных интегральных структур наноэлектроники, работающих при нормальных и низких температурах, он вспомнил о защите аспиранта своего зеленоградского коллеги-приятеля. Напечатал положительный отзыв, заверил свою подпись печатью в канцелярии. Отправлять отзыв по почте не было смысла – опоздает – с отзывом в файле приехал на защиту Александра и передал его прямо в зале заседаний ученому секретарю диссертационного совета.

Защита как защита, все своим чередом до тех пор, пока за кафедру не встал один коллега 28-летнего Александра, пожилой преподаватель с его кафедры, которому, как выяснилось потом, в вузе перекрыли кислород с его собственной защитой кандидатской диссертации, с мотивацией незавершенности, неполноты его многолетних исследований. Все это случилось в самом начале необходимой процедуры защиты – обсуждения работы с критическими и прочими соображениями. Вышел к кафедре излишне взволнованный преподаватель, настроенный на критику своего кафедрального коллеги, и выдал в зал нечто запредельное.

– Вот в автореферате указано, что диссертантом изготовлены у нас на кафедре оригинальные самосовмещенные транзисторные структуры. То, что структуры достаточно оригинальные, нет особого возражения, хотя они являются перепевом, репликой приборов, изготовленных в лаборатории японской фирмы… Вот, присутствующий на защите доктор наук Иван Николаевич, написавший соответствующий обзор, подтвердит все, как есть… Пусть налицо реплика на бумаге… Но это не главное… Эти структуры диссертанта существуют только ментально, физически их не существует… Не реализованы они пока – где они?.. Ау… Нет их, не сделаны, не измерены… Что, собственно говоря защищается? Фантом… И это вступает в противоречие с текстом диссертации и автореферата, где сказано, что они изготовлены и так далее и тому подобное. У меня все – нечего защищать, уважаемые коллеги. При всем желании полезности реплики, из-за отсутствия готовых образцов подвешена работа – нет законченной диссертации…

И гробовая тишина в зале… И мертвые с косами стоят вдоль диссертационной стези… Диссертанта бледнеет и краснеет, не в силах вымолвить ни слова в свое оправдание…

– Если я возвел напраслину на вас, так скажите вслух об этом, Александр Николаевич… – прервал затянувшееся молчание кафедральный пожилой оппонент. – Где образцы, указанные в автореферате?.. – и отпустил язвительный смешок. – Сплыли, потому что никогда не были… А была какая-то седьмая вода на киселе, которую и выносить на защиту смешно и грешно… Возражайте, если есть, что по существу можно как-то сформулировать в виде возражения… Молчите – и правильно делаете… Потому что любые слова в пользу существования защищаемых образцов – это профанация ради профанации, как, помните, искусство ради искусства без вещественного доказательства научно-исследовательской истины…

После этих слов пожилой преподаватель вышел из-за кафедры, но протопал не в задние ряды зала, где сидел до этого, а сел с краю на первый ряд, ближе к членам ученого совета, показывая всем видом, что он не намерен отказываться от дискуссии, отвечая за каждое слово произнесенного им обвинения. Но испуганный соискатель от дискуссии отказался, всем своим видом показывая, что дискутировать ему не с руки, это равносильно выносу его смертельно раненого тела с места дуэли.

– Дискуссионная дуэль не состоялась, – глубокомысленно констатировал Иван Николаевич.

Услышавший эту фразу научный руководитель диссертанта Платон, сидевший на защите рядом с Иваном Николаевичем, встрепенулся и прошептал на ухо:

– Только Иван Николаевич не ввязывайся в эту заварушку, не надо выступать и, тем более, отзывать назад свой положительный отзыв…

Иван Николаевич наклонился к соседу и спросил тоже шепотом, твердо и прямо:

– Ты же меня уверял, что структуры твоего аспиранта изготовлены в рамках госбюджетной темы… Так есть живые структуры или их нет в помине – только фантом на бумаге?..

– Нет структур… Мы отработали только некие базисные принципиальные технологические решения…

– А зачем, вы написали в автореферате, что созданы первые отечественные образца по технологии сверхсамосовмещения с двумя поликремниевыми слоями?

– Не успели к защите, Иван Николаевич, деньги кончились, мы с темы по оперативной памяти брали… – промямлил Платон.

Слово взял председатель Совета, заведующей кафедрой, где была сделана кандидатская работа диссертанта, и слово в слово повторил слова научного руководителя, сказанные им в ухо Ивана Николаевича, мол, реализованы базовые аспекты технологического маршрута изготовления перспективных транзисторных структур с двумя слоями поликремния, отработаны принципиальные методы самоформирования и т. д. и т. п.

– Но в автореферате и в тексте диссертации указано, что на защиту представлены реальные конкурентоспособные интегральные транзисторные структуры… – гневно, с надрывом рявкнул с первого ряда пожилой преподаватель в лицо председателю Совета и своему начальнику, заведующего кафедрой.

Тот сделал вид, что пропустил мимо ушей острый вопрос своего мятежного сотрудника, ссутулился, перебирая бумаги, и обратился к гудящему, словно улей растревоженных пчел, залу:

– Кто еще хочет выступить, принять, так сказать, участие в научной дискуссии?

Платон положил руку на колено Ивану Николаевичу и с умоляющим взглядом сказал:

– Не надо… Буду твоим должником про гроб жизни…

Порывавшийся встать и выступить Иван Николаевич остался на месте. Не стоило никакого труда размазать по стенке диссертанта Александра, его научного руководителя Платона, да и заведующего кафедрой, выпустившего на защиту своего подшефного с подложным выводом диссертационной работы об изготовлении отечественных конкурентоспособных интегральных структур. Но он только горько усмехнулся в ответ и спокойно произнес:

– По гроб жизни моим должником быть не надо… Я найду у своего директора академические деньги на проведение перспективной НИР, и вы с Александром сделаете мне по вашей технологии, по модернизированному технологическому маршруту комплементарные тонкослойные пары интегральных транзисторных структур: n-p-n и p-n-p… Договорились?..

– Договорились. От успешной защиты Александра зависит и его судьба и моя, между прочим. Кого-то из нас двоих должны поставить руководителем институтского технологического центра… Нельзя нам провалить защиту Александра…

Через час Ученый Совет вуза единогласно проголосовал за присуждение степени кандидата технических наук Александру. В то приснопамятное время из-за антиалкогольной компании сверху рекомендовалось отменить банкетные торжества по поводу успешных защит диссертаций. Платон предлагал отметить защиту в узком кругу, но Иван Николаевич деликатно отказался, сказал с улыбкой Платону:

– Помни о своем долге… Деньги на поисковую технологическую НИР для вашего центра я найду скоро, заказчиком будет наш академический институт… Видишь, какое оригинальное государственное решение может возникнуть на обломках договорняка: ты мне, я тебе…

– Вижу, Иван Николаевич, после утверждения ВАК работы Александра кого-то из нас двоих, назначат директором Центра… И то при условии, если наш ретивый преподаватель не накатит бочку на диссертанта Александра, на меня научного руководителя, и, конечно, на председателя Ученого Совета, нашего заведующего кафедрой Виталия Дмитриевича…

Ретивый преподаватель бочку не стал накатывать, ибо ему скоро оперативно предоставили возможность самому выйти на защиту своей диссертационного работы. Работу Александра скоро утвердили в ВАКе, назначили его директором технологического центра вуза, а Платона посадили на длинную скамейку кафедральных запасных, ждущих своего заветного часа, чтобы выйти на поле защитником своей докторской диссертации.

Имеет ли данная диссертационная катавасия, с ее интригами, прорывами и противодействиями на зеленом поле защиты, прямое отношение к противоречивой, но и интересной «спортивной» или «научной» жизни?.. Конечно, имеет, ибо без защит и нападений, отражений нападок «спортивно-научная жизнь» хиреет, дышит на ладан, превращается в бессмысленное действо с синекурой избранных для академического бессмертия и бюрократического прозябания. Только бескорыстная исследовательская работа, неизбывный творческий интерес к новизне технологий и тайнам неживой и живой материи движет независимым исследователем «от Бога», если под Богом понимать мыслящую Вселенную, природу во всей ее несказанной красоте и невысказанной в слове тайную мысль, тайное мышление молчащего сознания.

Научная бурная жизнь с дружбой духовных союзников-коллег, враждой антиподов-соперников, с волей и неволей текущих обстоятельств исследований включает в себе тайный посыл: это нужно мыслящей Вселенной, природе земной жизни, носящей по себе разноименное и амбициозное племя первооткрывателей тайн материи и новых знаний и технологий. Экономика знаний и технологий началась не от того, что случилось завершение «каменной эпохи» из-за отсутствия в природе камней, просто молчаливые каменные орудия первобытного производства передали эстафету новым эпохам и, в конечном итоге, дотянули эстафету до новой эпохи и экономики знаний и технологий.

Перестроечные отстранения от должностей, падения признанных авторитетов и выдвижения, назначения новых лидеров были сумбурными и не всегда оправданными. Гласность, демократия, новый социализм, как главные скрепы преобразований судьбы страны, с реформируемой экономикой при переоценке прошлого, формирования «возвращенного» будущего требовали мужества, постоянной работы души и совести. Причем требование жить по правде и совести с постоянной работой души для всех было значительно проще, чем самому жить по правде и совести с необходимой ежедневной работой души… Только, положа руку на сердце, вряд ли кто из деятельных научных работников, трудолюбивых исследователей, радующихся гласности, высветивших зловещие фигуры прошлого и настоящего, замаскированных нравственных уродов, могли бы предположить об опасном перерождении и «архитектора перестройки» Яковлева, и самого генсека Горбачева, сливающих и партию, и страну, и армию, и науку в прозябание и уничтожение… Вышедшая в середине 1988 года книга «Иного не дано» со статьями активных деятелей перестройки (под общей редакцией доктора исторических наук Афанасьева), провозглашенная «манифестом перестройки» имела подразделы для авторов статей: Судьбы перестройки; Вглядываясь в прошлое; Возвращаясь в будущее. Много там было любопытного и здравого в осуждении идеологических монстров прошлого, в обозначении зыбких контуров возвращения к туманному будущему. Только заинтересовавшийся этой книгой секретарь парткома Владик специально для Ивана подчеркнул карандашом основные тезисы статьи «Механизмы торможения в науке» своего однокашника с факультета радиофизики, биофизика Максима Франк-Каменецкого, мол, на выборах в академию много мест дают ракетчикам, конструкторам ЭВМ, а биофизикам и молекулярным биологам – с гулькин нос, оттого и слоновник там.

– Наш заведующий базовой кафедрой в Курчатовском институте так иносказательно выразил свою обиду на руководство АН, что не пускают в членкоры его, первооткрывателя тройной спирали Н-ДНК, чрез лимитацию вакансий и слоновник кандидатов-конкурентов по его специальности. А прошедших академический отбор Максим приложил крепко, размазал по стенке, оттянулся на выигравших у него конкурентов по полной программе… – Спорик свысока поглядел на помрачневшего лицом Ивана Николаевича Такова спортивная жизнь науки… Твоих покровителей Владимира Андреевича и Всеволода Сергеевича, да и знакомцев твоих Бориса Арташесовича и Владимира Константиновича с Кисунько, Расплетиным лягнул крепко… Мол, на западе, в Штатах, куда он намылился, пруд пруди…

– Во-первых, таких не пруд пруди таких первачей, а во-вторых, на ракетчиках и конструкторах ЭВМ и ЗРК вся оборона от воздушных и космических угроз держится. – Осторожно возразил Иван Николаевич. – Вон и нашего Олега Михайловича с его новым институтом автоматизации проектирования к проблемам СОИ хотели подрядить…

– Ушли нашего Олега Михайловича, а до этого ушли его проректора по учебе, нашего Дмитрия Александровича, спасенного нами Махачкале, выходит, всего на семь лет полноценной научной жизни до перестроечной метлы… Такова спортивно-научная жизнь, только успевай вертеться и отбиваться от хрен знает откуда появившихся обличителей и ниспровергателей… А Максим все равно сдуется и в Штаты намылится…

– Таково времечко, Владик, нет еще биофизических генных угроз… Ракетные и космические угрозы есть, вот власть оборону в лице ракетчиков, лазерщиков и вычислителей награждает членством в академии… Будут генные вирусные угрозы, начнут выдумывать вакансии для медиков и биофизиков, таких, как Максим… За Перестройкой-1 в науке последуют перестройки один и два…

– А Дмитрия Александровича ни за что ушли, Иван, подумаешь, выпил не вовремя на рабочем месте в проректорском кабинете, с кем не бывает в свинские перестроечные времена во время антиалкогольной компании, будь она неладна… Всеволода Сергеевича, между прочим, тоже в начале перестройки подсидели… С теплого директорского места сдвинули на пост зам директора в Центр коллективного пользования… В членкорах он засиделся, в то время когда твой шеф Владимир Андреевич в академики и директора продвинулся. Такова противоречивая спортивно-научная жизнь…

А будничная интенсивная научно-исследовательская жизнь для Ивана Николаевича обернулась вдруг локальным праздником для его лаборатории. Пробил все же директор-академик Владимир Андреевич в ОИВТА академии финансирование НИР по перспективной прорывной тематике – моделирование и разработка технологий изготовления интегральных комплементарных тонкослойных транзисторных структур.

Вот этой локальной радостью и поделился Иван с Владиком. И привязку к генетике нашел Иван, говоря с пылом:

– Это дает мостик к комплементарным биполярным (КБИ) парам цепочек ДНК хромосом. От КМОП и КБИ структур к комлементарным парам генома, понимаешь, в этом что-то есть…

– Смотрю, Иван, ты серьезно увлекся и молекулярной генетикой…

– Почитываю, набираюсь опыта, в надежде, что это пригодится когда-нибудь в исследовательской работе… Просто интересно, не было бы интересно, не тратил бы на все это драгоценного времени, которого и на текущие дела не хватает… – Иван Николаевич задумался о чем-то глубинном и потаенном и выдохнул, покачивая головой. – Понимаешь, Владик, дело в том, что двадцати четырех часов в сутки не хватает… К тому же свой учебник по многоуровневому численному моделированию заканчиваю для «Высшей школы»…

– Горишь на рабочем месте, Иван, так?

– Выходит так.

Самое смешное в разговоре приятелей было то, что, перейдя в академический институт Владимира Андреевича, Иван Николаевич не изменил места своей исследовательской дислокации в новом сиреневом лабораторном корпусе вуза, на площадях бывшего своего ректора Олега Михайловича, позволявшего ему и его сотрудникам-аспирантам пользоваться высокопроизводительными компьютерами старших моделей VAХ. Владик тогда удостоил комплимента Ивана:

– А ведь у тебя, старик, усилиями и поддержкой Владимира Андреевича и Олега Михайловича в текущий момент одна из самых сильных академических лабораторий в электронике, моделировании и САПР.

– Не без этого, Владик… Но самое время сплюнуть, чтоб не сглазить твои похвалы…

– А о каком сглазе ты говоришь?

– А о таком, что сидим все мы, от инженера и завлаба до директора, как на вулкане, в ожидании взрыва изнутри от дикого перегрева… И все может в один миг взорваться… Да, пока хорошо все, лабораторий сильнейшая, скоро до отдела расширимся…

– Будешь завотделом, Иван?

Иван Николаевич дернул щекой и поморщился, как-то неохотно выдавил из себя:

– Вот ничего хочу загадывать, честно… Особенно тогда, когда все вокруг «прорабы перестройки» каяться призывают… Сталин, Берия, Гулаг… Сахаров и Солженицын и иже с ними… – Кивок на книгу-манифест «Иного не дано». – А мне не каяться хочется, а работать на всю катушку без помех…

– Как будто тебе мешают, раз ты бога за бороду схватил, всем академикам оказался нужен… Только истинное покаяние покаянию, задуманному сверху Яковлевыми – рознь… Покаяние по Яковлеву и Абуладзе – это новый опиум для народа, Иван… Абуладзе с его «Покаянием» – в трилогии за «Мольбой», «Древом желания» – это бред сивой кобылы… Чтоб народ каялся за грехи Варлаама, которого раньше Авелю можно было оправдывать, а сейчас баста, надо побыстрей выкапывать из могилы тело своего отца, похожего на Берию, и сбрасывать тело со скал… Какого хрена… Когда сверху кто-то провоцирует народ опустевшими в мгновение ока прилавками, когда дали волю жулью-ворью, воруй и жируй – от пуза… А Горби, Яковлев, члены ПБ на разор и пустые прилавки глаза закрывают, как будто ослепли в требовании всенародного покаяния Обогащайтесь, наглые и ловкие на шее лохов, которых призывают с утра до ночи каяться за Сталина, Берию, Гулаг, Афганистан… Опиумом новым дурят сверху и сбоку – покаянием… Меня чуть не вырвало, когда в «Покаянии» герой труп выкапывал… Ушел из кинотеатра…

– Я ради любопытства досмотрел…

– Ты у нас из шибко любознательных, Иван, в отличие от нас, сирых…

– Не прибедняйся, Владик, – сказал Иван Николаевич и задумался. – Может, действительно, Владик не из любознательных, зато веселых и контактных. «Нет у него желания, и никогда не было, с докторской возиться. Плевать ему на карьеру исследователя, раз ему по душе спокойное начальственное администрирование. Каждому своё – «едем зайне» – как говорят немцы. Нашел себя в партийной работе, горит по-своему, и дыма с огнем сверху и снизу не видит. По-своему счастливый человек, добровольно ставший подкаблучником при властной жене, зато с подавляемыми время от времени комплексами локального начальника. И все же он надежный человек, на которого можно рассчитывать в сложной и опасной научно-спортивной жизни». Так грустно подумал Иван Николаевич и негромко добавил. – Зато тебя Юрий Васильевич, говорят, еще шибче стал уважать, когда ты ему на новом месте секретаря парткома дал совет не избираться в ректоры…

– Было такое… Но ты это не афишируй… Я просто просчитал у себя в голове, что ректорская нагрузка сломает Юрия… Он о нобелевском лауреатстве, мировом признании мечтает, а тут понижение статуса, со студентами сиволапыми надо возиться, причем тогда, когда страна потихоньку при перестройщиках понижает статус научного работника, потихоньку начнет выдавливать мозги – растекаться за границу – раз в своем отечестве им тесно и некомфортно… Куда еще податься, как подороже продаться… Я же не чудак на букву «Эм», членкор Николай Васильевич никогда бы на выиграл на выборах у академика Юрия Васильевича, если бы тот не снял свою кандидатуру… Не скрою, что я первым просек фишку, что он будет лучше смотреться в кресле академического института радиотехники электроники, чем в ректорском кресле, освобожденным Олегом Михайловичем…

– Да, он амбициозен, но и талантлив, как инициативный организатор, в этом ему не откажешь… Я с его подачи все предприятия его Фрязино, ближнего и дальнего Подмосковья объездил, ища точки нового микроэлектронного роста – помимо Зеленоградских предприятий… Недаром он так заинтересовался моей работой модельера технологий, физики, схем, систем традиционной кремниевой микроэлектроники… Он хотел стать первым реальным сильным конкурентом Камиля Ахметовича, первым стать и здесь…

– И что же, дал тебе позитив объезд «его предприятий», с кем он работал по своей тематике?

– Это было полезно хотя бы потому, что я узнал об этих предприятий то, что никогда бы не узнал там, сунься туда по собственной инициативе, а не по звонку инициативного академика…

– Да я заметил, что ты около года выбирал себе место лабораторию между четырьмя первачами-академиками…

– Ты Влад, как всегда, проницателен, но это не надо знать кроме нас никому… И во Фрязино, и в других местах – по наводке Юрия Васильевича – не было полного технологического цикла изготовления ИС и БИС с соответствующим оборудованием… Если бы было, то…

– То твой шеф Владимир Андреевич не увидел бы своего воспитанника в качестве завлаба, вместе со всей научной группой… Так? – Видя молчаливый кивок согласия Ивана, Владик продолжил. – Юрий с Камилем давно конкурируют. Когда-то Камиль Юрия обошел с выбором в членкоры. Теперь они, избравшись одновременно в академики, сравнялись… Думаешь на этом все закончилось? Хрена-с два… Витя Рыжиков намекнул, что теперь два академика будут своих учеников в членкоры протаскивать, чтобы занять место члена президиума АН, а потом и вице-президента… И все это надо сделать до пятидесяти пяти, шестидесяти лет, иначе поезд уйдёт… Волей судеб членкор Витя попал под крылышко Камиля Ахметовича… Но это не в счет, во всех справочниках будет значиться, что он выученик профессора Гладуна, диплом у него делал, кандидатскую под его началом защитил и так далее… Между прочим академикам пока можно протащить в членкоры не больше двух-трех своих учеников, чтобы не было синекуры и давления на остальных количеством своих некогда бывших подшефных.

– Да ты стратег, аналитик по околонаучным делам, старик, такие выводы и расклады – заслушаешься…

– Такова спортивно-научная жизнь, век живи и век учись у больно умных и успешных старших товарищей… Потому Юрий и отказался баллотироваться в ректоры, ибо пост директора ИРЭ заместителя академика-секретаря дает ему гораздо больше… Это для Николая Васильевича кресло ректора дает шансы, открывает ему двери в академию с новым титулом академика, вместо членкора… Юрий говорил, что его как завлаба нобелевский лауреат, «австралиец» в Общей Физике стал прижимать, вот и Николай Васильевич обрадовался своему выпавшему ему ректорству, от которого отказался наш с тобой Юрий…

– Почему мой?..

– Меня Юрий Васильевич в соавторы шумно-амбициозных публикаций не приглашает… А к тебе сам с предложением соавторства вышел… На моих глазах тебе предлагал в УФН писать статью… Чего не принял такого предложения с новыми шансами выдвижения… Ведь УФН весь мир читает, не то что «Микроэлектронику» Камиля Ахметовича, куда ты тропу протоптал давнюю…

– Все-то ты знаешь, Владик, а прикидываешься нелюбопытным, нелюбознательным…

– Это особый род любопытства и любознайства, не то, что у тебя в крови… Меня больше интересует роль хроникера, статистика в бурной спортивно-научной жизни, как у сына поэта, Константна Есенина, всезнайки футбола, почище меня… Знаешь такого, Константина Есенина…

– Не только статистика Есенина знаю, лично был знаком в прошлой жизни с математиком Вольпиным-Есениным, между прочим, весьма любопытным стихотворцем…

– Дашь почитать ради интереса?..

– У меня его стихов нет, когда-то жена давала читать его рукопись – на ночь…

– Стихи стихами, – ухмыльнулся Владик, резко меняя тему разговора, – а наш неугомонный Шурик Стаканыч действительно решил заделаться хищной птицей… Даже бросается в глаза, как он выломал руки Юрию, чтобы тот быстро провел его в профессора и выдвинул в членкоры на выборах девяностого года… Что поделаешь, такова спортивная жизнь в науке: промедление в гонке за титулами смерти подобна… Политика политикой, экономика экономикой, а сан членкора вынь, да положь… Рыжиков его ускорил своим избранием выпрыгиванием из-под Камиля… Вот Стаканыч и взял за горло Юрия – а мы чем с тобой хуже…

– Он, что, правда, первый ученик Юрия Васильевича?

– Он так считает, – неопределенно сказал Владик, – пусть так считает, раз ему с этого хорошеет…

«Что-то не так в словах Владика, – отстраненно подумал Иван Николаевич, – все-таки Шурик замзав кафедры Юрия Васильевича, один из первых защитившихся аспирантов шеф, который был тогда просто доктором физмат наук. Но все у них по строго заведенному порядку: Юрий Васильевич был секретарем институтского комсомола, через какое-то время помог Шурику утвердиться на посту комсомольского вождя».

– Чего у Шурика не отнимешь, он, по его словам, умеет со всеми договариваться. Вот даже Олег Михайлович при мне похвалил бывшего комсомольского вождя. А Шурик в ответ заметил тет-а-тет: я знал и знаю, как работать с ректорами и проректорами и прочим самым высоким начальством…

– Он похвастался, что еще студентом законспектировал книгу Карнеги «Как управлять людьми». – Мрачно усмехнулся Владик. – Хитрая наука, много психологических аспектов управления волей и психикой люда.

– Выходит, он преуспел в познании воли людей, управления ими…

– Мало ли, что выходит, – огрызнулся Владик. – Не буду выносить сор из нашей дружной кафедральной и факультетской семьи… Сам, Иван, наблюдай, обдумывай и создавай мнение на этот счет… Попробовал я жить по канонам Карнеги – ведь по совету Шурика прочитал книгу – так вот скажу, как на духу, чуть не рехнулся, правя, как бритвой, вольный ум и спокойную совесть…

А потом в разгар поисковой перспективной НИР, где лаборатория и академический институт Ивана Николаевича выступали в роли заказчика, а институт электронной техники был подрядчиком, а ответственным исполнителем – новоиспеченный кандидат наук Александр Николаевич, случилась жуткая история с проявлением биоффекта погибели. Причем свидетелями влияния этого эффекта оказались два доктора наук, Иван Николаевич и его старинный приятель с кафедры проектирования и конструирования интегральных микросхем того же вуза. Надо же такому случиться в один день. Тот приятель Сергей задолжал Ивану Николаевичу какую-то сумму денег в Риге, где они оказались одновременно в командировках на электронном предприятии «Альфа», где Иван внедрил одну измерительную установку параметров. А Сергей хотел привезти жене какие-то рижские подарки и сувениры. Занял деньги и затягивал с отдачей.

Никогда бы Иван Николаевич не поехал к доценту, доктору наук Сергею, если бы не узнал, что их кафедра является первым официальным рецензентом на его учебник по многоуровневому численному моделированию технологий, приборов и схем, и что рецензия по непонятным причинам задерживается. Рецензия кафедры микроэлектроники инженерно-физического института была уже в портфеле соответствующей редакции издательства «Высшая школа». А здесь задержка, из-за которой заведующий редакцией и редактор несколько раз звонили Ивану Николаевичу на работу и домой с просьбой, равносильной требованию, ускорить процесс рецензирования. Иначе сдвигается план издания, возникают «с бухты-барахты» прочие штрафные санкции для редакции и автора.

Сергей понял, что Иван приехал к нему не только ради возврата долга, но и узнать по поводу рецензии. Он позвонил куда надо и тут же выяснил, что задержка вызвана тем, что ректор института Виталий Дмитриевич отнесся к рецензированию крайне серьезно потому, что в учебник Ивана Николаевича был включен материал из теоретической физики (по кинетическому уравнению Больцмана), предложен оригинальный авторский подход по редуцированию-упрощению моделей интегральных транзисторов по критерию точность-сложность. Рукопись была отдана физику-теоретику Александру Алексеевичу, и тот написал положительное заключение. На основе этого заключения и собственного рассмотрения кафедра Сергея в лице двух рецензентов-докторов пишет положительную рецензию, которая в течение недели будет отправлена в издательство.

– Я прослежу, чтобы рецензию отправили не обычной почтой, а с помощью фельдъегерской связи, – пошутил Сергей за чаем с ликером, – только так я смогу загладить свою вину с оплатой долга.

– Про вину не бери в долг, – ответил Иван, сделав крохотный глоток чудного домашнего ликера из чудной смородины. – У вас в самом деле существует фельдъегерская связь? Или это так для красного словца?

Сергей, осушивший полную рюмку ликера, неожиданно покраснев, задумался и почему-то долго не отвечал. Иван от странной реакции приятеля на банальные слова шутки вдруг почувствовал сильное сердцебиение и неловко попытался стереть холодный пот со лба. Это было явно не от глотка ликера… Вероятно, нечто подобное в это мгновение испытал и Сергей, который, не найдя платка в брюках, вытирал потный лоб и щеки салфеткой, которая быстро набухла от пота.

– Слушай, Иван, у меня в голове только что промелькнуло жуткое фантасмагорическое видение, что мой друг Платон… ты же знаешь его… попал под машину… Какая-то непонятная автомобильная катастрофа… И с концами – после вспышки и затухающего сознания погибающего а автокатастрофе Платона…

Сергей уже названивал кому-то по телефону. Перезванивал. Требовал новые контактные телефоны, чтобы разузнать что-то о Платоне живом или мертвым. Иван сидел поникший с сильно бухающим сердцем, потом биения сердца понемногу стали слабеть, наконец, практически полностью ослабились, погасились. Он автоматически несколько раз во время невероятно сильных сердцебиений проверил у себя на запястье правой руки пульс.

Сергей спросил:

– Тебе тоже что-то передалось?

Он ничего не ответил сразу, предавшись в размышления: стоит ли посвящать приятеля в непонятное проявление «биоэффекта погибели», передающегося с невероятной скоростью, возможно, мгновенно от гибнущего живого субъекта с живым мозгом, точнее, объекта смертельной погибели к другим людям, реципиентам, принимающим тайные природные информационные сообщения – без проводов и электромагнитных волн. Все же решил: «Пока не стоит. Неясно еще, жив или не жив Платон. Да и вообще, это пока моя тайна и бич независимого исследователя».

Он не спешил восвояси. Они хорошо поговорили в тот вечер с Сергеем о своих исследованиях, прочем. Иван заметил, что во время разговоров Сергей не прикоснулся к спиртному, только угрюмо налегал на чай, не подпуская к их откровенному разговору по душам – с немым вопросом, висящем в комнате, как топор над столом и посудой: «Жив или нет Платон?»

– Получается дико и нелепо, перед глазами стоит гибельный образ Платона, как застывшая раненая голограмма… Я вижу его, знаю что ему больно, безумно больно… Ему ли больно, застывшей искаженной голограмме больно, без разницы… В мозг, сердце колет нелепая мысленная игла с напоминанием: ты не увидишь его живым никогда… – Он хотел что-то еще сказать, но только махнул рукой. – Ведь ничего еще не ясно, но тревожно.

Через какое-то время, когда Сергей поднялся, чтобы звонить, куда надо, его опередил водящий звонок. Иван видел, как на его глазах мрачнее лицо Сергея, снявшего свои очки и теревшего глаза с проступившими первыми слезинками случившегося горя. Он положил трубку телефона и произнес упавшим, совершенно безжизненным голосом:

– Платон погиб в автомобильной катастрофе. Кошмар… Видение гибели не обмануло меня… на мое несчастье…

Глава 11

Свой вышедший учебник Иван Николаевич одному из первых подарил Владимиру Андреевичу в его директорском кабинете. Тот, жалко улыбнувшись и буркнув «Поздравляю», даже не протянул руку для крепкого здорового дружеского пожатия. Наверное, потому что директорское рукопожатие получилось бы вялое и болезненное… Директора мучили в последнее время перепады артериального давления, сердечные приступы, во время которых его секретарша бегала за водой и лекарствами и не подпускала к телу шефа никого из ломившихся к нему сотрудников института и предприятия «Дельта».

– Вас много, а он один, – отшивала бойкая и острая на язык секретарша, – если бы приходили с добрыми позитивными вестями, а то с худыми и не позитивными вестями и делами идете без телефонного согласования контакта…

Свой приход к шефу Иван Николаевич тоже не согласовывал, сказал только секретарше в свое оправдание:

– Вот вручу шефу свою только что вышедшую книгу и отчалю к себе через пару минут…

– С позитивом можно, – улыбнулась секретарша, – а то у него с утра скакануло давление, еле сбили… Надоело всем объяснять, что я к шефу людей не допускаю по своей прихоти… А разработчики злятся, считают, что я временем допуска торгую, как торгашка, и принимаю участие в интригах отладки суперкомпьютера на финальной стадии сдачи темы…

Она прервалась, видя, что в приемную зашел зав отделом вычислительной математики, старый профессор, перешедший из ВМК МГУ в институт и работавший здесь с момента его организации.

– Очередь занимать, или пропустите без очереди, молодой человек, – с иронией в голосе спросил профессор.

– Пожалуйста, идите первым, хотя у меня на минуту-другую, вот вручу шефу свою книгу с благодарственной надписью…

– Ну, раз так, вам и флаг в руки, – ухмыльнулся профессор, – Танечка, я после молодого человека зайду… Я всю жизнь в первом вузе страны проработал, а всесоюзного учебника написать Господь Бог и власть предержащие не дали – не свезло… А молодому человеку, надо же, так крупно повезло…

– Везет тому, кто везет, – ответил спокойным голосом Иван Николаевич, отметив про себя, что завотделом наслышан о его книге от кого-то, если правильно назвал ее «всесоюзным учебником». – Но я, могу и подождать на правах везучего, как вы выразились… Идите вперед, я за вами следом…

– Какой тираж вашего всесоюзного учебника, Иван Николаевич, – неожиданно осведомился завотделом.

– Двадцать пять тысяч.

– А объем книги в печатных листах?

– Двадцать. Хотя мой первоначальный вариант был на двадцать пять печатных листов, пришлось сокращать по требованию редакции «Высшей школы».

– Да, с бумагой у нас напряжонка, довели до ручки страну коммуняки, – выпалил с бешенным блеском в глазах завотделом, вперив взгляд в автора учебника, приглашая к острой дискуссии. – Полный бардак, абзац высокой науке и, конечно, высшему образованию… Бездарей будет плодить высшая школа без образования начального…Что вы думаете по этому поводу?..

Поскольку он глазами и кивком головы показал на учебник в твердой синей обложке, который Иван Николаевич держал в своих руках, то тому не оставалось ничего лучшего, как перевести стрелки с положения дел в государстве на текущие дела в образовании.

– Издательство планировало выпустить учебник тиражом пятьдесят тысяч экземпляров, но урезало тираж вдвое. Только я не в обиде: вышло, что вышло. Не исключено, что при уплотнении текста и формул не выплеснута суть…

В это время раскрылась дверь директорского кабинета и оттуда вышел первый заместитель главного конструктора Юрий Иванович, молча пожал руки коллегам и равнодушно бросил:

– Шеф опять не в форме, а у нас, как назло, одни неприятности с наладкой и урезанием финансирования…

– Всё, как всегда, – с той же ноткой равнодушия поддержал завотделом, – тогда я уступаю свое место автору, пусть хоть он порадует больного шефа.

– Автора? – Юрий Иванович покачал головой, посмотрел в упор на Ивана Николаевича с зажатой в руках книгой и почему-то с укором произнес зловещую фразу. – Боюсь, что после моего доклада и автор не развеселит своим учебником директора. Никто не развеселит и никто не успокоит…

«Надо же, и он тоже знает об учебнике, только ему не до поздравлений из-за худых текущих дел на фронте работ по завершению темы. – Мрачно подумал Иван Николаевич, но не отвел глаз от острого испытующего взгляда Юрия Ивановича. – Высокохудожественное отношение тайного неудачника к успеху удачника в худых временах при локальных и глобальных потрясениях».

– Раз никто не успокоит, тогда я пошел – до лучших времен и новых шансов успокоить шефа… – Сказал с натужной печалью и горькой иронией в голосе завотделом. – Позвольте откланяться… Пойду доказывать никому не нужные теоремы в этом печальном суетном мире коммуняк и дерьмократов…

Почему-то сделал неловкий реверанс и вышел, шаркая из приемной директора. За ним торопливо последовал первый заместитель главного конструктора, оставив одного Ивана Николаевич…

– Проходите, только… – секретарша замялась. – Ну, вы знаете сами, Иван Николаевич…

– Я знаю, две минуты, максимум…

Но шеф, листая учебник, проявил интерес к тому, как выполняется НИР с институтом электронной техники, деньги для которой он с трудом оторвал у других отделов, буквально «с мясом».

– Хорошо, изобретатель Иван, что мы институт молекулярной электроники и завод «Микрон» не подрядили для отработки технологий в раках твоей поисковой перспективной темы.

Иван Николаевич с любопытством и проглядел на бледное лицо Владимира Андреевича и коротко и кротко спросил:

– Почему?

Он знал ответ для прошлых времен: из-за загруженности текущими делами по выпуску интегральных схем памяти и логики для ЭВМ, но не был в курсе текущих событий в локальном и глобальном отечественном бардаке, вообще и в частности, в сфере высоких технологий.

– Директора Микрона, как его, с которым мы с тобой в Минске на симпозиуме общались, отстранили и опустили. Зарубежными персональными компьютерами всю свою квартиру забил, деловой. Могут под суд делового отдать, а могут оправдать, если тот докажет, что в своей квартире все персоналки, купленные у шустрых кооператоров, он сохранил, а в его институте все бы разворовали…

Иван Николаевич поддержал многозначительное молчание шефа кивком головы, мол, ясно, что ничего не ясно, и все же решил не продолжать опасную тему. Сказал, чтобы ободрить шефа:

– Технологию мы обкатаем, как говорится, на коленке, но все равно надо искать ходы на «Микрон», через директора, нового или старого, неважно…

– Нового, – тихо сказал Владимир Андреевич и добавил, – а ты меня порадовал своим трудом. – Он показал глазами на синий учебник на его столе. – Молодец, так держать…

На прощанье он со словом «Поздравляю» протянул свою слабую влажную руку. Как и ожидалось, рукопожатие было вялое, нездоровое, но искреннее.

– Ровно две минуты, не больше, – сказал Иван Николаевич секретарше, – спасибо, берегите Владимира Андреевича…

– Кого же мне еще беречь, как не его, родимого…

Иван Николаевич знал, что Владимир Андреевич ещё в бытность макро-шефа аспиранта развелся со старой женой, оставив ее с дочкой. Женился на молодой женщине, которая подарила ему вторую дочку. Звоня шефу по домашнему телефону по срочным неотложным делам, волею судеб Иван Николаевич общался в разное время с обеими женами шефа. Как ни странно, ему больше нравился нежный голос первой жены, от низкого голоса и манеры соединять второй супруги шефа он был не в восторге: чувствовалось напряжение и раздражение, мол, опять беспокоят и достают…

Иван Николаевич не стал расстраивать своего не очень здорового шефа, что новые технологии и маршруты, отработанные на допотопном отечественном оборудовании, будут не столь удивительными и кардинальными, что приведут к рекордным параметрам быстродействия при невысоком потреблении мощности логических элементов и ячеек памяти. Просто все первоначальные наработки комплементарных технологий могут быть экстраполированы для изготовления тонкослойных структур при уменьшении минимальных литографических размеров. Что можно выжать из стандартного технологического оборудования середины 1970-х при ограничениях литографии на уровне двух микрон? Но с помощью программ численного двумерного технологического и электрофизического моделирования Ивана Николаевича можно было бы рассчитать то, что было достижимо при современных и перспективных технологиях на уровне ста нанометров литографов.

Но все равно где производить элементно-технологическую и конструктивную базу для новых поколений «Электроники СССБИС-2», «Электроники СССБИС-3»?.. На передовых когда-то «Микроне», «Ангстреме», где НИР и НИОКР перестали быть в фаворе и плавно выпадали в осадок «технологического застоя и отстоя». Любые научно-технологические исследования и их движители связаны с перспективным движением вперед, обеспечением прорыва и конкурентоспособности производимых продуктов, а с этим с некоторых пор в отечественной микроэлектронике и вычислительной технике при стагнации производительных сил и производственного базиса становилось все глуше и глуше. Но хоть как-то где-то надо было выходить их создавшегося положения в стране, где под перестроечную трескотню лозунгов и речей – больше социализма с человеческим лицом радостного кретина – все безнадежно деградировало, не отвечая требованиям высокой конкурентоспособности, и быстро выпадало в осадок, приходило беспардонно и безнадежно в упадок.

Но только с приходом в академический институт шефа и во время растянутой во времени поисковой технологической НИР Иван Николаевич один, а иногда и со своими сотрудниками-аспирантами, наизобретал кучу «интересных интересностей» для логики, памяти, архитектур трехмерных воплощений систем на кристалле и пластине. Если это в настоящее время нельзя было физически воплотить, то численно с помощью программ машинного моделирования и автоматизированного проектирования можно было рассчитать и «доводить до ума» в гипотетическом анализе и оптимизации перспективных фрагментов и изделий целиком. Было что показать и заинтересовать – только кого?..

Ведь все должно быть красиво не только на бумаге, исходя из машинных расчетов перспективных фрагментов логики и ячеек памяти, но и показана возможность реального воплощения всего этого на кристалле из базового начального развития технологий и топологических решений структур, пусть и при ограничениях литографов и прочего оборудования. И еще, из машинных численных расчетов должно следовать, что при переходе на новый уровень литографии и технологического оборудования открываются самые широкие прорывные перспективы в обеспечении не только отечественной, но и мировой конкурентоспособности на саамов высочайшем уровне.

И во время написания Иваном Николаевичем бизнес-планов перспективных планов технологических прорывных НИР и НИОКР приспело время новых декабрьских выборов 1990-го в академию, с соответствующим объявлением сроков подачи документов: списка научных трудов, заверенного печатью организации, представления на выдвижение кандидатов от Ученых Советов и членов академии и прочих необходимых бумаг. Занятый своей исследовательской работой на компьютерах и обширной писаниной нескольких бизнес-планов Иван Николаевич и не заметил приближения критического времени сроков подачи документов и скоропалительного назначения времени заседания Ученого Совета института на предмет выдвижения кандидатов.

Только удивился: «Снова никто не информирует ни о чем, так ведь снова обнесут, и позабудут, что обнесли, как три года тому назад, когда после долгих раздумий и метаний было принято приглашение шефа работать в его институте».

Приходить на Ученый Совет и набиваться на обсуждение своей кандидатуры с самовыдвижением – дело неблагодарное и какое-то несолидное – сродни выпячиванию себя, надуванию щек, когда почему-то коллеги не желают видеть очевидного факта, что в их конкурентной среде вызрел перспективный исследователь.

«Налицо желание задвинуть, а не выдвинуть, – констатировал про себя Иван Николаевич, – так ведь можно просидеть, ожидая у моря погоды для плавания неизвестно куда. Но самовыдвижение хорошо в среде депутатов разного уровня, привелось такое с некоторых пор в смутные перестроечные времена. Не уверен, так не высовывайся. А если уверен в себе, в своих конкурентных наработках, результатов, достигнутых и ранее и, тем более, за последние четыре года уже после защиты докторской, – так чего же скромничать и прятаться в тени… Так ведь в тени и забвении любой свежий фрукт быстро превратится в овощ… В конце концов, попытка не пытка, пусть шеф и выдвинет, даром что ли ему подписал тот же учебник, и наизобретал кучу разных решений, вписывая его в свои соавторов… Не наглость академические крепости берет, а уверенность в своих силах независимого исследователя и надежда на научно-технологический прорыв здесь и сейчас и в самом ближайшем светлом будущем обозримой перспективы… В конце концов, он бьется не за собственную карьеру, а за свое направление в науке и технологии, которое без него загнется…

Он набирал номер домашнего телефона Владимира Андреевича и загадал вслух без всякого лишнего избыточного волнения с твердой уверенностью в своей правоте и своих неизбывных силах при нераскрытом потенциале:

– Если подойдет шеф, будет знаковое действо выдвижения, которое тебя удивит, если подойдет супруга, то будет все безнадежно тухловато и банально…

К телефону подошел Владимир Андреевич, после приветствий выразил удивление, что его завлаба никто не пригласил на завтрашнее заседание Ученого Совета:

– Ты, Иван, заработался, так ведь и другие ответственные люди тоже заработались у меня – не до тебя… Но раз ты объявился с предложением выдвигаться, то я не против… В прошлый раз проспали… Ну, ладно, кто старое помянет, тому глаз долой… Приходи завтра, я словцо доброе за тебя скажу…

– Спасибо, Владимир Андреевич… Вы-то хоть поддерживаете мою кандидатуру?..

– Поддерживаю… К тому же вакансия по специализации тебе подходит… А о своих достижениях, если возникнет в том необходимость, сам расскажешь…

– Пожалуйста, я всегда готов, как пионер, коллегам пример…

– Это хорошо, что всегда готов и бодр, энергичен, не то, что твой директор… Впрочем, и я могу напомнить о твоих успехах и заслугах, если потребуется, благо у меня твой учебник, статьи, отчеты у меня в кабинете, на рабочем столе, как говорится…

Иван Николаевич, имевший привычку никуда и никогда не опаздывать, прибыл к началу заседания Ученого Совета и передал ученому секретарю все положенные для официального представления бумаги. Тот их взял, раз ему на этот счет позвонил директор. Но выступать на Ученом Совете и говорить о достижениях Ивану Николаевичу не пришлось, как, впрочем, и директору. Как-то все буднично было, по-деловому, без эмоций и сентенций. Директор огласил короткий список кандидатур на выдвижение в членкоры, общо выразился о заслугах каждого кандидата и предложил голосовать по каждому кандидату.

– И голоснем, ой, как надо, голоснем за и против, – почему-то с ухмылкой произнес завотделом вычислительной математики, назначенный «председателем счетной комиссии».

Через какое-то время он огласил результаты голосования. За всех кандидатов от института члены Ученого Совета проголосовали положительно единогласно. А «против» кандидатуры Ивана Николаевича было против изрядное количество, почти ничья, с превышением положительных голосов над отрицательными выхлопами на один или два голоса.

Иван Николаевич успел только подумать: «Вот тебе и удивление налицо, как загадывал. Пусть сами решают, везти мои бумаги или нет. «С почти ничьей результатов голосования» шансов пройти новое сито на экспертном совете ОИВТА, на собрании отделения чрезвычайно мало, почти никаких… Но разве это повод для печали и уныния?.. Разве это конец всех начал?.. В сорок четыре все только начинается – если необычайно ускориться и развиваться бурно и стремительно вопреки всему и всем… Все дышит в замордованном отечестве на ладан, все вокруг рушится без треска и с необычайном треском, а ты ускоряйся и развивайся, не копя обиды…»

Можно было бы впасть в уныние и запаниковать, засуетиться или выпасть в осадок, узнав потом о том, что обструкция при голосовании учеными коллегами персоны Иван Николаевича была устроена только по «уважительной причине» и «договорняку» ряда членов Ученого Совета, ради верного похождения на ОИВТА одного кандидата – зама главного конструктора Юрия Ивановича. Зачем ему лишние отсвечивающие конкуренты на отделении из одной и той же организации? Такова спортивная жизнь, такова научно-спортивная жизнь в конкурентной среде, где должны быть победители, только правила борьбы могут быть в зыбких границах странного судейства, на грани чести и бесчестия… Хотя формальности все соблюдены, вроде бы, на всех этапах научно-спортивной борьбы и конкуренции позиций и амбиций…

А слишком густо выпадать в осадок у Ивана Николаевича не было ни времени, ни желания из-за его увлеченности делом, желания в смутных противных временах сделать что-то стоящее, путное, плюя с высокой колокольни на жуткий бардак в стране. После академических выборов, где «его» вакансию занял добросовестный, работоспособный, но безликий кандидат Юрий Иванович, никогда не рвавший звезд с неба, много чего случилось жуткого в мире и стране. И война в Ираке, смертоносная бомбежка Ирака силами НАТО, унесшая на тот свет сотни тысяч ни в чем не повинных людей, и внутренние войны и катаклизмы на окраинах страны Советов, наконец, ГКЧП, когда все висело на волоске. Быть или не быть гражданской войне в стране, нашпигованной атомным оружием, чему быть дальше при разоре и пустых прилавках магазинов – как будто лихой Мамай прошел?.. А Иван Николаевич витал в своих исследовательских эмпириях, не бегал на баррикады у Белого Дома… Не дрыгался в поддержках и оппозициях тем или иным вождям – не до этого… Он был занят делом, раз замахнулся на нечто большое, даже безграничное в пространстве и времени… Технологические НИР и НИОКР делать по контракту с фирмой «Самсунг Электроникс», параллельно оформить основы технико-экономическое обоснование (ТЭО) наноэлектронной мини-фабрики изготовления перспективных СБИС и систем на пластине. И все в идеях и бизнес-планах должно быть удивительно емко и сжато, убедительно доказывать светлейшие перспективы конкурентоспособности мини-фабрик, прорывных технологий и производимых изделий на мировом рынке конкурентоспособных наукоемких продуктов. Идейно-организационная методология технологий и производств должна быть сжата и мощна, как пружина мысленного порыва, готовая разжаться энергично и динамично, без лишних второстепенных деталей… И все было на мази, все подготавливалось ко времени…

А там новый разворот событий: после поражения ГКЧП возникла идея реформировать и Российскую Академию Наук (РАН), а старую АН СССР похерить. «Так ведь, решив распустить, похерить советскую академию, АН СССР, грустно сокрушался Иван Николаевич, – скоро додумаются и до того, чтобы распустить и похерить к «Ядрене Фене» великую, непобедимую внешними врагами страну Советов в ее кризисные трагические времена».

И были объявлены в конце достопамятного, трагического 1991-го года новые выборы в РАН. Не звонил Иван Николаевич своему директору, напоминая о себе, сообщил ему о выборах и выдвижении на академическую вакансию – именно академика РАН – ученый секретарь института. Не был уже ни для кого из институтских коллег конкурентом Иван Николаевич, тем более, ничего не было ясно ни в ближайшей перспективе, ни в обозримо– отдаленной перспективе… Ничего-ничегошеньки…

И дружно положительно, единогласно проголосовали институтские коллеги за выдвижение его в академики РАН по вакансии «электроника». Он мог бы баллотироваться по более узкой специализации «моделирование», но Иван Николаевич жил уже идеями технологий и архитектур систем на пластине в рамках новых мини-производств на земле и в космосе, контактируя с ведущими фирмами Запада и Востока. Как когда-то после защиты докторской, когда он метался между тремя-четырьмя академиками с определением места своей работы, приложения максимально эффективных усилий независимого энергичного исследователя, так и сейчас он определялся с базовой инофирмой. Когда-то определился с шефом-академиком Владимиром Андреевичем, сейчас определился с партнером «Самсунг Электроникс», организовав для пользы дела свою отечественную инновационную фирму при своей институтской кафедре.

И, действительно, вслед за советской академией наук, после выборов в РАН, страна СССР обрушилась в одно декабрьское мгновение, и красный флаг был снят с Кремля, и воздвигнуто новое полотно триколора. И, действительно, нечего посыпать голову пеплом, а попытаться вписаться в новые времена и веяния, не скукситься, а попытаться назло всем обстоятельствам, мелким неудачам, расцвести всеми цветами радуги и запахнуть новыми свежими идеями и планами. Подумаешь, не добрал нужных голосов в РАН, – зато новые творческие времена с безграничными возможностями для самореализации в исследованиях независимого исследователя, новые сильные, просто сумасшедшие идеи и неожиданные фантастические подвижки…

– Мне бы сейчас твою бешенную энергию, Иван, я бы горы свернул, но энергии и удачи кот наплакал, – как-то по телефону горько и по-своему завистливо посетовал Владимир Андреевич. – Сдается мне, что в делах именно сейчас тебе пригодилась бы академическая поддержка званием членкора больше, чем моему заму… Но, что случилось, то случилось: дважды прокатили…

– Дважды обнесли, – весело в тон шефу ответил Иван Николаевич, – да только времени горевать нет, горюют во время нехватки и отсутствии работы, не до этого – планов громадье…

– Я рад за тебя, что у тебя с корейцами, с Самсунгом контакт вытанцовывается… А у нас дело застопорилось из-за недофинансирования темы… Отделение «Дельты» сокращают, и в академии денег кот наплакал…Что будет с академией, даже Господу неизвестно после того как человек Ельцина новый президент РАН Осипов победил человека Горби Евгения…

– Перспективы-то какие-то светлые или светло-серые остаются с вашим суперкомпьютером…

– С ним идем ко дну, президент наш академический уже мрачно высказался, мол, потребляет много энергии, академии он нужен, скоро и высокий кремлевский президент повторит эти слова – слово в слово – пока все глухо, как в танке…

– Пока или вообще…

– И пока, и вообще… Но развитие предполагается, если деньги найдутся… Так, что надежды на тебя и твой Самсунг… Лишь не теряй своего энергичного задора, на выборах 1994-го проведем тебя в членкоры, а то и сразу в академики… Считай, что один мой принципиально важный голос уже у тебя есть, а с голосами моих выучеников Юрия и Виктора уже три… А там и новоиспеченный академик, мой родственничек Сева Сергеич с Олегом биллем с твоим соавтором Юркой присоединятся, ты ведь у них в любимчиках ходил… Это у тебя, Иван, светлые перспективы на выборах, что в членкоры, что в академики, а не у меня – весьма туманные с супермашиной ССБИС, будь она неладна… Может, дело в первых двух буквах «эсэсовских»?.. Я ведь обратил внимание, что ты маркируешь в своих отчетах «дээспешных» суперкомпьютеры новых поколений: «Электроника СССБИС-2», «Электроника СССБИС-3»… Понимаю, что ты имеешь ввиду сверхБИС, ультраБИС… Только будут ли новые поколения, если первое поколение контрреволюция демократов и рыночников сожрала… Скажу честно, как на духу, теперь я уже ни в чем не уверен… Но своей неуверенностью я не хотел бы ухудшить твой творческий настрой и обесточить твою энергию независимого исследователя, бьющую бурным ключом…

Это были последние слова Владимира Андреевич, услышанные Иваном Николаевичем по телефону, не предпоследние, последние. Ведь во время самой первой командировки в Сеул на Самсунг Электроникс, в гостинице Сеула ночью 7 мая 1993 года Ивану Николаевичу приснился мистический сон: умирающий академик Владимир Андреевич в каких-то немыслимых мучениях при переливании крови врачей ЦКБ РАН, чтобы купировать отравление обессиленного человека. Он почувствовал острое проявление биоэффекта погибели близкого по духу человека – за многие тысячи километров от него… То же дикой учащенное сердцебиение, тот же холодный обильный пот на лбу, предчувствие от укола острой ржавой иглой локального и глобального приближения погибели, контакта с бездной ужаса и исчезновения – ни за медный грош, ни за грустный последний понюх табаку… И все это при пробуждении сознания: смотри, ужасайся, сочувствуй, милый человек, если краткая жизнь с погибелью недалекой соседствует…

Глава 12

Артиллерия эпохи демократических перемен и поголовного обнищания для большинства устроена так, что она способна бить по «своим» и тем самым усиливать «чужаков». И чем более они «свои», чем сильнее чужаков-иноземцев, тем сильнее артиллерия перемен по ним бьет, не оставляя выбора, как переходить, точнее стремительно перебегать, уезжать, улетать из родных пенатов. Речь идет о пресловутой утечке сильных мозгов, креативных свежих умов, воспитанных и созданных трудом для новых перспективных исследований на стыке наук и разнородных технологий.

Ведь у завлаба профессора Ивана Николаевича, по мнению трех первых академиков страны в вычислительной технике и вычислительной математике – Владимира Андреевича, Всеволода Сергеевича и Олега Михайловича – была самая сильная в своем направлении, пусть небольшая, но спаянная лаборатория в перестраиваемом отечестве. Может быть, невольно и спонтанно рвался завлаб в членкоры, что быть в своем конкурентном лидерстве стать примером для своих молодых сотрудников-аспирантов, ставших под его научным руководством кандидатами наук, и готовящихся стать кандидатами наук. Не хотел быть тормозом для своих амбициозных коллег, уже с дипломных работ носящих в своих ранцах железные жезлы докторов-профессоров. А распад страны, всеобщее обнищание, неудачи с запуском в серию отечественного суперкомпьютера «Электроника ССБИС» подталкивало его даровитых сотрудников на эмиграцию на запад, в ту же Кремниевую Долину. И он, зная, что это худо, не предпринимал никаких шагов, чтобы поставить барьеры для вынужденной эмиграции своих ребят распавшейся страны.

Ведь труд мэнээса и эсэнэса в стране Советов оплачивался значительнее, чем в рыночной экономике, которую подмяли под себя зачастую ханыги, ворье и откровенные бандюги. Именно тонкий слой образованных интеллектуалов должен был первым почуять на своей шкуре «артналет эпохи перемен», удары «по своим», чтобы потечь умам в разные стороны, избирательно туда, где больше платят и не озадачивать себя и свои семье, как поддержать спадающие от свистопляски и реальной, а не мифической голодухи штаны.

Конечно, Иван Николаевич вынужденно отпускал от себя своих молодых сотрудников-кандидатов, как куски мяса, с болью отрывал, расставаясь по-хорошему, по-доброму, хотя догадывался, что с каждым «утекшим» мозговитым научными работниками утекают и закрытые от чужих глаз и ушей полезные для перспективных дел наработки и ноу-хау и программные продукты, и методологии идентификации. Но куда деваться, как только с переменами и утечками соглашаться и печалями не предаваться. Ведь в эти «подлые времена перемен» эмигрировали не только аспиранты и кандидаты наук, но и доктора, членкоры с академиками за бугор намыливались, погнавшись за «длинным рублем», причем на этой стезе со временем преуспели, как кандидат наук Гейм и аспирант Новоселов, Нобели, как тот же упомянутый доктор Максим Франк-Каменецкий, как математик-членкор «квантовый вычислитель» Манин, физик-теоретик академик Абрикосов и т. д. и т. п. У каждого при объяснении причин временной или постоянной эмиграции были свои внешние и внутренние причины. Тот же приятель-коллега Ивана Николаевича членкор Виктор Рыжиков выехал в Японский университет с большей частью своей лаборатории из института Камиля Ахметовича, не получив от последнего поддержки на выдвижение в академики на академическом Ученом Совете (но получив поддержку от Ученого Совета вуза нового ректора Николая Васильевича).

И Иван Николаевич, сидевший тогда «при прощании» с Рыжиковым на Ученом Совете вуза, сам был свидетелем того, как ректор Николай Васильевич спрашивал Виктора:

– Выносить твой вопрос, Вить, с выдвижением от нас на голосование Ученого Совета, как?

– Выносите, Николай Васильевич – не вынесете же ногами вперед…

– Не вынесем, но ты же знаешь, что твои противники дремать не будут, могут испортить тебе настроение не единогласным голосованием «за» – как, Вить? Включаем твой вопрос?…

– Хорошо, включайте, выносите на голосование.

Когда объявляли результаты голосования по кандидатуре Виктора, профессора базовой кафедры и замдиректора в институте Камиля Ахметовича, Рыжаков, услышав, что несколько членов Ученого Совета проголосовали против его кандидатуры выдвижения в академики, отреагировал немного нервозно. Прошептал недовольно в ухо Ивану Николаевичу:

– Как и следовало ожидать, как всегда, Очевидное и Невероятное возражает против возвышения его бывшего подчиненного над ним в иерархической лестнице РАН. Следовательно, его не устраивают позиции вице-президента общественной организации РАЕН, в которой он и ему подобные, не пускаемые на пушечный выстрел в государственную академию, удовлетворяют свое необузданное тщеславие в той же общественной РАЕН и других подобных негосударственных академиях…

– Ну и пусть…

– Пусть-то пусть, но как Очевидного и Невероятного завораживает смехотворное звание «академика, вице-президента РАЕН»… Его прокатывали многажды на выборах в членкоры всесоюзной, государственной академии… Оттого он уже в РАН перестал выдвигаться – хватит суетиться выпускнику МАИ – не в папу, Нобеля, первооснователя нашего вуза, популяризатор науки и техники пошел…

Только государственные академики ОИВТА прокатили Рыжикова на академических выборах на вакансию академика в 1993-м, чем ускорили его отъезд с научной группой в японский университет. Что поделаешь, такова спортивно-научная жизнь для «яйцеголовых» академических избранников – с острейшей конкуренцией и внутренними интригами и обидами на удачливых коллег.

А к выборам-1994 в РАН по ОИВТА, несмотря на кучу проблем, Иван Николаевич подошел в ранге завлаба и чуть позже главного научного сотрудника, руководителя сектора в институте высокопроизводительных систем под началом нового директора-академика Всеволода Сергеевича и зав кафедрой, директором только что организованного центра высоких технологий в вузе ректора-членкора Николая Васильевича.

После скоропостижной смерти Владимира Андреевича институт РАН сменил прежнее название «Институт Проблем Кибернетики» на новое «Институт Высокопроизводительных Вычислительных Систем (ИВВС), по предложению нового директора Всеволода Сергеевича, аббревиатура имени и отчества которого легко угадывалась в кратком названии института ОИВТА РАН.

Всеволод Сергеевич легко и просто принял управление своим институтом и уже на второй день принял для расстановки точек над «i» по всем текущим позициям Ивана Николаевича.

– Я провожу структурные изменения института, Иван Николаевич, – он широко улыбнулся и обратился на ты, – у меня есть два доверительных предложения к тебе… Во-первых, если не возражаешь, я буду тебя называть так, как называл тебя в наши старые, добрые времена, Иваном. Не возражаешь, Иван?..

– Нет, Всеволод Сергеевич, не возражаю.

– Из-за малочисленности твоей лаборатории, убывших твоих сотрудников в направлении, где больше денег платят, у тебя будет формально маленький сектор в отделе моего зама Бориса Михайловича, а ты займешь по конкурсу позицию главного научного сотрудника… – Он сделал паузу для обдумывания предложения. Видя, что Иван Николаевич согласно кивнул головой, продолжил – Насколько мне известно, ваш новый ректор Николай Васильевич пока не собирается ущемлять вас с площадями – не так ли?..

– Пока нет, а там всякое может случиться, в зависимости от того, как будет развиваться вузовский Центр высоких технологий. Пока он существует на бумаге, но все зависит от принятия моего бизнес-плана Самсунгом и окончания НИР по написанию ТЭО минифаба по производству СБИС и систем на пластине…

– Я о твоей работе наслышан от Николая Васильевича, хвалит он тебя, большие государственные деньги принес ты в институт… Вот Борис Михайлович, мой новый заместитель директора, предложил мне, чтобы деньги от МО РФ шли через ИВВС РАН… – Он снова сделал глубокомысленную паузу, внимательно глядя прямо в глаза Ивана Николаевича. – …Но я спросил, твои люди и сам ты участвуешь в проекте по мини-фабрике. Он вынужден признаться, что в этой теме никто от нашего института не участвует. Вот мы и пришли к единому мнению, что мы будем только поддерживать твое направления, помогать бумагами нужными… Я знаю, что после твоего утверждения на самом высоком уровне ТЭО, сделанном на бюджетные деньги, будет закуплено зарубежное технологическое оборудование, возможно, даже вся мини-фабрика, что разместится на территории Курчатника…

– Если поддержит частный сектор портфельных инвесторов, я в рамках ТЭО куплю оборудование для частного минифаба, как составной части Центра Высоких Технологий. А там и спейсфаб взлетит к звездам…

Всеволод Сергеевич хитро улыбнулся и сказал как-то весело и по-дружески:

– Размечтался… Это журавль в небе…

– Но уже наметилась синица в руках, почти трепещет в моих руках, синица… Я пишу аван-проект и план развития Центра высоких технологий, по лучшим образцам «центров экселенции» Штатов, Японии, и решение будет принято на главной Правительственной Комиссии… С потенциально возможным выделением земли в Москве…

– Вот это уже серьезно, Иван, об этом мне почему-то Николай Васильевич не рассказал, даже словечком не обмолвился… Секретчик не захотел раскрывать все свои секреты до кардинального решения на Комиссии…

– И еще один вопрос к вам, Всеволод Сергеевич, когда ко мне приедет директор центра перспективных исследований «Самсунг Электроникс», а потом ответственные за подписание контракта корейцев с моей фирмой, можете ли вы уделить им время в вашем директорском кабинете здания РАН. Они должны прочувствовать высокий уровень заинтересованности в результатах технологической НИР не только электронщиков, но и производителей суперкомпьютеров…

– Заметано, Иван, как твои высокопоставленные контрагенты появляются, я и мои люди всегда к твоим услугам.

Перед тем, как вынести вопрос о создании Центра на Государственную Комиссию Ивана Николаевича вызвал к себе ректор Николай Васильевич для важного обсуждения одного вопроса.

– Мне позвонил заместитель председателя Государственной комиссии. Между прочим, наш известный выпускник, бывший ученик Юрия Васильевича. А потом и Юрий Васильевич мне позвонил с той же темой предложения… – Они предложили включить в состав основных разработчиков плана развития Центра высоких технологий небезызвестного профессора Александра Степановича. Я сказал, что должен посоветоваться прежде всего с назначенным ректорским приказом директором Центра Высоких Технологий… Понимаете, о чем речь, Иван Николаевич?..

– Понимаю, Николай Васильевич.

– Берете в свою команду, под свою руку директора-организатора профессора Александра Степановича… Честно говоря, если бы он сам попросился ко мне, я бы его не взял… Но у него мощные рекомендующие персоны, покровители, к мнению которых нельзя не прислушаться… Если вы возражаете, конечно, ваше мнение будет решающим…

– Хорошо, не возражаю, Александр Степанович будет работать в моей команде…

– Ну и отлично, вопрос решен… Мне позвонить Александру Степановичу или вы сами созвонитесь?

– Зачем излишние хлопоты с вашей стороны, Николай Васильевичу, Шурику я и сам позвоню сегодня же, ознакомлю с вашим, точнее с нашим принципиальным решением…

Николай Васильевич хитро улыбнулся и с наивным веселым выражением лица спросил:

– А почему вы его в своем узком кругу зовете Шурик Стаканыч?

– Честно говоря, так его при мне впервые величал замдекана Владислав Антонович, не объясняя причины рабочего псевдонима для близких коллег…

– Он, что пьет?

– Да, нет, он, как и я, только дегустатор тонких вин… Правда, Владислав Антонович как-то давно прояснил ситуацию с происхождением его рабочего псевдонима тем, что ученик Юрия Васильевича готов пить марочные сухие вина и дорогой крепкий алкоголь полными стаканами – «за счет чужаго»… Знаете такое выражение и знаковый смысл, Николай Васильевич?..

– Как не знать, Иван Николаевич… – Ректор быстро стер с уст сардоническую улыбку. – А послезавтра в десять ноль-ноль вас ждет в своем кабинете на улице Вавилова директор института молекулярной биологии РАН академик Мирзабеков Андрей Дарьевич, заведующий нашей базовой кафедрой…

– Я всегда ко всему готов, как пионер.

– К нему уже ходил декан факультета физико-химической биологии профессор Эдуард Васильевич, но академик изъявил желание побеседовать лично с директором Центра высоких технологий на предмет организации перспективных исследовании в рамках программы технологии биочипов… Он же ответственный с нашей российской стороны международной программы «Геном человека».

– Я знаю.

– Все-то вы знаете, Иван Николаевич. С одной стороны, это хорошо, что вы любознательны и все знаете… Но с другой стороны… – Ректор оборвался, а Иван Николаевич мысленно продолжил горькое продолжение невысказанной мысли-фразы «многознание уму не научает» ректора, председателя ВАК. – И еще, Иван Николаевич вы должны знать, что Мирзабекову понравилась ваша идея гибридных наноэлектронных чипов и биочипов на ДНК – на кремниевой пластине, одного перспективного проекта вашего Центра…

Андрей Дарьевич с самой первой встречи буквально очаровал Ивана Николаевича: умница, высокий компетентный профессионал в своем деле, полиглот, сыплющий афоризмами и пословицами на разных языках, причем французский и английский, как родной язык. Он обаянием чем-то напоминал ректора Николая Васильевича, «природного демократа», когда-то избранного вместе с Сахаровым народным депутатом Верховного Совета СССР от академии наук. Только Николай Васильевич, после защиты докторской стажировавшийся в Стэнфордском университете, в совершенстве знал только один английский язык и снисходительно отзывался о «безъязыком Коле Басове», так и не причастившегося «английской речью» по примеру его учителя, коллеге по Нобелю «австралийце» Прохорове, под началом которого раньше в ФИАНе и ИОФАНе работал ректор.

Андрей Дарьевич же, ушедши с головой в проблематику «генома человека» и создания тестовых и лекарственных биочипов, проявил недюжинный интерес к области «молекулярной наноэлектроники», сочетающей идеи твердотельной полупроводниковой электроники на кремнии и арсениде галлия и близкой ему молекулярной биологии. Дело в том, что Иван Николаевич, согласовав все процедуры с директором Всеволодом Сергеевичем, послал от академического института инициативный проект сектора от имени главного научного сотрудника как руководителя проекта, в Российский фонд фундаментальных исследований (РФФИ). И проект неожиданно для всех, в том числе, и для Всеволода Сергеевича прошел отбор и получил двухгодовое финансирование темы, и это было выгодно директору ИВВС РАН.

На первой же встрече академик Андрей Дарьевич проявил недюжинный интерес и к созданию в вузе Центра Высоких Технологий, где проблематика перспективных исследований биофизики генома и прочих проблем молекулярной биологии будет вестись под его научным руководством, так и симбиозной теме биомолекулярной наноэлектроникие на стыке многих точных и прикладных наук.

– Действительно, ситуация в мировой и, тем более, отечественной науке в распавшейся стране такова, что вопреки ожиданиям энтузиастов-статистиков научно-технологический прогресс в последние десятилетия сильно замедлился… Как вы считаете, Иван Николаевич, прав я или не прав, хотя бы с позиций модельера и разработчика БИС и суперкомпьютеров?

– Согласен, нет давно прорывов, как когда-то с появлением ядерных реакторов и первых компьютеров. Оказалось, что водородную бомбу сделать гораздо проще, чем осуществить управляемый термоядерный синтез. А увеличение тактовых частот и даже увеличение параллельно работающих процессоров имеет свои аппаратные ограничения из-за трудностей охлаждения небольших конструктивных объемов и дороговизны мультипроцессорных систем…

– О проблемах предела частот и распараллеливания вам проще судить… Но Николай Васильевич, организовывая нашу встречу, призвал меня сосредоточиться на обсуждении стыка наших с вами исследований, с учетом того, что отдельная молекула ДНК может обладать свойствами наноэлектонного прибора-устройства или даже системы на кристалле и пластине и в этом качестве может быть использована в компьютерах с традиционной и нетрадиционной архитектурой и в поколения нейрокомпьютеров на нейронных сетях… Идеи и проблемы развития генной инженерии, бесспорно, с моей стороны, а что с вашей высокой колокольни?..

Вспомнив об ироничном отношении Петра Петровича Караева к титулованным представителям официальной академической науки, к тому жэ академику Андрею Дарьевичу, Иван Николаевич раздумывал: «Стоит ли проверить компетентность академика в определении и оценке информационной емкости молекулы ДНК?», но тут же отказался от этой затеи, так ведь можно потерять теплый доверительный контакт с живым интересным и подкованным на все четыре копыта собеседником. Разговорились о том, что было бы заманчиво конструировать информационные биочипы методами генной инженерии, причем аналогично тому, как живые системы-организмы воспроизводятся согласно генетической информации заложенной в ДНК в виде последовательности «ядерных» нуклеатидов. Тогда информационный биочип или биокомпьютер мог бы воспроизводиться методами генной инженерии с помощью специально синтезированной ДНК.

Андрей Дарьевич внимательно выслушивал Ивана Николаевича и по достоинству оценил его идеи по развитию традиционных и нетрадиционных трехмерных архитектур полупроводниковых чипов и систем на пластине, причем без многослойной металлизации, изготовленных методами трехмерного самосовмещения и саморфомирования, с минимальным количеством литографий, в принципе, с всего одной литографической операцией перспективного литографа с разрешением 5 – 10 нанометров.

– Это возможно?

– Представьте, Андрей Дарьевич, возможно в обозримой перспективе делать полупроводниковые структуры на кремнии или материалах группы А3В5, где активные приборы занимают площади от трех-четырех до шести литографических квадратов… В РФФИ прошла моя заявка перспективного проекта, где теоретически доказано, что на кремниевой пластине с диаметром триста миллиметров можно с помощью трехмерных архитектур сверхсамосовмещенных приборов и малолитографичных, даже однолитографичных технологий можно достичь уровня интеграции, эквивалентной числу формальный нейронов в коре головного мозга…

– Десять в двенадцатой степени элементов?..

– Да, и даже больше… А можно несколько пластин соединять в трехмерные конструкции из единиц и десятков пластин с передачей информации по оптическим каналам связи…

– Прекрасно, это звучит и на бумаге выглядит фантастически, – но это реально возможно в рамках современных технологий и перспективных производств…

– Я защищаю и защищу ТЭО по созданию минифаба с индивидуальной обработкой кремниевых пластин для стандартных КМОП технологий и симбиозных комплементарных биполярных технологий… А по выбору перспективных технологий на носу заключение контракта с ведущей мировой фирмой «Самсунг Электоникс».

– Мне Николай Васильевич рассказывал о ваших организационных подвижках, – академик немного задумался и всплеснул руками. – К сожалению, мировых и отечественных инвесторов в мои проекты по тестовым биочипам пока нет… Академическое финансирование недостаточно, а в мировой программе «Геном человека» нам отведено крайне ограниченное место со скудными финансами. Так что в ваш Центр Высоких Технологий я войду, с весьма ограниченными наличными средствами…

– А как вы, Андрей Дарьевич, относитесь к оригинальным, отчасти спекулятивным идеям «волнового генома» и «лингвистического волнового генома? – задал свой сакраментальный вопрос Иван Николаевич, намекая на идеи Караева…

Ответ директора-академика не заставил себя ждать:

– Пока отрицательно отношусь и в теоретическом плане и в прикладных вопросах. Экспериментально никак не доказано существование волн в геноме ДНК, нет подтверждения волновой природы ДНК и РНК…

– А, в принципе, это возможно?..

– В принципе, возможно все… – обаятельно улыбнулся академик. – Даже существование торсионных полей и разумности «голого вакуума», тем более, биополей по Гурвичу… Но…

Иван Николаевич настойчиво дожидался уточнения после произнесения многозначительного «Но». Но не дождался. Посерьезневший лицом директор-академик незаметно и плавно сменил тему разговора, не отвечая однозначно на остро поставленный вопрос, связанный с правотой или ошибочностью спорной концепцией Петра Петровича Караева. Перешел на протоптанные тропы научной казуистики. Мол, если методы генной инженерии опираются на мощный фундамент большого количества доказанных научных фактов и могут служить для планирования долголетних экспериментальных исследований в той же перспективной «молекулярной электронике», то более традиционно-умозрительным является использование в биомолекулярных суперкомпьютерах архитектур биологических систем обработки огромных массивов информации на основе нейросетей мозга.

Перед завершением беседы в первой основополагающей встрече Андрей Дарьевич сказал:

– Знайте, Иван Николаевич, я ваш решительный союзник в создании и развитии Центра высоких технологий… Я не знаю, насколько вам удастся продвинуться в проекте РФФИ при решении теоретических проблем создания искусственного мозга на пластине, тем более, в синтезе полупроводниковых структур и биологических молекул ДНК. Но важнейшим шагом на пути симбиозных технологий молекулярной электроники будет разработка методов выделения молекул ДНК и РНК и исследования их электрических и «электронно-оптических» свойств при управлении электрическими сигналами полупроводниковых элементов – по вашему подходу…

Иван Николаевич вздрогнул, вспомнив, что именно этим он озадачил и Караева, а тот, сказав, что ему уже сейчас, все ясно, почему-то уклоняется от новых контактов «мозговых штурмов» этой интереснейшей горящей проблематики. Сказал задумчиво:

– Я вас понял так, что вы готовы к нашему совместному экспериментальному сотрудничеству – не так ли?..

– Конечно, об этом даже не стоит договариваться с вашим руководством в лице академика Всеволода Сергеевича и ректора-членкора Николая Васильевича… Считайте, что первый шаг в направлении развития биоэлектроники и молекулярной наноэлектроники мы с вами сделали… Вы можете проходить к нам в экспериментальную лабораторию по пропуску ИВВС РАН – я отдам распоряжение соответствующим службам…

– Отлично, путь в тысячу лье начат с первого робкого шага в неизведанную даль.

– Лучше китайцев образно на этот счет не скажешь, в куртуазности им не откажешь для путников в манящую приключениями неизвестность, – улыбнулся обаятельной улыбкой Андрей Дарьевич.

И он перешел к финальной стадии оптимистического расставания, как предтече новых встреч с позитивными эмоциями и надеждами на решения всех возникающих проблем и преодолении всех препятствий на пути плодотворных исследований. Заговорил о четырех возможностях на плодотворном пути научно-технологической сингулярности, где искомая функция целесообразности в знаковой точке стремится к достижимой бесконечности. На первом пути создаваемые суперкомпьютеры на традиционной и нетрадиционной архитектуре приобретут искусственный разум, высочайший искусственный интеллект (ИИ). На втором пути нечто подобное произойдет с крупными машинными сетями ИИ. На третьем пути возможна творческая связь организма человека с суперкомпьютером, где симбиоз живого человеческого организма и суперкомпьютера будет котироваться как сверхчеловеческий интеллект. И наконец, на четвертом пути полупроводниковые, например, кремниевые нанотехнологии в синтезе с генной биологической инженерией обеспечат человечество средствами кардинального улучшения как ИИ, так и естественного разумного человеческого интеллекта.

– Все пути возможны и полезны, но на четвертом плодотворном пути мы могли бы достичь максимальной совместной эффективности научно-технологической сингулярности, – произнес убежденно Андрей Дарьевич, пожимая на прощание руку Ивана Николаевича.

Много было потом подобных духоподъемных встреч энергичного директора Центра Высоких технологий с академиком, директором института молекулярной биологии РАН…

В этот знаменательный день Иван Николаевич с особым нетерпением и скрываемым от всех внутренним волнением ждал звонка от секретарши ректора для вызова к себе Николая Васильевича. Не было желания «убивать время» ради его ускоренного течения, просто программировал на персональном компьютере одно оригинальное приложение для программы идентификации динамических параметров прибора на основе численного расчета переходных процессов схемы в пикосекундном диапазоне при коротких фемтасекундных фронтах входных импульсов. Телефон стоял рядом с персональным компьютером и молчал, как партизан на допросе у немцев.

Наконец, он зазвонил. Иван Николаевич схватил трубку почти мгновенно после первого звонка зуммера, ожидая услышать грудной женственный голос секретарши, но к своему изумлению услышал голос ректора, только что вернувшегося с заседания таинственной правительственной Комиссии, решающей насущные государственные вопросы и распределяющей ресурсы страны для достижения жизненно-важных целей.

– Жду вас, Иван Николаевич, у себя, услышите хорошие новости.

– Можно я приглашу вместе с Александром Степановичем и Владислава Антоновича?

– Как считаете нужным, так и действуйте в этот знаковый для всех нас день. Жду вас.

Все были «на стреме», и Шурик, и Владик. Они были предупреждены заранее, что ректор сегодня на Комиссии. А что там будет, одному Господу Богу известно: со щитом или на щите возвратится с Комиссии ректор? «Выходит, со щитом, – подумал Иван Николаевич и стал названивать Владику и Стаканычу, – детали вызова и позитив объяснять излишне, просто: пошли. Наверх, все товарищи, время не ждет».

Ректор с особым торжеством пожал при встрече, первым делом, руку профессора Ивана Николаевича, потом пожал руку доценту Владиславу Антоновичу. Дошла очередь и до профессора Шурика Стакановича.

– Присаживайтесь и радуйтесь, господа-товарищи… Есть, чему можно возрадоваться…

– Чему возрадоваться-то, Николай Васильевич, – не утерпел с вопросом шустрый непоседливый Шурик.

– Сейчас узнаете – возрадоваться так простым смертным невозможно, дорогие мои…

– Какой же вы простой смертный, – возразил Шурик, – ректор ведущего вуза страны, председатель ВАКа, бессмертный действительный член академии…

– Это академики бессмертные, а членкоры – это всего лишь простые смертные, не голосующие за претендентов на сан бессмертных, – живо возразил ректор. – Но шутки в сторону… Вошел я в зал заседания Комиссии и чуть дара речи от ужаса не лишился… Сидит там в первом ряду Евгений Павлович и смотрит зловеще и надменно-вызывающе на меня, как удав на кролика… Понятно, почему смотрит дурным глазом… Как же так, без него, всесильного и многоопытного, ректор-членкор на Комиссию вышел с решением эпохального решения по нашему вузу…

– А по-че-му он так, – начал Шурик, – чего здесь экстраординарного и необычного?

Но ректор прервал его:

– Это еще при Олеге Михайловиче его возвышение началось: организатор-декан факультета энергетики с претензией на научное руководство всего вуза… Так было бы, если бы Горбачев провел Женю в президенты академии… А сейчас у нас первое лицо в академии первый вице-президент физик-теоретик Александр Федорович, мой близкий друг, наш выпускник, в отличие от Жени, между прочим…

Он, улыбаясь и покачивая головой, надолго ушел в себя, переживая все и сосредотачиваясь для важного знакового сообщения.

– Вряд ли Евгений Павлович возражал бы против своевременного решения по поддержке Центра Высоких Технологий, – высказал свое предположение Владик, – он же за нашего Олега Михайловича горой стоял всегда и всюду.

– Но я-то не Олег Михайлович, – улыбнулся в ответ Николай Васильевич, – хотя без моей ВАКовской вертушки вряд ли мы все организовали так живо и споро… Вот Иван Николаевич – первый свидетель, как мы многих сильного мира сего уламывали стать нашими союзниками и помочь нам… Одна поддержка мэра Лужкова по ходатайству выделения нам земли в два с половиной гектара в Москве многого стоила…

– Это та, что у метро Ленинский проспект, Николай Васильевич? – спросил робко Александр Степанович.

– Да, та самая золотая земля, господа-товарищи… Это было нечто, когда вопрос московской земли решился в нашу пользу… Даже Женя перестал меня гипнотизировать подобно ненасытному удаву перед тем, как пригласить к себе в утробу кролика… Есть решение закрытой правительственной Комиссии по нашему вузу и организованному Центру Высоких Технологий. Минвузу предписано выделить деньги на концептуальную НИР по созданию мирового «центра экселенции», первого в стране и, возможно… в мире не скажу… В Штатах и Японии нечто подобное есть уже, в Европе, вряд ли… Вот Андрей Дарьевич, звонил мне, что в восторге от рабочих контактов с директором «хай-тека» Иваном Николаевичем… Было такое всеобщее понимание текущего момента от контактов с полиглотом, лидером мировой программы «Геном Человека» – как?

– Было, – кивнул головой Иван Николаевич, – он выразил готовность работать с нами… Уже работаем… Я хожу в его главную экспериментальную лабораторию, как заправский молекулярный биолог, набираясь опыта…

Николай Васильевич поднял руку, призывая к вниманию и сопереживанию чудных мгновений победного, хорошо продуманного и выполненного дела.

– Когда я рассказал членам Комиссии, что биофизическая тема академика Андрея Дарьевича у нас обретет второе рождение, новое свежее дыхание и ускоренное развитие, я почувствовал, что… Как бы это пообразней сказать?.. Паруса парусника, стоящего в затоне, стали наполняться свежим живым ветром… Потом о проекте мини-производства ультра-БИС и систем на пластине Александра Николаевича, перспективе звездного спейсфаба в глубоком будущем, его контракте с корейцами, прочих отобранных им проектов Центра… В итоге, решение положительное, и оно будет выслано по линии первого отдела… Дело сделано, отступать некуда, только вперед – за работу, господа-товарищи, как говорил классик…

– Про господ вроде не говорилось…

– Вас, Владислав Антонович, коробит упоминание «господ»? Так чего же товарищи коммунисты и вы, как бывший секретарь парткома быстро власть буржуазным демократам отдали?..

– Ну, не господам же…

– А кому, если только у офицеров не укоренилось обращение «господа офицеры», только «товарищи», но это к слову…

После радостного обмена поздравительными репликами Шурик Стаканыч неожиданно обратился к ректору:

– А нельзя ли вам сегодня по вертушке, по правительственному средству связи АТС позвонить министру внутренних дел относительно ускорения поиска убийц Демарина?

Владика аж перекосило при этом вопросе Стаканыча, вряд ли уместном в такой счастливый радостный день и для ректора, и для всех присутствующих.

Николай Васильевич сверху вниз глянул на шустрого, амбициозного, «решалу-профессора», который таким неуместным вопросом, обозначающим его, якобы, «душевную заботу» о старом коллеге по институту и парусным гонкам, подчеркнул и затаенную, никуда не ушедшую печаль при всеобщей радости.

Ректор долго не отвечал, потом поморщился, как от сильной внутренней боли, и выдохнул с внутренним отчаянием:

– Я звонил… Убийц ищут и не находят… Вертушки здесь нет… Сегодня звонка не будет… Завтра?.. Не знаю… Министры не любят, когда им портят настроение подобными звонками… Позвоню, конечно, когда радость понемногу схлынет, уступив место привычной текущей печали…

Когда они втроем вышли из ректорского кабинета, Владик осведомился с нотками сарказма:

– А чего ты выступил по Демарину?

– Да так, вспомнилось…

– Так ведь ты же не занимался и не занимаешься этим темным делом, насколько мне известно…

– Как будто ты, Владик, этим занимаешься, – угрожающе пошипел Шурик.

– А я как раз этим и занимаюсь, – миролюбиво, но со значением ответил Владик. – Потому и не обращаюсь с суетными предложениями к ректору… И приблизился к разгадке…

– Один занимаешься убийством? И давно?

– Давно, – Владик показал глазами на Ивана. – Он знает… Не один… Но имена свидетелей преступлений разглашать нельзя…

– Почему?

– По кочану?

Когда Шурик Стаканыч, пожимая плечами ушел восвояси, Владик пригласил Ивана в свою комнату и сказал:

– Надо же, он проинтуичил, что мы с Олегом вышли на одного из убийц Демарина по его оставленным отпечаткам пальцев… Помнишь, Иван?..

– Помню.

– Не уходи до вечера… Есть чем заняться?

– Спрашиваешь – всегда есть недоделанные дела, до которых руки не доходят… Снова сяду за комп – посчитаю… Попрограммирую малость, чем и был занят до звонка ректора…

– Я тебе позвоню, Иван, жди… Либо скажу отбой, либо… Узнаешь…

– Что узнаю?

– Потерпи малость…

«Малость» обернулась поздним вечером. Иван Николаевич уже стал собираться домой на электричку, но хотел все же перезвонить Владику, сообщить, что уходит, потому что «ловить нечего, факир был пьян и фокус не удался».

О каком факире он хотел спросить Владика – об Олеге? О срыве намеченного кем-то мероприятии? О том, что в темные смутные времена трудно спрятаться в тени свершенного преступления? Он глубоко задумался о чем-то темном и жутком, и не сразу осознал, что его бьет озноб… А потом то же хорошо знакомое сильное сердцебиение после укола острой заржавленной иглой в мозг, – знакомое острое проявление биоэффекта погибели… Гибели, случившейся, возможно, далеко или, возможно, рядом, рукой подать?..

И при ужасающем осознании биоэффекта погибели, его темной опасной сути, сущности, поражающей все существо, как будто от укола ржавой иглой пошли волны заражения по всей кровеносной системы, достигая даже отдаленных участков грешной плоти, он содрогнулся от ожившего, зазвучавшего, нет, закричавшего телефона.

Он взял трубку и услышал сильно изменившийся взволнованный голос Владика:

– Олега убили… Пойдем… Теперь не он, а уже мы с тобой свидетели нового преступления по делу Демарина…

Глава 13

Все вышло гораздо проще и нелепей, чем ожидалось… Олег, с подачи Владика и Ивана, после проявления «очевидного биоэффекта погибели», на примере личного потрясения в момент убийства отморозками за турецкую дубленку доцента Демарина, профессионально как генетик и биофизик увлекся «тайной печатью Бога», полезных для дактилоскопии образований папиллярных линий на пальцах. Об этом торопливо рассказывал Владик Ивану, когда они «поймав тачку», мчались на такси в яхт-клуб Водники. Оттуда Владику позвонил знакомый оперативник, сообщивший ему о убийстве Олега и мести оперативников отморозкам за убийство невинного, но пытливого человека.

Олег ведь серьезно с некоторых пор увлекся природой возникновения достаточно глубоких линий на ладонях человека и более мелких папиллярных линий жизни на его пальцах. Ведь над этой таинственной природой рисунков Природы на ладонях и пальцах, сложностью и уникальностью узоров задумывались великие мыслители-философы и ученые всех времен и народов, начиная от Аристотеля, Гиппократа, Авиценны, до Спинозы, Ньютона, Парацельса, Бехтерева Фрейда и прочих, несть их числа. Об этом взволнованно говорил Владик Ивану, во время бега такси по вечерней дороге. Олег хотел преуспеть в разгадке таинственных линий природы на ладонях и пальцев, «печатей Бога», причем не только найти убийц Демарина по дактилоскопии, но и проверить гипотезу жизни и смерти, когда все предопределено и для жертв убиенных, но и для палачей-убийц.

– Чем не тема для докторской кандидата физмат наук Олега, хотевшего утереть нос и академику Юрию Васильевичу, и его завлабу, доктору Эдику Годику, потрясшими научными исследованиями тонких биофизических исследований на примере Кулагиной, Джуны и прочих носителей дара-феномена тонких слоев…

– Ты же ведь тоже этим собирался заняться, помнишь, ускориться в НИР по хиромантии и дактилоскопии …

– Помню, но с Олегом мне было трудно соревноваться в молекулярной биологии и теоретических и прикладных вопросах генетики…

– Но ведь невероятно интересно…

– И, как видишь, чрезвычайно опасно для исследователей на этом бранном поле, где на каждом шагу можно вляпаться в убийственную мину мгновенного или замедленного действия…

– Согласен, но интерес и любопытство дороже денег и даже времени… – Сказал Иван, помня печальную судьбу пассионарного Олега. – Но осторожность на этом поле с минами не помешает… не помешала бы, Владик…

– Честно говоря я сам когда-то мечтал о том, что можно чисто научными, даже гипотетическими «волновыми методами» можно будет в обозримой перспективе отмстить отморозкам-убийцам Демарина, тем более, когда кровь одного из них была передана для ДНК-дактилоскопии в милицию, а часть в институт молекулярной биологии Мирзабекова для идентификации и всего-всего… Ты же знаешь, уже в корифеях у Андрея Дарьевич ходишь…

– Знаю… Но…

– Академическая наука на физическую месть убийцам не способна, и потому что руки коротки, и потому что куража нет, как у Караева… Был я у него с твоей подачи… Мне он тоже книжки свои подарил, из теоретической тряхомудии его, я, честно говоря, ничего не понял… Концы с концами не сходятся у него из уравнений «от балды», а великих претензий на открытие непознанной истины Природы-Бога выше крыши… Как будто своей концепцией волнового генома Вечного Бога за яйца схватил, прищемил и крутит, до тех пор, когда непризнанный, неутвержденный ВАКом доктор и академик общественной академии, наконец-то за свои сумасшедшие идеи Нобелевскую премию не получит… и утрет нос всем официально признанным докторам и академикам…

– А его фишку для потенциальной мести убийцам-палачам ты просек?

– Просек, с одной стороны, создание «аудио-матрицы смерти», подобно матрица здоровья и регенерации больных или потерянных органов… А на более глубокую перспективу, распространение убийственных когерентных волн от, например, фемтасекундного лазера – при близкодействии, а для дальнодействия нужен более мощный аппарат подобной мстительно идеологии… Ведь если ты знаешь, для соучастников убийства, палачей Демарина, да и Олега можно направленно отправить смертоносные волны, если права концепция волнового лингвистического генома Караева. Пообщавшись с «непризнанным гением», я сделал для себя вывод опасный для человечества. Что Караев работает над эффективным биофизическим генератором, где с помощью лазеров на ДНК можно передавать волну от здоровой клетки или органа, для восстановления здоровья клеток и больных органов… А можно снимать информацию с больных или умирающих органов и с помощью ДНК-лазеров передавать информацию вокруг… И наказывать убийц, совершивших преступление, и потенциальных отморозков, еще не совершивших злодеяния, на стадии подготовки злодейств, потенциально возможных убийств и уничтожения живых жизней…

Что их ожидало в яхт-клубе Водников?.. Ужас и печаль, печаль и ужас в квадрате, в третьей степени, в любой значительной степени… Даже от затона реки пахло печалью и ужасом с запахом прокисшего до уксуса, горького отстойного вина… И на сердце, на душе Ивана Николаевича надолго остался этот запах горького вина… «Вина… перед кем вина?.. исследователь пьет юное терпкое вино, дающее силы молодости и энергии… А может испить горькое вино научного поражения в сражении с монстрами, отстойное вино смерти, погибели ни за понюх табаку, – думал он с тихим ужасом. – Жизнь коротка и нелепа… Жизнь – копейка… И всем амбициям и жизненным разумным позициям – грош цена… Если так глупо и нелепо, так легко можно расстаться с жизнью…»

Олег накопал, конечно, с помощью Владика неопровержимый убийственный дактилоскопический и прочий материал на палачей Демарина, польстившихся на турецкую дубленку Демарина. Вызвал их на стрелку в знаковом месте яхт-клуба Водники. Наверно, те подумали, что на кону стоят деньги, или нечто подобное, которые хочет оттянуть, отжать у них обличитель-мститель. Кроме неопровержимых улик дактилоскопии папиллярных линий пальцев, образцов их пролитой крови на дубленке Демарина, наверняка, Олег, ляпнул, приглашая отморозков на стрелку, что он и свидетели с его стороны видел убийц, как те убивали доцента. А на стрелку Олег пригласил и оперативников с их пушками и автоматами Калашникова. А потом случилось то, что случилось: отморозки на стрелке перерезали Олегу горло. А что делать оперативникам, у которых убийство совершилось на их глазах? Не брать же в плен отморозков, вести их до праведного суда, где им дадут либо значительные срока или присудят пожизненное заключение, сохранив убийцам-отморозкам жизни. Вот и в отместку за два убийства, мстительно покрошили «при попытке к бегству» редких подонков в кровавый винегрет, без права оправдания и возможностей существования на белом свете…

Свидетельства Ивана Николаевича оперативникам не пригодились. А вот Владика они увезли с собой для дачи подробных свидетельских показаний, ведь стратегию стрелки с отморозками Олег и Владик разрабатывали совместно, раз привлекли знакомых оперативников только на заключительном этапе операции.

– Так надо, созвонимся… Нет, я тебе позвоню, как только что-то прояснится или, наоборот, туманом накроется… Видишь, Иван, какая полоса неопределенности и неочевидности возникла, наслоилась… Езжай отсюда, от греха подальше…

– От греха?..

– А ты как думал, добром и благом здесь и не пахнет, Иван, так-то вот, брат… Чем дальше в лес, тем сильней ужас происходящего возрастает… Бедный Олег… Сам себе петлю на шею накинул – ради научного фантомного подвига… Теперь мне с его фантомами надо будет разбираться…

– Что ты имеешь в виду, Владик?

– Потом поясню, езжай и не бери в голову лишнего, Иван… И так от всего этого, от гибели несчастного Олега голова идет кругом…

Глава 14

И поехал Иван Николаевич в Москву от Водников последней ночной электричкой, видя в горькой дреме нечто таинственное и странное – сон ли это, иллюзия ли, фантомы ли… То ли дремалось, то ли снилось, что-то связанное почему-то не с Олегом и Владиком, а с Караевым, их единственным живым контактом тет-а-тет, многими телефонными разговорами с ним… Иван Николаевич прочитал его компилятивные путанные монографии, из которых не следовало тех грандиозных выводов и приложений для темных экспериментальных подтверждений, в которые можно верить, а можно и не верить без четкого знания о сути явлений, загнанных в тень, а не на свет.

Его ментальное открытие состояло в том, что он, якобы, обосновал теоретически в монографии, и доказал экспериментально, что человеческие гены и геномы ДНК имеют не только вещественную материальную форму, но и волновую природу (электромагнитную, квантово-фотонную и даже фантомно-торсионную через искривленное пространством, вакуумом «торсионное поле»). Краеугольным фрагментом открытия или фантомного знания пассинарного, амбициозного исследователя Петра Петровича являлось то, что базовая информация в ДНК-молекулах записана в виде априорных лингвистических речевых образований с четырьмя буквами аминокислотных нуклеотидов. Ивану Николаевичу в полудреме ночной электрички припомнилась доверительная беседа с коллегой Петром Петровичем на той приснопамятной конференции по нейрокомпьютерам – под патронатом организатора и председателя оргкомитета Александра Ивановича Галушкина.

Про четыре буквы – аденин, тимин, гуанин и цитозин – из ядерных фрагментов аминокислот и составление слов и предложений услышать было неожиданно для Ивана Николаевича, и в этом месте он удивленно вскинул глаза на собеседника с внутренним, не сформулированным вопросом: «Как это?» Караеву передался его внутренний мысленный вопрос и он, пожав плечами, ответил тогда, но не слишком твердо и уверенно, зябко поежившись:

– Да, генетическая информация, записанная в генах любого живого организма, в ДНК-молекуле, геноме человека имеет такую же смысловую внутреннюю структуру, как человеческая речь. В материальном воплощении геном – это последовательность нуклеотидов, а в волновом – это электромагнитное поле и, в принципе, торсионное поле.

О «торсионном поле» и торсионных генераторах всегда считалось уверенно говорить дурным тоном: мол, докажите существование этого торсионного поля, дайте пощупать. Нет, в ответ тишина, и на дороге мертвые с косами стоят и машут приветливо адептам лженауки, рвущихся к признанию и славе.

– И вы фиксировали экспериментально электромагнитное, тем более, торсионное поле ДНК, генома? Как, Петр Петрович? Просветите человека, который собаку съел на разных измерениях и экспериментальных методах идентификации электрофизических параметров материалов, приборов, схем?..

Караев сделал вид, что не расслышал вопроса и продолжил монотонным, занудным лекторским голосом, как для студентов ПТУ:

– По сути, ДНК-молекула, геном человека содержит в своем ядре мысленно-словесные тексты, написанные высшим мыслящим разумом вселенной. И в текстах содержится вся информация об организме. О его прошлом, настоящем и будущем. Ведь не зря в Библии написано: «Сначала было Слово…

– Вот это уже прекрасно: в геноме – Бог, то есть Вселенная, природа. В этом я с вами солидарен. И что человек – это существо полевое, понизанное полями и элементарными частицами. Однако… Мысль изреченная в слове есть ложь, – робко возразил Иван Николаевич.

– Тютчев здесь только нам в помощь, пусть в ядре априори заключены мысленно-речевые тексты. Причем это совсем не поэтическая метафора – это действительно так. В этих «текстах мыслящего мирового разума» есть все то же самое, что и в человеческой речи: знаки пунктуации, от которых может меняться смысл, слова, звучащие одинаково, но имеющие разные значения. Например, ключ, коса – эти слова многозначны и понять их можно только в смысле произнесенного предложении. Так и в жизни ДНК, генома человека, любого живого мыслящего существа… Именно поэтому уже давно доказано, что человеческие слова напрямую влияют и на здоровье людей, и даже на рост тянущихся к солнцу растений.

Видя скептическую улыбку на его лице, Караев предупредил:

– Напрасно смеетесь…

– Я не смеюсь, только вежливо улыбаюсь своим мыслям на этот счет, поскольку верю, как и вы в передачи мыслей на расстояние, левитацию и телепортацию фотонов, атомов, даже молекул, в перспективе и людей… И еще верю, как и вы в астрологию, раз человек существо полевое, к тому же начальные условия времени и пространства его зачатия и появления на свет зависят от положения тогда планет и звезд-светил… Жизнь, описанная сложными дифференциальными уравнениями, должна опираться на начальные условия, иначе число решений бесконечно и бессмысленно и неконкретно, фантомам подобно…

– Вот, видите, мы во многом союзники, коллегиальные соработника на общем поле пахоты в поисках ускользающей от исследователя сложных процессов и явлений природы и жизни, – сказал велеречиво, взметнув руки вверх Петр Петрович.

И тут же пылко заговорил о том, что однажды известный американский селекционер Лютер Бербанк в ходе доверительных бесед с кактусом сумел договориться с ним, чтобы он, колючий кактус, убрал свои иголки. Причем это был съедобный кактус, и терпеливый ученый хотел вывести такой сорт, в котором не было колючих иголок, но у него это не получалось. Но тогда Бербанк доверительно поговорил с кактусом и, к своему удивлению заметил, что через несколько поколений у кактуса иголки начали уменьшаться, а потом и вовсе исчезли. По мере того, как с уст Ивана Николаевича сходила снисходительная скептическая улыбка, Караев пылко стал советовать разговаривать со своими больными органами, и тогда они сами начнут выздоравливать. Пояснил снова так же несколько велеречиво:

– У большинства заурядных людей это не получается по одной простой причине: в нашем внутреннем диалоге они постоянно говорят непотребные слова о своей болезни. У в мозгу крутится: я больной, у меня болит… названия диагнозов и то, что это – неизлечимо или плохо излечимо… Так мы только поддерживаем право на свою болезнь, поддерживаем болезнь тогда, когда она должна быть устранена категорически или вежливо…

– Болезнь – это жестокое дело… Но лечение болезней – это святое дело медиков, врачевателей, врачей с их клятвами Гиппократа и предостережениями: «Не навреди больному».

– Почему же это дело только врачей? – вспыхнул заметным румянцем Караев. – Несмотря на непонимание многих коллег и недоброжелателей я научился считывать информацию здоровых клеток и передавать ее на расстояния с помощью современных лазерных технологий. Например, я провел опыты с крысами, у которых с помощью яда вывел из строя поджелудочную железу. Крысы погибали от сахарного диабета, и тогда я стал облучать их информацией клеток ДНК, снятой со здоровой поджелудочной железы, и у крыс эта железа достаточно быстро и полностью восстановилась… Иван Николаевич вежливым спокойным жестом прервал размышления и измышления собеседника и заметил:

– Если у вас, Петр Петрович, возникнут мысли, как с помощью электрических сигналов или электромагнитных полей воздействовать на ДНК молекулы в том или ином частотном диапазоне, для считывания или записи генетической информации, всегда буду рад контактировать с вами в удобное для вам время… – Он протянул визитку с рабочими телефонами и адресом электронной почты. – Вот мои данные для оперативного контакта… Я нуждаюсь в опыте познания и развития технологических и системных решений молекулярной электроники как симбиоза полупроводниковой наноэлектроники и био-ДНК-чипов…

– Понял вас, Иван Николаевич.

– И проблема «уникальности дактилоскопии ДНК», через отпечатки пальцев и узоры на ладонях человека мне близка вследствие давнего нешуточного интереса к хиромантии и дактилоскопии отпечатков. Вы же сами упомянули о сути неповторимости человека, его идентификации по крохотному объему информации ДНК, уровня единиц мегабит… Как извлечь эту информацию, отредактировать, если возможно, причем не обязательно электрическими, электромагнитными способами?.. Дактилоскопия ДНК – это круто, не только для идентификации человека, но и углубление в тайны живого организма, вообще, возникновения и развития земной жизни…

Иван Николаевич прогнал дрему полусна в ночной электричке, как наваждение, в нужном месте и подумал с глухой болью в мозге и в сердце: «Вот за это тайное знание, рискованное обладание им ради защиты докторской диссертации пошел на стрелку со своими убийцами-палачами такой же неугомонный пассионарный исследователь природы и жизни, генетик и биофизик Олег… Рискнул – и поминай, как звали…»

Остаток ночного пути в электричке до Савеловского вокзала думал о том: не фантаст ли, не сказочник ли Петр Петрович. Ведь Иван Николаевич не видел реальных экспериментов его, излечения больных… Да и, вообще, как он считывает информацию лазером со здоровых или больных нездоровых клеток, как передает это когерентным света лазером, как осуществляет регенерацию?.. Хотя идея красивейшая: в наших хромосомах содержится слово божье, природа – это Бог, генетический аппарат ДНК и РНК мыслит «внутренне», там проявляется природное мышление. И ДНК и РНК – это не только неживая химия, но и тайный живой дух, предтеча мысли и сама формирующаяся мысль. Конечно, телепортация возможна для фотонов и частиц, атомов, – но как им собраться в единый «квантовый организм» живого существа, человека того же и не распасться. А Петр Петрович говорит о регенерации сетчатки глаза, стволовых поврежденных клетках спинного мозга, нейронных сетей мозга…

Сказочник, фантаст? Возможно, но только ему он не помог с элементарным, казалось бы вопросом, как выделить молекулу ДНК, забить ее полезной необходимой многобитовой информацией и управлять ей сигналами от наноэлектронных элементов и схем кремниевых чипов и систем на пластине. Да и скорость передачи мыслей назвать бесконечной, много больше световой – без экспериментального подтверждения – слишком лихо и легковесно, ссылаясь на реплику парадокса Эйнштейна-Подольского-Розена по спутанным фотонам и электронам с позитронами. «А ведь есть реальный, а не фантомный «биоэффект погибели», зафиксированный не отдельным сумасшедшим исследователем, а рядом с другими чудаками-экспериментаторами, хотя бы мной и Владиком».

О, сказочники, творцы сказок вообще и научных сказок!.. Но как сказку сделать былью?.. Иван Николаевич, точно не знал, хотя часто повторял пассаж безграничной фантазии, отчасти научной фантастики достопочтенного античного мыслителя Лукиана из Самосаты, на стыке трех культур и языков, во вступлении к «Правдивой истории»: «Итак, я буду писать о том, чего не видел, не испытал и ни от кого не слышал, к тому же о том, чего не только нет, но и быть не может. Вследствие этого не следует верить ни одному из описанных ниже приключений».

Не знал Иван Николаевич, как сказку сделать былью, хотя уже написал ТЭО недорогого эффективного минифаба на земле и оригинального спейсфаба космосе, был на завершающей стадии заключения контракта на НИР и НИОКР с мировым производителем микроэлектронных продуктов «Самсунг Электроникс». К тому же сразу за вузовским учебником под одним своим именем, выпустил еще две актуальные научных монографии, каждая в соавторстве с одним из своими учеников, множество публикаций в ведущих академических и вузовских рецензируемых журналах, куча изобретений и свидетельств на программные продукты… И все это к декабрьским выборам в РАН 1994 года… Но слишком лихо и азартно знал тонкие жемчужные правила игры на выборах в РАН его приятель-коллега, почти что друг ситный Шурик Стаканыч. Наверно он был наслышан о том, что Иван Николаевич великолепно прошел первый отбор и отсев на Ученом Совете ИВВС у академика Всеволода Сергеевича, получил добро на экспертный совет ОИВТА РАН, где заседали среди прочих и Всеволод Сергеевич, и Юрий Васильевич, и Олег Михайлович, и Камиль Ахметович, и Евгений Павлович.

Надо ж такому случиться на тех декабрьских выборах: не оказалось вакансии по специальности «Элементная база вычислительной техники», зато по общему направлению «Информатика» вызрела вакансия на два места членкоров.

Когда документы все соискателей были отосланы в соответствующий орган президиума РАН, профессор Александр Степанович нашел профессора Ивана Николаевича и заговорщицким голосом произнес, как мантру:

– Старик, нас с тобой, как лбами столкнули по одной и той же «не нашей» специализации…

– И ты тоже идешь по «Информатике»? И кто тебя выдвигал, вроде на институтском Ученом Совете, как мне Николай Васильевич рассказывал, твою кандидатуру не обсуждали…

– На нашем вузовском Совете мне накидали бы столько негативных голосов, как на твоем результате выдвижения в 1990-м, и о выдвижении мечтать было бы нецелесообразно, как тебе тогда… Но у меня есть к тебе предложение, от которого тебе будет трудно отказаться – поверь мне…

– До изложения предложения скажи сначала, кто же тебя выдвинул – Ученый Совет ИРЭ, где Юрий Васильевич директорствует?

– Нет, там меня завлабом утвердили всего несколько месяцев тому назад, – честно признался Шурик, – нет повода для выдвижения, шефа можно только подвести в качестве выскочки. Зато меня выдвинули три уважаемых академика. – Он назвал три имени академиков ОИВТА. – В 1990-м меня выдвигал всего один академик, между прочим, видишь, числом бессмертных прирастаем…

– А почему нет вакансии по элементной базе?

– А потому что ее приберегают для следующих поколений юных членкоров, так сказать, из-за интриг высшего академического мадридского двора… – Шурик сделал глубокомысленную паузу и изрек суть предложения, от которого трудно отказаться. – Учитывая то, что одно место по политическим соображениям уже отдано ректору МГУ Виктору Антоновичу… Хотя какой он информатик, чистой воды классический математик… А всего одно место для нас сиволапых и грешных… Предложение таково: ты отдаешь мне свои голоса, Всеволода Сергеевича и его двоих членкоров института, всех, кто за тебя, а я тебе отдаю голоса шефа и его людей, а это, старик, под шесть человек… Олег Михайлович, конечно, за нас без напоминания проголосует, как за своих людей с младых ногтей… Согласен?..

Иван Николаевич поморщился и, надолго задумавшись, сказал грустно и снисходительно:

– Шурик, мне никогда даже в голову не взбредало, и не взбредет говорить на эту тему с Всеволодом Сергеевичем… с другими членкорами нашего института… Я только раз в жизни попросил шефа Владимира Андреевича поддержать на выборах Юрия Васильевича, и мне это аукнулось так, что как-то до сих пор неудобно вспоминать. Не по себе, стеснительно…

– А мой шеф Юрий Васильевич помнил и помнит о той твоей услуге, такое не забывается в критический момент научной жизни – все могло тогда обернуться не так, как вышло… С точностью наоборот обернулось бы… Мог бы пролететь шеф мимо олимпа академии, как фанера над Парижем… Новые времена, новые игры сильных мира сего в академии, – ну как, по рукам, идет?..

– Извини, старик, пусть будет, как есть и как будет без суеты и мельтешения – не хочу суетиться и мельтешить… Я же спортсмен по жизни, пусть победит сильнейший в честной спортивной конкуренции… А сейчас мне важно сыграть свой матч, поучаствовать… – Он хотел добавить: «Трезво и спокойно оценивая свои достоинства и несовершенства», но промолчал, выдохнув напоследок. – Мне противен междусобойчик, понимаешь, хочется быть признанным без суеты никчемной и лишней… От этого независимый характер и легкая поступь независимого исследователя портятся…

Он посмотрел на Ивана Николаевича, как на сумасшедшего и сказал как-то весело и вызовом:

– Смотри, как знаешь, только на выборах Николай Васильевич и его люди тебе не помогут, они из других отделений… К тому же… ладно об этом я тебе потом поведаю, если сочту нужным…

Снова Иван Николаевич не набрал нужных проходных голосов, разумеется, не расстроился: «Подумаешь, дерьма пирога, нет поводов и причин для расстройства…» А победили всех по вакансии «Информатика» ОИВТА Шурик Стаканыч и ректор-математик МГУ… Что поделаешь, такова научно-спортивная жизнь, где побеждают не самые сильные и самые достойные, а знающие нюансы жемчужных нержавеющих правил игры…

Чтобы как-то подсластить горькую пилюлю от поражения на выборах-1994, Иван Николаевич принял приглашение Александра Ивановича Галушкина избраться действительным членом отделения нейрокомпьютеров Международной Академии Информатизации (МАИ) сразу же после визита в Москву директора Хайтек Центра Самсунга, для заключения официального контракта с его инновационной фирмой. В общем это был всплеск положительных эмоций – все впереди и все будет впереди потрясающе в свете открывающихся грандиозных перспектив и инновационной фирмы и Центра Высоких Технологий. И НИР по строительству эффективного конкурентоспособного минифаба завершена успешно, и проект ТЭО минифаба и спейсфаба написан и готов к защите по правительственному решению. Разумеется, вопрос эффективности спейсфаба при высокой космической радиации вынесен, как дополнительное приложение к общему ТЭО.

Но корейскому высокому представителю было представлено все в лучшем виде, с обозначением высокой эффективности технологической НИР и НИОКР, в которой заинтересованы ведущие потребители наноэлектронной продукции разработчики суперкомпьютеров и мультипроцессорных ЭВМ и нейрокомпьютерров – коллективы ИВВС АН под началом академика Всеволода Сергеевича и «Кванта» под руководством членкора Владимира Константиновича и академика МАИ, президента отделения МАИ Александра Ивановича.

И вдруг Ивану Николаевичу, находящемуся на пике развития всех запущенных проектов, работающему в охотку, как проклятый, поступило новое неожиданное предложение от новоиспеченного членкора Шурика Стаканыча:

– Старик, продай мне свою машину, все равно ты ею зимой не пользуешься, простаивает твой драндулет… Пятьсот долларов тебя устроят?.. Вижу, устроят, хоть у тебя после контракта деньги куры не клюют…

– Возможно… А тебе-то зачем, старый? У тебя же есть, зачем тебе вторая машина не первой свежести?

– Есть соображения и виды на твой драндулет, которые сфокусировались, когда я тебя и твоего гостя-директора хайтек центра Самсунга возил в Переделкино показывать дачу Пастернака… Отточилось предложение тебе, от которого трудно будет отказаться. По рукам? Давай все же за мои четыреста долларов ключи и документы на машину…

– По рукам, – ответил Иван Николаевич, и почему-то постеснялся тут же потребовать законные четыреста долларов «на карманные расходы» у завистливого, любящего деньги Шурика. – Когда забираешь «Жигули»?

– Хоть завтра.

И, действительно, машину членкор Шурик угнал через день со двора, а в конце недели он попросил сходить к юристу оформить сделку.

– Хорошо, давай деньги.

– После оформления сделки и доверенности получишь, ты же не сомневаешься, что имеешь дело с серьезным порядочным человеком.

В конце недели Иван Николаевич потащился с членкором к юристу в юридическую конторку. Стал читать документ об оформлении доверенности на машину своему коллеге и не видит его фамилии членкора в документе. «Как так, ведь я по его просьбе продавал, а выходит, какому-то хрену с горы. – С внутренним закипевшим бешенством подумал он. – Расплеваться и уйти? Так он уже отдал машину в ремонт, по его словам… Кошмар… Устраивать выяснение отношений прямо в юридической конторке?..»

– Но ведь я свою машину лично тебе желал продавать, а не этому хрену с горы, какому-то деду, судя по его году рождения…

– А какая тебе разница?

– Я тебе хотел дать доверенность, ибо доверяю именно тебе а не неизвестному лицу, какому-то деду… Вот какая разница, Шурик…

– Старик, не переводи стрелки на героического деда… Ты хотел продать и ты продаешь за гонорар – в этом суть честной сделки…

– Молодые люди, вы будете совершать процедуру оформления доверенности? – спросила секретарь юриста. – Или уступаете свое место в очереди?

– Уступаем место, – сказал Иван Николаевич, – берем люфт паузу для размышлений…

– Тебе это надо – размышлять и терять драгоценное время?

– Надо. В свете туманных перспектив и моих трат времени в будущем.

– А у меня в запасе максимум десять-пятнадцать минут до нынешнего заседания кафедры… Старик, ты, что хочешь подвести меня под женский монастырь?

– Не хочу, Шурик, но мне все это не нравится…

– Какая разница, кому ты продаешь, мне или героическому деду, так сказать… Неужели меня в расход и хлопоты введешь, старик?..

– Какой расход?..

– На ремонт, который я уже нашим спецам оплатил в институтском гараже… Ты же вместо тосола воду из-под крана в радиатор залил, кто же так поступает перед зимней стоянкой… Двигатель чуть не угробил – ремонта кардинального он потребует…

«Вот и имей дело с человеком, который прочитал с карандашиком Карнеги, и знает, как управлять людьми, не понимающих сути происходящего видящих жесткую жизнь в розовых очках необоснованного оптимизма, мол, человек человеку – друг, товарищ, брат… И снова как-то неудобно просить деньги за свою же машину… Может, в этом суть твоей неудачливости и невезухи на тех же выборах-94, в личной жизни… Какая-то пошлая несуразность развития судьбы под гибким жесткими давлениями извне, нежелание постоять за себя, за свои интересы, делать в жизни только то, что тебе интересно и по душе, а не то, что необходимо, чтобы выдержать давление управляющих тобой манипуляторов. – Так подумал Иван Николаевич, посеревший в мгновение от горьких размышлений о собственной судьбе обездоленного и манипулируемого, излишне чувствительно-стеснительного и мягкого там, где надо бы проявить жесткость и даже разумную жестокость в общении. – Хоть Карнеги срочно читай или защищай себя от цыганского сглаза манипуляций подобных Шуриков».

– Пойдем подпишем, – сказал он с ненавистью к себе, мягкотелому лоху и жесткому нахалу по жизни, нахрапистому Шурику, зная, что после подписи получит не четыреста, а всего триста американских рублей. – Не хочу тебя подводить…

– Вот это дело, старик.

Они оформили доверенность, Шурик радостно помахивал доверенностью покупателя, героического деда. После этого он протянул Ивану триста долларов, причем одна купюра была драная, грязная, с чернильными знаками.

Ивана Николаевич молча протянул эту купюру назад:

– У тебя, что других купюр не нашлось?

– Спешил, взял, что под руку подвернулось…

– Эту грязь не возьму, – сказал жестко Иван Николаевич, – банк Менатеп выдавал стодолларовые купюры, в рамках помощи ученым, образцовыми. У меня твои двести долларов, ты мне должен двести…

– Видно будет после ремонта…

– Двести долларов – ты мой должник.

Грязную стодолларовую купюру он с жутким скрипом обменял, а сто долларов долга он зажилил. Не сутяжничать же с ним, не честить его на людях?.. Вот и продал за триста долларов свою «ласточку» Иван Николаевич, вместо обещанных сначала пятисот, а потом четырехсот баксов.

– Не в деньгах счастье, – сказал он Владику, рассказав о своих ненужных переживаниях с доверенностью и продажей машины. – Глупо вышло все, честно признаюсь, потому что Шурика другом считал до этого…

– Жлобом он был, жлобом остался, – сказал грустно друг Владик, узнав о проколе Ивана, наколе его на пару сотен бакинских рублей-гринов. – Я б тебе пятьсот долларов отдал за твою ласточку, не раздумывая…

– Так ведь ты не предлагал, а он предложил мне, как под цыганским гипнозом… А я, действительно, в запарке работы на зиму позабыл воду из радиатора слить… Опять же из-за запарки вместо тосола воду заливал в радиатор, и так все на зиму оставил – времени ни на что не хватало, мозг не на это, на другие дела был настроен…

А потом во время оформления акта полной купли-продажи с представителем семейства умершего к тому времени «героического деда-ветерана» выяснилось, что шустрый Шурик с этого представителя шестьсот долларов содрал… Любил кидать нахрапистый членкор Шурик Стаканыч людей из его окружения, действуя, как заправский «ворюга на доверии». И на обаянии и кидании многих на доверии добьется первый выученик академика Юрия Васильевича абсолютного признания с несколькими десятками научных работ, в основном, в соавторстве, без своего учебника и монографий под одной фамилией автора, с парой изобретений без внедрения – станет через шесть лет академиком РАН. Когда сам Иван Николаевич предпримет свою последнюю попытку на грани, стыке веков и миллениумов штурмовать бастионы академии по ОИВТА на выборах-2000. Но ведь до этого были выборы-1997, где Иван Николаевич просто обязан – кровь из носа – бороться и победить, только что перейдя временной рубеж трагического полтинника…

Спортсмен по жизни Иван Николаевич, не намеревался сидеть в аутсайдеров на выборах-97, вознамерился честно конкурировать и побеждать, зная, что на этих выборах кто-то впервые в истории большой академии повернет «подлянку» – отдельный список вакансий для кандидатов с возрастом меньше 50 лет. Не подпадал под этот список неудачливый Иван Николаевич, не посыпал голову пеплом, мол, по новым правилам спортивно-научной жизни мог бы он избраться вместе с Шуриком в 94-м или 91-м. Но бежать-то надо до конца труженику-марафонцу, а не сходить с половины дистанции. Вот и вспомнил он свой замечательный опыт призыва к научно-технологической общественности отрасли в виде основополагающей статьи. В соавторы которой призвал первачей-академиков и главного инженера предприятия, лидера в отечественной микроэлектроники, чтобы обосновать торжество новых идей и технологий производства высокоскоростной элементной базы БИС для высокопроизводительных компьютеров. И подействовал призыв впечатляюще: все соответствующие предприятия страны откликнулись.

И по старому духоподъемному примеру Иван Николаевич сотворил за год до выборов-97 коллективное обращение на имя Председателя Совмина Правительства РФ В. С. Черномырдина. Где в обращении напоминалось и указывалось, что по решению Комиссии Правительства РФ после ходатайства РАН для реализации прорывных научно-технологических программ и проектов в области новейших микроэлектронных технологий, супер– и нейрокомпьтеров, прикладных задач биофизики и биотехнологии при вузе, отметившем 25 ноября 1996 года свое 50-летие, создан Научно-учебный Центр Высоких Технологий, который должен на основе широкого взаимодействия с ведущими институтами РАН внести существенный вклад в решение указанных проблем и подготовить необходимые для этого высококвалифицированные кадры. Одной из первоочередных задач рассматриваемого направления является создание современного конкурентоспособного производства УБИС по наноэлектронным технологиям двойного назначения, которые станут основой разработки перспективных радиоэлектронных, коммуникационных и информационно-вычислительных систем новейших поколений. В настоящее время имеется выполненный ЦВТ вуза и одобренный Комиссией МО РФ проект гибкого мелкосерийного оперативного производства УБИС двойного назначения по технологиям с проектными нормами 0.1–0.25 мкм стоимостью до 100 миллионов долларов (что более чем на порядок меньше стоимости соответствующих мировых массовых производств).

А дальше излагалась суть обращения в деталях государственной поддержки строительства минифаба и ЦВТ. В приложении были указаны возможности строительства и скорой организации производства с закупкой импортного конкурентного технологического оборудования, с привлечением инвестиций от частных отечественных инвесторов ТЭК, заинтересованных в продукции минифаба и получения таможенных льгот при закупке оборудования. Ведь в середине-конце 1990-х не было никаких санкций и эмбарго на закупку самого уникального технологического оборудования, список которого был в файле Ивана Николаевичи и требовал реализации на следующих стадиях.

Первой подписью под обращением к Предсовмину была подпись вице-президента РАН, директора института физических проблем Александра Федоровича Андреева, а далее академика-секретаря ОИВТА директора института системного анализа Станислава Васильевича Емельянова. А далее по алфавиту подписи директоров-академиков: института автоматизации проектирования Олега Михайловича Белоцерковского, института высокопроизводительных вычислительных систем Всеволода Сергеевича Бурцева, физико-технологического института Камиля Ахметовича Валиева, института радиотехники и электроники Юрия Васильевича Гуляева. Наконец, последней стояла подпись ректора, членкора Николая Васильевича Карлова.

Юрий Васильевич попросил ректора Николая Васильевича до его подписания обращения в правительство завизировать обращение наверх у своего зама по науке, членкора Владимира Григорьевича Мокерова. «Пожалуйста» сказал Иван Николаевич и пошел на прием к членкору и подписал у него документ. Камиль Ахметович перед подписанием обращения попросил у ректора – подойти к нему директору ЦВТ с материалами защищенного ТЭО. «Пожалуйста», со всеми материалами по НИР и ТЭО по заказу МО РФ Иван Николаевич пошел на прием в директорский кабинет своего бывшего первого оппонента по докторской диссертации.

– Меня сейчас интересует только одна экономика и обоснование экономической целесообразности и конкурентоспособности вашего минифаба и спейсфаба, – сразу взял быка за рога академик.

Иван Николаевич догадывался, что он переживал, что не его институту, а инициативной группе его коллеги-профессора достался выгодный государственный заказ по организации гибкого предприятия УБИС. Показанные Иваном Николаевичем экономические расчеты сразили его наповал. Кроме дешевизны гибкого производства с индивидуальной обработкой пластины буквально за сутки и даже меньше, можно было производить заказные УБИС с экономической целесообразностью их наукоемкой конкурентоспособности. Он подписал обращение Предсовмину с видимым удовольствием от удовлетворения научного любопытства: как, зачем, сколько?

Хотел Иван Николаевич спросить Камиля Ахметовича о поддержке на предстоящих выборах, но опять постеснялся, был наслышан от подписантов Николая Васильевича и Олега Михайловича, что тот будет поддерживать трех «молодых докторов», которым еще не исполнилось 50 лет.

Глава 16

Наконец, ректор Николай Васильевич организовал Ивану Николаевичу прием в ИФП РАН имени Капицы у директора-академика Александра Федоровича, сдавшего самым последним студентом-теоретиком «теорминимум» легендарному Ландау. Разговорились с вице-президентом после подписания обращения наверх с заполнением подписями всего списка: посылать письмо Черномырдину от имени вице-президента или ректора.

– Посоветуйтесь с Николаем Васильевичем, Иван Николаевич.

Пошел Иван Николаевич советоваться с ректором, тот, немного подумавши, сказал:

– Уровень обращения наверх от подписантов должен быть самым высоким. От президиума в лице нашего выпускника вице-президента Александра Федоровича, как минимум… – Он задумался на несколько мгновений и спросил то ли самого себя, то ли Ивана Николаевича. – А может, надо задействовать максимум? Вдруг взревнует президент, что его вице-президент обходит стороной? Ведь ОИВТА всегда было оппозицией к ставленнику президенту ЕБ – раньше в лице соперника Осипова Велихова… А сейчас Андреева мы выставляем нашим флагом… А вдруг это президенту РАН не понравится, что вице-президент и ОИВТА опять бегут впереди президентского паровоза?.. Не знаю, Иван Николаевич, только посылать письмо от меня через нашу канцелярию несолидно… Решайте сами, вы ведь давно уже директор Центра Высоких Технологий, которого наш Ученый Совет поддержит на скорых выборах в академию, Сева мне звонил, что его институт вас рекомендует… Решайте, стоит ли президенту РАН писать свое обращение наверх или сопроводительное письмо к обращению вице президента с ведущими академиками-директорами ОИВТА…

– А мы, действительно, можем подставить этим письмом уважаемого Александра Андреевича?

Настороженное молчание ректора означало: в научно-политических играх возможно все, «такова спортивная жизнь», такова спортивно-научная жизнь от низов до верхов академии.

Иван Николаевич утром по домашнему телефону позвонил Александру Федоровичу и попросил назначить ему время для приема у него после совещания с ректором. И кратко изложил суть проблематики выбора адресата обращения – от вице-президента или президента РАН? Тот живо и доверчиво откликнулся:

– У меня в десять ноль-ноль научный семинар по проблемам сверхпроводимости… До него у нас мало времени для разговора… А после семинара я весь в вашем распоряжении… Хотите, приходите на семинар, послушать наших сотрудников, выходящих на защиту…

– Отлично, буду на семинаре…

– А потом мы подробно обо всем поговорим и расставим все жирные точки над буквами «и».

И был разговор с вице-президентом, где большая часть его была посвящена возможностям и ограничениям материалом и тонкослойной металлизации в условиях сверхпроводимости при низкой и нормальной температуре.

– Но я собираюсь патентовать свои решения архитектуры УБИС и интеллектуальных систем на пластине без всякой металлизации…

– Но разве такое фантастичное решение проблемы наноэлектоники возможно, Иван Николаевич?

– Конечно, возможно, причем в рамках моего минифаба и спейсфаба… А там и интеллект ДНК, как квантовых компьютеров, подоспеет для молекулярной наноэлектроники без необходимости воспользоваться сверхпроводимостью…

– Так ведь вы меня и мои отделы ИФП лишите государственного финансирования…

– В обозримой перспективе вряд ли, а что будет дальше, одному Господу Богу вселенной известно и понятно…

После мозгового штурма было твердо решено, что вице-президент идет к президенту РАН со своим обращением наверх с самыми главными и авторитетными академиками Отделения Информатики, Вычислительной Техники и Автоматизации академии по проекту эффективного развития ЦВТ и минифаба.

Наверное, отказался президент писать сопроводительную или дополнительное письмо Предсовмину по каким-то таинственным, никому неизвестным причинам в условиях ограничения средств государственной поддержки. Не сумел объяснить талантливый вице-президент заурядному президенту, что не требуется никаких затрат от государства. Все дадут отечественные инвесторы ТЭК, если им дадут льготы в таможенных пошлинах при закупках конкурентоспособного технологического оборудования, да еще дадут прикоснуться к кубышке зарубежных долгов стране от ее старых разнородных партнеров, которым не следует списывать долги и, тем более, отдавать тематику на откуп корыстным отечественным финансистов, делающим деньги из воздуха.

Выдвинули Ивана Николаевича Ученые Советы Всеволода Сергеевича и Николая Васильевича на вакансию «вычислительная техника и элементная база», но снова на выборах-97 не добрал он нужных необходимых для избрания голосов. А «по молодым» избрали 39-летнего директора института молекулярной электроники Геннадия Яковлевича, всего полгода назад защитившего средненькую докторскую диссертацию, по личной рекомендации академика Камиля Ахметовича. Кого хотят, того и проводят, кого ведут, того и доводят хоть до кресла вице-президента и даже до высшего научного трона страны президента РАН – такова спортивно-научная жизнь с жесточайшими соревнованиями за академические высокие кресла.

А ведь институт директора-членкора только наполовину выполнил свою часть НИР по контракту с Самсунгом Иваном Николаевичем из-за хронической давней неспособности доводить до ума новые прорывные технологические решения, неспособности вести перспективные НИР. Оборвал Самсунг свое финансирование и предложил Ивану Николаевичу довести свои исследования на отменных финансовых условиях в своих корейских палестинах, разумеется, с передачей всей или частичной интеллектуальной собственности. Подумал-подумал тот и отложил все это в «долгий ящик до лучших времен». Подумал с грустью, что «несовпадение во времени» его личных планов и общего хода неизвестно куда цивилизации работает против него. Когда есть такое несовпадение и сопротивление, лучше не бодаться со стеной, можно дуба дать и сыграть в ящик в одно мгновение, самому воспроизводя своим угасающим сознанием «эффект погибели».

Только лучшие времена так и не наступали, институт ВВС Всеволода Сергеевича решили трансформировать в институт микропроцессорных систем (ИМС) членкора Бориса Арташесовича, с которым Иван Николаевич был с давних аспирантских лет «на ты». Только предчувствовал Иван Николаевич, что и ИМС РАН существовать в рамках академии от силы пять-семь лет, и не принял предложение членкора сохранить позиции главного научного сотрудника. Такова спортивно-научная жизнь, что на стыке веков и миллениумов, когда на Ученом Совете вуза выдвигался в членкоры новый избранный ректор вместо Николая Васильевича профессор Николай Николаевич (которого доброжелатели ласково величали «НикНиком, а недруги «КалКалычем»), вопрос с выдвижением Ивана Николаевича подвесился. Ведь новый ректор не только выдвинется, но и изберется с первой попытки на вакансию членкора…

Новый ректор «КалКалыч» во всеуслышание объявил, что директора ЦВТ при вузе, как «стороннего элемента», не относящегося к митрополии, выдвигать нецелесообразно. Ему открыто, без околичностей возразили на Ученом Совете:

– А как же раньше выдвигали его, Рыжикова и ряда других профессоров базовых кафедр?.. Центр-то существует, пустил корни, функционирует, финансирует вуз, есть достижения, наконец-то, московская земля выдана московским правительством под Центр… Да и Иван Николаевич не «чужой» в вузе, защитил здесь и кандидатскую, и докторскую… И финансами помог институту, когда сделал первостепенную НИР и ТЭО по государственному заказу МО России, и это тогда, когда все институтские хоздоговора рухнули, накрылись медным тазом…

Поставил вопрос на голосование по выдвижению Ивана Николаевича ученик Камиля Магомедовича, математик Александр Сергеевич, высоко оценивающий вклад коллеги даже по алгоритмам и программам комплекса машинного моделирования технологий, приборов, систем УБИС. Голоснули, снова перевес положительных голосов на два больше, чем отрицательных. А при выдвижении на выборы-97 проголосовали единогласно… Между прочим, тогда членкор Александр Степанович проголосовал за выдвижение Ивана Николаевича, ибо сам выдвигался в академики (и стал им, избрался на вакансию «приборостороение»), пусть и «накидали» против него кучу голосов «против» его явные и тайные недоброжелатели на Ученом Совете вуза.

Но дело выдвижения и выборов – все-таки азартное дело. Выдвинули Ивана Николаевича на выборы-2000 два крутых авторитетных академика Всеволод Сергеевич и Юрий Васильевич. Но Бог любит троицу. Пошел Иван Николаевич за поддержкой к академику, известному робототехнику Игорю Михайловичу, который когда-то наговорил ему кучу лестных комплиментов на защите докторской в начале 1985-го, будучи членом академического докторского Ученого Совета под председательством Олега Михайловича: «Это уровень членкора и даже академика».

– Я посоветуюсь с Евгением Павловичем и Камилем Ахметовичем, позвоните, Иван Николаевич, через несколько дней.

Иван Николаевич позвонил и узнал от его секретарши, что Игорь Михайлович лег в ЦКБ на обследование, никаких указаний не продиктовал. Вышел на выборы-2000 Иван Николаевич с двумя ходатайствами о поддержке и снова не добрал голосов. «Значит, так, научно-спортивная жизнь такова, какова она есть и больше никакова. Ждут тебя за границей, старик, на востоке и на западе, но не дождутся. А здесь в родных академических палестинах пора сворачивать манатки и резко или плавно, нет, все же плавно переключаться на независимые формы исследовательской полезной деятельности, – заключил Иван Николаевич. – Как-то так, в таком плане и в таком разрезе…»

Можно жаловаться на официальных ученых коллег, как это делал часто Петр Петрович Караев, «мол, не пускают, перекрывают кислород», а можно и порадоваться природе «божественного Проведения» Природы Вселенной, направляющей творить в иных формах и содержаниях творца. Мало ли, что грешный человече предполагает, зато Вселенский Господь судьбой человече располагает, закрыв в частности три академических института, где ступала нога доктора-профессора Ивана Николаевича, не позволив развернуться в ЦВТ на выделенной мэром Лужковым земле московской.

Но ведь изберись Ивана Николаевич в членкоры или академики АН, в силу корпоративной этики, никогда бы и не возжелал написать о перипетиях спортивно-научной жизни и о любопытных, не ведомых простым обывателям интригах и сражениях в высших академических сферах на уровне докторов-профессоров с членкорами и «бессмертных академиков со знаковыми фигурами вице-президентов-президентов. Можно равнодушно побурчать: «Ну и что, подумаешь, Америку открыл?» Только откройте критические страницы о деятельности биолога-генетика Петра Петровича Гаряева (в нашем контексте повествования П. П. Караева), идеями которого пользуются шарлатаны для облапошивания доверчивых индивидов и наживы на нездоровых людях с серьезными заболеваниями. Его критика псевдонаучной концепции «волнового генома» и сумасшедших идей на стыке квантовой биофизики и молекулярной биологии начинается со следующего неоспоримого факта. Что указанный директор Лингвистико-Волновой Генетики получил подложный диплом доктора биологических наук от общественной организации Высшей Межакадемической аттестационной комиссии (ВМАК), не имеющей ничего общего с ВАК РФ (где долгое время председателем работал Николай Васильевич Карлов). Членство Петра Петровича в трех или четырех общественных академиях также не действовало магически на делателей науки и технологий, каким считал себя Иван Николаевич, «чем бы дитя не тешилось, лишь бы свое дело профессионально делало», шутил он, общаясь с президентом отделения нейрокомпьютеров МАИ Александром Ивановичем Галушкиным. И тот, и другой «автоматически» значились-числились еще в нескольких общественных академиях, но они-то знали, что настоящей «серьезной» государственной академией была только одна, где платили 500 рублей академикам и 250 рублей членкорам в АН СССР и, соответственно 100.000 и 50.000 рублей в РАН.

Иногда любознательному Ивану Николаевичу, присутствовавшему на организационном собрании отделения нейрокомпьютеров МАИ, казалось, что свое отделение его президент сделал действующей единицей только для того, чтобы выдвинуться простым членкором в большой РАН. На Ученом Совете «Кванта» он практически никогда не вдвигался по причине того, что его директор Владимир Константинович сам долго не мог избраться в членкоры, а потом и в академики РАН. «Селяви, такова спортивно-научная жизнь, когда первыми государственные коврижки получают деятели на высшей ступени научно-технической иерархии, – шутил Галушкин. – А в большой академии выдвижение от МАИ, РАЕН и прочих общественных академий не котируется. Россия такая страна, где непросто пробиться, таким непризнанным гением, как Караев в мафиозные кланы отделений РАН, а пробьешься на издыхании, так и все жизненные силы обесточатся, а Петр Петрович намерен жить долга, раз по его словам научился считывать информацию с одной ДНК и обеспечивать прием ДНК другого организма. Хоть верь, хоть не верь, хоть стой, хоть падай».

Но ведь несколько раз Петр Петрович Караев сообщал Ивану Николаевичу по телефону о чудесном излечении больных с пораженной сетчаткой глаза, разрывом каналом спинного мозга, регенерации фрагментов внутренних органов, а то и самих органов и так далее и тому подобное… И под конец жизни все таки добился того, что его французский коллега нобелевский лауреат биолог-випусолог Люк Монтанье, 1932 года рождения за два года до своей смерти выдвинул П. П. Гаряева (Караева) на нобелевскую премию в 2020 году. Только к этому времени неожиданно для всех Петр Петрович умер от опухоли или отеке мозга. Сказочник Караев? Надо же, мистика двух напрасных смертей: Монтанье умер в 89 лет, но все же получил в 2008 году Нобеля за описание нового вируса Спида в 2008 году в 77 лет. А если бы получил Нобелевскую премии, не исчезнув в свои 78 лет и 9 месяцев Караев (Гаряев) – что бы сказали его оппоненты и официальные лукавые гонители и запретители? Утерлись бы и…

Как тут не вспомнить первого научного фантаста-сказочника Лукиана, в фантазиях которого нельзя сомневаться только по одной причине: они имеют природу «правдивый историй», где земной ураган закидывает пилигримов на луну, где идут битвы особей за колонизацию Венеры и даже внутри громадного океанского кита длиной в 300 километров. Только правда и научная истина способна выстоять против авторитетов официальной науки, «бессмертных» академиков в отечественных и зарубежных палестинах… Так что не стоит кидать камни в сумасшедшие идеи Петра Петровича, не подкрепленные пока экспериментально, так и «тащиться» от его фантастических «излечений» и «регенераций органов». Но кто возразит и бросит увесистый камень в понятие: «В живой клетке, в геноме человека заключен Бог, если под Богом понимать природу, мыслящую Вселенную»?

Только в случае Ивана Николаевича была одна «правдивая история» о пожилой женщине, у которой после прослушивания аудио-матрицы женского здоровья восстановился менструальный цикл и либидо и о ее старике-муже, у которого после прослушивания аудио-матрицы мужского здоровья временно восстановилась потенция. И она же, потенция либидо супруги свели старика в могилу. Только эта «правдивая история», пересказанная профессору Ивану Николаевичу его другом, доцентом Владиславом Антоновичем, помогла вспомнить множество случаев из жизни, с барьерами в памяти при проявлении «биоэффекта погибели», где молекулы ДНК и сознание гибнущего мозга одного живого гибнущего существа способны передавать информацию ДНК и мозгу другому бодрствующему живому существу. Морфогенетические и физиологические аспекты «биоэффекта погибели» потрясли сознание не только Ивана Николаевича и Владислава Антоновича, но и несчастного Олега Боисовича, который ради приближения к тайне «печати Бога» на папиллярных рисунках пальцев и линий на ладонях так и не написанной докторской диссертации расплатился жизнью не тривиального, а независимого эффективного исследователя.

Есть звенящий нерв истории и генетическая наследственная цепь поколений сквозь времена и пространства для живого человека-творца, его пытливого независимого разума, когда умирающий, гибнущий человек никогда не смирится с «напрасной смертью», потому что всегда надеется на спасение, пусть при затухающем сознании, потому что хочет напомнить о себе близким и дальним людям земной судьбины – творите жизнь, а не смертью мучайте близких и дальних.

С общими и различными генами разных людей есть ощущение общей судьбины и жизни, глубинной связи людей, сближенных волей природы, обстоятельствами пространства и времени. Причем «биоэффект погибели» не только потрясает человека, как в случае профессора Ивана Николаевича, но и дает возможность неожиданно вспомнить уколом в мозг о близких когда-то, уходящих в небытие людей. Чувствовал Иван Николаевич уход из жизни через этот «биоэффект» и деда, и дяди, и отца, и мамы… И уход героев этого отчасти драматического повествования: Дмитрия Александровича, и Владимира Андреевича, и Камиля Магомедовича, и Олега Михайловича, и Александра Сергеевича, и Всеволода Сергеевича, и Николая Васильевича, и Андрея Дарьевича, и Владислава Антоновича, и многих других замечательных людей, не вошедших в контекст мистического детектива.

А вдруг биологу Караеву реально удалась идея экспериментального воплощения биофизического генератора, где с помощью лазера на ДНК можно было передавать волну от здоровой клетки для восстановления здоровья клеток и больных органов? А вдруг Караев и его «научные враги», которые украли его «ноу-хау» в Канаде и России, уже способны снимать информацию с больных или умирающих органов и с помощью ДНК-генераторов передавать информацию вокруг – и убивать, как убили Караева разрушением его мозга, с усилением мистического «биоэффекта погибели»?.. Ведь тогда все человечество находится под смертельной угрозой враждебной жизни преступной воли творцов погибели?..

Но пока живешь, надейся на лучшее и светлое в жизни, не призывай смерть напрасную из темных углов Земли и Вселенной черных дыр… Живи и твори свое дело жизни, для которого создан с первого мига рождения, появления на белый свет – не для погони за наградами и златом, за теми же погремушками общественного и государственного «академического» признания… Потому что побеждает в жизни не тот, кто преуспел в наградах и полученных благах, а тот, кто больше всего сотворил естественно-свободно и вдохновенно, не думая о положенном вознаграждении, сметая все это в сторону, как крошки с обеденного стола в тень ужасов несовпадения во времени и напрасной смерти с «биоэффектом погибели».

Глава 17. Постскриптум

Это случилось через несколько дней после того, как доцента Владислава Антоновича избрали деканом факультета «квантов». Иван Николаевич, узнав об этом, решил поздравить друга Владика сразу после своей заграничной командировки прямо в деканском кабинете. Он увидел пред собой моложавого, цветущего вида мужчину, добившегося реализации еще одной немаловажной цели в жизни. Владик попросил секретаршу сварить отменного крепкого кофе, ровно на две маленькие итальянские чашечки. За кофе, как ни в чем не бывало, сказал, как на духу:

– Римма, между прочим меня отговаривала избираться в деканы… Это моя инициатива и влияние группы поддержки. Всех достали слухи, что ректор обуреваем реформаторским зудом по слиянию факультетов. К тому же впереди перспектива укрупнения факультетов в так называемые школы… Вот я и решился вступить в борьбу за деканское кресло, раз старый декан разболелся и не мог держать факультет в надлежащем виде…

– Ты доволен, Владик?

Он ответил не сразу, пожевал губами, после многозначительной паузы сказал, дернув щекой:

– Кому-то я в этом кресле, как кость в горле… – Он погрозил пальцем, показывая на потолок и на стены. – Но ты же знаешь, Иван, что твой друг не пальцем деланный, ему любые интриги и катаклизмы нипочем, все ему, как с гуся вода. Правда, объявились такие странные доброжелатели, в основном, с базовых кафедр, которые хотят провести меня в профессора, без защиты докторской диссертации… Или лучше защитить докторскую по совокупности работ и научному докладу – как ты считаешь, что лучше?

– Есть, что защищать-то, Владик, на что писать доклад? – спросил без улыбки Иван.

Владик снова глубоко задумался и резко сменил тему разговора, улыбнувшись каким-то светлым перспективам в его жизни, помимо получения докторской степени и профессорского звания.

– Болезнь декана меня самого озадачила… Выдвигаться, избираться не входило в мои ближайшие планы… Другим делом жизни я занялся перед этим на полную катушку, многажды контача лично и по телефону с твоим протеже Петром Петровичем…

– Жив курилка? – вырвалось неожиданно из груди Ивана Николаевича.

– Жив, борется за место под солнцем и, естественно, мечтает о Нобелевской премии… Только сдается мне, что в моих руках находятся не менее взрывоопасные материалы, которые тоже могли бы заинтересовать мировую научную общественность и, в частности, упомянутый Нобелевских комитет… Чуешь, Иван, куда занесло меня в моих частных дилетантских исследованиях?

Иван Николаевич покачал отрицательно головой и ответил:

– Пока не чую, просвети…

– Просвещу я тебя дома, хоть сегодня, если хочешь… Римма поехала с сыном к родственникам в Калининград… Так что посидим и поговорим по душам… Караев многое бы отдал, чтобы посмотреть на мои собранные фотоматериалы по убийству жертвенного Олега, его отпечаткам линий правой и левой руки, кода жертвы… А также кода его трех убийц, до этого убивших Демарина… Представляешь объем досье материалов?..

– Пока не представляю, только смутно догадываюсь, – честно признался Иван Николаевич. – Это, действительно, дьявольски интересно, Владик. Как тебе это все удалось сфотографировать…

– Не только сфотографировать, но и обработать фотоснимки, сделать увеличенные рисунки… Как когда-то я сделал нечто подобное с кодом на ладонях Демарина и моего родича, слушателя матриц Караева… Материал бесценный… Более того, есть фотоснимки ладоней и дактилоскопия папиллярных линий всего этого контингента и оперативников, убивших убийц Олега, так сказать, при попытке бегства преступников…

– Вот это да, ты меня заинтриговал окончательно… Но зачем тебе понадобились коды убийц убийц – бандитов?

– Осенило, что все это не случайно… Олег хотел, как ученый генетик, защитить докторскую на этом убойном материале… А я хочу сначала написать книгу, а там видно будет, что делать… Защищать докторскую по физмат наукам, биофизике или юриспруденции… Вот так-то, Иван, с твоей легкой руки и контактам с Караевым, можно вырваться на неведомые оперативные просторы… Честно скажу, мне как-то интереснее стало жить, вот в деканы подался, под кураж, потому что владею уникальнейшей секретной информацией… Прямо скажу, опасной информацией обладаю…

– Даже так, опасной?..

– Опасной, Иван… Только тебя по старой дружбе и хочу посвятить в детали, поскольку ты раньше меня врубился в этот исследовательский процесс… Дело-то щекотливое… Я все материалы храню дома в специально изготовленном сейфе… Никому не показывал и не покажу раньше времени… Хочу книгу оформить, вот такие планы… Так что вечером прошу к моему шалашу… Я тебе все покажу и расскажу… Всё досье по кодам жертв и убийц, и вдобавок, убийц преступников… Если б ты знал, чего мне стоило концы с концами свести… Вот академик Шурик Стаканыч недавно снова проявил интерес к делу убийц Демарина, так я его аккуратно отшил, не в коня корм, ему интересна внешняя бутафорская сторона процесса приобщения – он, как «Свой парень» везде и всюду, точнее «Швой Парень», с желанием подсуетиться… От него толка, как от козла молока, даром, что козел – академик и член бюро отделения РАН… А тебе покажу с удовольствием всё, что есть, Иван…

– Спасибо за доверие, Владик…

– Нечего заранее благодарить, вот когда все увидишь и оценишь, вот тогда и отблагодаришь по факту… Ты же привык все моделировать, проверять, измерять и сравнивать на парадоксальной основе оптимизации исследований… Честно скажу, хотел кое что из моих материалов показать Караеву, проконсультироваться с ним, но чего-то меня остановило… Заметил я, что он часто блефует, передергивает с фактами, результатами темными, а у тебя такого нет и не было никогда, вот почему ты, Иван, будешь первым ознакомлен с моим досье будущей книги, а не Петр Петрович и не «Швой парень в доску» Шурик Стаканыч… Понял?..

Иван Николаевич кивнул головой и спросил:

– На какое время приглашаешь к себе?

– Давай, на семь вечера, сразу после работы…

Ровно в указанное время Иван Николаевич позвонил в дверь квартиры коллеги. Владислав Антонович принял из рук коллеги праздничную бутылку сухого красного вина «Мукузани», но сразу же предупредил:

– Красницкого мы после к делу приобщим, как только разберемся во всем на трезвую голову. Кто предупрежден, тот вооружен, чтобы крышу раньше времени не снесло, без алкоголя или с алкоголем… Но трезвая ментальная поддержка свыше здесь ценнее всего…

Он вытащил из сейфа фотографии и рисунки линий левой и правой ладоней Олега, с отпечатанными на них «кодом Бога», и передал их Ивану. Тот долго разглядывал фотографии, о существовании которых до сегодняшнего дня он не имел никакого представления, и сделал короткое замечание:

– На правой ладони налицо трагический обрыв линии жизни с крестом в конце, хотя на левой ладони линия жизни идет до запястья… Это, что – код жертвы?

– Это хорошо, что ты крест заметил сразу на оборванной линии жизни… У меня, Иван, были большие сомнения на этот счет, пришлось увеличивать рисунок с линиями на бумаге – здесь все ясней, видишь?

– Вижу…

– Есть еще дополнительные знаки кода жертвы, если внимательно вглядеться и напрячь мозговые извилины… Но для моего исследования наиболее ценным представляется «код убийцы» на правой и левой ладонях трех убийц-отморозков, что грохнули и Демарина, и Олега, как по тайному заданию Дьявола… Смотри и ищи знаки и символы «кода убийцы», Иван…

С этими словами Владик протянул ему три фотографии и соответствующие увеличенные рисунки ладоней трех убийц-отморозков. Тот взял материалы с внутренним содроганием и, первым делом, обратил внимание на то, что и на левых ладонях, и на правых, линии жизни обрывались практически синхронно, в один печальный роковой момент жизни. Он тут же поделился своими наблюдениями с Владиком и задал свой сакраментальный вопрос:

– Неужели все было заранее предопределено?.. Отморозки убивали Олега и не знали, что Небесный Мститель дышит им в затылок?

– Да отморозки, убившие Олега, а до этого Демарина, не могли предполагать, что скоро их «при попытке к бегству», расстреляют, как погань-пакость оперативники… Но обрати внимание на другие знаки…

– «Кода убийцы»?

– Представь себе, именно, «Кода убийцы», ибо пришлось полазить по источникам оккультной хиромантии… Нашел, что искал, методом проб и ошибок нашел на ладонях отморозков «Код убийцы», сначала все это показалось мне спорным и не достоверным, потом как-то все устаканилось, легло в нужные места… – Владик карандашом показал на тайные знаки-символы «Кода убийцы» на фото и увеличенных рисунках. – Все сошлось, вместе с оборванными линиями жизни на правых и левых ладонях отморозков… Хотя я до сих пор нахожусь под впечатлением от того, что оперативники жестко разделались с бандитами, расстреляв их на месте, «при попытке к бегству», сразу после того, как те прикончили пассионарного, излишне азартного исследователя Олега, перерезав ему горло…

– Да, это удивительно, – согласился Иван Николаевич, – ни Олег, ни сами оперативники с бандитами не предполагали, что все закончится таким жутким парадоксальным образом – с перерезанным горлом жертвы, расстрелом на месте оперативниками… А, оказывается, все заранее было уже предопределено свыше… И все запечатлено печатями Бога, «кодами жертв и убийц» – с ума сойти и не найти предпосылок к тайне жизни и смерти человече…

Владик вдруг как-то обмяк на глазах Ивана, расслабился и неловко, жалко попытался улыбнуться, сказал дрогнувшим голосом:

– А вот фото и рисунки ладоней оперативников, так сказать, убийц бандитов-убийц, я, пожалуй, тебе сегодня не буду показывать… Ребята еще живые, странностей там тьма, вагон и маленькая тележка… Как они еще решились дать мне фотографировать свои ладони… Пути Господни неисповедимы… Там меня многое насторожило, даже испугало… Не хочу, чтобы ты ушел от меня с ужасом в душе и сердце… Нет пока у меня готового ответа на поставленные вопросы – опасное это дело: мистическая хиромантия на примере служителей закона, расстрелявших с бухты-барахты отморозков… Но как-то концы с концами не сходятся у меня… Ведь они бухие были после расстрела, вот почему-то согласились на фотографирование своих ладоней, о чем позабыли на следующий день… Все было сделано «под кураж», на каком-то трагическом запредельном нерве… Ребята ведь уважали меня как последнего секретаря парткома института, их давнего приятеля, потому и согласились на процедуру фотографирования – как под гипнозом распавшейся страны, запрещенной и исчезнувшей партии…

– Потом покажешь… – выдохнул Иван. – И так материалов для раздумий выше крыши…

– Так давай, Иван, начнем раздумывать и генерить идеи, как быть и что делать дальше под Красницкого, авось, приблизимся к тайнам Провидения и Предопределения… Не возражаешь?

– Не возражаю…

– Не обиделся, что не показал тебе фото ладоней оперативников, убийц убийц-отморозков?.. Догадался почему?

– В общих чертах, конечно, тебе не захотелось, чтобы я высказал какую-то продуктивную идею, до тебя, раньше тебя…

– Все верно, у меня не сложилось все целиком, а идти на поводу твоей идеи как-то несподручно… Все впереди, все еще успеем – и сгенерить новые идеи по оперативникам, и по всему в комплексе… Впрочем, я уже сейчас готов принять от тебя первые поздравления по предварительным итогам следствия… Поздравляешь? Молодец я?

– Поздравляю! Молодец!

– Приятно слышать такое от друга… – Он уже разливал Мукузани в бокалы и тут же предложил свой коронный тост, который неоднократно произносил, когда был в ударе и душевном кураже. – За успех нашего безнадежного, но прекрасного дела, стоящего свеч…

Скоро он, действительно, зажег красивые толстые декоративные свечи для продолжения дружеского застолья…

Владислав Антонович скоропостижно скончался 26 марта 2006 года в 66 лет. С 20 марта 2004 года Владислав Антонович исполняя обязанности декана факультета, а в ноябре 2004 года был единогласно избран Ученым Советом института на эту должность. Два года на посту декана пролетели незаметно. В напечатанном некрологе институтской многотиражки «За Науку» указывалось, что неожиданно подкравшаяся болезнь сломала многие планы деятельного декана, не все задуманное удалось претворить в жизнь. «Коллектив вуза глубоко скорбит о безвременной кончине выдающегося руководителя и организатора, блестящего ученого и педагога, прекрасного человека, доброго и отзывчивого товарища и выражает глубокие, искренние соболезнование его семье и близким».

Иван Николаевич был потрясен не только известием о скоропостижной смерти Владислава Антоновича, но и тем, что сразу же после его похорон какие-то неизвестные темные инфернальные личности выгребли все содержимое его сейфа, с уникальными материалами для его будущей сенсационной книги. Иван Николаевич долго потом после всех жестоких потрясений времени размышлял над феноменами «кодов жертв и убийц», «биоффекте погибели». Задавался законным вопросом: готова ли современная наука ставить независимых исследователей на грань жизни и смерти, фиксируя последний гибельный всплеск сознания, выброс в пространство и время волн искаженного сознания, мозга, в играх Провидения и Предопределения, памятуя о печатях Бога на ладонях и папиллярных линиях, связанных с ДНК, геномом жизни. Сколько тайн природы жизни и смерти раскрыто, и сколько еще предстоит раскрыть, мучаясь и ошибаясь методом проб и ошибок, на основе уникального опыта творческих потрясающих воображение обывателей исследований, чтобы, наконец-то приблизиться к божественной феноменальной тайне Истины Жизни. Как же важно быть услышанным и понятым миром даже в своих порывах и мечтах, пусть и без реализации, завершения «дела жизни», на примере человеческих судеб Олега, с ненаписанной докторской диссертацией и Владика, жившего идеей книги для потрясения воображения потомков кодами жертв и убийц…

Content

Александр Бубенников
Коды жертв и убийц

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 16

Глава 17. Постскриптум