Виктория Лисовская

Русалки Обводного канала

© Лисовская В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Автор настаивает, что все совпадения в книге случайны, хотя некоторые из них основаны на реальных событиях, происходивших в одном из самых мистических городов мира…

(От автора)

В моем окне на весь квартал

Обводный царствует канал…

(Н. Заболоцкий)

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Набережная Обводного канала

Пронизывающий холодный ветер, серый клочковатый туман – вечные спутники этого тусклого гиблого места, порядочные люди стороной обходят эту заводскую окраину города. Фабричные рабочие, мастеровые, извозчики, а также бродяги, пьяницы, сумасшедшие всех мастей находят себе приют на негостеприимных склонах Обводного канала, который местные называют не иначе как Канава.

Сегодня на Канаве близ Можайской улицы вовсю кипела работа. Судорабочие разгружали тяжелую баржу, трудились в поте лица. Вдруг внимание одного из них – крупного рыжебородого здоровяка – привлек плывущий по волнам Канавы сверток.

– Смотри, Афанасич, смотри, кажись, плывет че-то! – ткнул он локтем, заросшим рыжими волосами, своего товарища.

– Хде? – Утер пот со лба старой тряпицей высокий худой мужик.

– Да вона, смотри! – показал на сверток рыжий.

– Че-то есть! – поддакнул третий рабочий.

И вот уже все рабочие забросили баржу, пытаясь рассмотреть странную находку.

– А может, тама клад плывет?! Или еще чаво стоящего? – запрыгал на месте от нетерпения рыжий.

Афанасич с сомнением покачал головой.

– Да ну, Ванька, какой тута клад может быть? Скорее всего, котов потопили или еще чаво непотребного!

Эх, знал бы Афанасич, какого рода непотребности покоятся в этом свертке, они бы ни в жизнь его не вытащили. Но судьба распорядилась иначе, и, поднатужившись, измазавшись в грязной топи Обводной Канавы, рыжий Ванька все-таки вытащил из воды сверток.

Все рабочие столпились возле него, разглядывая находку.

Сверток был небольшой, несколько аршинов в ширину, завернутый в грязно-синюю тряпицу, на вес тоже не шибко тяжелый.

Ванька с осторожностью развязал его и тут же еле смог сдержать оглушительный крик. В грязно-синюю тряпицу было завернуто человеческое туловище без рук, без ног, без головы. Рыжий с горячностью выматерился, Афанасич принялся неистово креститься.

Петроград. Январь 1923 г. Набережная Обводного канала

– Как вы не понимаете, здесь нельзя строить! Это уникальный археологический объект, аналогов этому нет в мире! – Историк Латынин потряс сжатыми в кулаке очками перед лицом прораба Дубенко.

– Ты это… мне тут саботаж не разводи! У меня сроки горят! Теплотрасса для города нужна! А ты мне препятствия чинишь, мать вашу за ногу! – зарычал на него прораб.

– Но это же сенсация, важное историческое открытие, надо все изучить, исследовать! – горячо воскликнул Глеб Васильевич Латынин.

– Ой, да что ты понимаешь! Подумаешь, пару камней откопали, да еще кости старые! И вообще – это ваши буржуазные предрассудки! Для советского общества теплотрасса важнее, чем старые камни!

– Но это же история. Археологический объект! Нельзя же все порушить! – Глеб Васильевич устало прислонился к камням на набережной. – Нельзя так, там захоронения…

– Захоронения! А у меня план, у меня рабочие, мне на твои древние кости начхать! Тоже мне ценности, мать вашу! И вообще, история у нас началась с семнадцатого года, с Революции. Остальное – все царские прихвостни вроде тебя только надумывают. А будешь мне чинить препятствия, я заявлю на тебя куда следует, – понизив голос, прошипел на ухо Латынину прораб. – Ты понял меня?

– Но это капище, точнее захоронение одиннадцатого – двенадцатого века, скорее всего, имеет скандинавское происхождение, и вы не имеете права… – Ученый принялся внимательно разглядывать каменные плиты, которые откопали рабочие при строительстве теплотрассы. – Это уникальная находка, надо изучить эти надписи, возможно, это поможет…

– Я знаю, что тебе поможет. Василь, иди сюда. – Дубенко поманил рослого детину. – Проводи этого товарища и смотри, чтобы я его здесь и близко не видел.

– Но тут останки древних людей, это археологическая древность, – пытался протестовать Латынин, пока его отволакивали от вырытого раскопа.

– Там древние люди, они давно мертвы, а мне живых кормить надо и план выполнить, – заорал на него Дубенко, прибавив несколько ярких матерных выражений. – И вообще, глядь сюда, профессура. – Прораб вскочил на центральный камень, весь испещренный загадочными символами, и принялся танцевать на нем чечетку. Под звучный смех рабочих он принялся подкидывать в руках гладкий череп с бездонными провалами глазниц, под конец пнул его ногой, зафутболив в воды канала. Как только череп коснулся воды, небо над каналом почернело, яркая вспышка озарила небо, и все присутствующие невольно поежились.

Глеб Латынин с ужасом наблюдал, как новая красная школа обращается с уникальными историческими находками. А Игнат Дубенко почернел лицом, ему на секунду показалось, что, прежде чем череп долетел до вод Обводного канала, он послал ему ослепительную улыбку, и даже, казалось бы, послышался громкий жуткий хохот.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Меблированные комнаты на реке Мойке

– Глашенька, любезная вы моя, далече ли завтрак мой? – Аристарх Венедиктович с тоской и обреченностью в глазах заглянул на кухню, где вовсю шли приготовления к трапезе. – Ну, рябчиков что-то дюже захотелось или хоть буженинки томленой! – поднял на служанку глаза господин Свистунов.

Глафира, колдовавшая над плитой, недовольно кивнула хозяину.

– Аристарх Венедиктович, побойтесь бога, вам же доктор Аркадий Семенович предельно ясно сказал, все объяснил, вам нельзя никаких рябчиков, тем более буженины! – всплеснула она руками. – У вас сердце слабое, доктор вас на специальный рацион посадил. Кашку манную я вам сварила, – схватилась она за тарелку.

– Ну Глашенька, ну какая кашка! Что ты в самом деле! – надулся Свистунов. – На манке у меня сердце само не выдержит, – капризно надул он губы.

– Аркадий Семенович крепко-накрепко приказал мне не поддаваться на ваши просьбы и провокации, это же ради вашего здоровья, Аристарх Венедиктович. – Глаша положила кашу в тарелку, но, увидев умоляющий взгляд хозяина, добавила кусочек сливочного маслица.

– Аркадий Семенович приказал, – передразнил он горничную. – Вообще-то я твой хозяин, а не доктор Бодрин, – вяло ковыряясь в каше, добавил Свистунов. – Вот помру я от каши манной, вам всем стыдно будет!

– От моей каши еще никто не умирал, а доктор Бодрин сказал, что вам обязательно нужно скинуть… ммм… ну несколько фунтов точно, – критически оценила дородную фигуру Свистунова Глафира.

Честно говоря, Аристарху Венедиктовичу следовало бы скинуть гораздо больше, чем несколько фунтов, но обижать хозяина Глафира совсем не хотела. Несмотря на все их трения, Свистунов в глубине души был неплохим человеком.

– Не ценишь ты меня, Глашка. – Свистунов намазывал огромным куском масла белый рассыпчатый хлеб. – И доктор твой Бодрин тоже меня не ценит.

Глаша неодобрительно покачала головой, рассматривая толстенный бутерброд с жирным маслом, но не отбирать же его силой у хозяина.

– Доктор Бодрин совсем не мой – это во-первых, а во-вторых, Аристарх Венедиктович, вы сами вспомните, как вам плохо стало на прошлой неделе, как сердечко прихватило. Аркадий Семенович сказал, это из-за того, что слишком много жирного и сладкого вы едите.

– Ой, много понимает твой Аркадий Семенович, мне плохо стало из-за прошлого расследования, а мне для важной мыслительной работы сладкое позарез нужно. – Свистунов показал жест ножом по горлу. – Сахар активизирует работу мозга вообще-то, но ты, милая, об этом не знаешь, научных журналов не читаешь, просвещаться не желаешь, только с кастрюлями тут топчешься, да еще меня, меня – самого лучшего сыщика Санкт-Петербурга – куском хлеба… с маслом… попрекаешь, – откусывая огромный кусок бутерброда, заедая все манной кашей, заявил Свистунов.

– Я? Попрекаю? – Глафира аж опешила от несправедливых обвинений. – Да как вы можете? Да ни в жизнь! Да я! – Она закрывала и открывала рот от удивления.

«Вот и помогай после того этому толстому увальню!» – подумала горничная.

– И вообще, Глашенька, подай мне медицинский справочник с верхней полки, да-да, этот. Вот послушай и запомни, может, еще в жизни пригодится: «Причины остановки сердца и болезней сердца являются сердечная недостаточность, пороки сердца, различные виды аритмии, кардиомиопатии (поражения сердечной мышцы), а также хронический алкоголизм или употребление наркотических или лекарственных средств». Запомнила, Глаша? Про сладкое и жирное тут ничего не сказано! Вот так! – Поднял он вверх пухлый палец.

Глафира улыбнулась и покачала головой.

Аристарх Венедиктович отложил медицинский справочник, поерзал на месте, потом с трудом поднял свои внушительные телеса и полез в угловой буфет, где хранились продукты, достал большой шматок сала и, даже не разрезая его, впился в него зубами.

Глафира только хлопала глазами. Вот и первый день рациона здоровья – сало с жирным маслом, зря она тут манку варила все утро!

Она открыла рот, чтобы напомнить заветы кардиолога, но сказать ничего не успела – дверной колокольчик оповестил о прибывшем госте.

– Глашенька, ты кого-то ждешь? – приглаживая заляпанные маслом усы, спросил Свистунов.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Тогда это, наверное, клиенты. Веди их сразу в мой кабинет, а я сейчас подойду, – догрызая кусок сала, заявил самый лучший сыщик Санкт-Петербурга.

Глафира кивнула и отправилась открывать дверь.

Петроград. Октябрь 1923 г. Набережная Обводного канала. Близ Боровского моста

– Что им, дуракам таким, топиться, что ли, больше негде? – ворчал милиционер Спицын, вынужденный патрулировать выделенный ему участок моста.

– Значит, негде, – кивнул озябший напарник, младший сержант Александр Ильин.

– Знаешь, Сашка, я вот действительно не понимаю, почему именно на этой набережной у самоубийц со всего Петрограда свет клином сошелся. Зачем ехать с другого конца города, чтобы именно здесь утопиться? – вполголоса размышлял Спицын.

– Георгий Палыч, я слыхал, что тут вообще место нехорошее, проклятое, и потому самоубийц так сюда тянет, – поплотнее закутался в шинель сержант.

– Ясное дело, нехорошее. Тут за полгода больше семидесяти человек в речку попрыгали, вот же ж. Наше отделение скоро за плохие показатели лишится Красного Знамени. Нет, блин, козлы такие, не в Мойку, не в Фонтанку, все сюда бегут топиться! – ругался Спицын.

– Семьдесят человек – это же много, – покачал чубатой головой Ильин.

– Конечно, много, причем это только официальные данные, а сколько их тут на дне неучтенных лежит, это мы никогда не узнаем. – Капитан закурил папиросу. – Ты слышал, Сашок, в прошлую смену наш Степан Сергеич и Олег Палыч даже одному такому самоубивце накостыляли по шее. Чтобы это… не в их смену топился. Вот что такое делается!

Сашка неопределенно кивнул, не нравилось ему это место, совсем не нравилось. И предчувствие какое-то странное. Но тут внимание парня привлек высокий человек в темном плаще, медленно бредущий по мосту. Его качало из стороны в сторону, но на пьяного он не был похож, выглядел так, как будто кто-то невидимый тащит его силой по набережной.

– Ой, смотрите, Георгий Палыч, кажись, идет кто-то, вон к мосту, наклоняется вроде. Наш клиент! Топиться хочет! – закричал младший сержант.

– Беги, Сашка! Беги! Лови его!

Милиционеры побежали к темной фигуре, склонившейся к перилам Боровского моста. Еще бы секунда, и человек полетел в пропасть, но младший сержант Ильин оказался быстрее, в последний миг он налетел на неудавшегося самоубийцу, накрыл его своим телом и пытался удержать его брыкающиеся конечности.

– Георгий Палыч, я поймал, держу!

– Молодец, Сашка. Я о тебе в рапорте напишу, держи его! – запыхавшийся Спицын подбежал к молодому напарнику. – Товарищ, что это вы тут делаете?

– Что? Кто? Я?! Вы кто? Встаньте с меня! – Глаза мужчины наконец-то приняли осмысленное выражение. – Вы вообще кто и по какому праву… – осоловело мотал он головой.

– Как ваша фамилия, товарищ? – отряхнул мокрую шинель Спицын.

– Да я на вас жаловаться буду, вы знаете, кто я такой! Да я в ЦК партии, да я лично с товарищем Ждановым знаком! – Мужчина с трудом встал с мокрого тротуара, с удивлением разглядывая милиционеров. Казалось, он на самом деле не понимает, как он здесь очутился и что с ним произошло. – Я на вас точно жаловаться буду за самоуправство, – проворчал он.

– Вы зачем в речку прыгали? Мы вас спасли вообще-то, – немного обиженно протянул младший сержант Ильин. – А он сразу жаловаться.

– Еще раз повторяю, ваша фамилия? – повысил голос капитан Спицын.

– Вот мои документы, меня зовут Игнатий Степанович Семибогатов. – Мужчина полез в карман плаща за бумагами.

– И зачем же вы, Игнатий Степанович, с моста прыгать решили? Чем наша советская жизнь вас не устраивает, что вы хотели с ней покончить? – изучая документы, спросил Георгий Павлович.

– Меня? Не устраивает? Да вы что, товарищи! Да как вы можете! У меня важный пост в ЦК, жена-красавица, квартира на проспекте Октября, чего это я с моста прыгать буду! Меня моя жизнь вполне устраивает! – с вызовом произнес Семибогатов.

– Так мы вас еле спасли, еще чуток – и вы бы в воде оказались, в Обводном, – кивнул на мост сержант.

– Вам показалось, я никуда не прыгал и не собираюсь. Глупости какие!

Младший сержант Ильин вспомнил, с каким странным выражением лица мужчина буквально пару минут назад с пеной у рта дрыгался тут на набережной, и только чудо в лице младшего сержанта Александра Гавриловича Ильина спасло его от неминуемой гибели. Вспомнил милиционер и странный зеленоватый туман, клубившийся над водой. Однако, судя по всему, сам Семибогатов ничего этого не помнил.

– Но вы же… – У Александра даже не нашлось слов, но старший по званию перебил его:

– Так, все понятно. – Спицын вернул документы потерпевшему. – Игнатий Степанович, вам придется пройти с нами, написать объяснительную, что вы делали в этот час на набережной Обводного канала и что вас побудило прыгать с моста, – твердо припечатал капитан.

– Но я не прыгал, мне незачем это делать, – заныл Игнатий Степанович.

– Пройдемте-пройдемте, в отделении разберемся, – вежливо подхватил его под белы ручки младший сержант Ильин.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Меблированные комнаты на реке Мойке

На крыльце дома как мраморные статуи застыли две дамы: одна в длинном двубортном плаще и светлой шляпе с огромными полями, почти полностью закрывающими лицо, другая одета попроще, можно даже сказать, бедно, весьма бедно одета – замызганный тулупчик, темный платок, накинутый на плечи. Но она не выглядела как служанка первой дамы, было видно, что обе прибыли вместе, на одинаковых условиях.

Глафира поклонилась в дверях и поинтересовалась целью визита.

– Здесь проживает сыщик Свистунов? – приподняла полы шляпы высокая дама. Та, что в тулупчике, неопределенно хмыкнула носом.

– Да, здесь проживают, вы договаривались о встрече?

– Нет, но я… – начала высокая, но девушка в платочке вдруг резко опустилась на землю, прямо на грязную мостовую, и зарыдала, обращаясь к Глаше:

– Девушка, милая, не гоните нас, пусть твой хозяин примет, очень прошу, Христом Богом молю, – заголосила она, пытаясь ухватить Глафиру за руку.

Та попыталась поднять с земли девушку, и вместе с высокой дамой им удалось это сделать.

– Хорошо-хорошо, не плачьте, Аристарх Венедиктович примет вас, обязательно примет, – отряхивая ее еще больше запачканный тулупчик, приговаривала Глафира. Ей было очень жаль гостью, видно было, у нее что-то серьезное случилось.

– Анфиса, не дури, не позорь нас, – громко зашипела девушке на ухо высокая дама.

Та сразу сникла, опустила глаза в пол.

Глафира обратила внимание, что Анфиса была хоть и бледна и необычайно худа, но весьма миловидна, а если ее хорошо приодеть и причесать, то выглядела бы красавицей, чем разительно отличалась от своей подруги. Та обладала черными, колючими, торчащими во все стороны волосами, которые не могла обуздать даже дорогая шляпка, длинным носом, глазами навыкате и тонкими поджатыми губами.

Постоянно кланяясь, Анфиса во весь голос рыдала, но все же с трудом ее завели в кабинет Аристарха Венедиктовича. Глафира предложила гостям присесть на диванчик и подождать сыщика, который появился вскоре, как сытый кот, облизываясь на ходу.

«Значит, буженину он тоже отыскал. Сыщик же!» – подумала про себя Глаша.

– Дамы, доброе утро. Я Аристарх Венедиктович Свистунов – лучший сыщик Санкт-Петербурга и окрестностей. Что вас привело ко мне? – усаживаясь на мягкое кожаное кресло и благосклонно улыбаясь, спросил хозяин.

«Стоит ему поесть, как настроение улучшается!» – сделала для себя вывод Глафира.

Только увидев детектива, Анфиса снова грохнулась наземь и залилась горючими слезами, чем весьма смутила Аристарха Венедиктовича. От неожиданности его лицо вытянулось, и он топтался возле девушки, не зная, что предпринять в такой ситуации.

Анфиса билась лбом об пол и голосила, моля Свистунова помочь ей, спасти ее, спасти ее деток малолетних. Рядом скакала высокая дама, путаясь в длинной юбке, пыталась поднять с ковра рыдающую подругу.

Свистунов глубоко вздохнул, вытащил из кармана сюртука служебный свисток и со всех сил дунул в него. Оглушающий звук мгновенно отрезвил всю компанию. На секунду наступила долгожданная тишина.

– Дамы, немедленно все успокойтесь, присаживайтесь на диван и наконец-то расскажите, кто вы такие и что вам от меня надобно, – повысил голос Свистунов.

Женщины как по команде шлепнулись на диванчик.

Лицо Анфисы снова скривилось в гримасе горести, но Аристарх Венедиктович покачал головой, насупил брови.

– Если вы снова будете тут юродствовать и выть, аки собаки бешеные, я попрошу вас удалиться! – пригрозил он.

Анфиса мгновенно затихла, спрятала красное заплаканное лицо в темный платок и застыла, боясь даже дышать.

Дама в шляпке вытащила из сумочки металлическую флягу и передала подруге.

– Вот, Фиска, выпей чаек, успокойся, не реви тут! – припечатала она, а потом глухим резким голосом обратилась к сыщику: – Аристарх Венедиктович, простите, ради бога, мою подругу. Анфиса тяжело переживает личную трагедию и не может себя контролировать. Мы вас с трудом нашли, очень хотели бы…

Но Аристарх Венедиктович перебил ее пламенную речь, с неудовольствием разглядывая бедный наряд посетительниц:

– Извините меня, не знаю вас по имени-отчеству, но я вам, к сожалению, помочь не могу, мои услуги стоят весьма дорого, – покосился он на драный тулупчик и грязные сапожки Анфисы. – Ко мне обращаются такие важные люди. И детективной благотворительностью я не занимаюсь, бесплатно не работаю. Извините еще раз и до свидания! – сказал он как припечатал.

Быстро взглянул на тоже замершую на месте Глафиру. Дескать, кого ты в дом привела?

Анфиса при этих словах сделала большой глоток из фляги, скривилась, еще пуще побледнела, прижала руки к груди, затряслась, но удивительно спокойно достала из кармана драного тулупа грязную тряпицу, развязала ее. Господин Свистунов с трудом сдержал возглас удивления – на грязной ладошке девушки лежала красивая брошь, украшенная драгоценными камнями. То, что это были не стекляшки, а драгоценности, было понятно сразу, изумруды и сапфиры, расположенные по краям броши, были столь ослепительны и безупречны, что не поверить в их истинность было невозможно.

– Что это? – с трудом оторвал взгляд от подобного чуда Аристарх Венедиктович.

– Вы не думайте, что мы так… просто так… обращаемся, – шмыгнула носом Анфиса. – Мне Аринка, – кивнула она на высокую даму, – рассказала, что вы дорого за прием берете. – Она сделала еще глоток чая. – Так я… это… эта фамильная брошь у нас в семье из поколение в поколение передавалась… она дорогущая сильно… Чес-слово, дорогущая, – прижала она руки к груди, – я узнавала. Так вот… я ее вам отдам, только помогите в моем деле… – Снова слезы скатились по щеке. – Мне бабка моя, она из благородных была, завещала, что когда прямо беда придет в мой дом, то тогда брошка мне поможет. Брошь ваша за работу, только спасите меня и деток малых, – зарыдала девушка, протягивая сыщику драгоценность.

Двумя пальцами, словно невиданное насекомое, Аристарх Венедиктович принял брошь, вытащил из ящика письменного стола лупу и принялся сосредоточенно разглядывать украшение.

Гостьи застыли на месте, боясь даже дышать.

Через несколько минут, налюбовавшись на сокровище, Свистунов вынес свой вердикт:

– Хорошо, дамы, я вас слушаю. Как я могу вам помочь? Что у вас произошло?

Арина в широкополой шляпке плотоядно улыбнулась, но быстро ответила:

– Анфисе нашей грозит каторга за жестокое убийство и расчленение родного мужа. Просим вас доказать, что она этого не делала.

– Не губите живую душу, у меня четверо деток маленьких! – Анфиса снова грохнулась на ковер.

Петроград. Октябрь 1923 г. Городская Барачная больница

Младший сержант Ильин устало смахнул пот со лба. Почти через весь город добирался он сюда, таща за собой Игнатия Семибогатова. После плодотворной беседы в отделении решено было отвести Игнатия Степановича сюда – в городскую Барачную больницу, так как член партии, лично знакомый с самим товарищем Ждановым, первым секретарем Петроградского обкома и горкома ВКП(б), не мог объяснить, с чего он вдруг решил искупаться в холодных водах Обводного канала в октябре месяце. Он совсем не помнил ничего до того момента, как на него накинулся милиционер Александр Ильин. Хватался за голову, нес какую-то чушь про зеленоватый туман и голоса в голове. По единоличному решению майора Хвостова было приказано отправить Игнатия Степановича в городскую больницу, показать его врачам, чтобы те разобрались в хитросплетениях его затуманенного сознания.

Конечно, подобную операцию по перевозке пострадавшего в больницу доверили самому молодому сотруднику – младшему сержанту Ильину, и, хоть всю дорогу Саша с недоверием и сомнением косился на немного чокнутого Семибогатова, тот вел себя примерно, только иногда что-то бормотал себе под нос, недовольно косясь на милиционера.

– Молодой человек, я все-таки буду на вас жаловаться, – снова, уже в двадцатый раз, устало повторил Игнатий Степанович. – Вы зачем меня сюда притащили?

– Затем, – вяло огрызался Александр. – Начальство приказало, вот и притащил. Пусть доктор вас проверит, ну, голову там… или еще чаво?

– А что с моей головой? – испуганно ойкнул партийный работник.

– Вот доктор вам и скажет, что с вами. Пойдемте-пойдемте, – буквально силой тащил его младший сержант.

В приемном покое их попросили подождать, и через пару минут к ним буквально выбежал низенький старичок с гладкой лысой головой, на которой смешно топорщилась белая медицинская шапочка.

– Вы ко мне, молодой человек? Я вас уже давно жду. Доктор Ефимов Иван Данилович собственной персоной, – чинно представился он. – Полчаса назад из вашего отделения звонили. Проходите-проходите. Любочка, оформи медкарту товарищу.

Любочка, молоденькая черноволосая сестричка, быстро заполнила необходимые документы. Ефимов завел в свой кабинет мгновенно успокоившегося Семибогатова, и младший сержант уже готов был под шумок сбежать из Боткинских бараков – запах медикаментов и нечеловеческой боли просто витал в воздухе, проникал в каждую клеточку тела, – но тут медсестра Любочка его удивила.

– Что, и этого тоже с Обводного выловили? Сейчас начнет про русалок сказки сочинять и про зеленый туман! – лукаво ухмыльнулась девушка.

– Про кого? Какие такие русалки? – Саша нахмурился. Он сам прекрасно помнил зеленоватый туман, который клубился над водой Обводного канала.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Сыскная полиция

Ротмистра Казимира Евграфьевича Жилина весьма заинтересовала пугающая находка в Обводном канале. Мужское туловище без рук, ног и головы сразу было передано в прозекторскую Обуховской больницы. Может быть, по останкам тела удастся установить личность убитого. Но места в районе Канавы были неспокойные. Грабежи, разбои, пьяные драки случались на берегах канала постоянно, но ранее никогда из воды не доставали такие пугающие фрагменты тел.

Казимир Евграфьевич задумался: много лет он занимал свой пост, всегда об Обводном шла нелестная слава, но если какой лиходимец задумал тепереча здесь людей четвертовать и в канал скидывать, то что же далее будет? Вон уже и вездесущие газетчики постарались, раскопали сенсацию.

На первой странице «Петербургского листка» красовалась огромная статья, где журналисты дали волю своей незаурядной фантазии и вовсю строили гипотезы, кем при жизни был «петербургский чурбанчик», как нелестно окрестили останки тела газетчики. А далее Самописцев Л. В., автор статьи, рассуждает о связи этого убийства с жутким делом Джека-потрошителя, деяния которого захлестнули Лондон.

«Мог ли серийный убийца с туманного Альбиона перебраться в нашу Северную столицу?» – спрашивает у своих читателей Самописцев Л. В. и продолжает задавать убийственные вопросы: «Когда же ждать новую жертву?»

Отбросив, как ядовитую змею, «Петербургский листок», Казимир Евграфьевич забарабанил пальцами по столу, раздумывая над следующими сыскными действиями.

Судовых рабочих, нашедших сверток, допросили в тот же день. Никто ничего не видел, не слышал, фрагменты тела ранее не видали, и, кому они принадлежат, рабочие не знают.

Сразу же были отправлены филеры и шпики, чтобы те обшарили оба берега Обводного канала, опросили тамошнюю полицию и нашли случайных свидетелей. Но и здесь ничего толкового не было обнаружено.

Ротмистр Жилин провел заседание сотрудников сыскного отдела, чтобы те проверили все ночлежные дома, трактиры, дома терпимости, чайные, послушали, что говорят местные, может, кто-то был свидетелем всякого рода непотребства. Были проведены облавы во всех злачных района города. Семенцы, Сенная площадь, Ямские слободы, Апраксашка – всех подняли на ноги, задержали более сотни подозрительных субъектов, по горячим следам раскрыли несколько мелких и средних правонарушений, но убийцу «чурбанчика» не нашли.

Казимир Евграфьевич тяжело вздохнул: как бы это дело не перекочевало в разряд нераскрытых… Но тут без стука в кабинет влетел, на ходу пытаясь отдышаться, капитан Железнов.

– Казимир Евграфьевич, там это… – тяжело дыша, начал он.

– Что это? – вскинул брови начальник. – Не томи!

– Там это… на Финке… на южной стороне… в воде голову нашли! – выпалил Семен Железнов.

– Голову? Какую еще голову?! – взъярился Жилин.

– Ту самую голову, судмедэксперты говорят, что голова как раз отлично подходит к нашему «чурбанчику»! – глухим голосом ответил Железнов.

Казимир Евграфьевич подскочил со стула и вцепился в свою собственную голову – страшная мозаика начала складываться!

Петроград. Октябрь 1923 г. Городская Барачная больница

– Итак, мил человек, рассказывайте. Я вас внимательно слушаю, – усадив пациента в удобное кресло, а сам расположившись рядом, попросил доктор Иван Данилович Ефимов.

– А что рассказывать-то? – набычившись, уставился исподлобья на эскулапа Игнатий Семибогатов.

– Рассказывайте с самого начала, что вы делали на Обводном канале?

– Я шел по своим делам: Люсенька, жена моя, просила сегодня зайти к модистке, оплатить материал на какую-то там тряпку модную. Не помню я, что конкретно, – устало потер виски Игнатий. – Но я немного заплутал, ту часть города я совсем не знаю, какие-то закоулки, переулки, черт ногу сломит.

– Нет, про черта тут не надо, – неопределенно покачал головой доктор. – А далее что?

– А далее… – Игнатий Степанович задумался, внимательно разглядывая цветной ковер на полу в кабинете доктора. – А далее… я не помню, – наконец ответил он, пожав плечами.

– Совсем ничего не помните? – обнадеживающе обратился к нему Иван Данилович.

– Помню, что оказался на мосту… Ну, на Боровском мосту, мне потом милиционеры объяснили, как он называется. Потом у меня сразу голова заболела, такой, знаете, шум в ушах… – принялся припоминать Семибогатов.

– А раньше у вас так же голова болела? Вы наблюдаетесь у другого доктора?

– Нет, со здоровьем, тьфу-тьфу, не было ранее проблем, – отрицательно замотал головой Игнатий Степанович.

– А сейчас как вы себя чувствуете? Что-то болит? – Доктор Ефимов подошел к пациенту, принялся проверять его пульс и заглядывать в глаза.

– Да нет, сейчас все нормально.

– Хорошо, вспоминайте далее – у вас заболела голова, шум в ушах. Я вас внимательно слушаю.

Семибогатов поерзал на месте, побледнел, снова отрицательно покачал головой.

– Больше ничего не помню! Точно, не помню! – с вымученной улыбкой ответил он.

Доктор встал с места и принялся ходить кругами по кабинету, сложив пухленькие ручки за спиной.

– Вы сейчас меня обманываете, Игнатий Степанович, – не поворачиваясь к пациенту, сообщил он.

При этих словах Семибогатов снова мертвенно побледнел.

– Если вы не сказали всей правды милиционерам, это не значит, что вы должны обманывать и меня здесь.

– Я не понимаю, о чем вы… – еле слышным голосом залепетал Игнатий Степанович. – Вы знаете, кто я? Да я…

Иван Данилович снова сел на свое место и принялся внимательно разглядывать пациента, он долго молча смотрел на него, Семибогатов прятал глаза и ерзал на месте. Наконец доктор тяжело вздохнул и продолжил:

– Я прекрасно знаю, кто вы такой, Игнатий Степанович. Мне уже об этом сообщили. Хорошо, давайте сделаем так, я не буду вас пытать – если вы ничего не помните, если у вас провалы в памяти, то придется положить вас в наше психиатрическое отделение, полежите пару неделек, попьете таблеточки, поделаем вам укольчики, – спокойно ответил он.

– А без этого никак? – вспыхнули щеки у Семибогатова.

– Без этого никак, придется еще на вашу работу сообщить, в ЦК партии. Я не могу скрывать от советского правительства, что в ЦК работает товарищ с провалами памяти, а вдруг вам хуже станет на работе? Нет, без уколов тут никак!

– Но я… Мне уже лучше, я хорошо себя чувствую! – подпрыгнул с места Игнатий Степанович.

– Присядьте, пожалуйста, не заставляйте меня принимать меры, – твердо заявил доктор.

Семибогатов снова плюхнулся на стул.

– Если вы сейчас хорошо себя чувствуете, это не значит, что завтра с вами приступ не случится. А шоковая терапия хорошо лечит подобные состояния. У нас в третьем психиатрическом отделении никто не жалуется, – сложил руки на животе доктор Ефимов.

Семибогатов вздохнул:

– Хорошо, я вас понял. Что вы хотите от меня?

– Только одно, чтобы вы рассказали мне правду! Что вы там увидели? В водах Обводного? Что вам говорили голоса в голове? – Доктор подался вперед.

– Если вам я скажу правду, меня действительно в психушку упрячете, – недовольно буркнул пациент Семибогатов.

– Во-первых, я и так практически знаю, о чем вы мне расскажете. – Доктор достал из ящика стола коричневую папку с бумагами. – Вот, здесь свидетельства всех выловленных из Обводного самоубийц. Тех, кому повезло. И кто выжил, увидев бездну. Ваш рассказ будет одним из десятка.

Лицо Игнатия Степановича вытянулось.

– Да-да, и про бездну, и про зеленый туман, и про русалок я уже слышал не раз.

Семибогатов сглотнул, а потом тихо спросил:

– Если я вам расскажу правду, вы на работу сообщать не будете? Меня из партии не попрут?

– Если вы расскажете мне правду, которую я и так приблизительно знаю, ваши бумаги будут в этой папочке. Я вам выпишу обезболивающее для головы, и придется вам в течение недели походить ко мне на прием – для разговоров. Новый метод психиатрии – австрийский психоанализ, – блеснул очками доктор Ефимов.

Семибогатов кивнул.

– И, самое главное, никогда больше не приближайтесь к набережной Обводного канала, особенно в вечернее время.

Семибогатов снова кивнул.

– Итак, что вы там увидели? На дне бездны?

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Меблированные комнаты на реке Мойке

После слов Арины Витальевны в кабинете повисла тишина. Сыщик Свистунов перестал разглядывать драгоценную старинную брошь и впервые с удивлением, но больше с еле скрываемым раздражением впился глазами в новоприобретенных клиенток.

– Попрошу вас изъясниться, дамы. Какая еще каторга? За какие такие преступления вам каторга светит, уважаемая… мм… Анфиса… не знаю, как по батюшке… – потер усы Аристарх Венедиктович.

– Анфиса Семеновна Савицкая, – не поднимая глаз, ответила девушка, шмыгнув носом, – и Арина Витальевна Калашникова, это моя подруга, – кивнула она на высокую даму, – она вам правду сказала, мне в скором будущем грозит каторга. Но я мужа не убивала, Христом Богом молю, – опять начала она, но Свистунов довольно грубо ее перебил:

– Так, это я уже слышал. Если хотите, чтобы я вам помог, то с самого начала, не рыдая, не воя, не валяясь в ногах, все мне нормально расскажите. – При этих словах он обращался больше к Арине Витальевне, видя в ней более адекватного персонажа. – И вообще, если вас ждет суд, то советую за эти деньги лучше нанять хорошего адвоката, я вам могу посоветовать…

Арина Калашникова резко поднялась с кресла:

– Вот, и я ей то же самое говорю. Адвокат этой дурочке нужен, а она вбила себе в голову, что если вы найдете настоящего преступника, то с нее все обвинения снимут. Про вас в городе много хорошего говорят, вот мы к вам и пришли, – зачастила она.

Савицкая только кивала со своего места, печально размазывая слезы по щекам.

– Так, понятно. Давайте с самого начала – кто у вас муж, когда и как его убили и почему обвиняют в его гибели Анфису Семеновну? – важно подбоченившись, спросил Свистунов.

Арина кивнула, полезла в сумочку и вытащила на свет газетный листок с обведенной красным карандашом статьей.

– Вот, почитайте, полюбуйтесь! – положила она газету перед Свистуновым.

Тот снова солидно кивнул, нацепил на нос круглые очки для чтения и углубился в статью.

– Так-с… «Петербургский листок»… Занятно… весьма занятно… мммм… чурбанчик… Однако ж… А вот и продолжение статьи… Еще найдены голова и отрубленные ступни ног… В разных частях Обводного канала… Занятно…

Прочитав газетную заметку, Аристарх Венедиктович медленно и вальяжно принялся постукивать карандашом по столешнице, дамы сидели молча на своих местах. Наконец-то он оторвался от своих размышлений и обратился к Анфисе Семеновне:

– Я так понимаю, что найденные в Обводном канале фрагменты тела принадлежат вашему супругу? Как его звали?

– Остап, – прошептала онемевшими губами Анфиса. – Остап Савицкий, мы проживали на набережной Обводного канала, в девяносто первом доме, там у нас комнатка есть, с детками маленькими живем… жили то есть…

– Когда вы видели своего мужа в последний раз живым? И расскажите о ваших с ним отношениях!

– Отношения, если честно, у нас были не очень. – Анфиса Семеновна задрала рукав тулупчика и показала череду синяков на руке. – Муж был очень груб, вспыльчив, мог и приложить меня. Хотя, знаете, когда мы только познакомились, то был очень хороший, добрый, а потом резко изменился, стал к бутылке прикладываться и меня обижать!

– Говори правду, Анфиса, как на исповеди, – влезла в разговор Арина Калашникова. – Дурак он был, тупица и пьяница буйный. Постоянно и Фиску избивал, и деток, никакой управы на него не было. Один раз по пьяни чуть не зашиб девоньку их, Марфу годовалую, так кнутом отходил, Фиска вон тоже на коленях стояла, дитятко защищала. Дрянь был, а не человек. Остап этот пройдоха, – в сердцах сплюнула она.

Анфиса молча сидела, боясь поднять глаза на сыщика.

– Так зачем же вы за него пошли, если он такой буйный был? Почему не ушли от него? – от души удивился Аристарх Венедиктович.

Анфиса изумленно уставилась на него, Калашникова громко расхохоталась, а Глафира, подслушивающая у двери, схватилась за голову: какой же дурак иногда у нее бывает хозяин!

Отсмеявшись, Арина ответила:

– Вы изволите шутить? Куда ж она уйдет-то, кто ее отпустит? Вы что, не знаете, как простые русские бабы у нас живут? От постылого мужа, который и пьет, и бьет, есть только одна дорога!

– Куда? – снова глупо переспросил Свистунов.

– На кладбище одна дорога, – грубо ответила Арина Витальевна. – Или, если повезет, то можно вдовой стать. Так Остап, чтоб его черти там жарили, и с того света Фиске житья не дает! Тоже жизнь портит!

– Как это?

– А вот как! Анфису за убийство посадить могут!

– Это не я, не я! – затряслась на своем месте Анфиса.

– Так, опять мочало – начинай с начала! Как ваш Остап оказался в Обводном канале, кто его разрубил на куски и почему Анфису Семеновну подозревают? Я опять ничего не понимаю, – жалобно протянул сыщик Свистунов.

– Остап две недели дома не появлялся, в первых числах октября ушел в трактир на Можайке, а оттуда не вернулся. Места у нас на Обводке лихие, страшные люди живут, за полушку убить могут. Думали, подрался с кем или, может, в арестантской пьяный сидит, – принялась объяснять Арина.

– А потом бабы начали шушукаться, что в Канаве труп выловили без головы, а потом голову на Финском заливе, на Финке, нашли. Ну, что в Обуховской больнице, в покойницкой, опознание проводят, может, кто своего пропавшего найдет. Я боялася одна идти, мы с Аринкой в Обуховскую пошли. Я мертвецов страх как боюся. А тут, смотрю, это Остапка мой, точно, лежит, и шрам на ноге левой, и морда тоже его, хотя такая образина стала… – в слезах уточнила Анфиса.

– То есть вы этот труп, «чурбанчик», опознали? – переспросил Аристарх Венедиктович.

– Опознала, дохументы все подписала, что надо было, в сыскной меня долго спрашивали, что да как. Как на духу все рассказала, и про трактир, и про Можайку, и что товарищ у него там был, Степка Коновал с Ямской улицы, что он с ним по трактирам ходил, пьянствовал.

– А дальше что было?

– А дальше – пару дней назад к Анфисе домой с обыском нагрянули, весь дом перевернули, деток напугали, – ответила за подругу Арина.

– А что искали? Не сказали?

– Сказать не сказали, но, судя по тому, как полы и половики рассматривали, то искали, скорее всего, пятна крови. Может, думали, что убивали и расчленяли Остапку в квартире? Вот страх какой. – Арина Витальевна торопливо перекрестилась.

– Нашли чего? – Аристарх Венедиктович записывал информацию в свой блокнот.

– Чаво нашли – не сказали! – со своего места сказала Анфиса.

– Ну, так чего вам бояться каторги? – удивился Аристарх Венедиктович. – Если вы мужа не убивали, а при обыске ничего компрометирующего вас не найдено, то опасаться вам нечего! Или вы мне не все еще рассказали?

– Не совсем все! – побледнела Анфиса. – Есть юбка.

– Какая юбка?

– Моя юбка! – выкрикнула Анфиса.

– Что с ней, с юбкой? – Свистунов закатил глаза. Как же тяжело с бабами разговаривать!

– Давайте я объясню. Темно-синяя старая юбка, она принадлежала Анфисе, долго ее носила. Весь район видел.

– И что с юбкой-то наконец? – взъярился Аристарх Венедиктович и даже вытер пот со лба. Они что, издеваются над ним?

– В эту юбку, точнее в то, что от нее осталось, было завернуто туловище Остапа! – наконец-то объяснила Арина.

В кабинете наступила тишина, было слышно тяжелое дыхание и лязганье зубов Анфисы.

– То есть вы хотите сказать, что против Анфисы Семеновны есть главная улика – тело было завернуто в предмет ее гардероба. Я правильно вас понял? – переспросил Свистунов, снова вытирая пот со лба.

Обе дамы синхронно кивнули.

– Эту юбку мне при обыске показывали, спрашивали, видела ли я эту вещь раньше! На юбку она уже не похожа, так… кусок грязно-синей тряпки, – ответила Анфиса.

– И что вы им ответили?

– Я испугалась, – Анфиса закрыла глаза руками, – я сразу узнала, что это такое. Но я так испугалась, что побледнела сильно, это заметили следователи, но я твердо сказала, что я не знаю, что это за тряпка, я никогда раньше ее не видела.

– То есть вы обманули сыскных людей? – уточнил Свистунов.

Анфиса обреченно кивнула.

– Я испугалась.

– Так, ну это тоже ничего страшного. В крайнем случае на суде вы можете сказать, что действительно юбку не узнали, мало ли какие тряпки вам подсовывают. Тело находилось в воде достаточно долго, все тряпки выцвели. Вы вполне могли и не узнать ее, – радостно сообщил Аристарх Венедиктович.

Анфиса печально кивнула и снова заерзала на кресле.

– Есть что-то еще? – сурово сдвинул сыщик брови.

Девушка вяло кивнула.

– Ну что еще? Почему вы нормально рассказать не можете? – взмолился Свистунов. – Что еще у вас нашли?

– Не у нас нашли, – тихо ответила девушка.

– Что еще?

– Топор, – резко ответила Арина Витальевна. – В конце сентября, за две недели до исчезновения Остапа, женщина, очень похожая на Фиску, покупала новый топор в скобяной лавке на соседней улице.

– Что значит очень похожая?

– Я точно не покупала, клянусь, мне топор не нужен. Но, по описаниям, на женщине был мой платок, мой тулуп. Следователь мне не верит, сказал мне из дома никуда не уезжать, все равно найдут. Сейчас они разыскивают топор – орудие преступления, – а потом меня сразу же арестуют, и я на каторгу пойду! – зарыдала девушка, а Глафира снова заметила, какая же она была бы красавица, если бы приодеть ее иначе.

Петроград. Октябрь 1923 г. Городская Барачная больница

– Тсс… товарищ, – поманила милиционера пальцем медсестра Любочка. – А правда, что этот… ну, тот, кого вы притащили, тоже того?

– В смысле, того? – тупо переспросил младший сержант.

– В смысле чокнутый. Наш пациент, – Люба кивнула головой на вывеску психиатрического отделения. – Здесь нормальных и нет почти. А тем более с Обводного нормальных не привозят.

– Почему это с Обводного нормальных не привозят? – снова глупейший вопрос от Ильина.

Любочка скривилась, поправила идеальную челку и, наклонившись к младшему сержанту, прошептала:

– Доктор Ефимов собирает данные на всех самоубийц с Обводного.

– И что? – Ильин сам себе поражался глупостью вопросов.

Любочка покачала головой и так же тихо ответила:

– Все чудом выжившие с Обводного говорят одно и то же!

– Ты опять про зеленый туман и русалок? – прыснул от смеха Саша, хотя сам, вспомнив про зеленый туман, про себя перекрестился. Не вживую же это делать – милиционеру и комсомольцу креститься? – Тьфу ты, глупость какая! Ты сама, может, того самого? – Закатил глаза к вывеске психиатрического отделения Саша, перейдя с симпатичной сестричкой на «ты».

– А вот и не того, – обиженно поджала губы девушка. – Ты с мое тут поработай, а потом кривиться будешь! Всех, кого опрашивал доктор Иван Данилович, рассказывают, что шли – как будто нечистая сила в них вселялась, что клубился зеленый туман над водой, а из воды или красивые девушки с зеленой кожей манили, или грозный старик с зеленоватой бородой тащил их вниз. И противиться этому наваждению было невозможно! – шепотом делилась сплетнями медсестра.

– Да чушь все это и враки, – поежившись, ответил Саша, хотя перед глазами стояло воспоминание о том тумане, который он видел своими собственными глазами.

– А вот и не враки, ты знаешь, сколько человек утонуло на этом месте в этом, двадцать третьем году? – серьезно спросила девушка.

Саша вспомнил слова капитана Спицына.

– По официальным данным, более семидесяти человек, – медленно протянул он.

– Вот именно, что по официальным данным, – закивала Люба. – А по неофициальным счет уже пошел на сотню с лишним!

– Да ну, да ты что! – опешил от такого заявления Ильин.

– А почему тогда вас, милицию, поставили дежурить на этом опасном участке? Ну, от Боровского-Андреевского моста до акведука? А? Я знаю, что там дежурства, и особенно ночные. Нет разве? – прищурившись, спросила Люба.

Младший сержант неуверенно кивнул.

– Но даже если и есть дежурства, это еще не значит, что убивцев русалки на дно утаскивают или этот… как его… водяной… – попытался захихикать парень, но это ему не удалось.

Люба посмотрела на младшего сержанта с неодобрением.

– Нет, это не водяной, точно. Это что-то другое, гораздо хуже.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Сыскная полиция

– Казимир Евграфьевич, да она это, жинка его убила – точно я вам говорю, – капитан Железнов нетерпеливо прохаживался по кабинету начальника. – Анфиса Савицкая, урожденная Анфиса Марейко, она убила и расчленила на части своего супруга Остапа Савицкого, мелкого продавца упряжью.

Казимир Евграфьевич курил трубку и смотрел в грязное замызганное окно.

– Не очень похожа она на убийцу, Сема.

– Похожа-похожа. Развод по-русски называется: чтобы избавиться от детины, который постоянно пил, бил ее и детей, бабы и не на такое пойдут. Все свидетели говорят, как худо Остап обращался с женой. Такой дрянной человек он был, пробы негде ставить на нем. Сам бы подох где-нибудь в глухом переулке скоро, а тут Савицкая грех на душу взяла, сама по этапу пойдет, – объяснял капитан.

– Семен Гаврилович, я много видел убийц на своем веку, в том числе и женского полу. Преступление всегда оставляет отпечаток на челе, а Анфиса эта на светлого ангела похожа, а не на душегубку, – покачал головой ротмистр.

– И ангелы убивают, если им крылышки подрежут, – заявил Железнов. – Про юбку-то она нам соврала, мычит, что никогда ее в глаза не видела, а рядом доча ее ходит пятилетняя – в платьице, сделанном из точно такого же материала. Видать, когда юбку себе шила, и девочке платье сварганила, а тут бледная, вся трясется, но будто ничего не знает. Врет в глаза нам!

– Да, юбку эту на ней соседи видели, я читал твой рапорт. А топор где? Нашли орудие преступления?

– Да как найдешь-то? Он тоже, скорее всего, на дне Канавы покоится и не всплывет никогда. Концы в воду, как говорится, – почесал заросший щетиной подбородок Железнов. – Даже если докажем, что это она топор покупала, это ни о чем не говорит. Мало ли для какой цели бабе топор нужен – дрова рубить, октябрь на дворе же, – зябко поежился капитан. – Только и тут она отнекивается, не покупала, не была, не знаю, топора у нас дома нет. Только, кажись, опять Савицкая нам врет.

– А продавец скобяной лавки опознать Савицкую может? Как там его?

– Боголюбов Иван Иванович, – заглянул в свои документы Семен Гаврилович. – Ничего он не может, покупательница была в темном платке, заходила вечером, керосиновая лампа горела тускло. Лица дамы он не разглядел, но платок и тулупчик, по описаниям, на Савицкой вещи похожи.

– Негусто, с этим в суд не пойдешь, – забарабанил пальцами по столу ротмистр. – С Савицкой глаз не спускать, может уехать далеко, потом не достанем. А найди ты мне мясников с рынка, пусть посмотрят на останки Остапа, может, мясник орудовал, и спроси у них – такие удары могла хрупкая девушка учинить? У Анфисы Савицкой сколько живого веса? Она и курицу не прирежет! А тут мужик здоровый!

Семен Гаврилович важно кивнул.

– Все, идите работайте. Обо всех подробностях дела докладывать лично мне!

Капитан встал со стула.

– И еще постоянно проверяйте Обводный канал, чтобы там еще, не дай бог, никакой новый «чурбанчик» не всплыл.

Петроград. Октябрь 1923 г. Городская Барачная больница

Через полчаса из кабинета Ефимова вышли бледный и шатающийся Игнатий Семибогатов и довольно улыбающийся доктор Иван Данилович.

– Любочка, поставь, пожалуйста, печать на этом рецепте, – обратился психиатр к медсестре, мило беседующей с симпатичным милиционером, до сих пор не покинувшим стены негостеприимной больницы.

Любочка с улыбкой кивнула, передала бумаги пациенту.

– Игнатий Степанович, а мы с вами договорились? Я буду ждать вас в понедельник. Если будут какие-то боли, шумы в голове, странные сны или еще что подобное, сразу же звоните мне в любое время дня и ночи, – обратился Ефимов к пациенту.

Тот вымученно вздохнул, накинул плащ и наконец-то покинул больницу.

– Вы отпустили его, Иван Данилович? – тихонько поинтересовалась Люба.

– Конечно, отпустил. В психологическом плане Семибогатов здоров, ну, практически, конечно, здоров, нервы у него расшатаны. Но при сегодняшних обстоятельствах это неудивительно. Я провел все необходимые тесты, он не опасен для общества. Еще недельку за ним понаблюдаю, но делать ему в нашем отделении точно нечего, – ответил доктор.

– А как же его галлюцинации? – влез в разговор младший сержант Ильин.

– Извините, молодой человек, а о каких галлюцинациях вы говорите? – ответил Иван Данилович, сердито взглянув на болтливую Любочку. Девушка потупила голову, уткнувшись в чью-то медкарту.

Не желая подставлять медсестру, Александр с вызовом ответил:

– Пока мы добирались сюда, Игнатий Степанович рассказывал какие-то глупости!

– Например, какие? – спустил очки на кончик носа доктор.

– Например, про зеленый туман над водой! Здоровые люди могут его видеть? – Этот вопрос очень волновал самого младшего сержанта, а вдруг он тоже «уже того»? А вдруг это «того» заразно?

– Нет, конечно, психически здоровые люди галлюцинации не видят! – серьезно ответил психиатр. – Но можно принять во внимание стрессовое состояние товарища Семибогатова, в темноте в стрессовом состоянии, на секунду разминувшись со смертью, еще не такое привидится! Молодой человек, может быть, вы сами что-то видели в водах Обводного? – подозрительно прищурился врач.

– Я? Да нет! Вы что?! Нет, конечно! Я советский милиционер, некогда мне тут глупостями заниматься, мне вообще в отдел нужно, и так столько времени тут потерял, – неодобрительно взглянул он на Любочку, все еще копавшуюся в медкартах.

– Да-да, вы можете идти. Только понимаете, молодой человек, человеческий мозг – очень уникальный и странный орган. Он содержит восемьдесят пять миллиардов нервных клеток, между которыми установлены бесчисленные связи. Мозг контролирует все, что происходит в нашем теле, от движений до переваривания пищи. И если мозг сдает или начинает заболевать, то в дальнейшем большие проблемы ждут весь организм человека.

– Под словом «заболевать» вы имеете в виду галлюцинации с зеленым туманом? – испуганно спросил Александр Ильин.

– Под словом «заболевать» я имею в виду болезни мозга, которые – не пугайтесь – нужно и можно лечить, – лукаво улыбнулся доктор.

– А галлюцинации можно вылечить?

– Можно вылечить то, что вызвало эти галлюцинации, хотя, скажу вам по секрету, за всю свою практику я ни разу не встречал галлюцинации, которые были заразны, которые бы переходили от одного пациента к другому.

– Но… – опешил Ильин, но доктор его перебил:

– Но зато я опросил много свидетелей и понял, что на дне Обводного канала что-то происходит такое, что не подвластно ни милиции, ни психиатрам!

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Меблированные комнаты на реке Мойке

– Ну что, Глашенька, обо всем этом деле думаешь? – Аристарх Венедиктович нетерпеливо нарезал круги возле большого обеденного стола. – И давай, не томи, накрывай скорее, – кивнул он на пустые тарелки.

– А как же ваш рацион здоровья? – ухмыльнулась Глаша. Она уже поняла, что на диете лучшего сыщика Санкт-Петербурга долго не удержишь.

– Ах, дорогая моя, ты же видишь – у меня новое расследование, мне нужно теперь хорошо питаться, чтобы нехватка витаминов не сказалась на моем аналитическом складе ума, – завязывая на объемной шее льняную салфетку, заявил сыщик Свистунов.

– Ну да, ну да, конечно. Манная кашка очень вредна для расследования, – захихикала служанка. – Но я сегодня постаралась, совместила и витамины, и здоровое питание. – Вот, угощайтесь, – поставила она тарелку на стол.

– Что это? – Свистунов со вздохом взялся за вилку, ковыряясь в непонятной субстанции светло-зеленого цвета.

– Как что? Это пюре из цветной капусты, сейчас морковные котлетки добавлю. Кушайте, все очень вкусно, нежно и тает во рту, – суетилась на кухне горничная.

– Спасибо, котлеток не надо, – скривился Свистунов. – А колбаски кровяной от завтрака не осталось? – с мольбой протянул он, даже не притронувшись к капусте.

– Нет, Аристарх Венедиктович, ни колбаски, ни ветчины, ни буженины нет, – развела руками горничная.

Заметив вытянувшееся лицо детектива, решила сменить гнев на милость.

– Ну, если хотите, могу котлетки сметанкой полить, но не жирной, – подняла она палец вверх.

Аристарх Венедиктович быстро закивал.

– Тащи сметанку и расскажи наконец, что ты думаешь обо всей этой истории, – с аппетитом вонзил он зубы в горбушку хлеба, который Глафира не успела спрятать от хозяина.

– Вы имеете в виду дело о расчлененном трупе, о загубленной женской душе и ужасах Обводного канала? – Глафира присела на соседний стул, принялась вытирать салфеткой влажные вилки.

– Ой, скажешь тоже, Глашка, тебе бы романы писать… женские… – вполголоса хмыкнул Свистунов, за обе щеки уплетая морковные котлетки. Они действительно оказались выше всяких похвал. – Каким слогом научилась изъясняться, однако. Небось это мое благотворное влияние, – принялся расхваливать себя хозяин.

– Да-да, конечно же ваше, – неопределенно мотнула головой Глафира. – Так вот, мне действительно кажется, что Анфиса Семеновна не могла учинить такое гнусное дело – убийство и расчленение собственного супруга.

– Во-первых, Глашенька, ты знаешь, что надо делать, когда кажется. Во-вторых, твоя стряпня, в частности котлетки, намного лучше твоих детективных способностей, – нахально заметил Аристарх Венедиктович, поливая еще одной порцией сметанки сочные котлеты.

– Вы, как всегда, правы, Аристарх Венедиктович, сегодня котлетки удались, ну, а насчет моих детективных способностей… – начала было горничная, но сыщик грубо ее перебил громким смехом.

– Ой, о чем ты говоришь! Какие твои способности – никогда бабе не быть детективом, тем более в Российской империи! – смеясь, заметил он.

– Но ведь именно я помогла вам во многих ваших расследованиях[1], – опешила Глафира.

– Это простые совпадения, твоя помощь была ничтожна, и без моего выдающегося детективного таланта ты бы никогда не справилась, – надулся Аристарх Венедиктович, он совсем не любил вспоминать роль горничной Глафиры в своих расследованиях. – Ты, Глашка, не обижайся, ты главное запомни, твоя задача – котлетки стряпать и на стол накрывать, до мужей с незаурядными умственными способностями тебе не дотянуться. Ишь чего надумала – расследования проводить! Горничная-детектив! Фигушки! Это моя работа! – доедая котлетку, ворчал Свистунов. – Итак, что ты думаешь об Анфисе и ее мертвом муже? Глафира, ау! Я тебя спрашиваю!

– Я ничего не думаю! Я иду борщи варить! – Глафира подскочила с места. – Не буду мешать вам в вашем расследовании! – И выскочила из столовой.

Петроград. Октябрь 1923 г. Семнадцатое отделение милиции

Младший сержант Александр Ильин с тоской смотрел в окно, точнее на оконную раму, потрескавшуюся, с облупившейся старой серой – некогда белой – краской, но мысли его были далеко от рамы, от мухи, сонно жужжавшей между двумя рамами, – он постоянно прокручивал в голове разговор с психиатром Ефимовым.

Неужели он, младший сержант милиции, тоже страдает галлюцинациями? Неужели ему придется лечиться в психиатрическом отделении? Неужели его мозг начал давать сбои и теперь уж точно с мечтами о светлом будущем придется попрощаться? И надо ли ему все честно и правильно рассказать своим коллегам-милиционерам, товарищам, что работают рядом с ним, бок о бок? По-хорошему бы стоило все сообщить в рапорте майору Хвостову, а вдруг эта его болезнь мозга начнет прогрессировать, состояние ухудшаться, а потом галлюцинации будут проявляться в самых неподходящих ситуациях. А что, все может быть: вот бежит он за преступником, несется по пустынным улицам, перепрыгивает через заборы, а потом перед ним появляется красавица-русалка с зелеными волосами и мертвенно-бледными губами (к удивлению самого Александра, лицо чудо-русалки с Обводного очень уж сильно напоминало медсестричку Любочку)! Русалка манила его зеленым пальцем с длинными ногтями из воды и громко по-русалочьи смеялась!

– Ильин, это что это тут делается?! – громким басом прервал его мысли капитан Спицын. – Ты что, сержант, дрыхнешь, что ли? На службе? – гаркнул он.

Сашка очнулся от своих невеселых дум, он действительно практически заснул за столом, придумывая способ, как сообщить начальству о своих галлюцинациях.

– Никак нет, Георгий Палыч, я не сплю… Я задумался! Сильно задумался! – подскочил он с места, отдавая честь старшему по званию.

– Смотри у меня, Сашка, выгонят тебя в три шеи, я защищать не буду! Задумался он! Догадываюсь, о чем ты тут думаешь! – ухмыльнулся в пышные усы капитан.

Ильин удивленно воззрился на Георгия Палыча.

– Знаю-знаю, сам молодой был, – улыбался капитан. – Там, внизу, на проходной, тебя твоя зазноба ждет, спрашивала тебя. Красавица… ух!

– Какая еще зазноба?! Я не… – снова подскочил с места Ильин.

– Беги-беги, такая долго ждать не станет! Но, на будущее, пусть сюда часто не бегает! Не дело это!

Александр неопределенно кивнул, сам понесся на проходную, размышляя, какая же зазноба ожидает там его. Ни невесты, ни жены у него не было, близких подруг-красавиц, что могли бы прийти к нему на службу, тоже не наблюдалось, потому он так опешил от удивления, когда заметил на проходной мающуюся от безделья и переступавшую с ноги на ногу медсестру Любочку, которая, завидев сержанта, поманила его пальцем. Про себя Ильин перекрестился, что палец был обычный – не зеленый, как из его сновидений.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Меблированные комнаты на реке Мойке

Глафира как раз домывала посуду, оставшуюся после обеда, когда на кухню заглянул Аристарх Венедиктович. Лицо его было мрачное и немного сконфуженное. Если бы Глаша не знала хорошо своего хозяина, то даже подумала бы, что ему стыдно за утреннюю сцену.

– Глашенька, душенька, а ты чем занимаешься? – мило промолвил сыщик.

– Как вы видите, Аристарх Венедиктович, посуду мою, – подлила теплой воды в корыто горничная и принялась энергично намыливать тарелку.

– А потом что делать будешь? – промурлыкал, как сытый кот, Свистунов.

– Потом планирую тесто для кулебяки подготовить! – недовольно ответила девушка.

– Ура! На ужин будет кулебяка, ты просто прелесть, милочка! – расцвел от счастья Аристарх Венедиктович. – А я думал, ты меня все морковными котлетами кормить будешь!

– А начинка у кулебяки овощная будет! – не смогла сдержать злорадства Глаша, заметив, как вытянулась физиономия у сыщика.

– Ну, это несерьезно… – протянул он.

Немного помолчал, пожевал губами, наблюдая, как старательно Глаша намыливает посуду, а потом споласкивает ее в глубоком корыте.

– Хорошо, решено – бросай эти глупости с овощными кулебяками, немедленно собирайся, поедешь со мной! – грозно бросил он.

– Куда это? – встряхнула мокрой челкой девушка.

– Туда это, на Обводный, на Канаву. Нужно ознакомиться с местом преступления, или ты забыла, милочка, что у меня новые клиенты нарисовались!

– Так это у вас клиенты. Я тут при чем? – не поднимая головы от корыта, промолвила Глаша. – И дел у меня много, и бабам не место в расследованиях, пусть ученые мужи этим занимаются! – сердито ответила она.

– Ты что, обиделась? Нашла тоже время! Обижаться! Бабская придурь, ей-богу! – проворчал Свистунов. – Вообще-то я твой хозяин, и если я приказываю, то ты должна меня слушаться!

– Вы мой хозяин, я вас слушаюсь, но я ваша горничная, а не помощник в детективных делах! – с вызовом ответила она, глаза ее при этом яростно блестели, так что от такого напора Свистунов даже опешил.

– Ах так, бунтуешь! Революции захотела, это же… это же… как там его… Невероятно! Нонсенс какой! – Свистунов принялся ходить по кухне кругами, ругаясь на прислугу, которая, казалось бы, совсем не замечает его.

– Это невероятно! – ехидно ответила горничная. – Это невероятно: горничная-детектив, да еще в Российской империи! – передразнила она хозяина. – Извините, мне некогда, мне еще полы надо мыть и ваш сюртук зашить, таковы мои обязанности. – С громким шумом она вылила ковшик в корыто с посудой.

– Значит, обижаешься, ну-ну! – сердито воскликнул Свистунов. – И что ты от меня хочешь? Вместо меня все дела расследовать?

– Хм… – громко рассмеялась Глаша. – А раньше кто же всем этим занимался?[2]

– Так это невероятно, подумаешь, немного помогла, так что же, всю жизнь гордиться будешь и нос задирать? Давай не дури, иди собирайся, поедем на Обводный.

– Хорошо, я поеду, но и слова вам не скажу о расследовании. Считайте, что берете с собой безмолвный стол, стул или саквояж, – высоко задрав голову, Глафира удалилась с кухни. Этот раунд она выиграла.

Петроград. Октябрь 1923 г. Семнадцатое отделение милиции

– Любочка, ты что тут делаешь? – недовольно подскочил Саша к девушке, скучавшей на проходной.

Дежурный Шелехов уже красноречиво усмехался в свои пышные усы, загадочно поглядывая на девушку.

– Александр, добрый день. Я к вам по делу, это очень важно, – затараторила медсестричка, вцепившись в локоток симпатичного милиционера.

– По какому еще делу? У меня нет с вами дел! – уже громче зашептал на ухо Ильин.

Шелехов вовсю потешался, решив, что присутствует при ссоре двух влюбленных.

– Люди гибнут, мы должны их спасти! Без вас я никак не справлюсь! – зачастила Любочка, практически прижавшись губами к уху младшего сержанта.

Ильин громко фыркнул, оторвал от себя девушку и потащил ее на выход, чтобы поговорить подальше от хихикающего Шелехова.

– Гражданка Крылова Любовь Николаевна, что вы себе позволяете? Что за бред вы несете? Какие люди? Где гибнут? Вы в своей психушке, что ли, подобного понабрались?

Люба сердито взглянула на парня:

– Да вы что? Я к вам за помощью, в милицию, а вы меня оскорбляете! – надулась она.

Ильин почесал подбородок, понял, что немного перегнул палку, очень уж ему не понравилось зубоскальство Шелехова, главного сплетника отдела.

– Хорошо, извините еще раз. Любовь Николаевна, что у вас случилось? Объясните.

– Мы же на «ты», можно просто Любочка! – ласково улыбнулась девушка.

– Хорошо, Любочка, – стиснул зубы от недовольства Ильин, – что у тебя, Любочка, случилось, кто и где гибнет?

– Люди гибнут, на Обводном гибнут, сегодня к нам в больницу двух деток привезли, пяти и семи лет, мать на их глазах с Боровского моста сиганула, – начала рассказывать девушка.

– Ну, мало ли самоубийц в Петрограде, сейчас время такое неспокойное. Может, мать не выдержала бедности, может, проблемы какие в семье. В чем дело-то? – попытался подключить аналитические способности милиционер.

– Нет, как раз таки нет. Семья благополучная, отец у них хорошую должность имеет, жена молодая, красивая, в детках души оба не чаяли. Не стала бы такая с моста прыгать, особенно когда от доктора зубного домой шли. Сначала зуб вылечила, а потом убиться захотела? Нет, не подходит.

– Да, сейчас такие зубные, лучше перед визитом убиваться, – кивнул милиционер. – А что ты от меня хочешь? Дети же не сироты, отец у них остался, это не по нашей части дело.

– Я что хочу, детки зеленый туман над водой видали, когда мать убилась, а старший вообще слышал голос странный, что вел его к воде этой. Страсть-то какая! – прижала руки к пылающим щекам девушка.

– Это тебе доктор Ефимов рассказал?

– Нет, мне сами детишки сообщили, когда я их чаем отпаивала в приемном покое, пока они отца ждали, я их успокаивала, – покачала черноволосой головой Люба.

– Да, дела, опять зеленый туман, – про себя отметил Александр.

– Да, опять туман, и я уверена, что только ты мне поверишь, ведь ты сам что-то странное видел в тот день, когда Семибогатова с моста снимал!

– Да нет, с чего ты взяла?! Я ничего не видел! Такого… – попытался оправдаться Саша, но по его бегающему взгляду было понятно, что он чего-то недоговаривает.

– Мне можешь не врать, я же знаю, – покачала головой Любочка.

– Ну а что ты предлагаешь делать? Я советский милиционер, я не могу русалок и водяных ловить! На мосту стоят дежурные, пытаются предупредить самоубийства некоторых, – уточнил Саша.

– Вот именно, что некоторых, но не всех! Всех не могут спасти! – упрямилась Крылова.

– А как их всех-то спасешь? В воде сидеть – чертей искать?! – кипятился младший сержант, упрямство медсестрички его раздражало.

– Нет, в воде тоже не выйдет, нужно разобраться, с чем мы имеем дело и что это такое людей в воду затягивает. А тут мне как раз ты понадобишься, милицейские погоны открывают многие двери, – улыбнулась девушка.

– А почему ты Ивана Даниловича своего не попросишь? Он в эту чертовщину точно верит!

– Он верит в свою докторскую, он для нее собирает свидетельства очевидцев. Доктор Ефимов нам тоже поможет, но позже. А сейчас поехали на место, я тебе кое-что покажу! – ласково улыбалась Люба.

– Куда поедем?

– На Обводный, конечно!

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Набережная Обводного канала

Пролетка подвезла их до Ямского переулка, а дальше заросший черной косматой бородой кучер отказался ехать, даже за золотой, который щедро посулил ему Аристарх Венедиктович.

– Извиняйте, барин. Не поеду дале. Тут места такие, что и меня, и повозку, и лошадь – все заберут, окаянные. И за ваш золотой точно прирежут, – тряс он бородой.

– Но как же мы дальше пойдем? Пешком, что ли, прикажете? Шутить изволите? – гневался Свистунов.

– Барин, хоть режьте меня, не поеду. И вам не советую, тем паче с барышней! – стоял на своем кучер.

Барышня, до этого времени молча взиравшая на эту словесную перепалку, подала голос:

– Так в Ямских переулках ваша извозичья братия и обитает? Вы неужели своих же опасаетесь? – спросила девушка.

– Так точно, барышня, я очень хорошо эти переулки знаю, потому не хочу дальше ехать, – сердито ответил кучер.

Ругаясь вполголоса, Аристарх Венедиктович все-таки вылез из пролетки, с трудом вытаскивая внушительные телеса из тесной кибитки, Глафира легко и грациозно, как птичка, выпорхнула следом.

Кучер уехал, а они оказались одни посреди серой и грязной дороги, вокруг стояли такие же серые и невзрачные дома-бараки, сам вид которых навевал неприятные мысли.

– Ничего себе, никогда бы не подумала, что в Санкт-Петербурге существуют и такие вот жилища, – рассматривая грязную, облупившуюся краску на стене, заявила Глаша.

– Эх, Глашенька, ты совсем наш город не знаешь, – проворчал про себя сыщик Свистунов, стараясь переступить через зловонную лужу на дороге.

– Здесь я точно никогда не была, да и не собираюсь, – ответила Глафира, подобрав длинную юбку, перешагивая через нечистоты прямо посреди тротуара. – Да уж. Красота какая! – скорчила она носик.

Аристарх Венедиктович неопределенно кивнул и поспешил дальше, девушке пришлось догонять его.

– Аристарх Венедиктович, а вы откуда так хорошо дорогу знаете, вы бывали здесь раньше, вы знаете, как можно дойти до Обводного? – через пару минут поразилась Глаша, наблюдая, как уверенно сыщик Свистунов движется в хитросплетениях Ямского переулка.

– А ты еще не догадалась, мисс детектив? – иронично ответил Свистунов.

Глаша отрицательно замотала головой.

– А ты подключи свои чувства, закрой глаза и главное – почувствуй! – ухмыльнулся сыщик.

Глафира так и сделала, прямо посреди дороги она остановилась и закрыла глаза.

– Ну и что ты чувствуешь? – въедливый голос хозяина проник прямо в мозг.

– Ничего я не чувствую, – огрызнулась горничная. Видно, в этом случае хозяин действительно обошел ее.

– Да неужели? Совсем ничего?

– Я чувствую только зловонный запах и ничего более, – недовольно ответила Глаша, закрывая нос. Воняло тут знатно!

– Вот именно, правильно! Раз чувствуешь зловонный запах – мы на правильном пути. Когда вонь станет совсем уж нестерпимая, мы как раз и дойдем до Канавы! – развеселился Аристарх Венедиктович.

– Что? – удивленно открыла глаза Глафира.

– Ну да, конечно. Неужели ты не знакома с такой петербургской достопримечательностью, как Обводная Канава! И запах тут соответствующий, и люди тоже под стать ему! – уже потише сообщил сыщик Свистунов, разглядывая двух молодчиков, которые неспешной походкой направлялись в их сторону.

– Смотри, Якорь, какие тут господа прогуливаются! – беззубым ртом прошамкал рослый детина с глупыми белесыми глазами.

– Точно, Лешай, какая удача! – ухмылялся рыжий и веснушчатый напарник. – Эй, мюсье, вы тут адресочком ошиблись! А тут и барышня, гля, какая краля!

Свистунов с напряжением разглядывал шпану.

– А что же вы не здороваетесь, ваше благородь? – не вынимая папиросы, спросил Лешай.

– Молодые люди, мы идем по своим делам, прошу нас не задерживать! – важно обратился к ним Аристарх Венедиктович.

– А тебя, толстый, и не спрашивали. Мы, может, хотим с барышней познакомиться! – развязной походкой приблизился к ним Якорь.

Глафира остановилась, разглядывая хулиганов.

– А барышня не будет с вами знакомиться, пойдем, Глафира! – потянул девушку за руку Свистунов.

– Толстый, не влезай, а то получишь! – хмуро пригрозил сыщику Лешай.

– Мне кажется, барышня очень мечтает с нами подружиться! Да, краля?! – приблизился к лукаво улыбающейся Глафире Якорь.

Та стояла на месте, мило улыбаясь хулиганам.

– Уважаемые, нам действительно пора! Прощевайте, дружки! – При этих словах Глаша молниеносным движением достала из прически длинную острую шпильку и со всей силы воткнула ее в кисть руки Якоря, который как раз пытался приобнять барышню.

Хулиган завопил от боли, прижимая к себе окровавленную конечность и матерясь на весь свет.

Его подельник Лешай, подслеповато щурясь в приближающихся сумерках, сначала и не понял, что произошло с его дружком.

– Якорь, ты чаво это? – подбежал он к подельнику.

– Хозяин, бежим быстро. – Глафира по дороге сделала грациозную подножку рыжему хулигану, и тот кулем свалился в вонючую лужу на дороге. – Бегом! – снова скомандовала Глаша.

Аристарха Венедиктовича не пришлось дважды подгонять – несмотря на внушительный вес, он весьма бодро поскакал по дороге. Глафира неслась впереди, по запаху пытаясь найти зловонную Канаву. Воя от боли, за ними спешил раненый Якорь, с разбитым от падения носом позади хромал Лешай, проклиная на все лады «злую барышню» и «толстого увальня».

Через пару минут Глафира заметила, что Аристарх Венедиктович начал задыхаться, долго бежать он не сможет. Пот градом катился со Свистунова, он все чаще держался за правый бок и оглядывался на преследующих их бандитов.

Но тут Глаше пришла спасительная мысль.

– Дом девяносто один, ищите дом девяносто один, он где-то здесь, там наше спасение!

– Бросай меня, Глашка, не надо было тебя сюда тащить, – ворчал Свистунов, оглядываясь на приближающихся парней.

– Вот же он, девяносто один, сюда, Аристарх Венедиктович! Сюда! – Глашка с трудом отворила тяжелую дверь и юркнула в открывшуюся парадную, затащив за собой еле дышащего хозяина.

– А теперь тихо! Они не видели, куда мы делись! – прошептала она на ухо хозяину.

Действительно, Якорь и Лешай топтались на пятачке возле нескольких домов.

– Они куда-то сюда свернули, в парадную, мать их, свернули! – ругался Лешай.

– В какую парадную? – злобно сплюнул Якорь. – Я их на куски разорву, в порошок сотру!

– Я чё, видел, в какую именно парадную?! Но точно здесь, точно!

– Тогда будем дежурить, рано или поздно они выскочат, а мы их как раз примем, и тут уж точно – познакомимся с барышней и этим увальнем по-настоящему! – сердито пообещал Якорь, устраиваясь на корточках под окнами дома девяносто один.

Петроград. Октябрь 1923 г. Набережная Обводного канала

– Красота тут какая! – пританцовывая на бегу, сообщила Любочка, разглядывая новый промышленный район города.

Вокруг плотной стеной стояли заводы, дымили красные кирпичные трубы, рабочие спешили на фабрики, рядом сновали наполненные песком и щебнем неторопливые грузовички.

– Красиво? Ты так считаешь? – удивился Александр. Ему здесь, в этом районе, совершенно не нравилось. То ли дело в историческом центре…

– Конечно, красиво, у меня родители оба на фабрике целлюлозной работали, все детство к ним на работу бегала, прямо по точно таким же заводским переулкам, – мечтательно проговорила девушка.

– Здесь работали? На нашей фабрике? – поинтересовался милиционер.

– Нет, не здесь, в Твери, а потом в шестнадцатом во время стачки погибли, а меня бабушка в Петроград забрала, так здесь и осталась. Но вот, увидев такие же красные трубы, все вспомнила, как вчера это было! – спокойно ответила девушка.

– Извини, не хотел тебя огорчать! – смутился Ильин.

– Да ничего, это давно было! – махнула рукой медсестра Любочка.

Спокойно они дошли до Боровского моста. Высокий, пятипролетный, он возвышался над поросшей ряской водой. По берегам канала росла буйная растительность, в гранит набережную еще не одели, и колючки и бурьян соседствовали с многочисленными фабриками и заводами на берегу.

– Что ты мне здесь хотела показать? – остановившись у подножия моста, спросил Александр у притихшей девушки.

– Ты извини, что я тебя сюда притащила, просто боязно очень. А никто другой мне просто не поверит, – принялась оправдываться Люба.

– Что именно?

– И если это… Я тебя попросить хотела, если я прыгать с моста начну, ты меня поймай, ладно? – проникновенно заглядывая в глаза, попросила Любочка.

– Не волнуйся, поймаю, – пообещал парень, хотя в глубине души он опасался, что если он решит сигануть с моста, то его точно никто не поймает.

– Хорошо, пойдем тогда. – Люба сунула свою крохотную ладошку в его широкую мозолистую руку.

– Пойдем. – Общество девушки было ему весьма приятно.

Когда они поднялись на Боровский мост, Люба порылась в своей объемной котомке и вытащила на свет большой оконный градусник, сунула его в руки Ильина и солидно заявила:

– Обрати внимание, сколько градусов здесь, в начале моста!

– Одиннадцать, – посмотрел на прибор милиционер. Осень в этом году стояла теплая, морозы еще не наступили, и даже в серый Петроград частенько заглядывало ласковое солнышко.

– Хорошо, а пойдем сюда… да… где-то здесь! – Прошли к середине моста, и Александра окутал мертвенный холод, мороз чувствовался на одном пролете моста, чуть ближе к середине, возле кованой решетки.

– К решетке не подходи, – закричала ему Люба, заметив, как Сашку понесло, он задумался, а ноги сами тащили к краю.

Окрик девушки привел его в чувство, он взглянул на градусник – на этом месте моста прибор показывал шесть с половиной градусов.

Удивленно он взглянул на Любу.

– Да, вполовину меньше, а в воде здесь, под мостом – я утром замеряла – плюс два, хотя в других частях Обводного намного выше температура, – кивнула девушка.

– Но как это может быть? Почему? – опешил младший сержант.

– Вот и я хочу выяснить, что это и почему! – кивнула Любочка, встряхнув идеально ровной челкой.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Набережная Обводного канала

Аристарх Венедиктович устало прислонился к грязной стене парадной, раздумывая, как им выйти из ловушки, в которую сами себя заточили.

– Глашенька, все из-за тебя! Ну зачем ты разозлила этих ребят? Подарил бы я им пару золотых, они бы нас спокойно проводили куда следует! А ты сразу – драться! – неодобрительно покачал головой Свистунов.

– Если бы я не начала, как вы выразились, драться, то мы бы с вами, Аристарх Венедиктович, лежали бы оба с проломленными черепами в той самой Канаве, куда мы и направлялись, а вместо пары золотых эти, как вы выразились, ребята забрали бы у вас весь кошель, а со мной еще чаво хуже сделали, – спокойно ответила Глаша.

– Тебе, Глашенька, лишь бы себя выгородить! – проворчал хозяин. О том, как он недавно убегал от бандитов, он старался не вспоминать. – Ты лучше скажи, что дальше делать будем? Как из этой парадной выходить, раз уж твои дружки нас тама ждут?

– Во-первых, это не мои дружки, а во-вторых, выходить из парадной не следует, мы сюда и направлялись, – спокойно ответила девушка.

– Куда ты направлялась, я понятия не имею, а я к Канаве хотел спуститься, место преступления осмотреть!

– А вы думаете, до сих пор в воде остались улики? И вообще, ясное дело, что убивали Остапа Савицкого уж точно не на берегу!

– Ага, а обещала мне ничего о расследовании не говорить! – тихонечко захихикал Свистунов.

– Более не скажу, но нам действительно выходить не нужно. Мы сюда и направляемся, зайдем в гости к Анфисе Семеновне, побеседуем с нею о муже ейном.

– Точно, она же в девяносто первом доме обитает, сама говорила, – закивал сыщик. – Как я мог забыть. Молодец, Глашка, что вспомнила! Веди меня давай к Анфисе, а твои дружки пусть подождут, не замерзнут же, – счастливо рассмеялся Аристарх Венедиктович.

Глаша одобрительно кивнула и поспешила по шаткой лестнице наверх, где, толкнув еще одну ободранную дверь, они оказались в длинном темном коридоре, по обе стороны которого располагались крохотные комнатушки. Заглянув в первую из них, Глаша зажала нос от омерзения: здесь пахло отнюдь на французскими духами, на рваном топчане валялся огромный мужик, распространяя вокруг себя запах перегара и чего-то, совсем уж не предназначенного для чуткого носа приличных барышень.

– Нет, не сюда, – пробормотала про себя горничная и двинулась дальше.

Во второй комнатушке оказалась полубезумная старуха, сидевшая прямо на грязном полу и что-то бормочущая себе под нос.

– Тоже не то, – сама себе ответила Глафира, потащила Аристарха Венедиктовича дальше по коридору. Вслед ей несся безумный смех чокнутой старухи.

В следующей комнате они увидели хмурую тощую бабу в темном платке, пытавшуюся что-то шить в дальнем углу комнаты. Через тусклое стекло лился такой же серый и тусклый свет – было непонятно, как она вообще видит иголку в своих руках.

– Извините, пожалуйста, – вежливо поздоровался Глаша, – не подскажете, в какой комнате обитает Анфиса Савицкая, мы к ней по важному делу.

Женщина испуганно вскрикнула и, подслеповато щурясь, уставилась на гостей.

– Анфиса где, говорю, живет? Отвечай давай! – прикрикнул на нее сыщик Свистунов.

Женщина обмерла, встряхнулась, как шелудивая собака, и тихо пролепетала:

– А я думала, это ее ведьма Аринка за мной пришла. Фиска в последней комнатке с левой стороны, по коридору туда прямо ступайте, – и снова уставилась в свое шитье.

Прошептав благодарности, Глафира отправилась дальше по коридору.

Наконец в последней комнатушке они услышали детский вой и крики.

Без стука войдя в такую же крохотную комнатушку, они увидели Анфису Савицкую, хлопотавшую по хозяйству, рядом бегали грязные и худые дети, мал мала меньше.

Свистунов остановился на пороге, не зная, куда войти, так как кругом практически не было места. Два маленьких мальчика дрались на полу, забирая друг у друга изо рта куски зеленого, кислого на вид яблока, одна девочка лет пяти кричала в углу, потирая ударенную коленку, младшая девочка, отвернувшись к стене, царапала на ней ржавым гвоздем какие-то рисунки. Сама Анфиса в этот момент что-то нарезала в большую чугунную кастрюлю, не обращая никакого внимания на вопящих отпрысков.

– Дикость какая, первобытный строй! – поразился простоте нравов обычной петербургской семьи Аристарх Венедиктович.

Анфиса наконец-то заметила прибывших гостей.

– Ой, барин, вы что тут? Вы как тут оказалися? – подскочила она к сыщику Свистунову и брякнулась на пол, пытаясь поклониться пониже.

– Анфиса Семеновна, встаньте, негоже! – подняла девушку с пола Глафира. – Мы надолго вас не задержим.

– Что же вы не сказали, что зайдете, я бы прибралась хоть, что-нибудь приготовила, – залепетала Савицкая.

Только представив себе, что и из чего могла приготовить Анфиса Семеновна, Свистунов еле сдержал гримасу омерзения.

– Нет, Анфиса Семеновна, ничего не нужно, – пытался перекричать он орущих детей.

Анфиса наконец-то заметила своих отпрысков, звучно на них гаркнула, дала пару подзатыльников старшим и развернулась к гостям.

– Можно с вами переговорить по поводу вашего дела? – спросила испуганную женщину Глафира.

– Да-да, конечно, а что случилось? – еще больше побледнела Савицкая. – Еще что-то нашли? Супротив меня? – затряслась она от страха.

– Нет-нет, не волнуйтесь вы так, пока ничего нового против вас нет, – попытался успокоить ее Аристарх Венедиктович. – Просто есть парочка вопросов, которые можно было бы уточнить.

– Да, спрашивайте, хотя… подождите минуточку. Вот, садитесь, – подставила колченогий стул хозяйка комнатки, но Аристарх Венедиктович побрезговал на него садиться, опасаясь, что он обломится под его внушительной комплекцией.

Анфиса сунула по краюхе хлеба детям и выпроводила их из комнаты, предварительно закрыв на щеколду дверь.

– Пусть прогуляются, им полезно будет, – стерла пот со лба.

– Так там же небезопасно, у вас райончик тот еще, – зябко поежился Свистунов, наблюдая, как трехлетний малыш колотится в запертую дверь.

– У меня они сами такие хулиганы, их весь двор боится, – пожав плечами, ответила непутевая мать. – А вы сказали, что вам наш район не понравился, неужели на вас напали? – прижала ладошки к пылающим щекам.

– Да, был один инцидент. Вам знакомы некие Якорь и Лешай? – грозно спросил Аристарх Венедиктович.

Анфиса Семеновна неопределенно кивнула:

– Кто ж в нашем переулке их не знает, знакомые всем лоботрясы! Головорезы и бандиты, такие убьют за полушку!

– А вы своих деток неразумных на улицу отправляете, где такие головорезы спокойно гуляют? – удивился Свистунов.

– А мне что, их весь день караулить? Дык у деток моих денег отродясь не бывало, что Лешаю и Якорю от них поиметь? – в ответ поразилась Савицкая. – А вы, барин, только не серчайте, но одеты слишком уж приметно, вас сразу видно, что вы не нашенский. Еще чудо какое, что вы живыми до меня добрались! Видать, ангел-хранитель у вас дюже хороший! – всплеснула она руками.

– Да, нам добраться повезло, а вот как мы обратно выберемся, я и не знаю! – покачал головой сыщик. – Неужели придется в сыскной корпус кого послать, чтоб нас от этого бандитского сброда спасли!

– Не, сыскной отдел вам не поможет, вас триста раз прирежут, пока полицаи приедут! – не согласилась с этой идеей Анфиса.

– Тогда что делать прикажете? – фыркнул от нетерпения Аристарх Венедиктович.

– Не волнуйтесь, – Анфиса радостно захлопала в ладоши. – Вот, барышня, напялите на себя поверх платья вашего мой тулупчик, в платок завернетесь, примут за местных, хулиганы не тронут, – поклонившись, она вручила Глафире свои вещи. – А вот с вами потруднее будет, – принялась рассматривать она дородную фигуру Свистунова. Сыщик приосанился, попытался втянуть живот, но это у него плохо выходило.

Анфиса помолчала, немного подумала:

– У меня, конечно, остались вещи от Остапки, мужа моего… почившего… – уточнила она. – Но Остап был другой комплекции, чем вы. Худее, выше, жилистый такой. Его вещи на вас не налезут, – вытащила она из кривого шкафа стопку одежды и бросила ее на топчан.

– Но что же делать? – с сомнением спросил Свистунов.

– Есть еще одна идейка, подождите тут в комнатке минуточку. Я быстро, – пообещала Савицкая и выскочила в коридор.

Когда они остались одни, Аристарх Венедиктович сразу напустился на горничную:

– Глашка, во что ты опять меня втравила? Это же бред какой-то, я не буду надевать вещи ее покойного мужа!

– И не нужно будет ничего этого делать! – Глафира как будто не слышала хозяина, она практически ползала по полу комнатки, разглядывая каждую трещинку, каждую досточку пола.

– Милочка, ты меня слышишь? Что ты пытаешься там найти? – наконец-то обратил внимание на пируэты горничной Свистунов.

– Я ищу капли крови, комнатка тут небольшая. Если бы Остапа расчленяли в этом помещении, то несомненно остались бы капли или брызги на полу или стенах!

– Так тут же сыскной отдел уже все проверил, ничего не нашли. У них эксперты, у них специалисты, а ты, простая горничная, взяла и нашла то, что пропустила полиция? – удивился сыщик. – Горничная-детектив! – противненько захихикал он.

– А вот и нашла, смотрите сюда, Аристарх Венедиктович, – приблизилась к сыщику Глафира. – Действительно, на полу ничего нет, действительно, эксперты тут хорошо поработали. Но… – Девушка подняла верх палец. – Но сыскные люди почему-то не обратили внимание на старую одежду Остапки, которую нам милостиво предложила Анфиса Семеновна. Вот, смотрите на портки умершего. Вот здесь, – показала она пальцем.

– Пятно грязи, – ответил сыщик, даже не взяв в руки старую вещь.

– А вы уверены, что это грязь, а не кровь? – подняла бровь Глафира.

– А ты уверена, что это кровь, а не грязь? – таким же тоном ответил Свистунов. – Здесь все грязное, вонючее, в этой комнатушке. То ли невидаль, грязные штаны в грязной комнатушке, – фыркнул он.

– Надо провести экспертизу, есть химические соединения, которые могут показать наличие крови на этой вещи, – затрясла штанами перед лицом сыщика Глафира.

– Глашка, кончай дурить, это просто грязные штаны. Даже если это и кровь, то не факт, что самому Остапке принадлежит, тут такой район, что вполне мог и в драке кому нос разбить. Тут вещи годами не стираются, – объяснил Аристарх Венедиктович.

– В том-то и дело, что вещи годами не стираются, а полы явно недавно мыли, чувствуется легкий запах чистящего порошка. Я сама таким пользуюсь, потому его ванильный запах ни с чем не перепутаю. Не похожа Анфиса на аккуратистку, что полы моет каждый день, да еще и дорогим ванильным порошком. Ладно бы просто водой сполоснула – нет, здесь порошком терли!

– Ты хочешь сказать, что Фиска кровь отмывала порошком? – удивился сыщик. – Ты, Глафира, не дури, ты забыла, что мы должны доказать непричастность Савицкой к смерти мужа, а ты сама ее на каторгу отправляешь! – грозно заявил Свистунов.

При этих словах в комнату вошла сама Анфиса, неся в руках бесформенный тюк одежды.

– Какую каторгу? – запинаясь, переспросила хозяйка комнаты, с удивлением взирая на притихшего Аристарха Венедиктовича.

– Не волнуйтесь, Анфиса Семеновна, это мы так, просто размышляем над делом, вашим делом, – ответил сыщик.

– Если есть вопросы, спрашивайте меня прямо. Как есть все на духу отвечу!

– Хорошо, Анфиса Семеновна, вы полы моете с чистящим порошком? И как давно вы это делали? – влезла в разговор Глаша.

– Полы? – удивленно переспросила женщина. – Нет, полы я нечасто мою, просто водой и кирпичом тру, как мать моя учила, а про порошок такой и не слыхала даже. У меня денег еле на еду для детей хватает. Какое баловство – покупать порошок, когда так можно все убрать!

– Я так и подумала, – задумчиво проговорила Глаша.

Анфиса снова испуганно замолчала.

– Барин, раз уж вещи Остапки вам не подходят, я у соседки тутошней, у Степаниды, ее платье взяла. Вас точно бандиты не узнают.

Она напялила на Аристарха Венедиктовича огромный бесформенный балахон, оказавшийся при пристальном рассмотрении бабским платьем, сняла шляпу, замотала голову шерстяным платком, сунула в руки корзинку с пряжей и восторженно рассмеялась, рассматривая результат своих трудов.

– Я никуда не пойду в таком виде, – подал капризно голос Свистунов. – Я как баба на чайнике!

– Зато живая баба, а не мертвая, – парировала Глафира. Она уже натянула на себя тулупчик Савицкой и ее платок, так что тоже выглядела вполне неузнаваемой.

– Как хорошо получилось! Вас мать родная не узнает! – радовалась Савицкая, но тут раздался громкий стук в дверь.

– Открывай, Фиска! Открывай, зараза такая! Я знаю, ты здесь! Дети твои во дворе бегают, открывай, мать твою за ногу! – грубый мужской бас кричал на весь коридор.

Анфиса побледнела и, закрыв глаза руками, спряталась в дальнем углу.

Петроград. Октябрь 1923 г.

Обратно от Обводного канала Любочка и Саша шли молча, каждый думал о своем. У младшего сержанта милиции Ильина в голове не укладывалось то, с чем ему пришлось столкнуться по службе. Он советский гражданин, атеист, никогда не верил в бабские дореволюционные сказки про чертей и нечистую силу, да еще где – в одном из самых новых промышленных районов города. Но не задать этот вопрос Александр Ильин просто не мог:

– Слушай, Люба, а может, нужно батюшку, ну, попа позвать сюда? Ну, как это называется, освятить, кадилом помахать, святой водой полить от чертей? – тихо, чтобы, не дай комсомол, не услышали редкие прохожие, спросил Ильин.

Люба отрывисто расхохоталась, но в этом смехе чувствовались нервные нотки.

– Ты шутишь? Ты веришь в поповские песнопения? Да я в комсомоле состою вообще-то! – хихикала она.

– А как комсомол относится к зеленому туману и русалкам под водой? – грозно спросил Саша. Конечно, про попов идея была глупая, и советский милиционер Ильин это прекрасно понимал.

– А это хорошая идея, – задумалась Люба, остановившись у подножия моста, разглядывая так обманчиво спокойную водную гладь.

– Про комсомол?

– Нет, стоит поискать побольше информации об этом месте. Может, в дореволюционных архивах, может, в церковных или в милицейских сводках, но что-то должно быть связано с Обводным каналом! – твердо заявила девушка. – Я поищу в Публичной библиотеке, а с тебя, Саша, – милицейские сводки.

– А что искать-то? – глупо спросил парень.

– Искать все, что может быть связано с вот этим Обводным каналом, тут должно было произойти нечто чудовищное, что отразилось в его водах, – приказным тоном заявила Люба.

– Ты думаешь, что это что-то должно отразиться в милицейских архивах?

– А ты считаешь, что ни с того ни с сего народ со всего Петрограда сюда топиться бегает? – иронично спросила девушка. – Или ты веришь, что все это просто так происходит?

Александр ее почти не слушал, его взгляд был прикован к мужчине, который, медленно подволакивая ноги, спешил к середине моста, его взгляд был будто стеклянный, движения замедленные, а сам он шел будто на автопилоте.

– Люба, смотри! – закричал Ильин и побежал к мосту. – Эй, товарищ! Стойте! Куда вы?!

Но странный товарищ его не слышал, он медленно и спокойно двигался к парапету моста.

– Нет! Стойте! – Милиционер несся вперед, но было видно, он не успевает, слишком большое расстояние было между ними.

Люба тоже побежала к мосту, замахала руками, пытаясь обратить на себя внимание.

Но было уже поздно!

Мужчина подошел к парапету, на секунду остановился на мосту и легко и небрежно перевалился в черную холодную воду.

Александр Ильин добежал до места через пару секунд, не мешкая, скинул наплечную сумку и кобуру и прыгнул вниз в канал за самоубийцей.

Люба с тревогой смотрела вниз, но ни Саши, ни мужчины не было видно. Только черная холодная вода.

На крики девушки подбежали случайные прохожие, которые тоже начали кричать, но вот по воде пошли круги, показалась голова младшего сержанта, Ильин пытался отдышаться. Дрожа от холода, он выбрался на пологий берег, где уже встретила его Любочка.

Лязгая от холода зубами, Ильин трясся на пожухлой траве. Но не только холод был тому причиной, ужас сковывал все его члены.

Саше удалось подхватить мужчину под мышки, и он пытался вытащить его из вод Обводного, но снизу мужчину кто-то тащил на дно, не давая спасти несчастного. Рядом раздавался громкий русалочий смех, Саша чувствовал прикосновения чужих липких лап к своему телу, которые принялись безжалостно щекотать его.

Еле-еле Александр смог выбраться из этого зеленого ада и теперь, сидя на берегу Обводного канала, думал, что позвать сюда священника – вполне неплохая идея.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Набережная Обводного канала

– Открывай, злыдня такая! Я знаю, что ты дома! А ну! А то сейчас дверь сломаю! – Хлипкую дверь сотрясали мощные удары, задвижка была готова вылететь в любую минуту.

– Кто это? – одними губами спросила у притихшей Анфисы Глафира.

– Это Мирон, не открывайте, он убьет меня! – прошептала онемевшими губами Савицкая.

– Что за безобразие?! Хулиганство какое! – громко вопрошал Аристарх Венедиктович, путаясь в длинной бесформенной юбке.

Дверь затрещала и все-таки открылась внутрь комнаты, за ней в комнату ввалился чернявый мужик с полоумными глазами навыкате.

– Фиска, дрянь такая! А ну вылезай из своей крысиной норы! – орал он.

– А ну успокойся, мужик! Ты чего делаешь? – закричал на него Свистунов. – Ты чего это имущество портишь? Твоя дверь, че ли?

– А ты кто такая, молчи, баба! – Мирон толкнул Аристарха Венедиктовича в сторону и с безумными глазами наклонился к притихшей Анфисе.

Дорогу ему заступила Глафира:

– Уважаемый, ты чего буянишь? Чего тебе надобно?

– Молчать, бабы, пошли вон отсюда! С Фиской я сам разберусь, это моя краля, поняли вы? – снова заорал Мирон.

От него разило самогоном, да и сам буйный еле стоял на ногах от выпитого.

– Она не краля, она мужняя жена, – спокойно парировала его слова Глаша.

– Муж-то того, помер давно! – расхохотался мужик. – И так я долго ждал этого, чтоб Фиска, краля такая, мне обломилась. А теперь, красавица, никуда не денешься от меня! Иди ко мне! – зарычал он, приближаясь к замершей в углу Анфисе.

– А ну, отойди от нее! – громко сообщил Свистунов.

– Что ты сказала, глупая баба? – Мирон повернулся к нему, и в этот момент Аристарх Венедиктович со всей силы огрел его чугунной кастрюлей, в которой Савицкая собиралась варить суп.

От удара Мирон покачнулся, споткнулся о колченогий стул и со всего размаха отлетел в другой угол и там замер.

– А теперь бежим. – Глаша схватила за руку Анфису, другой рукой подхватила Аристарха Венедиктовича, они мигом вылетели из злополучной комнатушки в зловонный коридор.

– По дороге расскажете, – на бегу бросила Глаша испуганной женщине.

Сзади ковыляла, путаясь в длинной юбке, высокая дородная баба, которую в данный момент изображал сыщик Свистунов.

Петроград. Октябрь 1923 г.

Младший сержант Александр Ильин никогда не думал, не предполагал, что когда-нибудь попадет в такую ситуацию. Конечно, на службе бывало разное, еще были свежи воспоминания о революции и Гражданской войне, об ужасах, через которые прошла его семья, только чудом спасшаяся в самом сердце революционного Петрограда. Его отца убили на фронте Первой мировой, и мать, Елена Прохоровна, мечтала только об одном – о мире в родной стране, потому-то Александр и пошел служить в милицию, чтобы спасать и защищать обычных советских людей. Но сегодня что-то пошло не так – он прикоснулся к чему-то чудовищному, аномальному, невозможному, объяснить которое молодой милиционер был не в силах.

– А они меня… трогали… А пальцы зеленые… длинные такие… И смеются, смеются… – дрожа от холода, бормотал на пустом берегу Обводного канала Ильин.

Люба слушала его очень внимательно, гладила по мужественной спине сотрудника правопорядка, который все твердил про «зеленые глаза» и «зеленый ад» под водой.

– Этого не может быть! Так не бывает! – твердил парень, смотря невидящим взглядом прямо перед собой.

– Саша, пойдем отсюда, уже смеркается, ты замерз весь. Так простудишься в мокрой одежде, пойдем. – Медсестра помогла ему встать с пожухлой травы. – Пойдем.

Александр встал и наконец-то огляделся по сторонам.

– Люба, ты была права, здесь действительно гибнут люди, советские люди, прямо посреди бела дня. И мы должны с этим что-то делать! Пойдем в библиотеку, в архив, поищем данные об этих зеленых чертях! – решительно заявил он, надев фуражку, с которой вылился целый ушат воды.

– Что, прямо сейчас пойдем в библиотеку? В таком виде? – насмешливо произнесла Люба. – Тебе согреться надо, а то воспаление легких заработаешь, это я тебе как медицинский работник заявляю.

Александр оглядел свой внешний вид и с удивлением присвистнул:

– Да, в таком кителе появляться на службе мне никак нельзя.

– Пойдем, я здесь недалеко с бабушкой живу, пойдем, чаю попьем, согреемся.

Саша неопределенно кивнул, хотя не хотелось в таком виде предстать перед чужой бабушкой.

Однако волновался парень зря, Зоя Филимоновна оказалась добродушной и совсем простой в общении пожилой дамой, которая не только напоила чаем с пирожками, но и согласилась высушить и прогладить милицейскую форму, а покамест Саша мог переодеться в чистый и теплый костюм племянника Гриши.

Ильину совсем неудобно было пользоваться добротой милой пожилой дамы (назвать ее «старушкой» язык не поворачивался), но Любочка с такой теплотой и гордостью рассказывала, как младший сержант бросился спасать утопающего, что Зоя Филимоновна сочла за честь помочь сотруднику правопорядка.

И вот Александр в теплом и чистом костюме Гришеньки пил горячий чай с пирогами, наблюдая, как Зоя Филимоновна гладит его форму.

– Извините за бестактный вопрос, – Ильин заметил на груди у бабушки серебряный крестик, – а вы верующая?

Зоя Филимоновна покраснела и спрятала крест под воротник домашнего платья.

– Ой, бабуля у меня совсем не современная, все еще верит в поповские заповеди, – хмыкнула из-за стола Люба. – Я ей сколько раз читала лекции об атеизме и предрассудках прежней буржуазной морали. Но ты не подумай ничего плохого, бабушка в школе работала, всю жизнь преподавала, она не какая-нибудь капиталистка. Да, бабуля?

– Да, золотая моя. Но вы, молодой человек, правы. Я верующая, хотя понимаю, как сейчас к этому относятся. Но я старый человек со своими старыми предрассудками, уж простите меня, грешную, – всплеснула руками пожилая дама.

– Да что вы, я как раз не об этом спрашиваю, – сконфузился Александр, не хотелось обижать добрую старушку. – Я другим хотел поинтересоваться: вы, наверное, знаете тут, поблизости… ну… хорошую церковь… и попа там, чтоб понимающий, толковый был.

– Поп толковый? – усмехнулась Зоя Филимоновна. – Вы так говорите, будто слесаря в ЖЭКе выбираете. Хотя, знаете, есть у меня знакомый батюшка. Только еще раз простите меня великодушно, я могу дать вам его адрес, только если моя внучка Любочка за вас поручится.

Люба серьезно кивнула головой.

– Я не хочу, чтобы у хорошего человека были потом проблемы. Еще раз извините, Александр.

– Да, я понимаю, я вообще не думал, что к кому-нибудь буду обращаться с такой вот странной просьбой, но мне нужна консультация… по одному делу…

– Милицейскому делу? Консультация церковника? Это как? – Брови Зои Филимоновны взлетели вверх.

– Да, представьте себе, по милицейскому делу. Тут такая чертовщина творится, что только попы в ней и могут помочь разобраться!

– Это связано с твоей работой? В больнице? – сняв очки, бабушка серьезно посмотрела на Любу.

Та почесала нос, выпила большой глоток чая, а потом все же призналась:

– Ба, и да, и нет! Это связано с Обводным каналом!

– А что там с Обводным? – Пожилая дама тоже присела за стол.

– А там повальный бум самоубийц, в этом году больше семидесяти утопились в Обводном канале, – ответил милиционер.

– А в прошлому году сколько было? – хороший вопрос задала бабушка.

Ильин почесал голову.

– А я и не знаю, сколько их в прошлом году было. Надо это тоже по нашим сводкам проверить. Но в двадцать втором я только пришел на службу, если бы что-то этакое там водилось, я бы слышал. А так – нет, в прошлом году тихо было.

– Значит, все это началось в этом году? Вам тогда, молодые люди, надо найти момент, точку отсчета – кто был первым самоубийцей и когда именно он это сделал! – заявила Зоя Филимоновна.

– Не зря у меня бабушка всю жизнь математику в школе преподавала, голова у нее хорошо варит! – засмеялась Любочка.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Набережная Обводного канала

Живописная троица застыла у входных дверей парадной дома номер девяносто один. Толстая дородная баба со сдвинутым на ухо шерстяным платком, из-за которого, однако ж, торчали настоящие мужские усики, стройная красавица в тонком платьице, одетая не по погоде, и другая девушка в старом драном тулупчике, которые тихо переговаривались между собой.

– Опять, Глашка, воду мутишь! – ворчала толстая баба. – Опять убегаем, спасаемся!

– Кстати про спасаемся. – Глафира обернулась к притихшей Анфисе Семеновне. – Кого это так филигранно огрел по дубовой башке наш уважаемый Аристарх Венедиктович?

– Это Мирон, – невнятно промычала Анфиса.

– Мы так и поняли, что это Мирон. Кто он такой и что от вас хотел? Почему так кричал? Чего-то требовал! – грозно поинтересовался Свистунов.

– Ой, барин, тут такая история! Может быть, не сейчас будем обсуждать, а то Мирон очухается и в погоню кинется! – опасливо озиралась по сторонам Анфиса.

– Да, а нас тут двое еще во дворе ожидают! – проворчал Аристарх Венедиктович, кивнув на входную дверь.

– Анфиса Семеновна, пока вы нам все не расскажете про вашего знакомого, мы никуда отсюда не уйдем, – топнула ножкой Глафира.

– Хорошо, Мирон Ткачевский – это лихач тутошний, с Ямской. Меня увидел, покою не дает, все пристает. А теперь, когда Остапка умер, Мирон совсем стыд потерял, проходу не дает, вот и домой теперь приперся, – с пылающими щеками рассказала Анфиса.

– Анфиса Семеновна, извините за личный вопрос, но вы сами наняли меня, – у вас были близкие отношения с Ткачевским? Только отвечайте честно, – спросил Аристарх Венедиктович, смешно задирая длинную юбку.

Савицкая покраснела до ушей, потом молниеносно побледнела, но отрицательно покачала головой.

– Нет, как вы можете. Я честная женщина, мужняя жена. Какие такие отношения! – зарыдала она. – Мирон – парень видный. Лихачи – самые лучшие извозчики, не чета обычным «ванькам», которые у нас живут. У Мирона кони сытые, красивые, лощеные, выезд чистый, на Невском клиентов берет, мне сначала было приятно, что на меня такой красавец внимание обратил, но… – Глазки у женщины забегали.

– А ваш супруг Остап как относился к Мирону? Он знал, что тот к вам пристает? – спросила Глаша.

Анфиса затряслась, зарыдала, прижимая руки к пылающим щекам.

– Остап и так ревнивый был, а как про Мирона узнал, так совсем с цепи сорвался, меня бил, подозревал во всех грехах. Даже к Ткачевскому ходил, разбираться хотел, но Мирон ему морду начистил, выгнал в три шеи и пообещал, что в следующий раз прибьет ненароком! – тихо рассказывала женщина.

– Говорил, что прибьет! Ну вот же, замечательно! Вот и прибил, и на куски Остапку порвал! – радостно заявил Свистунов и тут же прикусил язык, на него шикнула Глафира, указав на закрытую дверь.

– То есть у нас появился новый хороший подозреваемый, который имел и мотив, и возможность убить вашего супруга! Вон он сразу нарисовался, когда муж ваш умер! – продолжал развивать свою мысль, уже потише, Аристарх Венедиктович.

Анфиса изумленно уставилась на сыщика:

– Вы считаете, что это Миронка Остапа порешил? – надрывным голосом спросила она. – Из-за меня, что ли?

– Вполне может такое быть! – кивнул лучший сыщик Санкт-Петербурга.

– А моя юбка у него откуда? – задумалась Анфиса.

– Он мог ее вполне у вас умыкнуть. Может, он ваши вещи собирает? – фантазировал Свистунов.

– А зачем? – невинными глазами уставилась на него Савицкая.

– Ну, бывают такие мужчины, которым… ммм… нравятся… вещи привлекательных барышень, – попытался объяснить пикантную проблему Свистунов.

Анфиса недоуменно хмыкнула.

– Это мы потом выясним, а сейчас стоит проверить этого вашего лихача. Глашенька, напомни мне заняться этим субъектом, – приказал Аристарх Венедиктович.

Глафира кивнула, а потом обратила внимание на легкую одежду Савицкой.

– А куда вы, Анфиса Семеновна, пойдете в таком виде? Я же, получается, ваш тулуп надела! – всплеснула она руками.

– Арина, моя подруга, тут живет рядом, в соседнем доме. У нее муж хороший, Вениамин Калашников, добрый, ее не обижает, помогает. Инженером работает, много получает. Только старый, конечно, я бы за старого не пошла. А Аринка с ним уже десять лет живет, не жалуется. Только деток им Господь не дал, она моих ребятишек любит, как своих, балует. Я у нее отсижусь, пока Мирон не очнется и не уберется из моей комнаты, – ответила Савицкая.

– А может, все-таки городового позвать, чтобы тот поговорил с ним? Негоже порядочную женщину преследовать. – Аристарх Венедиктович был в шоке от нравов Ямского переулка.

– Городовой мне не поможет, Мирон сейчас протрезвеет и сам обо всем забудет. Значит, ноша моя такая – от него прятаться. Не жениться же, окаянный, предлагает. – Слезы катились по щекам несчастной женщины.

– Ах он, ирод какой! – припечатал Свистунов. – Я сам поговорю с урядником в вашем районе, пусть поможет в такой ситуации.

– Спасибо, барин, спасибо, родненький. Век благодарить буду. – Анфиса попыталась поцеловать подол юбки Свистунова, тот он нее суетливо отдергивался.

– Так, с этим все понятно, как уходить теперь будем? – Когда проявление чувств закончилось, Свистунов снова принял воинственный вид. – Твои дружки, Глашка, никуда не делись!

– Это не мои дружки! Выходить будем все вместе, толпой. Первая идет Анфиса Семеновна, она местная, ее все знают, а мы за ней. И поправьте наконец-то платок, Аристарх Венедиктович, если не хотите, чтобы вас признали! – скомандовала Глаша. И такой странной троицей они вышли из парадной дома девяносто один.

Якорь и Лешай были на месте, курили папиросы и наблюдали за жильцами барачного дома. Не без злорадства Глафира заметила, что на щеке у Лешая блестел свежий синяк, видать, хорошо приложился об землю, когда Глаша подставила хулигану подножку.

– Идите за мной, молчите, глаза в пол, – вполголоса сообщила Анфиса Савицкая.

Аристарх Венедиктович до глаз замотался в платок, приподнял длиннющие юбки и двинулся вслед за девушками.

Заметив выходящих из парадной, бандиты одновременно вскочили на ноги и, сурово сдвинув брови, двинулись в их сторону. Глафира обернулась к спасительной двери. Снова бежать не выйдет, Свистунов свалится в длинной юбке через пару шагов, это как пить дать свалится. Драться посреди улицы тоже не выйдет, в тот раз ее спас эффект неожиданности, но два раза так свезти не может.

В этот момент из-за угла дома к Анфисе подбежали ее грязные, оборванные дети, что-то без перерыва объясняющие матери. Толпа ребятишек и спасла Глафиру и сыщика, Лешай мазнул взглядом по женским фигурам, приняв лучшего сыщика Санкт-Петербурга за торговку пряжей Степаниду, очень уж фигуры у них были похожи. Якорь – тот не отрывал глаз от дверей парадной, ожидая, что Глаша и Свистунов явятся из дверей в своем облике.

Так ждать им пришлось очень долго!

Анфиса Савицкая проводила детективов до конца улицы, где уже можно было поймать извозчика, пообещав в ближайшие дни обязательно зайти к Аристарху Венедиктовичу и его храброй горничной.

Петроград. Октябрь 1923 г.

Александр Ильин молча просматривал милицейские сводки за прошлые годы. Он уже дошел в своих изысканиях до девятьсот двадцатого года, но ни в прошлом, ни в позапрошлом году не топилось столько людей вблизи Боровского моста. Была парочка случаев, но они никак не походили на ажиотаж двадцать третьего года.

– Вероятно, что-то должно быть в начале этого года, – листал старые папки с документами младший сержант.

– Четырнадцатого апреля тысяча девятьсот двадцать третьего года с Боровского моста в восемь часов утра спрыгнула прачка Авдотья Верховина. В тот же день, уже в двенадцать часов пополудни, там же утонула еще одна женщина, Евдокия Тимофеева. С апреля по нынешний октябрь в этом месте Обводного канала утопилось восемьдесят шесть человек официально. – Александр захлопнул папку и серьезно задумался. – Значит, прыгали с начала апреля. А до этого все спокойненько было.

– Сашок, ты что тут в архивах заседаешь? Работы, что ли, нет? Ты опросил свидетелей по краже на Трифонова? – Георгий Спицын наконец-то обнаружил, как ему казалось, отлынивающего от работы младшего сержанта.

– Никак нет, товарищ капитан. Я тут по другому делу материал собираю. На Трифонова завтра утром с товарищем Евдокимовым договорился, завтра поеду, – отдал честь Александр Ильин.

– Что это у тебя за новое дело нарисовалось, что для него в архиве приходится за информацией рыться? Кто новое дело поручил, майор Хвостов? Почему я не в курсе? – рассердился капитан Спицын.

– Никак нет, не Хвостов. Это другое дело, – замялся Ильин, не зная, как сообщить об этом старшему по званию.

– Что ты заладил, как попугай: «Никак нет!», «Никак нет!», – гневался Георгий Палыч. – Ну-ка, рассказывай все, Сашка, чем ты здесь занимаешься, или я сейчас на тебя рапорт напишу! Может, ты шпион немецкий!

– Нет, какой шпион! – Ильин тяжело вздохнул и попытался объяснить с научной точки зрения то, чему он стал свидетелем на Обводном канале. То, что он сам видел зеленый туман, решил пока не говорить, а то мало ли, еще определят в третье психиатрическое отделение, с лечебными процедурами которого Александр совсем не хотел ознакомиться.

Выслушав младшего сержанта, Георгий Палыч помолчал, поскреб заросший щетиной подбородок, а потом тяжело вздохнул:

– Сашка, глупостью ты занимаешься, ты пойди своими непосредственными обязанностями займись, а не своими фантазиями. Топятся люди на Обводном – значит, они так решили. Всех самоубивцев мы не спасем, хоть на каждом метре Боровского моста дежурного поставить. Да и нет у нас столько дежурных. – Снова почесал подбородок. – Кому-то почудилось, кто-то пьяный свалился с моста, третий, как этот Семибогатов, совсем ничего не помнит, что с ним происходило, – это не дело милиции!

– Так задача милиции – спасать и защищать! – попытался оправдаться Александр.

– Так мы и спасаем, кого можем, – устало добавил капитан. – Все, Сашка, не дури, давай закрывай папки, хватит искать того, чего там нет.

– Но я сам вчера что-то в воде видел, пытался спасти одного товарища, да не смог, – понурил голову молодой милиционер.

– Выловили сегодня утром твоего товарища… уже ближе к железнодорожному виадуку. Жуткое дело. Но никаких сомнений: с Боровского прыгал. На Обводном тут больше и неоткуда, – покачал головой Спицын.

– Выловили? – Глаза у Ильина заблестели. – А можно узнать, какие у него травмы?

– Травмы? Так он утопленник, задохнулся, ясное дело. Из травм, я читал по сводкам, гематомы, синячки вроде на ногах у него. Так он, пока падал, мог о решетку удариться, или это посмертные синяки, его в воде всю ночь гоняло!

– Синяки на ногах? – оживился Александр. – Вот оно! Его снизу за ноги на дно тянули, потому я не мог его вытащить!

– Кто тянул? Ты что, окаянный? Совсем, что ли? – Георгий Палыч уставился на молодого сотрудника с удивлением. – Может, тебе больничный взять, Сашок, а то ты что-то уже не то говоришь!

Но Александр не слушал капитана. Закрыв папки, он бросился к выходу, чтобы встретиться с медсестричкой Любочкой и рассказать о своих новых открытиях.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г. Меблированные комнаты на реке Мойке

Дома Аристарх Венедиктович в расстроенных чувствах даже отказался от сытного перекуса, чего с ним никогда ранее не случалось, и сразу же приказал Глафире организовать горячую ванну с солями и травами, чтобы наконец смыть с себя невыносимый запах нищеты и безнадеги, витавший в бараках под номером девяносто один.

Вещи дородной Степаниды сразу же были сброшены в дальний темный угол с указанием, чтобы «Глашка немедленно сожгла все это тряпье, и если она когда-нибудь вспомнит, как он бегал в бабской юбке, то он с нее шкуру живьем сдерет!».

Глафира молча улыбалась, решив не вступать в полемику с голодным хозяином.

Оставив его отмокать в горячей ванне, приготовив на столе сытный перекус, чтобы порадовать хозяина после ванных процедур, Глафира попросила соизволения сбегать на рынок за фруктами, а сама, захватив вещи Анфисы Савицкой и Степаниды и переодевшись в неприметный старый плащ, снова заказала извозчика на Ямскую улицу.

Нет, не стоит думать, что Глафире не хватило на сегодня опасных приключений, она совсем уж не получала никакого удовольствия от встреч с хулиганами Обводного канала, но, как считала храбрая горничная, она просто обязана была вернуть вещи Анфисе, ведь, кроме дранного тулупчика, верхней теплой одежды у Савицкой не было, а оставить вещи себе – значит обречь мать четверых детей на воспаление легких со стопроцентной вероятностью.

В этот раз Глафира действовала умней, она, крадучись в сумрачных тенях домов, ступала бесшумно, обходя все подозрительные компании на своей дороге. Ни Якоря, ни Лешая на пятачке у парадной дома девяносто один уже не было, и Глаша, вспомнив направление, отправилась в гости к Арине Калашниковой, у которой должна была остановиться Анфиса.

Конечно, время было не для визитов, тем более к приличным людям, но выбирать не приходилось, ведь одежда нужна была Савицкой уже в ближайшее время. Октябрь в этом году выдался холодный, ветреный, а какие сюрпризы преподнесет завтрашний день, оставалось только догадываться.

Спросив случайного прохожего, Глафира все-таки нашла комнатку во флигеле, который снимала семья инженера Калашникова.

Дверь открыла, как ни странно, не хозяйка, а старшая дочь Анфисы, белобрысая, грязная, с большой царапиной на щеке пятилетняя девочка.

– Здрасти, а вы к кому? – серьезно спросила девочка.

– Привет, тебя как звать? Твоя мама Анфиса еще здесь? – Глаша достала из кармана большое красное яблоко и отдала ребенку.

Та улыбнулась до ушей и, хрумкая угощением, ответила:

– Меня Машкой зовут, а мама и тетя Арина тут сидят, разговаривают.

– Веди меня к ним, они будут рады, – предложила Глафира.

– Хорошо, тетя, а вы добрая! Не то что некоторые, – добродушно ответила Маша, догрызая яблоко.

– А кто некоторые?

– Да почти все, – философски пожала плечами малышка.

– И мама? И тетя Арина?

– Мама нас любит, хотя бьет, конечно, куда ж без этого. С нами по-другому никак нельзя, – продолжала размышлять о жизни Маша. – А тетя Арина другая, она вроде как добрая, но знаете, – девочка понизила голос, – я ее боюсь, у нее глаза злые. И бормочет часто че-то непонятное. А у вас глаза добрые, тетенька, дайте денюжку! – лукаво улыбнулась девчонка.

Глафира от всей души расхохоталась, было заметно, что Маша не в первый раз проделывает такие фокусы.

– Слушай, Маша, я тебе дам денежку, но ты мне все про папку своего расскажи. Идет?

– Идет! – Маша открыла грязную ладошку и выразительно указала, куда денежку скидывать. – Только батя мой умер ужо, так что рассказывать нечего.

– Я знаю, что он умер. Но когда жив был, то какой он человек был, что делал? – вежливо спросила Глафира.

– Какой человек был? – Ребенок задумался. – Да я и не знаю, он только вечером приходил, пьяный всегда, с мамой бранился и спать ложился. А какой он человек, я и не знаю, – бесхитростно ответила Маша.

– А тебя обижал он?

– Он всех обижал, но мамка защищала, сама подставлялась, а рука у него тяжелая. Ну, он так воспитывал, наверное, – уточнила Маша.

– Хорошо, про это понятно. А когда он пропал, то мамка твоя что делала?

– Ну как что? Сначала все как обычно, а потом искать ходила и нас посылала. Митька в кабак бегал, спрашивал про батю, я с Марфой ходила в чайную, на Можайке искали, там пьяницы обычно ошиваются, думали, может, батя тама, – рассказывал ребенок.

Глафире стало до глубины души жалко эту маленькую девочку, которую с раннего возраста обижали взрослые, которая среди пьяниц должна была искать своего батю.

– Не нашли там?

– Не-а, потом мама и Арина в больнице его нашли, говорили об этом, я слыхала.

– А скажи, мама или тетя Арина – кто мыл полы в вашей комнате?

– Полы? А их че, мыть надо? – удивился ребенок.

– Да, надо. – Глафира порылась в кармане, достала медный алтын, отдала заработанное ребенку.

– Еще один вопросик: к маме твоей часто дядя Мирон приходит?

– Лихач, че ли? Да, приходит иногда, когда бати не было дома, она нас на улицу выгоняла, когда лихач объявлялся. – Маша спрятала алтын в свой кармашек.

– Машенька, а зачем тебе денежка? Чего купить хочешь?

– Эх, барышня, говорят, на Сенном рынке вкусную пастилу продают, розовую с полосочками, но она два целковых стоит, – восторженно ответила девочка.

– Ты пастилу хочешь?

– Нет, это не мне, у Митьки нашего скоро именины, вот я думала, пастилу для него достану. Я не пробовала, но ребята с Можайки говорят – така вкуснятинка!

– Это точно!

Глафира дала себе зарок – купить детям Анфисы Савицкой целый фунт розовой пастилы, пусть порадуются.

– Ладно, веди к мамке своей, я ей одежду привезла. Скажи, что Глафира явилась!

Петроград. Октябрь 1923 г.

– Люба, посмотри, что я нашел! – Александр Ильин потряс перед носом девушки папкой с документами. – Ты оказалась права, все это началось только в этом году. В апреле с Боровского моста спрыгнула прачка… Сейчас посмотрю, как ее звали. – Ильин порылся в папке. – Вот, прачка Авдотья Михайловна Верховина! – Глаза его победоносно блестели. – А у тебя что?

– А у меня, ты не поверишь! – Любочка достала из сумки старый блокнот. – В библиотеке нашей Публичной я нашла старую «Красную газету» за февраль этого года. Переписала всю статью. Вот, послушай. «Даешь теплотрассу! Сегодня, двадцать шестого февраля на участке близ Боровского моста рабочие нашли странные камни, испещренные непонятными знаками, но вызванный археолог Глеб Васильевич Латынин проявил антисоветскую позицию, своими буржуазными штучками пытался создать саботаж, обвиняя прораба Игната Дубенко в бездумном отношении к находке, не давая рабочим продолжить работу по строительству теплотрассы. Такие, как товарищ Латынин, совсем не понимают важность исторического момента, позор таким ученым. Он специально саботирует правительственный план по улучшению ЖКХ города. Если бы не твердая позиция товарища Дубенко, то многие дома возле Обводного канала не получили бы тепло. Археолог Латынин с позором был выдворен от места стройки. Сами гранитные плиты ломовые извозчики отвезли в камнерезальную артель «Свободный труд», где из них напилили поребрики для мостовых Лиговского проспекта. Уважаемые товарищи, не обращайте внимания на хлам прошлого, нужно писать историю с семнадцатого года». Ну как тебе? – Любочка просто сияла, такую важную информацию ей удалось найти.

Александр Ильин даже замер от удивления, опешил от прочитанной статьи.

– Ты хочешь сказать, что после этого и началась чертовщина на мосту?

– Я хочу сказать, что нам необходимо переговорить с этим самым археологом Латыниным. Он обязательно должен знать, что именно в феврале откопали рабочие и как с этим бороться.

– Да, если на этих камнях было написано какое-то заклинание или проклятие, то их ни в коем случае нельзя было разрушать, – кивнул Ильин.

– А тем более делать поребрики! Что, больше не из чего поребрики делать? – хмыкнула Крылова.

– А что с человеческими останками сделали, там в газете не написано?

– Нет, но я думаю, что их просто могли выбросить на свалку. Или где-то закопать! Или в тот же самый Обводный канал сбросили! – предположила Люба. – А теперь эти духи стали мстить!

– Какие духи, Крылова, ты чего? Духов не бывает! – твердо заявил Александр.

– Ага, и русалок зеленых не бывает, и тумана зеленого, и просто так не будут люди там топиться! – язвительно заметила Люба.

– Ну хорошо, почти убедила! – замялся милиционер.

– А когда совсем смогу убедить?

– Когда найдем твоего археолога и спросим у него, какого джинна из бутылки он выпустил!

– Так не он выпустил, а Дубенко, или кто там приказал поребрики из могильных плит делать!

Александр Ильин задумался:

– Найти сейчас Латынина будет трудно, наверное, после такой разгромной статьи на него, скорее всего, накинулись все кому не лень, могли исключить из партии, лишить всех званий и наград.

– А по своим милицейским каналам ты сможешь его найти? – вопросительно заглянула в глаза Любочка.

– Я постараюсь, – пообещал Ильин.

Он сам понимал, как важно отыскать Глеба Васильевича, он может знать тайну надписей на гранитных камнях.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Заметив входящую в комнату Глафиру, две женщины, Анфиса Савицкая и Арина Калашникова, вежливо поднялись с диванчика, на котором увлеченно беседовали. Несмотря на довольно поздний час, дамы расходиться не собирались. На столике стояла распечатанная бутылка красного вина и фрукты.

– Добрый день. Извините, что потревожила вас. – Глаша чинно поклонилась в дверях.

– Ах, что вы, заходите, Глашенька, не стесняйтесь, – пригласила хозяйка дома. – Мой супруг, Вениамин Карлович, уехал по делам в командировку, потому могу спокойно принимать гостей, и Анфиса решила у меня остаться, пока не придет в себя. Правда же, Фиска? – лукаво спросила женщина.

Голос у нее был абсолютно трезвым, чего не скажешь про подругу Анфису. Глаша про себя решила, что дамы уже навеселе. Ее предположения подтвердила и Анфиса Семеновна, со смехом она принялась рассказывать, как Аристарх Венедиктович в роли бабы Степаниды крался по Ямским переулкам, опасаясь местных разбойников.

– Эх, Аринка, ты не видела этой картины! Вот уж, право, умора! – хохотала она, показывая ряд белоснежных зубов.

«Хороша, чертовка! – подумала Глафира про нее. – Но негоже моего хозяина обижать».

Она насупилась:

– Вообще-то господин Свистунов расследует ваше дело, вас от каторги оберегает, – заявила она.

– Да знаю я, знаю, – пьяно икая, сообщила Анфиса. – Просто как вспомню, как он выглядел в этой длинной юбке, так самой смешно становится, – хохотала она.

– В детективной деятельности часто приходится переодеваться. Сыщик должен уметь примерять различные образы для себя, – в замешательстве сказала Глафира, хотя, если честно, Аристарх Венедиктович действительно был комичен в таком наряде.

Женщины снова захихикали, отпивая по глотку вина.

– Может, вам тоже налить винца? – смеясь, спросила Анфиса. – Это Аринка сама делает, по специальному карельскому рецепту старинному.

Глафира неопределенно кивнула.

– Глафира Кузьминична, а вам можно выпить на ночь, вы как домой будете добираться? У нас места неспокойные, и, извините, у себя я оставить вас на ночь не смогу, да вы и сами откажетесь.

Действительно, Глаша не подумала об этом, но она так замерзла, что бокал вина точно не помешает, тем более по старинному рецепту.

– Я думаю, пара глотков не помешает! – с улыбкой ответила она.

– Ну конечно не помешает! – Арина Калашникова взяла бокал и долила его до краев, подвинула гостье, но чуть оступилась у стола, споткнулась и выронила бокал из рук, с хрустальным звоном он разбился на множество мелких осколков.

– Ох, Глафира Кузьминична, простите великодушно! Я вам сейчас другой бокал налью, минуточку, вот только здесь осколки уберу! – извинилась Калашникова.

– А у вас прислуги нет? – удивилась Глаша, ведь, судя по роскошной квартире, в деньгах семья Калашниковых не нуждалась.

– Нет, представьте себе, Арина никого постороннего к себе не пускает, не хочет, чтобы чужие люди по комнатам ее ходили или в зимний сад выходили, – со смехом ответила Анфиса.

– У вас зимний сад есть? Вы интересуетесь растениями? – из вежливости спросила Глафира.

– Зимний сад есть, но это забава больше моего мужа, чем моя. Вениамин Карлович любил гулять по вечерам там, цветочками любоваться, – резко ответила Арина Витальевна.

Раз уж вина ей больше не предлагали, Глафира с благосклонностью взяла из вазы спелую грушу и с аппетитом откусила от нее.

– Очень вкусно!

– Это из зимнего сада, там и деревья есть, представьте себе, и плодовые, – пьяным заплетающимся языком сказала Анфиса.

– Здорово! Я вам, кстати, Анфиса Семеновна, вашу одежду привезла. А то как вы на улицу выйдете в домашнем платье? Там студено нынче, – доедая грушу, сказала горничная детектива.

– Спасибо, Глашенька, спасибо. А то у меня действительно что-то часто голова болит, и шум бывает такой, но это из-за погоды плохой. Но в наших краях, откуда я родом, еще холоднее бывает, – закивала Савицкая.

– А откуда вы, не подскажете? – полюбопытствовала Глаша.

– Ой, из маленькой деревеньки в Олонецкой губернии, вы даже такого названия и не слыхали. А и я, и моя подруга сызмальства Арина, мы обе из одних краев, – сообщила Савицкая. – Так вот, у нас осенью частенько снег идет, я привычная к холодам.

– Из Олонецкой губернии? Вы, значит, карелы? – удивилась Глаша.

– Нет, Фиска исконно русская, а у меня в роду действительно карелы были, тока давно это было, – сказала Арина Калашникова, она, в отличие от подруги, была совершенно трезва.

– А как вы в Петербург попали?

– Дык замуж вышли и попали. Сначала Арина за инженера своего, а потом я, – снова отпивая вино, сказала Анфиса.

– За Остапа Савицкого?

– Нет, Остапка – это второй мой муж, а первый мой утонул еще тама, в Кенерме. Хороший был мужик Олексий, десять годочков я с ним провела, а потом он в речке утоп. А потом сразу же ко мне Остапка посватался. В отчий дом вернуться я не могла, не приняла меня семья. Потому за Остапку пошла, он сначала, вы не представляете, Глафира Кузьминична, какой хороший был, ласковый, слово плохого мне не говорил, не бранил меня, а потом вон как вышло… – всплеснула руками Анфиса. – Если бы не подруга моя, Арина, то точно руки на себя наложила бы, вот в Канаву бы сама спрыгнула. Только деток жалко, никого у них нет, сиротинушки, – зарыдала Савицкая.

Арина Калашникова совершенно трезвым взглядом наблюдала за притихшей Глашей, которая с интересом разглядывала комнату. По сравнению с бараком Савицких Калашниковы жили богато, даже роскошно, видно, инженер хорошо зарабатывал. И мебель, и обстановка свидетельствовали о достатке.

«Что же она с бедной подругой якшается? – про себя задумалась Глафира. – И неужели в районе Обводной Канавы есть и приличное жилье?»

– Глафира Кузьминична, вы у меня что-то хотели спросить? – внимательно взглянула ей в глаза хозяйка дома. В домашней обстановке без широкополой шляпы Арина Витальевна выглядела еще хуже, еще уродливее. Темные, близко посаженные глаза, хищный крючковатый нос, злой прищур… еще картину портила бородавка на губе. Рядом с красивой подругой она смотрелась еще страшнее.

– Да, если позволите, Арина Витальевна, – поклонилась Глафира. – Не подскажете, кто мог желать смерти супругу Анфисы? Вы их семью давно знаете, может быть, были у него враги, недоброжелатели?

– Ой, да вы что, у Остапа полгорода врагов, он такой был – в каждую драку совался, за словом в карман не лез, невзначай мог любого обидеть. Его вся Ямская слобода ненавидела, дрянь был, а не человек. Кто его на тот свет отправил, сделал благое дело и для Фиски, и для деток ее, и еще для многих, – ухмыльнулась Арина.

– А вам знаком лихач Мирон Ткачевский?

– Ой, Мирона тут все знают!

– А вы как к нему относитесь? Вы знали об их отношениях с Анфисой?

– Чтобы ответить на этот вопрос, я хочу вам кое-что рассказать. С Анфисой мы знакомы с раннего детства, наши дома в Китерме стояли рядом, мы были близкими соседями. Когда ее родители и сестра Фискина малолетняя скончались от тифа, мои родители, царство им небесное, взяли Анфису к нам в дом. Она была мне вместо младшей сестры, мы не просто подруги, мы самые близкие сестры. Я сызмальства за ней приглядывала, воспитывала, кормила, гуляла. Эх, Глафира, знали бы вы, сколько я плакала, умоляла ее не выходить замуж за этого проходимца, за Остапку. Но она же своенравная, меня не послушалась. Хотя я так и знала, что этот брак не принесет ей счастья. Вы посмотрите, какая Фиса красавица, какая мастерица, она достойна лучшего. А по Остапке сразу было видно, какой он дрянной человек.

При этих словах Анфиса Савицкая положила свою руку на плечо подруги и принялась гладить и успокаивать ее.

– Как она просила помочь ей… – продолжила Арина.

– Помочь в чем?

Глазки у Калашниковой забегали:

– Понимаете, Анфиса наша не умеет с мужчинами знакомиться, разговаривать, не умеет себя подать, Анфиса просила меня помочь охомутать Остапа, скажем так! – весело ответила Арина.

– Охомутать?! – засмеялась Анфиса. – Я просила, чтоб он меня полюбил и поженился!

– Ну, я так и сказала! Охомутать! Так он такой дряной человек оказался!

– Не надо, Аринка, не надо. Сейчас уж что говорить! Умер он! – приговаривала Анфиса.

– А то говорить, что ты меня никогда не слушаешь, а то бы в золоте ходила, на серебре ела. Детки твои были бы пристроены, а сейчас смотри! Я за такого человека вышла, и у тебя была возможность!

– Я не могу за старого и нелюбимого выходить, – потупилась Анфиса.

– Да при чем тут старость, если капитал есть. Эх, Глашенька, за ней такой человек солидный, купец, сватался, а эта босяка Остапа выбрала, теперь вон опять такой же прихвостень Мирон появился. Тьфу, Фиска. Мне он не нравится, тоже будет бить, а ты все страдать будешь.

– Аринка, не начинай, еще и при чужих людях. Я сама разберусь в своей жизни.

– Тьфу, дура какая! – Калашникова закатила глаза к потолку.

– А вам Мирон почему не нравится? Лихачи же не обычные извозчики, они при деньгах, от Невского меньше чем за целковый и не повезут никуда, – заметила Глаша.

– Мирон, конечно, красавец, Фиска всегда падка была на смазливых, но все деньги он пропивает подчистую. Ну зачем ей такой мужик?! – закусывая фруктами, сообщила Арина.

– Ой, а кто у нас тут не пропивает? – философски заметила Анфиса. – Так Мирон и не предлагал замуж!

– Так и не предложит, если будешь так себя вести! – грозно заметила Калашникова.

Анфиса пьяно улыбнулась.

– Посмотрим!

– Какая свадьба, окстись, полоумная, тебе каторга из-за смерти мужа грозит, а она уже другому глазки строит! Тьфу ты!

Анфиса как будто вспомнила о печальной участи, которая ей грозит, прижала руки к пылающим щекам и заголосила:

– Ой, Глашенька, скажи своему хозяину, скажи ты своему Свистунову, пусть найдет настоящего убивцу, пусть меня и деток спасет! Глашенька, скажи ему обязательно! Я не убивала! Я не делала бесчинства такие!

– Вы не убивали, а ваш Мирон мог это сделать? Убить вашего мужа, чтобы к вам доступ получить! Вдова всегда лучше, чем замужняя жинка, – спросила Глафира.

– Нехороший человек Мирон этот, он по пьяни вполне убить может, – закивала Арина.

– У тебя, Аринка, все нехорошие, никто мне якобы не подходит. Как дракон охраняет! – пьяно икнула Фиска. – Только если бы Мирон и убил, он бы никогда на куски Остапку не порезал. Зачем ему это? Набил бы морду, скинул в речку – этот может, а зачем резать человека-то? Мироше бы точно нечего!

– Не знаешь ты хорошо своего Мирошу! – зло фыркнула Арина. – А кто ж, окромя его, мог?

– Хороший вопрос, дамы! Хороший вопрос! – тоже задумалась Глаша. – Я, наверное, пойду уже, ночь на дворе. Мне еще с Аристархом Венедиктовичем объясниться следует.

Женщины встали, чтобы проводить ее.

Уже в дверях Глаша обернулась и спросила Калашникову:

– Арина Витальевна, и последний вопрос – у вас такие духи интересные, не подскажете, откуда такие! Очень уж запах понравился!

– Да, действительно, духи у меня уникальные – наш аптекарь Афанасий Никич из лавки на Морской такие делает. Сказал, что только мне такие сделал, большие ни у кого таких нет, – хвасталась жена инженера. – Бешеных денег стоят, никому их не даю.

– Мне даже не дает пользоваться, жалеет все, – вполголоса заметила Анфиса.

Глафира попрощалась и вышла из комнаты.

Петроград. Октябрь 1923 г.

Сказать, что Глеб Васильевич Латынин удивился визиту молодого милиционера и симпатичной барышни в разгар рабочего дня, это не сказать ничего. Вид бравого младшего сержанта вообще поверг его в трепет.

– Добрый день, товарищи! – пролепетал он в дверях.

– Добрый день, вы Глеб Васильевич Латынин? Археолог?

Историк три раза неопределенно кивнул.

– А вы, собственно говоря, кто такие? Вы за мной приехали? Меня увозите? Вещи собрать? – Ученый побледнел.

– Нет, мы просто хотели бы с вами поговорить, не волнуйтесь вы так, Глеб Васильевич, – попыталась успокоить пожилого мужчину Любочка.

– Меня зовут Александр Гаврилович Ильин, вот мои документы. Мы хотим поговорить с вами об археологической находке возле Боровского моста. Вас вызывали, когда рабочие что-то там откопали при строительстве теплотрассы.

– Вы помните ту находку? – спросила Люба.

– Еще как помню, проходите в комнату. Я вам, конечно, все расскажу. Заходите на кухню, я чаю поставлю. – Заметив, что забирать его никто не собирается, Глеб Васильевич заметно повеселел.

На маленькой кухоньке археолог разлил крепкий чай в большие красные чашки, придвинул вазочку с печеньем гостям и спросил, что же, собственно, привело их к нему домой.

– Неужели советская милиция заинтересовалась тем случаем? Я тогда писал самому товарищу Жданову, в ЦК партии, что не дело это – исторические реликвии на поребрики распиливать, не говоря уже о том, что захоронение все испортили, истоптали, надругались над древностями, – вздохнул ученый. – Только потом вышла та самая статья в «Красной газете», и от меня все отвернулись, как от прокаженного. Хорошо, что хоть не посадили за саботаж, – сообщил он, нервно поглядывая на младшего сержанта.

– А вы считаете, что саботажа не было? – поинтересовалась Любочка, закусывая вкусным печеньем.

– Ой, барышня, да какой саботаж?! Меня затем и пригласили, чтобы я сказал рабочим, что именно они откопали. Но им правда не понравилась, – задумался археолог.

– А что именно они откопали? – спросил Александр Ильин.

– В том-то и дело, что тогда я дал маху – я датировал захоронение как одиннадцатого – двенадцатого века и имеющее скандинавское происхождение, но дома я еще раз подумал, почитал источники и теперь могу сделать вывод, что это было ритуальное капище. И дата немного другая – отдельные из высеченных на плитах каббалистических символов появились в Европе не ранее конца тринадцатого – начала четырнадцатого веков, – принялся эмоционально рассказывать археолог, во все стороны размахивая руками.

– А вам удалось узнать, что было написано на этих плитах? – спросила Люба.

– Посидите здесь две минутки, я вам кое-что интересное покажу, – пообещал Глеб Васильевич и вышел из кухни.

Саша иронично переглянулся с Любой, мол, что же историк задумал?

Гости занялись печеньем, но хозяин дома вернулся действительно быстро.

– Вот, молодые люди, полюбуйтесь – я по памяти зарисовал эти плиты и таинственные знаки, на них изображенные. Да, вот здесь и здесь. – Латынин смел со стола все чашки и водрузил лист ватмана, на котором были изображены непонятные каракули.

– И что все эти иероглифы означают? – разглядывая лист, спросил Ильин.

– Расшифровать надписи мне не удалось, так как язык, на котором они были выполнены, является дикой смесью древнееврейского, латыни и, как ни странно, славянских букв и символов, – ответил Глеб Васильевич.

– Но у вас есть какое-нибудь предположение, что здесь могло быть написано? Вы сказали, что это было ритуальное капище, так вот, в таких местах что обычно писали? – спросила Люба.

Глеб Латынин замолчал, снял очки, протер их носовым платком, а потом как-то смутился и ответил:

– По моему мнению, эти надписи могли быть каким-то пророчеством или заклятием, на что указывало как наличие символов, так и расположение плит.

– Что вы говорите? Заклятием? Это что, магический артефакт? – младший сержант был поражен.

Археолог молча кивнул:

– Это не просто магический артефакт, это проклятый артефакт. Я думаю, на этих плитах было выгравировано не просто заклятие магическое, а именно проклятие. И это проклятие вполне могло просочиться в наш мир, – понизил голос Латынин.

– Да вы что, товарищ, вы же научный работник, а верите в такую чушь?! – хмыкнула Люба, но осеклась, встретив настороженный взгляд Ильина.

– Это уже совершенно не важно, во что я верю, а во что – нет! Вы знаете, еще до революции, – сказал Латынин, – мне пришлось вести раскопки в Причерноморье. Мы копали древние скифские могильники, которые считались проклятыми среди местного населения, это место считалось нехорошим, и нам сложно было даже найти рабочих для раскопок среди местных. Все жители окрестных деревень категорически отказывались там работать, а когда мы все-таки вскрыли захоронение, то на следующее утро неизвестная болезнь поразила многих рабочих. Они считали это признаком проклятия и в слезах убегали подальше от гробницы. Поэтому ученым приходится с большими предосторожностями относиться к местному фольклору Так что я ничуть не удивлюсь, если и с этим капищем не все так просто. Тем более что кости и черепа скинули в Обводный.

– Что вы сказали? – чуть ли не подпрыгнул на месте младший сержант.

– А то сказал, я сам лично видел, как прораб Дубинин зафутболил в канал череп, что лежал в центре круга из плит. Я думаю, это было главное захоронение – этот череп, а остальные, скорее всего, красивые наложницы его или жены, там еще было несколько женских черепов. В те времена обычно жены должны были идти в могилу вслед за супругом. Древние времена, кровавые нравы, – пожал плечами историк.

– То есть вы считаете, что все останки из этого захоронения были сброшены в Обводный канал? – переспросил Ильин.

– Да, скорее всего, так оно и было. А почему вы именно про Обводный канал спрашиваете? – Глеб Васильевич не на шутку заинтересовался.

– Дело в том, что после этой находки на Обводном канале, именно в районе Боровского моста, начали твориться странные события. Чертовщина, одним словом. Люди повально спрыгивают с Боровского моста, как будто кто их ведет к пропасти, многие видят на том самом месте зеленоватый туман и девушек в воде с зеленоватой кожей, – попыталась объяснить Любочка.

– Зеленоватый, говорите? – Историк на мгновение побледнел. – Так ведь сами плиты тоже имели зеленоватый оттенок. Неужели все из-за этого? – поразился археолог.

– Мы и пытаемся установить истину. Из-за чего это все происходит, – пожал плечами младший сержант.

– Истина, к сожалению, уничтожена вместе с камнями, – пояснил Латынин. – И тут уж милиция не может помочь!

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Глаша закоулками, прячась в тени домов, спешила в свои милые, любимые меблированные комнаты на реке Мойке, где ее уже ждал-дожидался голодный хозяин, а то, что Аристарх Венедиктович Свистунов был голоден – это было ясно-понятно, и к гадалке не ходи.

Через несколько минут Глафира заметила, что не одна она крадется по темным улицам Ямских переулков. По следам горничной двигался невысокий человек в сером плаще и низко надвинутой на глаза шляпе. Он старался двигаться как тень, но именно необычайная Глашина наблюдательность и обостренные до крайности инстинкты позволили девушке обнаружить преследователя.

Глафира припустила во всю прыть, перепрыгивая через зловонные лужи перед собой, юля по переулку, как заяц, забегая в каждый двор, кружа по черным дворам, пытаясь запутать преследователя.

Мужчина в сером плаще перестал играть в прятки, уже не скрываясь, он быстрее зверя побежал за Глафирой, пытаясь догнать беглянку в темноте Ямских дворов.

Глафира неслась быстрее лани, но силы уже оставляли девушку, а мужчина останавливаться и не собирался. Оружия у Глаши при себе не было, только острая шпилька в волосах, которая уже показала свою актуальность в борьбе со всяким сбродом.

Только вспомнив о хулиганах, Глаша выругалась про себя. В одном из темных дворов дорогу ей преградили упомянутые всуе Якорь и Лешай. Они тоже узнали Глашу и довольно ухмылялись. Весь их видок говорил о том, что они жаждут реванша и в этот раз справиться с ними будет посложнее.

Глаша остановилась успокоиться и передохнуть от быстрого бега.

– Ага, кралечка, добрый вечерочек! А куда толстяка своего дела? Съела, что ли? – заржал, показывая гнилые зубы, Лешай.

– В этот раз ни толстяк, ни кто-то другой тебе не поможет! – грозно нахмурился Якорь, потирая раненую руку.

Глаша обернулась назад – в подворотню, куда она так неосторожно влетела к хулиганам, направлялась фигура в сером плаще, преследующая ее.

Путь назад тоже был перекрыт! Что же делать?!

Пока Глаша в испуге оглядывалась, Якорь решил познакомиться поближе и уже протягивал к ней свои грязные волосатые руки.

Глафира прислонилась к стене барака и решила про себя бороться до последнего, защищая свою жизнь и честь любыми средствами, в кармане она крепко сжимала небольшой камешек, который успела поднять по дороге. Сначала надо зарядить в глаз Якорю и, используя эффект неожиданности, постараться унести отсюда ноги, но сзади уже приближался мужчина в плаще. Явно, что и у него намерения не дружеские, а то не стал бы он преследовать девушку в ночи.

Но реализовать свои планы Глафира не успела. Как только Якорь двинулся в ее сторону, в темноте раздался грозный крик:

– А ну отошли от девушки! Живо! – Мужчина в сером плаще выбежал из подворотни.

– А ты кто еще такой? Тебе чаво надо? Мужик, давай вали отсюдава, пока не накостыляли! – сплюнул в дорожную пыль Лешай.

– Чаво мне надо – не ваша забота! Оставьте девушку в покое, я вам сказал! – угрожающе повторил он.

– Не хочешь по-хорошему, пеняй на себя! – Якорь поднял кулак в воздух, намереваясь врезать незнакомцу.

Но не успел!

В долю секунды мужчина в плаще вытащил из плаща револьвер и выстрелил в бандита.

Якорь сдавленно вскрикнул и схватился за кисть руки, с которой капала кровь.

«Теперь точно инвалидом будет! Сначала я одну руку ранила шпилькой, теперь левую ему прострелили!» – подумала Глафира, но хулигана ей совсем не было жаль.

– Теперь вам все понятно? А ну быстро свалили отсюда, чтобы я больше вас тут никогда не видел! Или еще хотите? – помахивая оружием, поинтересовался незнакомец.

Выматерившись от души, Лешай подхватил своего раненого товарища, и, угрожающе скалясь на Глафиру, они наконец-то скрылись в темноте Ямских переулков.

– А теперь с вами, барышня, побеседуем! Чего это вы от меня так быстро бегаете?! Еле догнал вас! Видите, как опасно тут по ночам приличным дамам гулять? – обратился он к Глафире.

Та с любопытством глянула на мужчину, который при ближайшем рассмотрении оказался не таким уж и страшным.

– А потому и убегала, что не знала о ваших намерениях защитить меня! Тем более что у вас оружие имеется! – ответила девушка, косясь на револьвер.

– В этом райончике без оружия никуда, да и по работе он мне надобен! – ответил мужчина.

– По работе?! А кто вы такой?

– Капитан сыскной полиции Семен Гаврилович Железнов собственной персоной. А с вами, барышня, я очень хотел переговорить об Анфисе Савицкой и Арине Калашниковой и о том, что вы у них делали в такое позднее время! Пройдемте со мной в отделение.

Петроград. Октябрь 1923 г.

– Добрый день, вы отец Федор? Зоя Филимоновна сказала, что вы согласились со мной поговорить. – Александр Ильин с интересом рассматривал внутреннее убранство старой церкви. Особой роскошью она похвастаться не могла, так как золотую и серебряную посуду, кресты с драгоценностями, роскошные оклады икон и прочую атрибутику уже реквизировали в пользу народа, сейчас с обшарпанных стен, откуда содрали драпировки и золотые панели, удивленно и немного растерянно смотрели старинные фрески. Лица у святых были расстроены и печальны, Александру даже показалось, что они осуждают его – атеиста-милиционера, как будто случайно здесь оказавшегося.

Худой мужчина с усталыми глазами оказался отцом Федором, который, однако, смотрел на молодого милиционера без тени страха, хотя сейчас абсолютно всем было понятно, что церковь доживает свои последние деньки.

– Да, я отец Федор. Зоя Филимовновна очень хорошо о вас отзывалась! Давайте здесь присядем, и вы мне расскажете, что вас сюда привело. – Священник отвел Александра в дальний притвор церкви, усадил на деревянную скамью.

– Понимаете, мне нужна, наверное, ваша консультация, – неуверенно промямлил Ильин, сам себя не узнавая, ему было неуютно под взглядом темных глаз отца Федора, лучившихся светом и добротой.

– Хорошо, вы не смущайтесь, ко мне часто приходят за советом, и в большинстве своем люди, далекие от церкви, – кивнул священник.

– Тут вопрос деликатный, я расследую дело о самоубийствах на Обводном мосту, – начал младший сержант, – и появились данные, что место там действительно нехорошее, проклятое место. И люди не сами расстаются с жизнью, их как бы духи убивают. – Сам Ильин понимал, как глупо и неправдоподобно это звучит.

Но, к его удивлению, отец Федор не рассмеялся, а только внимательно взглянул на парня.

– Конечно, самоубийство – это грех, и любая религия этот грех порицает, негоже расставаться с главным сокровищем человека – с жизнью, Богом она дана, Бог один и может ее забрать!

– А как же свобода воли? – Саше действительно был интересен этот философский вопрос.

– Понимаете, молодой человек, добровольное лишение себя жизни, даже если оно представляет собой бегство от страданий, всегда воспринималось как тягчайший грех, который церковь на земле уже не может отпустить, ибо всякий грех отпускается только при покаянии, – покачал головой батюшка.

– А если эти самоубийства на самом деле не самоубийства? – спросил Ильин.

– Извините, я не понял вашего вопроса, что вы имеете в виду? – удивился отец Федор.

– Я имею в виду, что тех людей, которые якобы сами прыгнули с Боровского моста, на самом деле толкали туда злые силы, бесовщина. Что вы об этом думаете? Существуют ли злые духи? Проклятые места?

Отец Федор внимательно посмотрел на парня, пригладил седую бороду и ответил:

– В Евангелии по этому поводу сказано Господом однозначно: «А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». То есть как избавиться от проклятия – нас проклинают, а мы должны благословлять, так как Бог есть Любовь, только так мы исполним Его Закон. Проклятие – злое слово, летящее в наш адрес, просто отсекается нашей верой в Господа и исполнением Его совета, Его слов.

– Но ведь молитва не всегда помогает от древних бесов и русалок, – покачал головой Саша.

– Вам стоит, молодой человек, твердо и навсегда запомнить, что ни бесы, ни люди, ни звери человеку ничего не могут сделать без попущения на то со стороны Господа.

– Так вы не понимаете, – Саша схватился за голову, – я сам своими глазами их видел.

– Почему не понимаю – я все понимаю, – серьезно кивнул отец Федор. – Но вы поймите сами, что если бы бесы могли сами, без попущения Бога, вредить, то человечества уже бы не было: такова их злоба ко всему творению Божьему.

– Вы мне главное скажите – как их остановить можно, обезвредить!

– Давайте я вам расскажу одну притчу. В своей беседе с купцом Мотовиловым святой Серафим Саровский говорил, что любой бес одним когтем может легко перевернуть землю, такова их сила, ведь они – падшие ангелы – изначально имеют такую мощь от Бога. Однако Господь не позволяет этого сделать и навредить людям. Поэтому единственное средство от проклятий, порчи, колдовства, бесов – горячая вера, молитва к Господу и святым, – мягко ответил священник.

– Так, все понятно, у вас одно средство – молитва, и все наладится! – вскипел от гнева Саша.

– Да так и есть! Молитва поможет вам от всех бед! – кивнул Федор.

– То есть те, на кого духи накинулись, они не молились – поэтому и погибли! – блеснул глазами Ильин.

– Тут надо разбираться в каждом конкретном случае. Может, из ваших псевдосамоубийц были и настоящие самоубийцы, вы об этом не думали?

– Хорошо, с вами все ясно, я, пожалуй, пойду. – Саша встал со скамейки.

– Я вас прошу – будьте осторожны, борьба с бесами начинается с борьбы в своей душе. – Батюшка торопливо перекрестил парня и поклонился.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

– Глафира Кузьминична Сумарокова, барышня двадцати трех лет, одна прогуливается по бандитскому району Ямского переулка. Не находите это странным, Глафира Кузьминична? Не потрудитесь ответить, что вы делали у Арины Витальевны Калашниковой? О чем с ней разговаривали? Наши люди сообщили, что ранее утром вы также навещали ее близкую подругу Анфису Савицкую, которая, на минуточку, обвиняется в страшном преступлении! Убить и расчленить собственного мужа – дикость какая, и это в наш прогрессивный век. Конец девятнадцатого века – люди научились паровозы и пароходы строить, а тут мужика на кусочки покрошили и в Обводный канал скинули – и все дела! – напустился на Глафиру капитан Железнов. – Вы, барышня, так на меня глазками не стреляйте, я воробей стреляный. Скажите спасибо, что я вас там от разбойников спас, а то тоже утром ваш труп осматривала бы сыскная полиция!

– Спасибо вам огромное, Семен Гаврилович. Действительно спасибо, но я вам уже все объяснила. Ночь на дворе, меня дома хозяин Аристарх Венедиктович заждался, что я ему расскажу, где я ночью пропадаю? – всплеснула руками Глаша.

– Ваш Аристарх Венедиктович подождет, не мамзель же малолетняя, ей-богу! – усмехнулся капитан. – А вы, если будете упорствовать и не сотрудничать со следствием, тут в арестантской на неделю задержитесь, а не только на одну ночь!

– Вы не имеете права, я ничего не сделала! За что меня задержали? Где это сказано, что нельзя поздно вечером подруг навещать? – с вызовом взглянула в лицо капитану смелая горничная.

– Навещать можно подруг, а не подозреваемых в убийствах. А вы, Глафира Кузьминична, значит, такая умная и разумная, все знаете, кого и как задерживать! – кипятился Железнов. – А зачем тогда вы, барышня, от меня убегали? Еле поймал вас!

– Потому и убегала, что там, в районе, много лихих людей, а у вас, пардоньте, на ро… на лице не написано, что вы имеете отношение к столичному сыску! – отчеканила девушка.

Она безумно устала за этот долгий выматывающий день, полный приключений и злоключений, а тут еще капитан сыска домой не отпускает, ждет каких-то признаний и оправданий.

– Утром прибудет ротмистр Казимир Евграфьевич Жилин и с вами разберется! – злобно пообещал капитан.

– Ну и замечательно! Сообщите мне, к какому часу мне надлежит явиться в Управление, я подойду! – Глафира встала со стула, решив наконец-то отправиться восвояси.

Семен Гаврилович громко расхохотался, так что чуть не свалился со стула, вытирая слезы.

– Вот вы, барышня, даете, – еле отдышался от смеха он. – Кто же вас отпускает? Здесь в арестантской ночь пересидите, а утром Казимир Евграфьевич с вами переговорит.

– Я должна буду здесь всю ночь сидеть? – Глаза Глаши округлились от удивления. – Да вы что? На каком основании? Вы не имеете права!

– Снова здорово! Вы уже повторяетесь, Глафира Кузьминична. Я вас вынужден задержать, так как вы слишком уж близко дружите с Анфисой Савицкой – подозреваемой в жестоком убийстве.

– Анфиса Семеновна – клиентка моего хозяина, сыщика Аристарха Свистунова. Неужели вы о нем не слыхали? Самый лучший сыщик всего Санкт-Петербурга и окрестностей, – гордо произнесла Глаша.

– Самый лучший сыщик Санкт-Петербурга – наш ротмистр Казимир Евграфьевич Жилин. И какая наглость – прославлять своего хозяина в кабинете капитана сыскных дел, – зло заявил Железнов.

– Вы просто завидуете Аристарху Венедиктовичу, ведь вы не можете похвастаться таким же детективным успехом.

– Барышня, а вы не считаете, что в вашем положении дерзить не стоит! – с усмешкой произнес Железнов. – И вы думаете, у нас в отделении нет детективных успехов? Никаких? Совсем нет?

– Нет, я так совсем не считаю. Успехи у вас, разумеется, есть, потому вы тут и работаете, но, извините, в деле об убийстве Остапа Савицкого вы не правы – Анфиса Семеновна его не убивала!

– Да что вы говорите, барышня? А кто же его убил? У вас, наверное, уже и подозреваемые есть? – потешался над девушкой капитан.

– Да, у меня есть подозреваемые, но вам я их, в силу понятных причин, не открою! – серьезно сказала Глафира.

– У своего хозяина небось глупостей набрались? Жинка Остапа убила, она – ведьма, больше некому!

– Ах, некому! А вы проверили полюбовничка Анфисы Семеновны, некого лихача Мирона Ткачевского? У него был и мотив, и возможность! Вы поговорили с близким другом Остапа, Степаном Коноваловым? Он-то должен знать о врагах своего товарища и собутыльника! – с блеском в глазах заявила Глафира.

– Ах, меня еще бабы работе не учили! Всех, кого надобно было, всех проверили! А с чего вы взяли, что Мирон – полюбовник Анфисы? Да, он пасется возле Савицкой, но она вроде бы ему еще не благоволит!

– Ах, не благоволит! Вы видели детей Анфисы Семеновны? Трое старших – светлые-белобрысые, наверное, в папку, в Остапа, которого я не видала. А младшая дочь, красавица Марфа, – чернявенькая, с темными глазами, уж очень на одного лихача похожа! Вы не обратили внимание? – Глафира довольно расхохоталась. – Я права, вы не знали, что младший ребенок Анфисы от Мирона Ткачевского, и ее супруг Остап тоже, скорее всего, обратил на это внимание – еще один мотив для убийства. Остап Савицкий вполне мог заподозрить жену в измене и пойти разобраться с ее полюбовником, но Мирон сильнее и крепче его, вполне мог и убить в драке.

– Хорошо, он мог убить, но кто тогда Остапа на куски разрезал и зачем?

– Я тоже много об этом думала, есть кое-какие идейки! – улыбнулась Глаша.

– Глафира Кузьминична, вы меня приятно удивляете, но зачем огород городить, если есть подозреваемая, у которой был и мотив, и возможность, и топор она покупала, и юбка ее собственная. Что вы на это скажете?

– Топор она якобы покупала, вы этот топор нашли? Нет, не нашли! А юбки у всех женщин есть! Так что нечего напраслину возводить на Анфису Семеновну! – Глафира уже начала злиться.

– Вам нужно не горничной, а адвокатом работать! – уже вовсю потешался над ней капитан Железнов.

– Меня моя работа вполне устраивает!

– Вот и не мешайте мне делать мою работу!

– Отправлять на каторгу невиновных?

– Барышня, вы не зарывайтесь особо! Вам ваш хозяин здесь не поможет! – Железнов подскочил с места.

– Вы собираетесь оставить сиротами четырех маленьких детей, безвинно арестовав их мать!

– А она ни в чем не виновата? – оскалился Семен Гаврилович.

– Ну, в измене она, может, и виновата, я ее в этом ничуть не оправдываю, но с таким супругом, как Остап, от которого она никогда не видела ни любви, ни ласки, чему тут удивляться!

– А вы, Глафира Кузьминична, еще и психологией увлекаетесь, человеческие страсти и чувства анализируете?! Какие у вас, однако, таланты! И это у простой горничной! Значит, ваш хозяин господин Свистунов – действительно уникальный человек, если его прислуга настолько образованна, – посмеивался над девушкой капитан Железнов.

– А вы не иронизируйте, вы меня выслушайте, негоже это – деток малолетних сиротить! – насупилась Глаша.

– Их осиротил тот, кто убил их батю, и, скорее всего, это их же матушка. С такой родительницей-убивцей детишкам лучше в сиротском доме будет. Ничего страшного, вырастут приличными людьми, подальше от этого проклятого места. Вы, Глафира Кузьминична, даже не знаете, сколько всяких бандитов и разбойников обитает вдоль Канавы, там преступников можно каждого ловить – и не ошибешься.

– А почему вы тогда Лешая и Якоря отпустили? Их на свободе оставили, бандитов, а меня, честную девушку, в арестантскую посадили?! Семен Гаврилович, как так можно?

– Якорь и Лешай – это вы про тех молодчиков, что на вас напали? Вы не опасайтесь, больше вас не тронут, и простреленная рука еще долго не даст разбойничать этой парочке! – ответил капитан сыска. – Надо было их задержать, но я столько времени за вами гонялся, что, если честно, уже не осталось сил их догонять! – покачал головой Железнов.

– Произвол у вас тут! Я жаловаться буду! – отвернулась к стене Глафира.

– Да, конечно, жалуйтесь, вот завтра с утречка вас вызовет Казимир Евграфьевич, и жалуйтесь на здоровье! А сейчас, не серчайте, барышня, вас проводят! Спокойной ночи, если вам удастся поспать! – с желчной улыбкой ухмылялся Семен Гаврилович.

– Сатрап! – не осталась в долгу Глаша.

Петроград. Октябрь 1923 г.

– Зоя Филимоновна, вы представляете, отец Федор приказал только молиться и верить, что бесы и черти зеленые сами сгинут! А я не могу столько времени ждать, пока люди каждый день там на Обводном умирают! – сообщил Александр Ильин с раздражением, вгрызаясь зубами в кусок мясного пирога.

Пироги у Зои Филимоновны были наивкуснейшими, просто тающими во рту, и Александр не поленился взять с блюда еще один кусок.

– Понимаете, этих зеленых чертей ни одна молитва не возьмет, я их собственными глазами видел, – поежился на месте младший сержант.

– Ах, Сашенька, какой ужас вы рассказываете! – всплеснула руками Зоя Филимоновна. – Может, вам еще чайку подлить?

– Да нет, не стоит, я просто чуток Любу подожду, а то на работе я ее не застал, – покачал головой младший сержант, но все-таки взял с тарелки еще один пирожок.

– Конечно-конечно, Сашенька, ждите сколько нужно, внучка скоро подойти должна. – Пожилая дама тоже присела за стол, сложила руки на груди и принялась перебирать бахрому на скатерти. – Сашенька, вы кушайте-кушайте, не стесняйтесь!

Ильин шумно прихлебнул из чашки горячий чай и заметил:

– Зоя Филимоновна, вы что-то сказать хотели? Мне кажется, вы нервничаете? Это из-за Любы? Не из-за пирогов же? – ухмыльнулся он.

– Извините, Саша, мою прямолинейность. Но нам, старикам, сложно угодить, – сконфузилась старушка. – Просто… Я бы хотела узнать о ваших планах по отношению к моей внучке. Любочка у меня девочка хорошая, и мне бы хотелось, чтобы рядом с ней был достойный человек, – продолжая изучать узор на старой скатерти, сказала бабушка.

Ильин удивленно поднял брови и почесал подбородок.

– Зоя Филимовна, вы, наверное, меня не так поняли. Мы с вашей внучкой просто расследуем одно дело… странное дело… Она мне помогает… – сам запутался во взаимоотношениях с медсестричкой Ильин. – Там дело сложное, и ее консультация как медработника требуется, она действительно очень хорошая… девушка… и хороший товарищ! – Саша незаметно для себя покраснел.

– Я это прекрасно понимаю, но в наше время, когда молодые люди проводили вместе время и дружили, то… ну как бы… родителям стоило про это знать, – снова сконфузилась старушка. – Еще раз извините меня за прямоту.

Александр весело рассмеялся.

– Не волнуйтесь, я вашу внучку не обижу и имею самые серьезные намерения в отношении нее, – прижал он руку к сердцу.

– Честно? – Васильковые глаза старушки ярко блеснули.

– Клянусь партией! – серьезно кивнул Александр.

Зоя Филимоновна облегченно выдохнула.

– Ах, дорогой мой! А я это сразу заметила, как вы, Сашенька, на мою внучку смотрите, это не скроешь. Родители у Любочки давно погибли, только мы с ней остались вдвоем. Поэтому я Любашу никому не дам в обиду, – покачала она головой.

– Клянусь партией, что я буду ее защищать и сам никому в обиду Любочку не дам!

Зоя Филимоновна в слезах кинулась парню на шею и счастливо заплакала у него на плече.

– Спасибо, дорогой мой! Спасибо, Сашенька!

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Настроение у ротмистра Казимира Евграфьевича Жилина было прескверное. Ужасная дождливая погода, серая мутная грязь под ногами, да еще и по пути на службу, аккурат на Кокушкином мосту, к Казимиру Евграфьевичу подскочил толстый неопрятный субъект в мятом сюртуке и грязной шляпе. Он принялся хватать главу столичного сыска за руки, что-то крича прямо в ухо. Слов разобрать было невозможно, субъект, на котором еле смыкался сюртук на объемном животе – пуговицы сюртука практически трещали по швам и готовы были рассыпаться в любую минуту, – бормотал что-то неразборчивое и странное.

– Кто вы такой, наконец? И что вы от меня хотите? – вскричал ротмистр, пытаясь отцепить от себя пухлые пальцы незнакомца.

– Вы Казимир Евграфьевич? Мне очень нужна ваша помощь! Случилась настоящая беда, катастрофа! Конец света, апокалипсис, геенна огненная! – подбирал очередные эпитеты масштаба бедствия субъект.

– Успокойтесь, сударь, что же у вас произошло? Расскажите нормально, и, может, вы обратитесь в Управление на Офицерской улице, я туда как раз направляюсь, могу показать вам дорогу! – скривился Жилин от жесткой хватки мужчины.

– Нет, вы не понимаете, сегодня впервые за пять лет на кухне не было… Блинчиков не было! Даже каши не было, хотя бы манной! Я бы и ее поел! – тараторил толстяк.

– У вас кашу украли? Манную?

Казимир Евграфьевич на всякий случай отшатнулся от него – видно, что этот человек умалишенный, возможно, буйный. Надо как-нибудь незаметно подать знак городовому, пока этот здоровяк не предпринял каких-либо опасных движений.

А толстяк между тем продолжал:

– Я вчера после ванны заснул, так, знаете, притомился и даже не видел, когда она домой вернулась…

– Кто вернулся домой? Каша ваша? – пугающе спокойно произнес ротмистр, пытаясь нащупать служебный револьвер. В такие ситуации попадать ему не приходилось раньше. Он незаметно от господина в мятом сюртуке принялся оглядываться по сторонам в поисках знакомых.

«Почти центр города, район приличный, здесь вроде бы напасть не должен!»

– Да какая каша?! Вы меня совсем не слушаете! Я, говорю, впервые за много лет не позавтракал, ее на кухне не было! – закричал на всю улицу толстяк.

– Кого не было? Каши?

– И каши не было, и блинов не было, и расстегая! А главное – Глаши не было! Какой вы непонятливый! Вы должны ее найти! Глаша потерялась! Моя Глаша! – Аристарх Венедиктович (а ведь это был он, как вы, конечно же, уже поняли) даже пустил слезу.

Для ротмистра Жилина что-то начало проясняться.

«Глаша – это другое дело, это не манная каша! Здесь хоть что-то здравомыслящее в его словах появилось», – подумал про себя Жилин, а вслух спросил:

– У вас пропала Глаша?

– Да-да, моя горничная Глафира, утром ее не было на месте! Я вас тут на мосту уже четверть часа жду, чтобы вы мне помогли! Не хотел в Управление идти, решил здесь с вами, на месте, все обсудить! – затряс его руку Свистунов.

Казимир Евграфьевич облегченно вздохнул: неужели он ошибся и человек этот психически здоров и способен нормально объяснить ситуацию?

– Хорошо, я постараюсь вам помочь. Представьтесь, пожалуйста!

– Аристарх Венедиктович Свистунов, лучший сыщик Санкт-Петербурга и окрестностей, – чинно поклонился толстяк.

– Свистунов? Надо же, я о вас слышал, но я вас несколько иначе представлял, – критически оглядел дородную фигуру детектива ротмистр.

– Да, это я.

– Я читал о ваших расследованиях, весьма впечатлен. Пройдемте в Управление, вы по дороге расскажете, кто такая ваша Глаша и где она потерялась, – любезно предложил Жилин.

– Да, конечно, – важно кивнул Свистунов. – А у вас на Офицерской удастся чем-нибудь перекусить? С утра маковой росинки во рту не было, – пожаловался сыщик, а его живот при этих словах утробно забурчал.

Петроград. Октябрь 1923 г.

Любочку младший сержант Ильин снова нашел в Публичной библиотеке. На сей раз девушка не выражала никаких восторгов, напротив, она сидела над толстым пыльным фолиантом, нахохлившись и с недоумением глядя в пустое пространство перед собой.

– Любочка, Люба!!! Любовь Николаевна! – громко прямо в ухо гаркнул милиционер, за что получил выразительный взгляд строгой библиотекарши в толстых роговых очках.

– А, Саша, добрый день, извини, я немного задумалась! – Девушка вздрогнула от неожиданности и удивленно уставилась на парня.

– А я сейчас только от бабушки твоей, пирожками вкусными угощала, с мясом! – мечтательно промолвил парень, а потом обратил внимание на пустой и задумчивый взгляд у медсестры Крыловой. – Нашла тут что-нибудь интересное по нашему делу? – ахнул он.

– Представь себе, Саша, нашла. – Люба тяжело вздохнула. – И если то, что я здесь вычитала, правда, то дела наши, Саша, весьма и весьма плохи, – покачала она головой.

– То есть?

– Вот, я просматривала материал по району Обводного моста и закопалась в документах. Мне библиотекарь Нинель Максимовна посоветовала обратиться к средневековым хроникам. – Снова глубокий вздох.

– Да не тяни-то! Что нашла? – снова гаркнул Ильин.

Библиотекарь Нинель Максимовна снова неодобрительно покачала головой.

Любочка понизила голос и тихонька начала зачитывать статью из старинной книги:

– Средневековая хроника Эрика Абосского гласит: в тысяча трехсотом году маршал Торкель основал в устье реки Охты крепость Ландскрону. Владычество шведской короны на берегах Невы закреплялось жестоко. Отряды маршала огнем и мечом прошлись по карельским поселениям на реках Кеме (Фонтанка) и Сутилла (Волковка). На одной из излучин Сутиллы шведы наткнулись на капище, где идолопоклонники устраивали нечестивые шабаши, принося в жертву своим богам животных и собственных младенцев. – Любочка перевернула страницу и продолжила: – Гнев ревностных христиан был беспределен: солдаты с яростью принялись сокрушать истуканов. В разгар погрома из густого ельника появился безумный старик отвратительного вида и стал призывать на головы погромщиков месть всех сил Тьмы. Солдаты тут же убили старого нечестивца, но страх от заклинаний проник глубоко в их души, поскольку в то время рассказы о страшных возможностях карельских колдунов заставляли трепетать всю Скандинавию.

– Сказки какие-то ты мне читаешь, – хмыкнул Ильин. – Шабаши, ведьмы!

Люба усмехнулась и продолжила читать:

– Это еще не все. Слушай дальше. В Ландскроне нашелся некий человек, весьма сведущий в колдовских учениях, который предложил выбить клин клином. Маршал Торкель уж на что был ревнителем веры Христовой, но и то был вынужден согласиться на сомнительное предложение, опасаясь, что суеверный страх гарнизона обернется открытым бунтом. – Люба перевела дух, вздохнула, перевернула страницу и дальше продолжила: – В одну из ночей на месте бывшего капища состоялся не менее гнусный и отвратительный шабаш, чем те, что разворачивались здесь прежде. Чтобы лишить силы заклинания колдуна, в жертву Дьяволу было принесено пять молодых карелок. Их кровью окропили гранитные плиты с выбитыми на них магическими словами и знаками, а трупы бросили в одну яму с трупом колдуна. Затем знаток потусторонних тайн навечно заклял дух злобного старика и в завершение осквернил святое распятие. Как далее повествует хроника, едва святотатство свершилось, по ночному лесу разнесся ужасающий хохот, и внезапно поднявшимся вихрем с корнем опрокинуло огромную ель.

Прочитав эти строки, Люба замолчала и уставилась пытливым взглядом в лицо младшего сержанта.

Тот тоже молчал, рассматривая узор на полу. С потусторонними силами сражаться Александру Гавриловичу еще не доводилось.

– Да уж, дела. И как со всем этим бороться? Ты что-нибудь нашла еще про это проклятое место? – наконец спросил он.

– Ты прав, с тех пор это место на берегу Сутиллы считалось проклятым. Во времена Петра Первого и позже в здешних лесах часто случались необъяснимые, таинственные происшествия, поэтому люди старались обходить их далеко стороной. Скажем, в тысяча восемьсот пятом году землекопы, работавшие на строительстве Обводного канала, отказались выбирать грунт близ Волковки, объяснив прекращение работ нехорошими слухами об этих местах. Генерал-лейтенант Герард добился возобновления строительства, лишь до полусмерти избив зачинщика и пригрозив остальным рабочим ссылкой на каторгу, – ответила девушка.

– Да, при царе с рабочими особенно не церемонились, – кивнул младший сержант Ильин. – Ну а в наши годы сила старинного заклятия была грубо разрушена, и злой дух колдуна, сдерживаемый в земле более шести веков, вырвался на свободу. Получается, так? – глухо спросил Ильин. – Но такого быть не может!

– Все может. Тут еще в конце девятнадцатого века интересный случай был. Баба простая одна своего мужа убила, на куски порезала и в Обводный скинула. Так что место действительно нехорошее, проклятое, – дополнила свой рассказ Люба. – А тебе что в церкви сказали? Помог отец Федор?

– Сказали молиться и верить, что они еще могут предложить, но одна молитва нам не поможет! – покачал головой милиционер.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

На Офицерской, дом двадцать восемь, в Управлении сыскной полиции города царило оживление. Постовые, городовые – все жаждали получить аудиенцию у начальника сыска, ротмистра Казимира Евграфьевича Жилина, но тот попросил никого не пускать, распорядился принести горячего чая с баранками и пирогами и погрузился в беседу со знаменитым сыщиком Аристархом Венедиктовичем Свистуновым.

Хотя признать в этом неопрятном обрюзгшем толстяке гения сыска было сложно, но виной всему были лишние треволнения – пропала горничная, а по совместительству помощница в детективных делах Глафира. И без нее, по выражению самого Свистунова, он был как без рук.

Аристарх Венедиктович вздыхал, хмурился и не прекращал жевать вишневый пирог, запивая его уже третьей чашкой чая.

– Хорошо, коллега, расскажите, куда могла направиться ваша служанка? Она сообщила вам? У нее был ухажер, близкий приятель? Чем она занималась окромя работы у вас?

– Эх, Казимир Евграфьевич, можете не повторяться! Я сам прекрасно знаю все эти вопросы, которые стоит задавать в подобное время! – покачал головой сыщик. – Чем занимается Глаша, окромя работы у меня, я понятия не имею, – покачал он головой. – Да у нее и нет свободного времени на всякие глупости типа ухажеров.

– Так я понял, что девушка молодая, интересная. Должен же быть приятель, близкий друг, наконец! – удивился ротмистр. – Сколько она у вас проработала?

– Уже более пяти лет!

– И вы до сих пор не знаете, чем она увлекается? За пять лет не узнали ее?

– Мне не до пристрастий моих служанок было, хотя… – Свистунов задумался. – Глафиру хлебом не корми, дай только в мои расследования нос свой сунуть. Она обожала мешать мне в детективной работе, могла вносить разброс в мои гениальные методы, могла нести всякую чушь, которую она считала важной в расследовании. Вот как-то так! – развел он пухленькими руками.

– Хорошо, зайдем с другой стороны: она сказала, куда вчера пошла? Когда-нибудь ранее она терялась? Вы знаете ее родню, друзей-знакомых?

– Нет, я никого не знаю. Некогда мне личной жизнью служанки заниматься! – фыркнул Аристарх Венедиктович.

– За пять лет ни с кем не познакомились? – в ответ сыронизировал Казимир Евграфьевич.

Сыщик Свистунов пожевал губами, принялся сосредоточенно разглядывать потолок, потом все-таки замотал головой:

– Нет, не помню я. Что-то такое она говорила, но не помню!

– Ладно, куда она пошла, вы знаете?

Свистунов снова задумался:

– Я принимал ванну, вчера устал, умаялся, даже чуть не заснул в пене травяной. Глашка что-то крикнула из кухни, вроде на рынок пошла или еще куда, я не слушал ее, – фыркнул сыщик.

– Впрочем, как всегда, – тихонечко про себя сделал вывод ротмистр. – А отчего вы вчера умаялись?

– Это совсем не имеет отношение к исчезновению моей горничной. Это касается моего нового расследования, я вчера в одиночку справился с десятком… нет, с двумя десятками вооруженных бандитов, – хвастливо задрал подбородок верх Свистунов.

– С двумя десятками? Феноменально! Вооруженных? – притворно удивился Жилин.

– Вооруженных до зубов – и ножи, и пистолеты, чугунные сковородки и еще много всякого у них было! – хвастался Аристарх Венедиктович.

– Да неужели?! Какой же вы грозный! – шутливо аплодировал ротмистр.

– Да, я такой, – серьезно склонил голову Свистунов.

– А каким же вы делом вчера занимались?

– Хорошо, я отвечу. Это здесь, в самом бандитском районе города, может, слыхали, в Канаве мужика по кусочкам расчлененного нашли? Слыхали? Ну вот, я как раз это дело расследую! – надул щеки Свистунов.

– А ваша горничная Глафира была вчера с вами?

– Конечно, я ее частенько по своим делам беру! Она вчера от нервов так, бедняжка, плакала, так боялась, я ее спас, закрыл своей грудью, – облизал крошки с пальцев сыщик. – А еще чайку можно?

– Конечно, можно, – ответил Казимир Евграфьевич. – А могла ваша Глафира снова отправиться в район Обводного канала? Раз уж она так интересуется вашими расследованиями?

– Ну, возможно, и могла туда пойти, – кивнул Аристарх Венедиктович.

– Хорошо, я вас понял, тогда мы можем начать поиски именно оттуда, – согласно кивнул ротмистр Жилин. – А сейчас, простите меня, я дам указания своим подчиненным, и мы живо найдем вашу служанку.

– А как же чай? – жалобно спросил Аристарх Венедиктович, доедая очередной кусок пирога.

– Да-да, чай, извините, одну минуточку! – Казимир Евграфьевич вышел в приемную, где скучал капитан Семен Железнов.

– Доброе утро, Казимир Евграфьевич, я вас дожидаюсь. Тут такое дело… – Но договорить капитану не дали.

– Семен Гаврилович, отставить все свои дела. Сейчас для вас задание необычайной важности: где-то в районе Обводного, скорее всего в Ямских переулках-проулках, вчера поздно вечером пропала девушка. Невысокая, миловидная. Родинка на левой щеке, – передал описания Глаши ротмистр. – Зовут Глафирой Сумароковой, двадцати трех лет от роду. Тебе задание – найти ее, хоть из-под земли достань. Понял, Гаврилыч?

– Но я… – Глаза Железнова округлились от удивления, ведь он практически нашел ее, точно знал о ее местопребывании.

– Я понимаю, что ты мне хочешь сказать, капитан. Такой бандитский район, и что ее уже должны были давно порешить, ведь барышня-то приличная… Ну, тогда найди мне ее труп. Но лучше живой найди и поторапливайся, Сеня, поторапливайся. Любая информация о Сумароковой мне нужна сегодня к обеду, к двенадцати часам дня. Или, смотри у меня, три шкуры спущу. До обеда! Дольше я его у себя не придержу, и так ни сил, ни продуктов больше не осталось. – Ротмистр махнул рукой и снова испарился за дверью.

А капитан Железнов Семен Гаврилович так и остался стоять с открытым ртом и выпученными глазами.

Как же ему теперь рассказать начальнику, что он сам упрятал Глафиру Сумарокову в арестантскую, где она и провела прошедшую ночь?!

Железнов почесал в затылке и пошел разыскивать барышню в арестантскую.

Петроград. Ноябрь 1923 г. Городская Барачная больница

Любовь Николаевна Крылова, несмотря на довольно юный возраст, очень рьяно и аккуратно относилась к своим трудовым обязанностям. Все медицинские карты пациентов были в полном порядке, все назначения лечащих врачей Любочка помнила досконально, на все процедуры симпатичная медсестричка приглашала пациентов с милой улыбочкой, и все в один голос твердили, что рука у Любочки легкая и уколы она ставит безболезненно.

Но только не сегодня! Не сегодня!

Инструменты валились у нее из рук, она перепутала время капельницы у Евстигнеева, потеряла карточку Мартыновой, еле-еле поставила укол Репину, так у нее дрожали руки.

– Заболела, что ли? – шептались девушки в ординаторской.

– Или влюбилась? – выразительно кивала доктор Глебова.

А старшая медсестра Татьяна Гордеева пообещала, что если Крылова еще сегодня что-нибудь напутает, то ей так намылят шею, что даже никакой доктор Ефимов ее не спасет.

– Я ей влюблюсь! Только не в мою смену! – грозила Татьяна Михайловна, наблюдая, как Любочка в панике собирает рассыпанные по полу лечебные назначения.

Но не душевные терзания сегодня донимали медсестру Любовь Крылову, перед ее глазами стоял уродливый старик с грязно-зелеными пальцами, который хохотал на дне Обводного канала и затягивал туда неприкаянные души.

– Совсем с этими психами с ума схожу! – прошептала Любочка и прижалась лбом к холодному оконному стеклу. За окном клиники бушевала непогода, сильный ветер швырял остатки мокрых листьев по тротуару, в воздухе уже явно пахло надвигающейся зимой.

– Скорей бы зима, тогда на Обводном топиться люди не будут! Все заледенеет! – вполголоса сказала сама себе медсестра Крылова.

– Вы что-то сказали про Обводный, Любочка? Что это сегодня с вами? Глаза красные, нос распухший! Вы плакали ночью, милочка? – Доктор Ефимов собственной персоной стоял за спиной.

Нет, ночью она не плакала, она практически не сомкнула глаз, сотни и тысячу раз перечитывала средневековую хронику Эрика Абосского, но не сообщать же об этом профессиональному психиатру.

– Доброе утро, Иван Данилович, вы ошиблись, у меня все хорошо! – шмыгнув носом, сообщила девушка.

– Я вижу, как у вас все хорошо. А ну пойдемте ко мне в кабинет, чайку попьем, вы мне все расскажете! До первого пациента у меня еще время есть. И я чувствую, что вам, милочка, есть что мне рассказать! Я прав?

Люба неопределенно кивнула и двинулась в кабинет мозгоправа.

«Может, мне действительно необходима помощь специалиста?» – решила про себя Крылова.

В кабинете Иван Данилович поставил на стол вазочку с печеньем и отправился за кипяточком в хозяйственный блок. Потом он уселся на свое профессиональное место психиатра и, потягивая чаек, решил выяснить, что же волнует медсестру Любочку.

Люба немного помялась, но решила облегчить душу:

– Иван Данилович, а это правда, что вы записываете все необъяснимые случаи самоубийств на Обводном мосту? – выпалила она на одном дыхании.

Доктор Ефимов снял очки, протер их, внимательно посмотрел на девушку.

– Я так и подумал, что вы заинтересовались этой темой. Но, Любочка, вы понимаете, что это может быть опасно – чрезвычайно опасно.

– Я думаю, что это не просто самоубийства, это гораздо хуже! – призналась Люба.

– Конечно, это не самоубийства, это убийства, но недоступные ни восприятию, ни пониманию окружающих, и это самое страшное! – утвердительно кивнул доктор. – Во всяком случае, те из спасенных, которых я обследовал в больнице, очутились в канале не по своей воле.

– А как вы думаете, почему они там оказались? – Люба опасалась ответа на этот вопрос.

– Одних толкал туда голос извне, столь свирепый и жуткий, что не подчиниться его приказу было невозможно. Других вдруг подхватывала невидимая страшная сила и швыряла в канал, словно беспомощных щенков. Я наблюдал несколько десятков таких пациентов, и все они были людьми здоровыми, не страдающими какими-либо психическими расстройствами. Не доверять их свидетельствам у меня нет причин, – пожал плечами доктор Ефимов.

– А как же зеленовласые русалки, они здесь каким боком?

– О, русалки – довольно известные персонажи славянской мифологии, хотя легенды о морских и озерных девах известны у многих народов. Как их только не называли – сирены, мавки, наяды. В некоторых мифологиях – например, у карельских народов – русалками называли «нечистых покойников», то есть девушек, которые умерли преждевременной смертью, которых прокляли, некрещеные или те, которых похоронили с нарушением погребальных ритуалов, – спокойно ответил Иван Данилович. – Наверное, это как в нашем случае. Это такие вредоносные духи, появляющиеся в виде длинноволосых женщин, способные защекотать до смерти или утопить в воде. Под западным влиянием в русской литературе и кинематографе образ славянской русалки слился с образом Морской девы, которая вместо ног имеет рыбий хвост и живет в море. А славянские и карельские русалки не имели хвоста и вполне могли гулять в поле, заходить в дома или даже сидеть на дереве. Помните, милочка, у Пушкина: «…русалка на ветвях сидит», – улыбнулся Иван Данилович.

– Откуда вы так много о них знаете? – удивилась Крылова. – Я не про Пушкина и ученого кота, а вообще о русалках!

Иван Даниловия встал с места, принялся кругами ходить по кабинету.

– Понимаете, Любочка, как только у меня здесь, в этом самом кабинете, появились первые спасенные из Обводного канала, которые принялись рассказывать про зеленый туман и про девушек с зеленоватой кожей и длинными волосами, я сразу подумал про этих мистических духов воды, более известных в славянской мифологии как русалки. Я принялся собирать о них материал, ведь свидетельства очевидцев повторялись практически слово в слово. И ведь русалки, по легендам, способны топить людей в реках, озерах, водоемах, так они мстят людям.

– А за что мстят? – спросила девушка.

– Сложный вопрос, кто ж их разберет, за что и кому они мстят. Хотя мстят, судя по всему, они всем жителям Петрограда, которым не посчастливилось проходить мимо этого проклятого места, – покачал головой доктор.

– Они топят невинных людей! – Люба вскочила с места. – Вы понимаете это?

– Я вас прекрасно понимаю, но у любого духа должна быть причина, не просто же так все это началось, – сдержанно и спокойно ответил доктор.

Его спокойствию можно было только поражаться, но в этом кабинете Иван Данилович и не такие сцены наблюдал.

– Это несчастные духи девушек, которых прокляли, и теперь они ожесточились по отношению к живым, – ответил он. – Все это, судя по легендам и рассказам очевидцев, как-то связано с нашим Обводным каналом.

– Но как такое может быть? Русалки! Утопленники! Злые духи! Что же делать? Как с этим бороться?! – У Любочки сильно разболелась голова, она уже ничего не хотела, ни чая, ни печенья.

Она в слезах отпросилась у доктора Ефимова и поспешила домой к бабушке. Может, та посоветует, что делать в таком случае?

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

– Глафира Кузьминична, вы свободны! Можете выходить! – хмуро открыл дверь камеры капитан Железнов.

– И вам доброе утро, Семен Гаврилович. Свободна? Какая прелесть! А я так отлично у вас выспалась на арестантской перине под пуховым одеялом, – язвительно заметила Глаша.

В камере царил адский холод, и единственная дубовая скамья совсем не годилась для приятных сновидений. Глаша куталась в шаль, пытаясь согреться, и подслеповато смотрела на своего мучителя, выйдя из темноты камеры в светлый коридор.

– Извините, Глафира Кузьминична. – Капитан взглянул на озябшую девушку, и ему действительно стало стыдно: что это вчера на него нашло? Ему совсем не понравилось, что дамочка начала учить его сыскной деятельности, а потому решил ей насолить, но сейчас, увидев, какой холод царит в арестантской, пересмотрел свои методы воспитания женщин. Еще заболеет чахоткой, напишет жалобу Жилину, и тот с него три шкуры спустит или еще хуже – отправит городовым на Сенной рынок, падать ниже некуда.

– Вы извиняетесь? Это что-то новое! – улыбнулась барышня. – Я могу идти?

– Вы совсем замерзли, пойдемте, я горячего чайку налью, а то заболеете, – сконфуженно сказал капитан.

– Да, чай не помешает, – спокойно ответила Глаша, упираться сейчас было некстати.

– Пройдемте, и еще раз простите мне мою оплошность, – снова покаялся Семен Гаврилович.

Глафира кивнула и вцепилась ледяными руками в шаль, которая не особо спасала ее этой ночью, когда она совсем не сомкнула глаз.

В кабинете Семен Гаврилович принес кипятка, налил крепкий травяной чай, достал из своих запасов горшочек меда и заставил Глафиру съесть пару ложек этого лечебного снадобья.

– Вы не волнуйтесь, Глафира Кузьминична, мне моя тетка из Орловской губернии привозит со своей пасеки мед, он творит чудеса, от любых хворей помогает.

Глаша пила огненно-обжигающий чай и чувствовала себя почти хорошо.

Почти – потому что еще свежи были в памяти часы, проведенные в холодной камере арестантской. Ей еще повезло, что, кроме нее, там никого не было, не хватало еще познакомиться с преступными элементами города.

Немного согревшись, Глафира принялась украдкой разглядывать капитана Семена Железнова. Тот тоже пил чай и настороженно смотрел на девушку – было видно, что он что-то хочет ей сказать, но отчего-то робеет, не смеет сообщить нечто важное.

Глафира решила помочь капитану сыскных дел.

– Семен Гаврилович, у вас что-то произошло? За эту ночь вы пересмотрели свои взгляды на жизнь? – с улыбкой спросила она.

– Нет, с чего вы взяли?! – вяло ответил Железнов, но по этой реплике Глафира поняла, что она на правильном пути.

– Мне так показалось. Можно еще один вопросик?

– Да, конечно!

– Я могу идти домой или мне все-таки надо увидеться с вашим начальником, как там его? Ротмистр Жорин?

– Жилин, – поправил капитан.

– Ну, так я пойду? – Глафира поднялась с кресла.

– Извините, Глафира Кузьминична, но до обеда я вас отпустить не могу, а в двенадцать часов я с вами под ручку отправлюсь к ротмистру Жилину.

– В двенадцать часов? Семен Гаврилович, вы шутите? Мне снова более четырех часов просидеть в арестантской? Нет, нет-нет, ни за что, я только что пришла в себя, – в ужасе затрясла головой девушка.

– Не хотите в арестантской, можете здесь посидеть пару часов, в моем кабинете. Только это… – замялся Железнов. – Мне придется вас закрыть на ключ, Глафира Кузьминична, чтобы вы снова не сбежали…

– Но я не понимаю… Зачем мне здесь сидеть? Что через пару часов изменится?

– Глафира Кузьминична, у меня будет к вам огромная просьба… – снова замялся Железнов. – Пожалуйста, не говорите Казимиру Евграфьевичу, что провели эту ночь здесь, в участке…

Глаша удивленно уставилась на капитана.

– Снова не поняла… Как это? Почему?

– Да потому! Ваш хозяин господин Свистунов нашел подход к начальнику сыскной полиции, они сейчас пьют чай и завтракают в его кабинете. А мне дали важное задание – найти горничную гениального сыщика Санкт-Петербурга живой или мертвой в окрестностях Обводной Канавы. И сроку мне – до обеда, до двенадцати часов, а если нет – нужно пенять на себя! – грустно ответил Железнов.

Осознав услышанное, Глаша громко расхохоталась и смеялась так весело и заразительно, что у нее чуть живот не заболел от такого хохота.

– Вам приказали – найти меня?! Ха-ха-ха! Вы меня сейчас якобы ищете! Ха-ха-ха! Я потерялась в вашей арестантской камере! – смеялась во весь голос Глафира.

Семен Гаврилович хмуро смотрел на веселящуюся девушку.

– Ничего смешного здесь не вижу! Нечего потешаться!

– Как это нечего? Вам нужно меня найти, идите и ищите на Канаву, а я вас здесь подожду! Ха-ха-ха! – веселилась Глаша.

Семен Гаврилович снова надулся:

– Я могу рассчитывать на ваше благоразумие, Глафира Кузьминична? Но я все-таки вас здесь запру, не серчайте, – встал с кресла Железнов.

Теперь нахмурилась Глафира.

– Семен Гаврилович, я вам предлагаю другое. Я не скажу ни слова о вашей оплошности ни своему хозяину, ни вашему начальнику. Вы меня найдете и спасете в районе Обводного канала, спасете от хулиганов, приведете живой и невредимой к вашему Казимиру Евграфьевичу, он вам благодарность или орден какой выпишет.

– А что вы взамен хотите? Денег? – скривился капитан. Денег у него отродясь не было.

– Нет, не денег, – лукаво улыбнулась девушка. – Деньги мне не нужны, я хочу иное.

Капитан Железнов удивленно поднял брови.

– Чего же?

– До двенадцати часов времени предостаточно – я хочу с вами опросить свидетелей по убийству Остапа Савицкого. Хочу поучаствовать в расследовании, – твердо кивнула Глаша.

– Зачем вам это нужно, Глафира Кузьминична? – еще больше удивился капитан.

– Я хочу найти настоящего преступника, а без вас я не смогу опросить Мирона Ткачевского и Степана Коновалова. Предлагаю к ним и отправиться. Надо проверить Ткачевского, ведь он вполне мог убить Остапа.

– Глафира Кузьминична, хорошо, поедем. Только вы мне даете самое честное благородное слово, что не обмолвитесь о вашем пребывании здесь этой ночью? – пристально глядя в глаза, спросил капитан сыска.

– Я вам это обещаю, – кивнула Глаша.

– А как же вы свое отсутствие дома объясните?

– Что-нибудь придумаю, об этом не беспокойтесь! – лукаво улыбнулась Глафира.

Петроград. Ноябрь 1923 г.

Люба чувствовала себя ужасно, она не могла ни спать, ни есть, без толку слонялась по комнате, натыкаясь на стены и мебель. Перед глазами висел зеленый туман, голова раскалывалась от боли, в забытьи она металась, выкрикивая бессвязные слова.

Высокие красивые девушки с длинными зелеными волосами плясали прямо посреди комнаты, водили хороводы и шутя приглашали в танец и Любочку.

Девушка отказывалась, она с ужасом смотрела на смеющихся русалок, голова болела нестерпимо. Она не могла понять – на самом деле духи Обводного играют и расчесывают волосы посреди ее комнаты или это бред ее помутненного сознания.

– Раз-два-три-четыре-пять! Русалка заберет опять! – Люба присела на кровать и принялась на все лады повторять детскую считалку.

В ответ зеленовласая красавица громко расхохоталась и, достав из воздуха белое перышко, принялась щекотать застывшую на месте Любочку.

– Раз-два-три-четыре! Русалки снова в нашем мире! – Девушка закрыла глаза от страха.

Но злых духов это не остановило. Вся комната плыла перед глазами, а по полу клубился зеленый туман и пахло тиной болотной.

– Три-четыре-пять! Русалка тебя найдет опять! – явно услышала Люба громкий голос и противное хихиканье.

Люба зажмурилась изо всех сил, замотала головой и тут вспомнила слова отца Федора, которые недавно сообщил ей Саша.

– Надо молиться, чтобы все бесы отступили! – прошептала девушка.

Неловко и коряво она осенила себя крестным знамением и принялась вспоминать хоть какие-то слова молитв, которые в детстве ей пыталась привить бабушка.

Что-то действительно отложилось в памяти, Люба, зажмурившись, обращалась ко всем святым, которых могла вспомнить, крестилась во все стороны – и вскоре заметила, что противный хохот закончился, в комнате было тихо, и болотный запах тоже пропал.

Люба осторожно открыла глаза – сначала правый глаз, потом левый, – поморгала и уставилась на середину комнаты, где недавно водили хоровод водяные красавицы.

Над полом струился зеленый туман, но самих русалок видно не было.

Только Люба хотела вздохнуть с облегчением, как заметила у себя на подушке зеленый костяной гребень с длинным зеленым волосом, накрученным на расческе.

Красивый женский голос пел тихую спокойную песню на незнакомом языке, напев был печальный и навевал образы далеких стран и народов.

Люба потрясла головой, пытаясь сбросить с себя наваждение, песня не прекращалась, теперь к ней добавился целый хор водных девиц. Голова заболела еще сильнее, затошнило, Люба зажмурилась и потеряла сознание.

В таком состоянии и нашла ее вернувшаяся с рынка Зоя Филимоновна.

– Любочка, что с тобой?! Внучка, ты чего?

Бросив вещи у порога, пожилая женщина подбежала к кровати, на которой лежала в беспамятстве внучка.

– О боже, у тебя жар! Лихорадка! Сейчас-сейчас! – Зоя Филимоновна выскочила из комнаты к соседям за помощью – у Синицыных был телефон, можно было вызвать «Скорую».

Зоя Филимоновна, к счастью, не обратила внимание на длинный зеленый волос на подушке, ее темноволосой внучке Любе он, конечно же, не принадлежал.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Опрос свидетелей решили начать с Мирона Ткачевского, обнаружили красавца-лихача на Невском. Вместе с такими же элитными извозчиками он выкрикивал свое имя, ожидая богатых клиентов.

– Свободен? – залез в пролетку Семен Железнов, подав руку Глафире.

– Конечно, свободен, барин. Куда везти прикажете? – сразу же отозвался Ткачевский.

– Вези нас на Офицерскую, – кивнул капитан.

– Как прикажете, барин. Только это два целковых стоит! – вежливо сообщил лихач.

– Да ты шо, ирод! Побойся бога, тут и пешком пять минут идти! – грубо сообщил капитан сыска.

– Ну хорошо, барин, только ради вашей барышни – за один целковый доставлю вас!

– Ну это другой разговор! – согласно кивнул Железнов. – Поехали! За целковый это еще куда ни шло!

Мирон еще раз внимательно взглянул на Глафиру, наверное, вспоминая, где он мог раньше ее видеть. Глаша поплотнее закуталась в шаль, чтобы раньше времени не спугнуть лихача.

Поездка закончилась быстро, не успели они и поговорить ни о чем.

«Действительно, за пять минут езды отдавать один целковый, а тем более два, как он просил сначала, – это сущий грабеж», – решила про себя Глафира.

– Приехали, мил человек! – остановил вороного коня Мирон.

Капитан Железнов полез в карман сюртука за кошельком, принялся себя охлопывать по карманам.

– Ой, мил человек! Я вроде на службе кошель забыл! – разочарованно сообщил он.

– Как это забыл? Плати давай! – озлобился Ткачевский.

– Я не отказываюсь платить, мил человек, пройдемте в мой кабинет, я вам целковый отдам, – подал он здравую идею.

– А ты, барин, сам за деньгами сходить не можешь, а я вместе с барышней тебя здесь подожду? – покачал головой Мирон.

– Да ты что, ирод, как я могу родную сестру, кровинушку мою, с чужим мужиком оставлять? Ты что придумал, на мою Настеньку глаз положил? – яростно ощетинился Семен Гаврилович.

– Нет-нет, барин, ты чего?! – опешил от такого предположения Мирон. – Да ни в жизнь. Пойдем тогда с тобой за кошелем! – согласился он.

– Пойдем-пойдем! – обрадовался Железнов. – Настенька, слезай, – подмигнул Глаше правым глазом капитан.

Вместе они вошли в управление, капитан завел Мирона Ткачевского в свой кабинет.

– Присаживайся, мил человек! Я сейчас денежку тебе дам! Настенька, подойди сюда, пособи мне! – Семен Гаврилович посадил Глафиру-Настеньку в кресло, стоящее в дальнем углу, сам полез в письменный стол, но вместо кошеля вытащил из ящика револьвер, наставил его на лихача и угрожающе произнес:

– А теперь, Мирон Егорьевич, садитесь на место и все мне расскажите о ваших взаимоотношений с Анфисой Савицкой и ее мужем. А будете рыпаться, я вам важные органы отстрелю. Так понятно? – улыбнулся он.

Мирон вытаращил на него большие и глупые глаза и плюхнулся на стул.

Петроград. Ноябрь 1923 г.

Красивая стройная девушка с бледно-зеленой кожей сидела на краю кровати, расчесывала длинные спутанные зеленые волосы и громко хохотала, принимаясь то толкать, то щипать, то щекотать Любочку. Люба отталкивала нахалку, но та глядела на нее изумрудными глазами и продолжала безжалостную щекотку.

– Нет, не надо, нет-нет! – в беспамятстве шептала Люба, дрыгая руками и ногами, отгоняя наваждение.

– Доктор, что это с ней? – Зоя Филимоновна в ужасе обратилась к вызванному врачу со «Скорой».

Тот пощупал пульс девушки, оглядел вены на руках и белки глаз.

– Она бредит, и температура у нее высокая, мы ее в больницу забираем. Ваша внучка принимала какие-нибудь препараты? Раньше с ней подобное происходило? – записывая данные, спросил доктор.

– Нет, никогда раньше не было. Я не знаю… Я вот только пришла… Она что-то кричала… зовет кого-то… – побледнела Зоя Филимоновна.

– Соберите ее вещи, забираем ее, давай, Михаловна, оформляем, – обратился к напарнице доктор.

В этот момент в дверь комнаты деликатно постучали.

– Кого это еще нелегкая принесла? – ворчливо прошептала бабушка Любы и пошла открывать дверь.

За дверью стоял младший сержант Александр Ильин с букетом хризантем в руках.

Увидев бледную до синевы Зою Филимоновну, еле стоящую на ногах, он сразу спросил:

– Что случилось? Вам плохо? Сердце?

– Там… Люба… – Зоя Филимоновна устало прислонилась к двери.

Милиционер подвинул ее плечом и ворвался в комнату. Увидев девушку, лежащую без сознания, и врачей, суетящихся рядом, подскочил к ней.

– Люба! Любочка! Доктор, что с ней? – Саша схватил девушку за руку и прижался к ней горячими губами.

– У нее сильный жар, галлюцинации, бредовое состояние, сейчас оформляем ее в больницу. Вы ее молодой человек? – сдвинул очки на кончик носа врач.

Ильин неопределенно кивнул.

– Да, конечно, я жених ее! – подтвердил парень.

– Тогда, жених, идите, помогите бабушке собрать вещи, старушка не в состоянии, придется и ей укол сделать! – доверительно сообщил доктор, кивнув в сторону бледной до синевы Зои Филимоновны.

– Да-да, конечно. – Александр подошел к Зое Филимоновне, обнял ее, принялся успокаивать.

Вдвоем они собрали небольшую сумку с Любиными вещами.

Зоя Филимоновна устало опустилась на стул, пытаясь успокоить дыхание. Руки у нее ходили ходуном, она вся тряслась от ужаса.

– Вы, бабуля, себя поберегите, а то и вас придется в больницу забрать! Нельзя так! – неодобрительно покачал головой пожилой врач. – Все с вашей девочкой хорошо будет, не волнуйтесь, нас вовремя вызвали.

– Да, я сейчас чуть посижу, легче будет! – Бабушка тяжело дышала.

Доктор внимательно посмотрел на нее и дал таблетку валидола. Вместе с подоспевшим милиционером Любу погрузили в карету «Скорой помощи», новоиспеченный жених Александр Ильин отправился с ней вместе.

По дороге Любочка все время отбивалась от русалок и шептала про проклятия Обводного канала, Ильин хмурил брови и нежно держал девушку за руку.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

– Вы чего это, барин! Э… Мне платить не будете? – грозно зарычал лихач Мирон. До него дошло, что зря он сам зашел в сыскное управление города.

Однако капитана сыска Семена Гавриловича Железнова это ничуть не впечатлило. Он, как уже сказано, был воробей стреляный.

– Мирон Егорьевич Ткачевский, значит, вы не поняли! Вы находитесь в здании Петербургского сыска, я капитан Семен Гаврилович Железнов. Очень хочу поговорить с вами об Анфисе Савицкой и о ваших отношениях с ней!

Глаза лихача налились кровью.

– Вы обманом меня сюда затащили, мои заработанные деньги не отдаете! Так дело не пойдет, барин! Да я тебя! – попытался замахнуться Ткачевский.

– Предупреждаю в последний раз, Мирон, – если не прекратишь буянить, я тебя сейчас в арестантскую доставлю! – пригрозил револьвером Железнов.

Мирон скривился, сплюнул на паркетный пол, молча уставился на служителя закона.

– А по-хорошему привести меня не могли? – злобно спросил он.

– Значит, не могли, – покачал головой капитан.

– Чаво надобно?

– У вас, Мирон Егорьевич, память отшибло? Я про вашу подругу Анфису Савицкую уже пару раз сказал.

– Эт чё, Фиска пожаловалась? Я ее не бил, наоборот, она сама с какими-то бабами меня чугунной сковородой приложила – вот, даже шишка на лбу, – продемонстрировал увечье лихач.

– А почему вы женщину преследуете? К ней домой явились, приставали, – прищурился Семен Гаврилович. – У нас и свидетели имеются.

– Я ее преследую? Да не, барин, вы не правы. Не было такого! – отрицательно закачал головой Ткачевский. – Она сама за мной бегала! Влюбилась в меня, окаянная, так бывает! Проходу не давала!

– Так она же мужняя жена, зачем ей за вами бегать? – со своего места спросила Глафира.

Мирон повернулась в ее сторону и еще раз внимательно взглянул на нее:

– А, Настенька, или как там тебя? Я тебя вспомнил! Это она! С Фиской меня по голове приголубила! Барин, арестуйте мерзавку! Вот кто мне шишку сделал! – вскочил с места и принялся тыкать пальцем в сторону девушки Мирон.

– А ну, садись, с девушкой мы разберемся! Отвечай давай, Мирон, че там с Фиской твоей? Влюбилась, говоришь, в тебя?

– Влюбилась, вот те крест, влюбилась! Как кошка уличная влюбилась! – перекрестился Ткачевский.

– А ты и рад? Что влюбилась!

– А мне чё, печалиться? Баба ладная, молодая, я ж не дурак! Мы с ней частенько в комнатке у вдовы Милорадовой встречались, – ухмыльнулся в пышные усы мужик. – Мне не жалко, если дело добровольное, то чего ж!

– А ее муж тебе не мешал? Говорят, к тебе приходил, хотел морду набить! – испытующе взглянул в его глаза капитан Железнов.

– Ой, вы этого мужа – задохлика Остапку видели? Приходил ко мне этот гужеед, только куда ему до меня, я его с лестницы спустил, в морду пару раз дал, шоб не рыпался. Вот и все! – развел руками Ткачевсвкий.

– А когда он приходил? В какое время? – снова спросила Глаша.

– Приходил когда? Да в начале осени это было, еще тепло было!

– А потом ты его видел? – капитан Железнов убрал свой револьвер в ящик.

– Не, не видел. Он потом пропал, жинка его везде искала, а он как в воду канул. Получается, что в воду и канул! В Канавку скинули, – заржал, показывая гнилые зубы, Мирон.

– А может, ты его убил, в Канавку скинул, шоб к жинке его подкатывать? – лукаво улыбаясь, спросил Семен Гаврилович.

– А он мне и не мешал к ней подкатывать! – удивленно округлил глаза Мирон. – Зачем этого задохлика убивать, грех на душу брать! Ему один раз в зубы дал, он и свалился. Да и пьяный вечно, чего руки пачкать! – пожал он плечами.

– Теперь жениться на Фиске планируешь али как? – спросил капитан.

Мирон снова громко заржал:

– Жениться? А зачем? У меня ваще-то дома, в Костроме, своя жинка имеется, зачем мне Фиска нужна? – оскалился он. – У нас не магометанство, две жены мне не надобны!

Семен Гаврилович недовольно сдвинул брови.

– Послушай меня, Мирон… Егорыч, не надобны ему! Если я еще раз тебя рядом с Анфисой Савицкой увижу или если еще раз она мне скажет, что ты к ней приходил или встречи ее добивался… я тебя закопаю… в этом городе тебе покоя не будет. Я обещаю! – угрожающе прошептал ему на ухо капитан. – Ты понял меня?!

Ткачевский кивнул, недовольно поджав губы.

– А что вы про подругу Анфисы, об Арине Калашниковой, думаете? – задала вопрос Глаша.

– Вы про ведьму эту? Фу… ненавижу! – снова сплюнул на пол лихач.

– Ведьму? Почему это? – удивилась Глаша.

– Она настоящая ведьма, и бабка у нее карельская ведьма была, мне сама Фиска рассказывала. Она и сама ее боится, – понизив голос, принялся рассказывать Ткачевский. – И меня Арина ненавидит!

– Скажете тоже, ведьма, – ухмыльнулся капитан. – Что она, по небу летает или крыс заколдовывает?

– Насчет крыс не знаю, но Фиска говорила, что у них дома, в Олонецкой губернии, к Аринке обращались за порчами, приворотами, она че-то делала. И своего мужа приворожила, как пить дать. Вы ее видели – ни рожи, ни кожи, а муж богатый, чё в ней нашел! Значит, точно ведьма! – рассказывал Мирон.

– Ты мне своими сказочками зубы не заговаривай! Скажешь тоже, ведьма! Приличная дама – жена инженера! Ты просто завидуешь им, простому извозчику не добиться таких денег!

– А что с этих денег, если с такой кикиморой жить! – сплюнул Мирон. – Лучше тут, в Канаве, утопиться! А мужик ее, кстати, Вениамин, уже тоже стал тяготиться обществом Аринки. Мне Фиска болтала, что он стал часто из дома пропадать, по командировкам ездить – только чтоб дома не быть. Аринка бесилась по этому поводу, вот чисто ведьма и есть! Такая и прибить может сгоряча.

Семен Гаврилович снял фирменную фуражку и почесал голову.

– Мирон, ты про Анфису все понял? Чтоб я тебя рядом с ней не видел! А то урою!

– Да понял я, понял. Она и сама мне надоела, особенно после вчерашнего, когда по голове меня стукнули, ироды! – зашипел он на Глафиру.

– Ладно, Мирон, вали давай отсюда, пока я тебя в арестантскую не посадил! – рыкнул на него Железнов.

– А мой целковый?

– Вали давай, пока цел! – Семен Гаврилович грозно цыкнул на него.

Петроград. Ноябрь 1923 г.

Первый, кого увидела Люба, открыв глаза, был бледный и взволнованный Саша Ильин, который спал, сидя на стуле, рядом с ее больничной кроватью.

При виде такого милого и беззащитного спящего сотрудника правопорядка у девушки стало так тепло на душе, что даже все зеленые русалки унеслись прочь из ее уже спокойной головы.

Люба счастливо улыбнулась, погладила по руке спящего милиционера и снова заснула.

Следующее пробуждение было не столь радостным. Ильина, ни спящего, ни бодрствующего, рядом уже не было, потому и настроение Любы сразу испортилось. Зато на стуле находилась и ободряюще гладила девушку по руке Зоя Филимоновна, которая, увидев очнувшуюся внучку, издала такой радостный и оглушающий крик, что Люба чуть было снова не потеряла сознание.

Бабушка подпрыгнула на стуле и побежала за доктором, попросив внучку не терять сознание хотя бы полчаса, пока ее врач не осмотрит.

Люба снова улыбнулась и пообещала постараться бодрствовать.

Зоя Филимоновна привела с собой не только пожилого врача, но и радостного младшего сержанта Ильина, который не мог сдержать счастливого взгляда на очнувшуюся Любовь Крылову.

– Любовь Николаевна, доброе утро! Как вы себя чувствуете? Что-нибудь болит? – спросил врач.

Люба удивленно покачала головой:

– Нет, ничего не болит. – Голова действительно не болела, а разве это не чудо?

Доктор проверил ее пульс:

– Замечательно, Любовь Николаевна, а то ваши посетители тут дневали и ночевали, ни на минуту вас не оставляли! – улыбнулся доктор.

– Дневали? Ночевали? Как это? – удивилась девушка.

– А так, вы три дня без сознания провели, еле вас из ваших грез вытащили, вы там все с русалками воевали! Вы не помните, Любовь Николаевна? – ответил врач.

– Три дня? – Снова вздох удивления. Вспомнив про зеленовласых русалок, Люба побледнела, что не укрылось от врача. Тот сунул ей парочку таблеток и стакан с водой, попросив все выпить до дна.

– Снова голова закружилась? – подскочила к ней бабушка. – Держись, Любочка, ты сильная, ты справишься!

– Да, Любочка, держись! – Ее крепко обнял Саша Ильин и нежно погладил по руке, отчего девушка покраснела как маков цвет.

– Ну, я вижу, вам нужно о многом поговорить. Пойдемте, Зоя Филимоновна, я хочу переговорить с вами в ординаторской по поводу специальной диеты и упражнений для Любы. – Доктор увел пожилую даму из палаты, а Саша неуклюже топтался возле больничной кровати.

– Люба, прости меня, пожалуйста. Это все из-за меня, – понуро склонил он голову.

– За что простить?

– Это из-за меня, из-за Обводного канала, из-за этих зеленых чертей ты заболела. Ты в бреду все про русалок говорила, тебе они мерещились. Это все из-за нашего расследования. Не стоило тебя в это вмешивать, – объяснился парень. – Никогда себе не прощу, что ты из-за меня чуть не погибла.

Люба счастливо улыбнулась.

– Саша, да ты что! Это я тебя во все это втянула, я сама привела тебя к Обводному каналу, нашла информацию по истории этого проклятия. Так что, Саша, это ты меня прости, но я не могу жить спокойно, зная, что где-то рядом, в нашем городе, гибнут обычные люди, древнее зло утягивает их на дно канала, а возможно, только мы сможем этому помешать!

– Люба, но мы ничего не можем… Пока ты болела, я пытался обратить внимание начальства на феномен самоубийства на Боровском мосту, обратился к майору Хвостову, а тот просто посмеялся над моими опасениями, обозвал меня параноиком и попросил с такими глупостями идти к психиатру, а не к начальству, – скривился парень. – Зато мне отпуск внеочередной оформили, чтобы здоровье подправить! Хоть что-то хорошее!

– Это замечательно! И чем в твой отпуск мы займемся? – счастливо улыбнулась девушка.

– Я понял, что майор Хвостов прав, это не к нему надо обращаться с этими проблемами, а гораздо выше! – подмигнул ей младший сержант.

– К кому?

– Ты мне вот что скажи, товарищ Семибогатов еще ходит на процедуры к Ивану Даниловичу?

– Да, вроде ходит, – кивнула Люба.

– А ты помнишь, с кем лично знаком Игнатий Степанович? – Глаза Ильина лукаво блестели.

Люба кивнула и захлопала в ладоши.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

После ухода Мирона в кабинете капитана Железнова наступила оглушающая тишина, которую прерывал лишь шорох гусиного пера по бумаге. Семен Гаврилович записывал показания Мирона Ткачевского.

После он отбросил письменные принадлежности и наконец-то обратил внимание на Глафиру, тихонько сидевшую в дальнем кресле.

– Ну, Глафира Кузьминична, что вы об этом павлине думаете? Вам он пришелся по нраву? Он считает, что все женщины должны быть сражены его внеземной красотой, – фыркнул Семен Гаврилович.

– Я ценю в мужчинах другие качества! – улыбнулась Глафира.

– В частности?

– Ум и интеллект, – снова лукавая улыбка.

– Да, на эрудита и интеллектуала Мирон Ткачевский явно не тянет! А как вы думаете, он мог убить Остапа Савицкого и расчленить его на куски?

Глаша встала с места и принялась кругами ходить по комнате.

– Самый главный вопрос: зачем именно разрезали на куски Остапа Савицкого? Когда мы решим эту проблему, то выясним, кто его убил! – принялась размышлять вслух Глафира.

– Ну, с этим как раз все ясно! Разрезали на куски и сбросили в разных частях Канавы, чтобы Остапку не опознали или хотя бы сразу не опознали, – объяснил капитан Железнов.

– А кому и для чего это было нужно?

– Ну, я все-таки думаю, что это Анфиса его укокошила, даже не спорьте со мной, Глафира Кузьминична!

– Я и не собиралась спорить, по крайней мере не сейчас! – улыбнулась Глаша. – В чем я с вами полностью согласна, так в том, что Мирон его не убивал!

– Так я про Мирона ничего не говорил! Откуда вы…

– Ну вы же так подумали, правда ведь? Мирону совершенно не было нужды убивать Остапа, он не мешал гулять с его женой. А жениться такие подонки, как Ткачевский, и не собираются.

– Он мог убить его в драке!

– И в драке на кусочки разрезать? Да нет, чепуха какая! – покачала головой девушка.

– Тогда остается одна подозреваемая – Анфиса Савицкая, – посветлел лицом Железнов.

– А ей зачем мужа убивать?

– Такого мужа, как Остап, чтоб убить, много причин не нужно, достаточно того, каким гнусным человеком он был! Непонятно другое, как она его раньше не порешила, а столько лет такое поведение супруга терпела! – сообщил Семен Гаврилович.

– А больше некому?

– Вы, Глафира Кузьминична, предлагали опросить еще одного якобы подозреваемого. Как его зовут?

– Насколько я помню, некий Степан Коновалов – близкий друг и собутыльник Остапа. Тот точно должен знать, какие грешки водились за Савицким.

– Ну, тогда поехали снова в район Канавы, знаю я парочку мест обитания подобных субъектов!

Петроград. Ноябрь 1923 г.

Игнатий Степанович Семибогатов просто расцвел на глазах, на работе дела шли прекрасно, дома радовала любимая жена, ужасные ночные кошмары практически отступили. Заслугой всего этого товарищ считал уникальный метод австрийского психоанализа, который с большим успехом начал использовать (практически первым в молодой Стране Советов) доктор Иван Данилович Ефимов.

Во время сеанса Игнатий Степанович выплескивал на доктора все свои потаенные желания и мечты, жаловался на пронырливых коллег, делился впечатлениями о вредных соседях – и после вываливания всей этой психологической «грязи» на врача Семибогатову действительно становилось легче. Чего нельзя было никак сказать о самом Иване Даниловиче, который героически терпел неиссякаемый источник негатива от скромного партийного работника. Но чего уж, назвался психиатром – будь добр, разбирайся в хитросплетениях человеческой души.

Сегодня сеанс прошел как обычно, если бы не одно «но». В приемной Ефимова Игнатия Степановича окружили симпатичная медсестричка и тот самый милиционер, который и привез его сюда после тех самых событий, которые Семибогатов силился забыть и никогда более не вспоминать.

– Игнатий Степанович, добрый день. Можно вас на одну минутку? – поманил его младший сержант.

Семибогатов недовольно хмыкнул, но пришлось покориться служителю закона.

– Да, я вас слушаю. Что вы хотели? – сказано было отнюдь не радостным тоном.

– Как ваши сеансы проходят? Вам стало легче? – участливо поинтересовался Ильин.

– Спасибо, не жалуюсь, – скривившись, ответил партийный работник.

– А на работе как у вас дела?

– Вы еще про погоду спросите! Извините, давайте ближе к делу, у меня много на сегодня дел, – сердито отозвался Семибогатов. Начало разговора ему очень не нравилось.

– Хорошо, давайте ближе к делу. Вы говорили, что близко знакомы с товарищем Ждановым. Нам нужно очень срочно попасть к нему на прием, а ближайшая запись к первому секретарю ПетроградЦИКа только в следующем году. Вы сможете организовать нам приватный разговор с Андреем Александровичем в ближайшее время? – напрямую, без недомолвок спросил младший сержант.

– Да вы что?! Да как можно? Да я не буду жертвовать своим положением! – замотал головой Игнатий Степанович. – И вообще, неужели милицейское положение не дает вам возможности встретиться с товарищем Ждановым без бюрократических препон?

– Чтобы встретиться с товарищем Ждановым без, как вы выразились, бюрократических препон, нужно обладать генеральскими погонами, а у меня их покамест нет! – иронически ответил сержант.

– Ну а я что могу сделать?! У меня тоже нет генеральских погон! – желчно заметил Семибогатов.

– Да, у вас погон нет, но неужели у вас и совести нет, вы не помните, кто менее чем месяц назад спас вам жизнь на Боровском мосту? – пытливо глядя ему в глаза, спросил Ильин.

– Не понимаю, о чем вы говорите! – нервно дернул шеей Игнатий Степанович.

– Ах, не помните?! Ну, тогда, может, в ЦК партии порадуются информации, что их ответственный работник чуть было не загремел в психиатрическую лечебницу? – доверительно сказала Любочка, помахав перед носом Семибогатова его медицинской картой.

– Да вы… Да я… Да это произвол! – также тихо «завопил» Игнатий Степанович.

– Никакого произвола нет! Просто, пожалуйста, организуйте нам встречу с Андреем Александровичем. Пожалуйста! Это вопрос необычайной важности, дело жизни и смерти – только он может помочь спасти сотни и тысячи людей, – тоже тихо на ухо сообщил ему Александр Ильин.

Семибогатов хмыкнул, почесал подбородок:

– Хорошо, молодые люди, я постараюсь… но ничего вам обещать пока не могу…

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Вместе с капитаном Железновым Глафира вышла из кабинета и лицом к лицу столкнулась с взволнованным дежурным, который, прижимая к груди папку с документами, как раз собирался постучать к Семену Гавриловичу.

– Честь имею, Семен Гаврилович. А я к вам с важным донесением, – приложил руку к фуражке дежурный.

– Аксенов, что случилось? Докладывай здесь, на месте! – рявкнул на него Железнов.

– Слушаюсь, Семен Гаврилович, только это… – Парень покосился на застывшую на месте Глашу.

– Что это?

– Тут посторонняя! – замялся Аксенов.

– Докладывай! – громче рявкнул капитан.

– В Обводной Канаве рыбаки выловили фрагмент тела – мужское тело без головы! – отозвался Аксенов.

– Что? Еще одно тело? Это что же, серия? – заорал Железнов и уже тише спросил: – Казимиру Евграфьевичу доложили?

– Никак нет, я сразу к вам с донесением!

– Хорошо, ротмистру я сам сообщу. Что там с этим телом? Куда его дели?

– Останки перенесли в прозекторскую Обуховской больницы, переданы эксперту Смородинову для вскрытия, – ответил дежурный.

– Так, все ясно, можешь быть свободен, Аксенов. Я сам доложу начальству.

Дежурный ушел, а Семен Гаврилович повернулся к Глаше.

– Слышали, Глафира Кузьминична? У нас тут серия намечается, неужели все-таки газетчики правы и Джек-потрошитель у нас в городе орудует?

Глаша побледнела и про себя неистово перекрестилась.

Петроград. Ноябрь 1923 г.

Зоя Филимоновна подогрела чай, выложила в вазочку печатные пряники и подвинула угощение покрасневшему с мороза младшему сержанту.

– Кушайте, Сашенька, угощайтесь!

– Да ну, Зоя Филимоновна, вы меня балуете! – еще больше покраснел парень.

– Нет, не балую. Любочка, и ты садись давай, вон как замерзли оба. В такую погоду гулять не стоит, здоровье угробите, – покачала старушка головой. – И так только с больницы выписали.

– Мы не гуляли, ба, мы в библиотеке были, тут, в Публичной. Нинель Максимовна нам еще дала несколько материалов по Обводному каналу, – отпивая чай, заявила Люба.

– Эх, в наше время на свидание не в библиотеку ходили, – усмехнулась бабушка.

Люба в этот момент чуть не подавилась горячим чаем, так рассмешили ее слова бабушки.

– Да ты что, нет, какие свидания. Нам некогда. Ты знаешь, ба, что на этом месте скопилась отрицательная энергия, потому считается Обводный канал плохим, проклятым местом. Каким-то образом – каким, я еще не знаю – эта отрицательная энергия действует на сознание людей необъяснимым образом, заставляя совершать суицид. Это так непонятно! Это так интересно! – Глаза Любочки блестели.

– Интересно в твоем возрасте на свидания бегать, а не суициды расследовать, – проворчала Зоя Филимоновна.

– Ой, не начинай, – махнула рукой девушка.

– Знаете, еще до революции по городу разные слухи ходили, легенды рассказывали страшные про Обводный. – Зоя Филимоновна оперлась рукой о стол и пустилась вспоминать молодость. – Что места там проклятые, призраков видели на мосту. Да и весь Петербург на костях стоит: сколько здесь человек умерло, когда город строили, один Петр знает!

– Не Петербург, а Петроград, – поправила ее внучка. – А что еще говорили?

– Не помню, на Обводном или где, но на дне канала находился красный чемодан с красной отрубленной рукой, и эта рука типа людей в воду утаскивала, – ответила Зоя Филимоновна.

Люба прыснула от смеха:

– Ну, это точно сказочки!

– Возможно. Только в конце девятнадцатого века баба одна своего мужика на части разрезала и в канал сбросила. Может, чемодан с кровавой рукой с той поры история? – спросила бабушка.

– Да, я слышал про ту историю – про разрубленные части тела, нам в милиции давно рассказывали, – кивнул Саша.

– Много всякого здесь было, отрицательная энергия, или как она там называется, вполне может там быть! – согласилась Зоя Филимоновна.

– Должно быть рациональное объяснение. Ты, ба, в церковь ходишь и во все эти глупости веришь, а я не такая! – тряхнула идеально ровной челкой Любочка.

– Да, наверное, глупости, я просто рассказываю, что в народе говорили, когда я молодая была, – обиженно протянула бабушка.

Люба обняла старушку и поцеловала в щеку.

– Извини меня, пожалуйста, я не хотела тебя задеть. Давайте чай пить?

– Конечно, милая. Ну так что со свиданиями твоими? – подмигнула бабушка. – Тем более что есть и хорошие кандидаты, – кивнула в сторону молодого милиционера.

Теперь подавился и закашлялся Саша.

– Ну, баба, ты чего?! – Люба вскочила со стула и принялась стучать по спине Саши.

– Извините, спасибо большое, я, наверное, пойду. У меня дела. – Ильин подскочил со стула и кинулся в прихожую одеваться.

За ним хлопнула дверь.

– Люба, вот помру я, ты совсем одна останешься, что ты женихов перебираешь? – покачала головой старушка.

– Баба, да ты что! Саша – мой друг! Мой друг! – самой себе громко повторила девушка.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Вместо запланированной поездки на Канаву искать Степана Коновалова капитан Железнов пригласил Глафиру последовать с ним в Обуховскую больницу, где их уже пару часов дожидался новый «чурбанчик номер два».

– Этого просто не может быть, – сетовал по пути в больницу Семен Гаврилович. – Если у нас появилась бандитская серия с отрубленными головами, то, того и гляди, еще какие части тел завтра выловят в Канаве.

– Тогда это значит, что Анфиса Савицкая не виновата, не может же хрупкая женщина убить и расчленить уже двух здоровых крепких мужчин.

– Насчет здоровых и крепких еще неизвестно, мы новый труп не видали, пусть доктор скажет, могла, не могла! – не согласился Железнов.

– Так топор вы не нашли у Анфисы, – не унималась Глаша.

– Не нашли, но это ничего не значит. Может, он не у нее дома, а, например, у подруги, у Аринки этой хранится!

– У подруги? – Глафира задумалась.

– Знаете, Глафира Кузьминична, мы даже проверили всех городских мясников, показывали им труп Остапа и спрашивали, кто и как мог его расчленить.

– И что они сказали?

– Что убивали и отрезали части инструментом типа топора, но удар неточный, рана рваная. Такой удар вполне могла и женщина сделать, так что Анфису Семеновну из подозреваемых не вычеркиваем. Тут не вес женщины важен, а сила удара, а если мужчина спал или был пьян, не соображал и не оказывал сопротивления, то такого убить можно было запросто.

– Но как же… – перебила его горничная.

– Это не я, это профессиональные мясники так заявили. Вы на ангельский облик Анфисы не смотрите и ее жалостные истории про малолетних деток не слушайте. Она вполне могла убить, – со злобой процедил Семен Гаврилович.

– Почему вы так ее не любите? Вы к Анфисе слишком предвзято относитесь, – сделала вывод Глаша.

– Есть причины, – хмуро кивнул капитан сыска.

Глафира приготовилась к продолжению истории.

– Я не люблю не просто Анфису Савицкую, а всех баб-изменщиц в целом, – так же недовольно заявил Семен Гаврилович.

– От вас жена ушла, изменила с вашим близким другим, хорошим знакомым, потому вы и Анфису Савицкую во всех грехах подозреваете, – не спрашивая, безапелляционно заявила Глафира.

Капитан Железнов чуть ли не подпрыгнул на сиденье пролетки:

– Да как вы? Да откуда?.. – прошептал он.

– Кольцо обручальное вы не носите, но на безымянном пальце виден след от ободка, значит, сняли вы его не так давно. Полгода максимум, но я думаю, месяца три назад. Жены у вас нет, потому что, извините, конечно, но весь вид у вас – холостяка, еще раз извините, неопрятного холостяка. Целый день на службе проводите, по ночам сами на дежурства напрашиваетесь, а когда нет дежурства, то ночью ходите и сами следите за фигурантами дела, как тогда, когда меня спасли в Ямском переулке, – медленно сказала Глаша.

– Я поражен вашей наблюдательностью, – немного помедлив, сказал Железнов. – А с чего вы решили, что жена изменила с близким другом?

– Жена изменила – это факт. Вы бы видели, как вы переменились в лице, когда узнали, что Анфиса много лет изменяла Остапу с лихачом Ткачевским и даже завела ребенка от него. Вы еле себя сдерживали, чтобы не наброситься на него с кулаками. А почему решила, что с другом изменила, так тоже все очень просто. – Глафира стянула перчатку с руки, посмотрела внимательно в глаза капитану, а потом продолжила: – У вас в кабинете на письменном столе стояла рамочка с фотографией, от нее остался пыльный след на столешнице. Ее оттуда вы убрали, значит, это было фото обманщицы жены. А на стене висело групповое фото вашего полка, очень узнаваемы рамочки, которыми украшают именно полковые фотографии. Дань моде, – фыркнула Глаша. – Так вот, фотографию со стены вы тоже сняли и убрали, значит, в вашем полку был некто, на чье лицо, как и на лицо жены, вы смотреть уже не можете. Ранее фото полка висело аккурат на высоте ваших глаз, то есть вы часто обращались к приятным воспоминаниям, с этим связанным. Значит, предположу – в полку был близкий вам человек, друг, с кем и изменила вам супруга, – медленно объяснила девушка.

Железнов долго молчал, переваривая услышанное, а потом произнес:

– Вы правы почти во всем, кроме одного: моя жена изменила мне с моим родным братом, действительно с самым близким мне человеком, с которым мы и служили вместе в Измайловском полку.

Снова в повозке воцарилось молчание.

– А знаете что, Глафира Кузьминична, давайте сначала, как планировали, навестим Степана Коновалова, друга нашего первого «чурбанчика» Остапа? – предложил капитан Железнов и дал знак извозчику изменить маршрут.

Степана Коновалова, старого обрюзгшего ямщика, сыщики нашли у дверей чайной «Кувшинка» на Можайской улице.

Место это было знаменитое в узких кругах и среди определенного контингента.

Коновалов был пьян в стельку, но в другом состоянии его давно уже не видели.

– Степан? Это вы? Вам знаком Остап Савицкий? – Капитан Железнов брезгливо сморщился, увидев грязного старика. – Вам, Глафира Кузьминична, лучше не смотреть на это зрелище, – тихонько сообщил Семен Гаврилович.

– Ничего страшного, я и не такое видала, – так же тихо ответила девушка.

– Итак, ты знаешь Остапа Савицкого? Эй, Степка! – уже громче повторил капитан.

В ответ раздался богатырский храп, из обезображенного рта Коновалова вырвался громкий стон.

Семен Гаврилович наклонился к пьянчуге и попытался поднять его на ноги.

– Эй, Степан, вставай, я тебе говорю!

Мимо проходил буфетчик из «Кувшинки»:

– Ваше благородь, со Степкой бесполезно разговаривать, вы от него ничего не добьетесь! В таком состоянии!

– А когда он в другом состоянии бывает? – спросил, сморщившись от неприятного запаха, Семен Гаврилович.

– Да уже никогда практически, – кивнул буфетчик.

– А дружка его, Остапа Савицкого, вы знали? – влезла в разговор Глафира.

– Остапку? Знал, конечно! Вот так же вторым здесь на ступеньках лежал, отдыхал, в обнимку со своим дружком и самогонкой, – сплюнул на землю буфетчик.

– А когда со Степкой поговорить можно? Когда он сможет нормально разговаривать? – спросил Семен Гаврилович.

– Сегодня точно не проснется, а завтра, если к утрецу, к рассвету его застанете, когда еще не опохмелился, – то, может, чаво вам и скажет. Только не думаю, что чего стоящего он знает. Пьяница он буйный, и дружок его Остап такой же был! Вот точно такой! Хотя вот лет десяток назад, вы не поверите, Остап совсем другой был – не пил ни капли, работал много, а потом как подменили его, окаянного! – покачал головой мужик.

– Знать бы, кто его и где подменил! – задумчиво сказала Глаша.

– Дык хто ж знает, – развел руками буфетчик.

– Поехали в Обуховскую больницу, навестим другого безмолвного свидетеля. – Семен Гаврилович хмуро пнул ногой Степан Коновалова.

Тут из-за угла «Кувшинки» показался мальчишка лет пяти, грязный и оборванный, которого Глаша сразу узнала как Митьку, сына Остапа Савицкого.

Малыш вежливо подошел к Глаше.

– Теть, а тетя, мне Машка сказала, что вы добрая, денежку дать можете, – протянул он маленькую ладошку с обкусанными ногтями.

– Конечно, могу, – ласково улыбнулась девушка. – Ты Митя?

– Да, Митяем кличут! – серьезно кивнул мальчик.

– А здесь, Митяй, ты чего делаешь? – подключился к разговору Железнов.

– Как чего? Работаю я, – хмуро вытер сопливый нос ребенок.

– Работаешь? – удивленно переспросила Глаша.

– Ну да, конечно! – подтвердил Митька. – Вот Прошке на кухне помогаю, он хлеба мне дает или вот вы, барышня, денежкой побалуете. – Снова лукавая улыбка.

– А мне сдается, что ты тут у благородных людей кошели подрезаешь, – сердито заявил Семен Гаврилович и ухватил мальчишку за локоть.

Тот ловко вывернулся, показал язык капитану.

– А тут благородных и не бывает, и того, кто батю убил моего, вы никогда не найдете! – крикнул он, убегая по переулку.

Глаша хватилась, что из кармана у нее пропало несколько медяков.

Петроград. Ноябрь 1923 г.

Промозглый ветер витал над сонным Боровским мостом. На мосту стояли двое – высокий милиционер в длинной шинели и маленькая худенькая девушка с красными от мороза щеками. Они с тоской смотрели на темные воды Обводного канала и что-то тихонько обсуждали между собой.

– Люба, я хотел у тебя спросить… – неуклюже начал разговор Ильин.

– Да? – Девушка подняла на него взгляд темных бездонных глаз.

– Давай, когда все это закончится, когда этот ужасный мост будет снесен и проклятие наконец покинет наш город, давай… ну это… Извини, я очень волнуюсь, – зябко поежился Александр.

– А почему ты волнуешься? – Сердце у Любы затрепетало от сладкого предвкушения.

– Волнуюсь, потому что это очень важный разговор… точнее, предложение… для меня… то есть для нас, – снова замялся младший сержант.

Люба удивленно застыла на месте.

– Ну, я это… короче. – Александр достал из кармана носовой платок, развернул его, Люба увидела красивую старинную брошь с сапфирами и изумрудами по краям.

– Что это? – Смотрела она на украшение, не в силах отвести взгляд от такого чуда.

– Кольца старинного у меня нет, а предложение нужно сделать по всем правилам… Я потому подумал… ну, это… Мама дала фамильную брошку, чтоб все красиво сделать. Люба, давай, когда все это закончится, сходим с тобой… ну это… в ЗАГС! Ты выйдешь за меня? – выпалил на одном дыхании Александр, зажмурив глаза от страха.

Любочка застыла на месте, не веря своим ушам и глазам, а потом громко завопила от радости и повисла на шее у парня.

– Конечно да! – выдохнула она.

– Точно? – счастливо улыбнулся Ильин. – Тогда я самый счастливый человек на свете! У меня есть Любовь! Настоящая Любовь! – Он подхватил Любочку на руки и легко закружил. Девушка радостно хохотала.

– Поставь меня на место, давай с тобой все обсудим. Это на тебя бабуля давила? Если из-за нее, то не нужно. – Люба отвернулась, чтобы парень не увидел ее слез.

– Да ты что, дурочка такая! При чем тут твоя бабушка? Да у тебя бабуля замечательная, но я же тебя люблю, а не ее! – Саша наклонился к девушке и поцеловал ее в затылок.

– Точно?

– Конечно, точно, я и без Зои Филимоновны давно хотел тебе предложение сделать, а она только меня немного направила. Да я… когда увидел тебя в больнице, такую слабую, такую нежную, беззащитную, то решил всегда быть рядом, оберегать тебя, никаким чертям и русалкам, никому не отдам, – обнял он девушку.

У Любы теперь на щеках были слезы радости.

– Я согласна, со всем согласна. А давай свадьбу сделаем… – начала девушка, но договорить ей не дали… Саша напрягся, посмотрел в сторону центральной части моста, куда быстро и уверенно спешила пожилая женщина. Ее замутненный взгляд и странная походка говорили о ее решении покончить жизнь в водах Обводного.

– Любочка, подожди меня здесь, я быстро! – Саша нежно поцеловал невесту, вложил ей в руку брошку и понесся к старушке на мосту.

Но снова чуток не успел, легко и грациозно пожилая женщина перевалилась через решетку и стремглав полетела в холодные воды канала.

Снова, уже не в первый раз, Александр Ильин прыгнул за ней следом.

Люба застыла у решетки, разглядывая темные воды.

Проходили минуты за минутами.

Саша Ильин, молодой младший сержант советской милиции, только что сделавший предложение своей любимой девушке, так и не выплыл из пугающих вод Обводного канала.

Спасти пожилую женщину Варвару Новицкую, шестидесяти пяти лет, труженицу производства и бабушку семи внуков, тоже так и не смогли.

Над Обводным каналом клубился зеленый туман.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Доктор-патологоанатом Илья Васильевич Смородин оказался тощим желчным мужчиной с хмурым и усталым взглядом темных глаз.

Так же хмуро поздоровавшись с представителями сыска, он проводил их в покойницкую, где на прозекторском столе лежало обезглавленное тело мужчины, прикрытое серой простыней.

Илья Васильевич откинул материю и жестом указал на труп:

– Вот ваш «чурбанчик номер два», любуйтесь. Но вам, барышня, лучше на тело не смотреть, – потер нос доктор. – На опознание, что ли? – уже тихо обратился он к капитану Железнову.

– Нет, помощница в расследовании, – так же тихо ответил Семен Гаврилович.

– Помощница? – удивился патологоанатом. – Ну и ну? – поразился он поведению Глафиры.

Она без страха приблизилась к трупу, принялась разглядывать пальцы и ногти усопшего, а потом занялась рассмотрением рваной раны на шее.

– Вы обратили внимание, доктор, пальцы и руки мягкие, без мозолей, изнеженные даже. Я бы сказала, что покойный не занимался тяжелой работой, не носил тяжести. Он и не извозчик, у них, как правило, на правой или левой руке, в зависимости от использования, появляется характерный след от упряжи или кнута, – размышляла вслух Глафира.

Илья Смородин опешил от такого непотребства – чтобы незнакомая барышня так просто говорила о трупе и строила предположения о роде его деятельности, такого доктор никогда не видел!

Семен Гаврилович тоже наклонился к трупу, осматривая его конечности, потом он произнес:

– То, что вы сказали, Глафира Кузьминична, вполне может быть правдой. Надо, чтобы его опознали, тогда мы точно будем знать о его профессии! Вы считаете, что он не местный? Не с района Обводной Канавы? Здесь в основном живет рабочий люд, и у них действительно грубые мозолистые руки.

– Здесь не только одни рабочие обитают, – покачала головой Глафира, вспомнив про инженера Калашникова и его семью. – И инженеры, и студенты, и представители интеллигенции. А какая причина смерти? – обратилась она к эскулапу.

Илья Васильевич приосанился, но ответил капитану сыска:

– Я только что закончил вскрытие и как раз вам, Семен Гаврилович, хотел сообщить – как ни странно, этот мужчина умер не от удара топором! И даже не утопленник!

– А отчего? – в один голос воскликнули и Глафира, и капитан Железнов.

– Остановилось сердце у мужчины, он умер, а потом, уже мертвому, ему отрубили голову, – объяснил врач.

– А сердце у него отчего могло остановиться? – спросила Глаша.

Илья Смородин фыркнул, еле сдерживая смех.

– Барышня, вы что, не знаете, как это бывает! Перенервничал мужичок, выпил лишнего, вот сердечко и не выдержало. Бац – и приступ! Бац – и мертвец! – хихикнул доктор.

Теперь фыркнула Глафира.

– Уважаемый Илья Васильевич, а вы разве не знаете, что основными причинами остановки сердца у мужчин могут быть: ишемическая болезнь сердца, сердечная недостаточность, пороки сердца, различные виды аритмии, кардиомиопатии – поражения сердечной мышцы из-за хронического алкоголизма или применения наркотических или лекарственных средств, потому я вас и спрашиваю, что в этом случае послужило причиной! – Как кстати Глафира вспомнила статью из медицинского сборника, который недавно зачитывал ей Аристарх Венедиктович. Как кстати пригодился!

Доктор Смородин вытаращился на нее во все глаза:

– Семен Гаврилович, вы откуда эту барышню взяли? Она имеет медицинское образование? Вы не доверяете моему мнению эксперта, что привели с собой другого специалиста? – зашипел он на ухо капитану.

Сам капитан Железнов тоже удивился, но ничего такого не сказал, лишь пожал плечами.

– Не обижайтесь, Илья Васильевич, у меня нет никакого медицинского образования, я даже курсы медсестер не посещаю, просто кое-что прочитала по теме, – ответила с улыбкой Глаша.

– Вам лучше ответить на ее вопросы, Илья Васильевич, – обратился к нему капитан.

– Хорошо, но, знаете, это нонсенс, – пожал плечами доктор. – Барышня учит меня моей работе!

– Если вам это поможет, то в мою деятельность она тоже лезет, но это только на благо расследования, – заметил Железнов.

Глафира лишь лукаво улыбнулась.

– Что вы еще можете сказать о трупе, доктор? – спросил капитан.

– Ну хорошо. Мужчина умер от остановки сердца, но, судя по состоянию кожных покровов и печени, он не страдал алкоголизмом, выпивал, но немного и нечасто. Возраст его примерно пятьдесят – пятьдесят пять лет, крепкого телосложения, вел сидячий образ жизни, пузико уже наметилось, физическими упражнениями особо не занимался.

– А когда он умер?

– Умер около недели назад, но в воде пробыл дня три, не больше, – медленно ответил врач, недовольно поглядывая на странную девушку, снова осматривающую тело без головы.

– Илья Васильевич, а вы обратили внимание на эти следы на руках? Это следы от веревок, руки были связаны? – спросила Глаша, переворачивая тело на бок.

– Не трогайте его, ради бога, ничего тут не трогайте! – закричал на нее врач и замахал руками. – Что вы делаете?

Семен Гаврилович тоже покачал головой.

– Глафира Кузьминична, хоть мы с вами и договорились о сегодняшнем совместном расследовании, но держите себя в руках! – угрожающе произнес он, повернулся к Смородину и сказал: – Извините ее, она не в себе! Так что там по поводу этих отметин, я тоже обратил на них внимание!

– Да, действительно, на предплечьях имеются следы от веревки, руки были связаны крест-накрест, но это было за пару дней до того, как труп попал в канал, иначе бы веревки глубоко врезались в кожу и оставили бы более яркие следы. Тело в воде размякло и опухло, веревки бы не выдержали, – объяснил врач, искоса посматривая на молчащую Глафиру.

– То есть мужика сначала связали, он умер, его развязали, отрубили голову и сбросили в Канаву, так, что ли? – спросил Железнов.

– Скорее всего, так, – кивнул Смородин.

– А я думаю, он умер – и потому ему руки связали крест-накрест, – твердо заявила Глаша.

Илья Васильевич закатил глаза:

– С чего вы это, барышня, взяли?

– А с того, что таким образом перевязанные крест-накрест руки на груди – один из актов похоронного обряда у многих народов, – указала Глаша.

Капитан Железнов задумался и почесал подбородок.

– Может быть, – наконец ответил он.

Глафира утвердительно кивнула.

– Хорошо, а скажите-ка, доктор, есть у жертвы какие-нибудь яркие приметы – шрамы, увечья, порезы, чтобы можно было в газету дать описание? – спросил Семен Гаврилович.

– Да нет, тело чистенькое, мужчина домашний, в драках не участвовал, на войне не бывал, примет никаких я не заметил, – развел он руками.

– А рана на этом трупе такая же, как у Остапа Савицкого, тоже найденного в Канаве неделю назад? – спросила Глаша.

– Да, осмелюсь сказать, что удары практически идентичны и орудия преступления, скорее всего, тоже одинаковы, – кивнул Илья Смородин.

– А голову еще нигде не находили? – спросила Глаша у капитана сыска.

Тот отрицательно покачал своей головой.

Глаша тяжело вздохнула.

– Жаль, а то опознание было бы легче провести!

Попрощавшись с прозектором и еще раз шикнув на Глафиру, которая пыталась детально рассмотреть ужасную рану, Семен Железнов покинул покойницкую.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Обратно ехали в пролетке молча, Семен Гаврилович хмурился и косился на тусклые солнечные лучи, время близилось к обеду.

– Не успеваем, Глафира Кузьминична, нужно на Офицерскую ехать, одиннадцатый час уже, – ворчал он.

– Ничего, Семен Гаврилович, успеем. Давайте еще в одно место съездим, у меня есть кое-какие идеи по поводу расследования, – неопределенно кивнула девушка.

– Хорошо, но после этого вашего одного места сразу же на Офицерскую к ротмистру Жилину!

– Конечно, я вам обещаю!

И снова пролетка привезла их в Ямской переулок, дальше по традиции шли пешочком, благо что было недалеко и дневное время, да еще Глафиру успокаивало наличие у ее провожатого в кармане револьвера, который себя уже хорошо зарекомендовал при встрече с хулиганами.

К удивлению Железнова, Глафира направилась в гости не к Анфисе Савицкой, а прошла дальше, во флигель к Арине Калашниковой.

На стук в дверь долго никто не открывал, и, когда гости уже решили убраться восвояси, створка немного отворилась, на пороге стояла Маша Савицкая.

– А, добрая тетя, как хорошо, что вы пришли! – обрадованно заявил ребенок.

– Добрый день, Машенька. А твоя мамка у тети Арины? И что ты тут делаешь? – спросила Глаша.

– Мама и тетя Арина ушли куда-то, а нам, когда на улице холодно, позволяют тут играть. У тети Арины места много, комнат много, тут и побегать можно, – ответила девочка.

– А твои братья и сестра тоже тут?

– Я сейчас здесь с Марфой, в зимнем саду играем, а мальчишки на улице где-то бегают, – шмыгнула носом Маша.

– Понятно, а скажи, мы можем здесь подождать твою маму и тетю Арину? Они давно ушли?

– Ждите, коли хотите. Но когда они придут, я не знаю, – пожала плечами малышка. – А какой дядька у вас смешной, – прыснула в кулак Маша, указав на капитана Железнова.

– Да, он очень смешной, – подтвердила Глафира. – А хозяина дома, Вениамина Карловича, тоже нет?

– Кого? – насупился ребенок. – Мужа тети Аринки, чё ли? Так его давно нет, он уехал куда-то! Сначала долго в кровати лежал, а потом уехал. Ну что, пойдете с нами играть?

Глафира кивнула, и вместе с Семеном Гавриловичем они прошли по череде богато обставленных комнат, вышли на большой крытый балкон, где хозяйка организовала целую оранжерею, некий зимний сад, где было представлено много различных цветов, кустов и даже карликовых деревьев.

Посреди мини-рощицы под кустами сидела годовалая Марфа, радостно срывала цветочки и по одному отрывала у них лепестки.

– А вам за такие художества не достанется? – спросила Глаша, заметив, что многие цветы и листья были порваны и помяты детьми.

– Не-а, тетя Арина не разрешает только к одним деревьям проходить, вон там – в той стороне, а здесь мы играть можем. А если там что поломаем, сказала, нас прибьет и на кусочки порежет, – доверительно ответила Маша.

– А покажи мне, куда вам нельзя подходить, – попросила Глафира.

– Глафира Кузьминична, можно вас на секундочку? – довольно резко обратился к ней Железнов. – У нас времени почти нет, а вы с детишками собрались в прятки играть? – зашипел он на ухо. – Немедленно собирайтесь, поедем в Управление, почти двенадцать!

– Семен Гаврилович, не беспокойтесь, я хочу проверить одну версию, – быстро ответила Глаша и поспешила вглубь зимнего сада, где находилась небольшая мини-рощица с карликовыми карельскими березами, но не они впечатлили Глафиру.

В центре мини-рощицы лежало вышитое полотенце, на котором стоял горшочек с медом, лежал женский гребень с несколькими светлыми волосами и расчлененное тельце маленькой птички, у которой была отрезана голова. Четыре карельские березы были обвязаны красными лентами, на каждом дереве были вырезаны буквы: ОК, ОС, ВК. Последнее, четвертое дерево было облито пахучим медом, и на нем были прочерчены буквы М и Т. Некоторые ветви деревьев были обломаны у верхушки.

Петроград. Февраль 1924 г. Смольный

В приемной первого секретаря Петроградского ЦК ВКП(б) уже много часов дожидалась худая девушка в темном платке, низко надвинутом на лоб.

Андрей Александрович задерживался, но девушка никуда не уходила и уже более трех часов неподвижно сидела на месте, хмуро смотря себе под ноги. В руке она держала тряпицу, в которой что-то было завернуто.

Наконец, уже ближе к вечеру, товарищ Жданов появился в Смольном.

– Светлана Михайловна, я очень занят, никого ко мне не пускать, – на ходу бросил реплику Жданов.

Помощница первого секретаря кивнула, но тут с места поднялась девушка в темном платке.

– Андрей Александрович, я вас с утра жду. Можете уделить мне две минуты своего времени? Это очень важно, это вопрос жизни и смерти. Смерти тысяч жителей Петрограда, – серьезно сказала Люба.

От жизнерадостной красотки мало что осталось, предательская седина окрасила некогда темные локоны, первые морщины избороздили лицо, девушка уже не улыбалась, серьезно и хмуро она смотрела в светлое коммунистическое будущее.

Что-то в ее взгляде было такое, отчего товарищ Жданов ей кивнул и запустил в свой кабинет.

Войдя внутрь, Люба с порога ошарашила хозяина города следующим заявлением:

– Я с ужасом жду весны этого года, когда лед сойдет с Обводного канала. Надо что-то делать! – с этими словами Крылова положила на стол товарищу Жданову папку доктора Ефимова с отчетами о случаях самоубийства на Обводном канале. Потом девушка зачитала данные средневековой хроники, описала свои видения на Боровском мосту.

Жданов терпеливо выслушал посетительницу, в некоторых местах повествования хмурил брови, угрожающе морщился, потом долго молчал, почесал идеально выбритый подбородок.

– Хорошо, я вас услышал, я постараюсь вникнуть в суть дела и, если ваша гипотеза подтвердится, я обещаю принять самые строгие меры, вплоть до сноса Боровского моста. Но, думаю, до этого не дойдет! – наконец сообщил товарищ Жданов. – И последний вопрос, девушка, подскажите, как вас зовут и где вы работаете?

– Крылова Любовь Николаевна, работаю младшей медсестрой в Боткинских бараках, – строго ответила она.

– А где конкретно работаете?

– Третье психиатрическое отделение, – без тени смущения ответила девушка.

– Психиатрическое? А вот это уже интересно, – ухмыльнулся Андрей Александрович.

Без тени улыбки Люба серьезно кивнула и ответила:

– Да, в психиатрическом, но это совсем не имеет отношение к той информации, что я вам предоставила.

– Хорошо, я подумаю над всем тем, что вы мне сообщили, – кивнул Жданов, показав тем самым, что аудиенция окончена.

Едва за Любой закрылась дверь, Андрей Александрович сразу же позвонил начальнику Петрогорздравохранения и сказал:

– День добрый. Слушай меня внимательно. Любовь Николаевна Крылова, младшая медсестра в Боткинских бараках. Совсем в своей психушке чокнулась там. Прошу принять к ней суровые меры, вплоть до увольнения, чтобы в городе ее больше не было. Важных людей своими глупостями от работы отвлекает! Ты понял меня? И еще – обо всех случаях самоубийства на Обводном канале докладывать лично мне, – хмуро кивнул и положил трубку глава ПетроградЦИКа.

Поступок медсестры Любы не остался без последствий. Она получила строгий выговор на работе, была отстранена от медицинской деятельности и с волчьим билетом вместе с бабушкой Зоей Филимоновна была выставлена из Петрограда в Тверь, где их и застала начавшаяся война.

Случаи самоубийств на Обводном канале в 1924 году не зафиксированы, о чем сразу же было доложено товарищу Жданову.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Увидев то, что находится под карельскими березами, внимательно рассмотрев убитую и расчлененную пташку, Глафира ужасно побледнела, вскочила с места и громко крикнула Семену Гавриловичу:

– Пойдемте скорее, я знаю, кто убийца и что она сейчас сделает! – За руку она потащила капитана Железнова на улицу, по дороге сказав девочкам никуда отсюда не уходить и дверь никому не открывать.

– Что это все значит? Куда вы меня тащите? При чем здесь мед, деревья и эти буквы? – по дороге спрашивал Семен Гаврилович.

– Вот именно – буквы, они как раз мне все и рассказали! ОС – Остап Савицкий, ВК – Вениамин Калашников. Я думаю, что именно Вениамин Калашников лежит без головы на столе у доктора Смородинова.

– А ОК?

– Анфиса говорила, что у нее еще дома, в Карелии, был первый муж Олексий, фамилию не знаю, скорее всего, это он! – на ходу ответила Глаша, они бежали дальше по улице.

– Это она их убила, но зачем? – на минуту остановился Железнов.

– Вы же с самого начала знали, что это Анфиса – убийца? Нет разве?

– Так это что, она все-таки?

– Я думаю, не все так просто! Побежали, мы еще можем его спасти! – закричала Глаша и нетерпеливо топнула ногой, подгоняя капитана.

– Кого его? Объяснитесь, Глафира Кузьминична!

– МТ! Она сейчас его убьет!

– МТ?

– Да, мед на его дереве свежий, еще не успел застыть! Сегодня утром провели обряд! И Анфиса с Ариной только утром к нему пошли! – кричала Глаша.

– МТ?!

– Да, Мирон Ткачевский! Что вам еще непонятно?

Тверь. Август 2022 г.

– Ой, Ксюша, я даже не могу поверить, что ты стала такая взрослая, что уезжаешь из отчего дома. – Мама вытирала слезы, папа еще держался, но хмурился.

Ксения, полноватая, невысокая блондинка семнадцати лет, подбежала к родителям и уткнулась тоже мокрым от слез носом в мамино платье.

– Мама, но у нас все сто раз говорено-переговорено. Это такой шанс – поступить и учиться в одном из самых лучших вузов страны, жить в самом прекрасном городе – Петербурге, да и вообще я обещаю звонить каждый день и приехать домой на первые же каникулы, – сквозь слезы пообещала девушка.

– Это ты сейчас, Ксюха, так говоришь, а потом студенческие вечеринки, гулянки, мальчишки, подружки, о нас, старых, и забудешь, – обиженно протянул папа Иван Васильевич Бегунов.

Ксюша рассмеялась. Она – ботаничка-заучка в огромных круглых очках, ей ли на студенческих гулянках с парнями отдыхать? Тем более что она собиралась в вузе учиться, а не всякими глупостями заниматься, а то и выгонят из учебного заведения.

Она замотала головой.

– Ладно, доча, мы пойдем, а то и нас поезд заберет в Питер, – хихикнул отец.

Прощание проходило в купе скоростного экспресса Тверь – Санкт-Петербург. Ксюша еще раз обняла родителей, пообещала звонить как можно чаще. Но тут ойкнула мама:

– Доча, зебрушка моя, чуть не забыла, голова садовая, – полезла в свою сумочку. Только мама называла ее «зебрушка», об этом есть древняя как мир детская история о Ксюхиной любимой игрушке – подранной плюшевой зебре и ее неудачном взрослом эксперименте с краской для волос в старших классах.

Девушка улыбнулась при этих воспоминаниях, но мама уже выбралась из сумочки и протянула ей носовой платок, в который было что-то завернуто.

Ксюша вся похолодела, она знала, что это фамильная ценность их семьи, оставшаяся от прабабушки.

– Мы с отцом подумали, возьми, Ксюш, эта брошка твоей прабабушки будет тебя защищать от всех бед и поможет тебе в трудную минуту, – снова расплакалась родительница.

– Только, пожалуйста, не потеряй ее, храни как зеницу ока, – кивнул отец.

И в обнимку с мамой они выбежали из поезда и еще долго махали вслед уезжающей во взрослую жизнь дочери.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Глафира залетела в комнатку Анфисы Савицкой, но здесь было пусто. Только детские каракули, прочерченные ржавым гвоздем на стене, говорили о том, что здесь жили дети. Верхней одежды Анфисы на вешалке не было.

– Черт! Где они могут быть! – гневно топнула Глафира.

Семен Гаврилович тоже забежал в комнатушку, осмотрел скудную обстановку, а потом ответил девушке:

– Я, наверное, смогу помочь. Вы помните, Глафира Кузьминична, на допросе Мирон Ткачевский говорил, что для свиданий с Анфисой он брал комнатку у вдовы Миловидовой, это здесь, рядом, стоит там проверить. – Теперь Семен Гаврилович тащил Глафиру за собой.

Доходный дом находился в самом конце улицы, вдова Миловидова владела большой комнатой на третьем этаже и частенько сдавала ее любовникам за смешные деньги.

Персона она была довольно известная в полиции, ведь налоги почти не платила и в ее комнате часто бывали драки, вплоть до смертоубийства.

Сейчас же капитан Железнов и Глафира оказались перед закрытой дверью, на стук никто не отзывался.

– Может, их там нет? – с сомнением спросил Железнов.

– Нет, они точно там, – кивнула Глаша на замызганное окно, выходившее на задний двор, во дворе скучала пролетка, принадлежащая лихачу Мирону, его лощеного вороного коня Глафира прекрасно запомнила, еще сегодня утром они добирались на Офицерскую в сыскной корпус на этом красавце.

Семен Гаврилович тоже взглянул в окно.

– Значит, придется ломать дверь, – пожал он плечами. – Подождите меня минуточку здесь.

Он вышел из дома, обогнул за угол и увидел скучающего городового Ипполита Банника.

– День добрый, служилый. Окажи милость сыскному управлению, – представился Железнов.

– День добрый, ваше благородь, чего надобно? – взял под козырек городовой.

– Надобно помочь одну дверцу открыть! Ты жильцов с третьего этажа знаешь?

– У Милорадовой, что ли? Так они меняются каждый час, как всех упомнить? – смутился Банник.

– А сегодня кто пришел, знаешь?

– Сегодня утром две девицы пешком пришли, тут, под лестницей, долго стояли, ждали, а только недавно парень прикатил на повозке с вороным конем. Да вот его пролетка! Так вот, те барышни, парня как увидели, сразу к нему кинулись, принялись шушукаться и наверх, на третий, поднялись, – объяснил городовой.

– Давно как поднялись?

– Да не, вот только зашли! – закачал головой Банник.

– Наш клиент, пойдем дверь выбьем! – приказал Семен Гаврилович.

– А ну, Глафира Кузьминична, посторонись! – Вместе с городовым они кинулись на дубовую дверь и, поднатужившись, сорвали ее с петель.

В маленькой комнате на кровати лежал без движения, широко раскинув руки, Мирон Ткачевский, над ним с остекленелым взглядом и безумными глазами, подняв топор, стояла Анфиса Савицкая. Она двигалась как завороженная, движения были резкими и странными. В углу на кресле с бокалом вина в руках сидела Арина Калашникова, которая громко, истошно хохотала, как будто находила эту ситуацию необычайно смешной.

– Анфиса Семеновна, а ну положите топор! Не делайте глупостей! Положите топор! – громко завопил Железнов.

Савицкая повернулась к нему и медленно, с остолбеневшим взглядом, подняв топор, начала надвигаться на сыщиков.

– Нет, дура! Положи топор, – закричал городовой, но Анфиса его совершенно не слышала, в ее глазах разгорался зеленый огонек, и она как безумная двигалась на незваных гостей.

– Положи топор, стрелять буду! – крикнул Ипполит Банник и достал револьвер.

– Топор! Топор! – громко хохотала Арина Калашникова. – Анфиса! Топор! Держи топор!

– Нет, – кинулась вперед Глаша, но не успела, раздался выстрел, и Анфиса Савицкая упала как подкошенная.

Арина Калашникова дьявольски расхохоталась, допивая красное вино, которое стекало с ее холеных пальцев, как яркие капли крови.

Санкт-Петербург. Август 2022 г.

Питер встретил изумительной погодой, яркое солнышко, совсем не типичное для Северной столицы, слепило глаза, и Ксюша, вступившая на перрон Московского вокзала, даже не поверила своим глазам и ощущениям: здесь было очень жарко, гораздо жарче, чем в родной Твери.

– И зачем только я столько теплой одежды взяла? – ворчала девушка, таща огромный чемодан ко входу в метро.

Колесики чемодана весело стучали по брусчатке. Тук-тук-шмяк, и сердце Ксении также радовалось открывшемуся чувству свободы. Она впервые за семнадцать лет оказалась одна в новом городе, ей предстояло жить одной в комнате в общежитии и грызть гранит науки в санкт-петербургском вузе.

Какое сладкое чувство юности и свободы, когда перед тобой открыты все двери!

Ксюша очень любила своих родителей, но иногда очень хотелось отдохнуть от них.

Только она вспомнила о предках, как услышала трель телефона – ну конечно же мама.

– Ты как доехала? Не растрясло тебя в поезде? Ты позавтракала, а зонтик не забыла? Положи его поближе – в Питере постоянные дожди! – напутствовала мама.

– Сходи на Исакиевский, посмотри, там вид офигенный, – на заднем плане кричал папа. – Светка, скажи ей, пусть не забудет бутерброды достать из сумки, а то испортятся!

– Конечно, конечно, все сделаю, – рассмеялась Ксюша. Вот вам и свобода от родительского ига, десять минут одна в чужом городе, а папа и мама тут как тут!

Но, честно сказать, девушка была рада звонку, она уже немного соскучилась по близким.

– Ты брошку бабулину еще не потеряла? – настороженно спросила мама. – Там, кстати, какой-то секрет есть, но никто в нашей семье его еще не разгадал.

– Помню, мама, помню, про этот секрет все у нас знают, – рассмеялась Ксюха. – Ну ладно, пока, всех целую! Папа, тебе тоже привет! – крикнула абитуриентка, зная, что их разговор проходит на громкой линии.

Отключившись и положив телефон в карман, Ксюша наконец зашла в метро, купила билет в подземку и, пройдя турникет, оказалась на движущемся вниз эскалаторе.

В кармане она сжимала семейную реликвию, оставшуюся от прабабушки Любы, которая была удивительной женщиной. Много невзгод выпало ей на жизненном пути. Сначала скончался жених бабушки, потом пришлось уехать из родного города, затем во время войны она много лет проработала на заводе, получила звание Герой Соцтруда и много наград. С прадедом Николаем она познакомилась уже в достаточно солидном возрасте, с ним они прожили в любви и согласии много лет, родили троих детей, но часто, особенно темными осенними вечерами, баба Люба любила вспоминать свою беззаботную молодость, своего жениха, с которым так и не удалось обменяться кольцами.

Еще у бабы Любы был Секрет, Тайна, которую она унесла в могилу, но она часто намекала, что фамильная брошь с топазами и изумрудами может ответить на многие вопросы прошлого.

У прабабушки еще было много странностей: она терпеть не могла зеленый цвет и боялась купаться в море и в реке, не любила Санкт-Петербург, всегда кривилась, когда по телевизору говорили о Северной столице. Конечно, Ксюша Любовь Николаевну не помнила, та умерла задолго до ее рождения, но о ней много мама рассказывала.

А сейчас Ксюша стискивала в кармане платок с брошкой, она его держала в кулаке, была наслышана о воровстве в подземке.

На всякий случай вытащила его из кармана, развязала, чтобы полюбоваться старинным украшением.

Но это и стало фатальной ошибкой: брошка легко выскользнула из рук и улетела вниз по эскалатору, ударяясь о каждую ступеньку.

Ксюша застыла на месте от ужаса.

Фамильная реликвия упала к подножию эскалатора, прямо под ноги дежурному постовому, и раскололась на две равные части.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Арина Калашникова продолжала дьявольски хохотать, даже не подойдя к телу убитой подруги. К Анфисе Савицкой кинулась Глафира, села на корточки и пыталась нащупать пульс у девушки.

– Не старайтесь, Глафира Кузьминична! Савицкая – убийца окаянная, свое получила, отмучилась! – подошел ближе Семен Железнов. – Хотя на каторге ей было бы не слаще!

– Вы думаете, это она убийца? – глухо спросила Глаша.

– А кто еще, я собственными глазами видел топор в ее руках, видел, как Анфиска чуть Мирона Ткачевского не зашибла! – ответил капитан.

– И я тоже все видал, потому и стрелял, ну, чтоб остановить убивцу! – закивал городовой.

– Деток, правда, ее жалко! – заметил капитан Железнов.

Глафира неопределенно кивнула, пытаясь найти признаки жизни у Анфисы.

Калашникова продолжала хохотать в своем кресле.

– А с ней это чаво? Чокнулась, что ли, от горя? – кивнул на нее городовой.

– Я думаю, это последствия магического ритуала и дурманящих трав, – печально ответила Глаша.

– С ней позже разберемся в отделении. Банник, вызывай давай сюда солдат своих, тело Савицкой в прозекторскую доставьте, а эту даму, которой все так смешно, на всякий случай в нашу арестантскую отправьте, пусть в себя придет на свежем воздухе, – распорядился Железнов.

– А с этим чаво делать? – почесал в затылке Банник, рассматривая лежащего без сознания на кровати Мирона Ткачевского.

Семен Гаврилович подошел к лихачу-извозчику, потрогал теплую руку, свисающую с кровати.

– Живой вроде. Пошли за доктором кого-нибудь из солдатиков, мужик без сознания, пусть доктор его осмотрит! – приказал Железнов.

Глаша в это время подошла к бутылке с вином, которая выпала из рук Арины, понюхала содержимое стакана, даже слизнула капельку с пальца, внимательно оглядела узор на бутылке.

А капитан Железнов попытался разбудить спящего Мирона, но тот мирно и глубоко спал, не подавая никаких признаков жизни.

Калашникова продолжала безумно хохотать.

Санкт-Петербург. Август 2022 г.

Ксюша в ужасе сбежала с последней ступеньки эскалатора и на карачках принялась собирать то, что осталось от фамильной драгоценности.

– Мама меня прибьет, – шептала она в растерянности.

Брошь раскололась на две равные части, несколько камней откололись от украшения и сиротливо лежали на грязном полу станции «Площадь Восстания».

Собрать все осколки помог девушке рыжий веснушчатый дежурный.

– А я смотрю, что-то мне под ноги летит, – делился он впечатлениями. – Сначала подумал – бомба, сейчас время неспокойное, а тут вон украшение какое красивое… было… – добавил парень.

При этих словах Ксюша зарыдала.

Толпа, сбегавшая с эскалатора, с трудом огибала застывшую парочку – рыдающую полноватую девушку и тощего нескладного дежурного. Многие ругались, что и тут пробки создают на ровном месте.

– Не реви, пойдем сюда сядем, – парень потащил Ксюшу к скамейке у стены под позолоченными барельефами.

Ксюша молча плакала, размазывая тушь по щекам.

Какой же надо было быть дурой, чтобы разглядывать старинное украшение на движущейся лестнице. Мама очень расстроится! Тут дело не только в финансовой цене реликвии, но и в памяти о прабабушке Любе, да и ее секрет теперь никто никогда не разгадает.

Ксюша снова захныкала, на коленях пытаясь собрать мозаику из того, что раньше было бесценной брошью.

– Дорогая была штучка? – участливо спросил рыжий парень и протянул девушке пачку бумажных платочков.

– Дорогая, но не в плане денег, это от прабабушки, она очень ею дорожила, а я разбила, – снова заныла девушка.

– Смотри, когда эта штучка отлетела, то тут еще что-то было, – дежурный протянул Ксюше клочок пожелтевшей бумажки, свернутый в тоненькую трубочку. – Меня, кстати, Саша зовут.

– Я Ксюша. – Девушка взяла старый клочок бумажки, расправила ее на коленях.

Мелким убористым почерком на нем была написана пара слов.

«Боровский мост. Об.к. 3 кирпич южная решетка», – прочитала Ксюша. Новый знакомый Саша заглядывал через плечо.

– И что это значит? – саму себя спросила девушка.

– Это значит, что ваша прабабушка что-то спрятала на Боровском мосту и дает вам подсказку, – ответил парень.

– А где этот Боровский мост? Я только что приехала и город совсем не знаю. И что такое Об.к.?

– Об.к. – это, скорее всего, Обводный канал, а к Боровскому мосту я могу вас проводить! – предложил парень.

Ксюша уверенно кивнула.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Обратно на Офицерскую, в сыскное управление, они ехали молча. Глафира растерянно молчала, с тоской глядя на барабанящий по крыше пролетки дождь. Семен Гаврилович, напротив, был радостен и пытался шутить, балагурить, но наткнулся на печальный взгляд Глафиры и тоже умолк.

Периодически Глаша заваливалась набок, у нее начинала кружиться голова и нарастал гул в ушах, она вздрагивала, как уснувшая кошка, и продолжала смотреть в окно, думая о своем.

В кабинет ротмистра Жилина решили заходить по одному, чтобы не удивлять его раньше времени.

Капитан Железнов постучал в дверь и прислушался, тихонечко приоткрыл дверь и нос к носу столкнулся с бледным и недовольным Казимиром Евграфьевичем.

– А, это ты, Сема, наконец-то! – вытер он пол со лба. – Ты не представляешь, как он меня утомил, – кивнул он на толстого гостя, приканчивающего уже которую по счету чашку чая с несметным количеством пирогов.

– Заходите, Семен Гаврилович, – уже громко официально произнес он. – Вы опаздываете, уже четверть первого, практически обед.

– Обед? – глаза Аристарха Венедиктовича зажглись алчным огнем.

– Вы нашли Глафиру? – проигнорировав вопрос Свистунова, спросил ротмистр.

Капитан Железнов не успел ответить, как в кабинет вошла сама Глафира, вежливо поклонилась и поздоровалась.

Увидев свою горничную, Аристарх Венедиктович с трудом выбрался из кресла, гневно сдвинул брови и сразу же принялся ругаться:

– Глафира, это что же такое делается?! Почему, милочка, я вас должен с помощью сыскных людей разыскивать?! Почему вы отлыниваете от служебных обязанностей? Где, наконец, мой завтрак и обед! – продолжал бушевать сыщик.

– Аристарх Венедиктович, но я… – начала Глаша.

Но капитан Железнов ее перебил:

– Уважаемый господин Свистунов, ваша горничная Глафира Сумарокова попала в ловушку, устроенную бандитами Якорем и Лешаем в Ямском переулке.

– Да, а капитан Семен Гаврилович Железнов меня спас, вызволил из лап бандитов, – лукаво подмигнула ему девушка. Она нисколько не соврала, ведь все так и было – капитан Железнов вчера спас ее от Якоря и Лешая.

– Все так и было? – подозрительно посмотрел на подчиненного ротмистр.

– Так точно, ваше благородие, – отрапортовал капитан.

– Хорошо, с этим мы разобрались. А сегодня утром вы где были, чем занимались? Почему в двенадцать ко мне в кабинет не явились? – грозно свел брови Жилин.

– А утром я с помощью Глафиры Кузьминичны нашел серийного убийцу на Обводном канале! – серьезно ответил Семен Гаврилович.

– С помощью Глафиры? – ахнул Свистунов.

– Серийного убийцу? – в унисон ему ахнул Жилин.

– Так точно, серийного убийцу. На ее совести уже три расчлененных тела, а четвертого, Мирона Ткачевского, успели спасти в самый последний момент.

– Три расчлененных тела? – Казимир Евграфьевич посерел лицом. – Почему мне не доложили о новых расчлененных трупах? Я только про Остапа Савицкого слышал.

– Второе тело только сегодня утром привезли, вы просили никого к вам не пускать. И я по горячим следам, так сказать…

– По горячим следам? Дождешься ты у меня, Железнов! – ротмистр помахал ему кулаком. – И что там по задержанию?

– Во время задержания Анфиса Савицкая была застрелена городовым Ипполитом Банником, он написал объяснительную по этому инциденту, я был свидетелем. Да, кстати, про свидетелей – в больницу доставлен Мирон Ткачевский, и Арина Калашникова находится у нас тут на первом этаже, в арестантской. Она была в безумном состоянии, и мы решили, пусть у нас придет в себя, – объяснил капитан.

– Мы решили… Мы доставили… Мы задержали… Много ты на себя берешь, капитан, – проворчал Казимир Евграфьевич. – Ну, как говорится, победителей не судят! Молодец, взял убийцу. А теперь расскажи мне, почему она все это совершила! – внимательно посмотрел на Железнова.

Тот замялся, не зная, что ответить.

– Остались несколько непроясненных моментов. Давайте я свидетелей опрошу и сразу все вам сообщу!

– Нет, ты сегодня молодец. Орден тебе будет – и барышню нашел, от бандитов спас, и серийного убийцу поймал! – похлопал его по плечу начальник. – Теперь можешь отдыхать, давай свидетельницу мы сами опросим. Веди ее сюда, и Аристарх Венедиктович мне поможет! Поможете же, коллега? – весело подмигнул Казимир Евграфьевич. Он уже представлял и свой новый орден на мундире за раскрытие такого запутанного преступления.

Санкт-Петербург. Август 2022 г.

К Обводному каналу ехали на метро, добирались долго, с несколькими пересадками, Ксюша все еще переживала утрату фамильной реликвии, но новый знакомый Саша успокаивал девушку, обещал познакомить ее с удивительным мастером-ювелиром, которому по плечу починить любое сокровище.

После выхода из метро пришлось еще долго идти пешком до Боровского моста. Ксюша уже даже не удивлялась красотам Питера, ведь район Обводного канала ей совершенно не нравился. Серые промышленные здания, какие-то заброшенные заводы из красного кирпича, здесь и погода испортилась, солнце светило как-то тускло и негостеприимно, и Ксюша порадовалась, что захватила с собой кофту с длинным рукавом. Она так и тащила за собой громоздкий чемодан, так как, получив прабабушкино послание, сразу направилась сюда, не подумав отвести свои вещи в студенческое общежитие.

– А твоя бабушка там клад зарыла? – прищурил глаза Саша.

– Это не бабушка, а прабабушка, и не думаю, что там клад, скорее всего, что-то личное, что-то предназначенное нашей семье. Любовь Николаевна была сложным и скрытным человеком, и вполне в ее стиле оставить после своей смерти загадку, над которой бьются уже несколько поколений нашей семьи, – устало ответила девушка.

Она проголодалась, устала, да еще тащила и этот тяжелый чемодан, но Ксюша даже самой себе боялась признаться, что ей приятно общество молодого человека, хотя она помнила наставления родителей – не доверять посторонним людям. А вдруг Саша специально заманил ее сюда, чтобы ограбить и убить? Хотя что у нее грабить – чемодан со старыми футболками? Денег у нее немного, хотел бы ограбить – забрал бы драгоценные камни из брошки, когда она свалилась к его ногам. Да и парень – дежурный полицейский, такие вроде бы должны помогать людям, а не грабить. Насчет убийства и изнасилования Ксюша тоже очень сомневалась. Она была в курсе своей скромной внешности, как говорил папа, «на любителя», и Ксюша была не уверена, что Саша тот самый «любитель» и есть.

– Саша, а тебя на работе не хватятся? Ты так просто со мной ушел с поста? – подозрительно спросила Ксюша.

– Нет, не беспокойся, все нормально. У меня дежурство как раз закончилось, когда ты со своими драгоценными брошками мне к ногам свалилась! – улыбнулся парень.

И улыбка у него была такая светлая, жизнерадостная, что ему хотелось верить, а что Ксюше еще оставалось – других знакомых в Петербурге у нее не было.

– А ты давно здесь, в Питере, живешь? – спросила Ксюша.

– Несколько лет, я сам тоже не местный. Но вот полюбил Санкт-Петербург до глубины души. Такое чувство, что в прошлой жизни я здесь уже был, жил в этом городе. Все родное и знакомое. Хочешь, мы с тобой потом по центру погуляем? Я тебе такие красоты покажу, ты просто не представляешь! – встряхнул рыжей головой Саша.

– Давай сначала сделаем то, ради чего так долго сюда добирались, – с усмешкой заметила Ксюша.

Болтая о красотах города, они наконец-то добрались до Боровского моста. Ксюша как-то сразу почувствовала, что это то самое место, будто бы сама прабабушка Любовь Николаевна привела ее сюда.

Здесь погода совсем испортилась, холодный промозглый ветер и косой дождик, который папа называл «грибной», обрушились на Ксюшу и ее спутника.

В такую погоду хотелось сидеть дома, в теплой квартирке, закутавшись в пушистый плед, пить какао с маршмеллоу и гладить толстого кота, а не бегать по заводским окраинам чужого города и искать прабабушкины сокровища – об этом думала Ксюша, с тревогой наблюдая за мрачными водами Обводного канала, который совсем ей не нравился.

– Кажись, пришли. – Саша остановился у решетки на южной стороне моста, внимательно разглядывая кирпичи старинной кладки. – А вот то, что нам нужно, – кивнул он на третий снизу кирпич, на нем были процарапаны две буквы, «ЛК».

– Любовь Крылова – это инициалы моей прабабушки, – обрадовалась девушка, они были на правильном пути.

Ксюша аккуратно нажала на буквы, сначала ничего не происходило, но потом кирпич плавно отошел в сторону, образовав небольшую нишу.

Ксюша и Александр чуть не стукнулись головами, чтобы увидеть, что же находится внутри кирпичика.

В нише обнаружился сверток из темной материи, раскрыв которую они обнаружили старый, потемневший от времени блокнот в коричневом переплете.

Санкт-Петербург. Октябрь 1893 г.

Арина Калашникова уже успокоилась и не хохотала как безумная, но сумасшедший блеск в глазах никуда не делся. Она спокойно уселась в кресло, расправила длинную юбку и спросила ровным голосом:

– Я могу отправиться домой? Нужно заняться организацией похорон Анфисы и ее детей приютить и успокоить. – Снова ровный, спокойный взгляд.

– Я думаю, Арина Витальевна, что вы можете… – начал ротмистр.

– А я думаю, Казимир Евграфьевич, мы не можем отпустить из этой комнаты серийную преступницу, убийцу трех человек, – громко сказала Глафира, указывая на Калашникову.

– Что? Это она о чем? – подпрыгнула с места Арина Витальевна.

– Глашенька, ты опять бредишь? – вскинулся Аристарх Венедиктович.

– Нет, я совершенно серьезно говорю, и я могу доказать свои подозрения, – гордо подняла голову Глафира.

– Чушь какая! Это Анфиса убила всех, вы сами видели, как она топором пыталась зарубить Мирона Ткачевского! – угрожающе оскалила зубы Арина.

– Кстати, про топор. Когда я надевала тулупчик Анфисы, то почувствовала нежный, тонкий запах духов. Ваших духов, Арина Витальевна, ведь вы сами заявляли, что таких больше в городе ни у кого нет и что Анфисе вы не даете ими пользоваться! – заявила Глаша. – Значит, вы надевали тулупчик подруги и могли в таком обличии покупать топор.

– Это ваши домыслы. Вы также надевали тулупчик, Анфиса могла и кому другому его передать, – ухмылялась Арина. – Любой мог купить топор в ее тулупе.

– Хорошо, возможно, это мои домыслы. А как же зимний сад в вашей квартире, где был проведен магический обряд? Обряд карельский с обрубанием ветвей у деревьев и расчлененной птичкой. Как он в ваших краях называется?

Арина немного побледнела, но удар выдержала.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Анфиса с детьми часто у меня гостит, и в зимнем саду она часто прогуливается. Что она там делала, я не ведаю, – пожала она плечами. – Глупости какие, магические обряды, обрубленные деревья! Сразу видно, вы необразованная служанка, и тут вам не место, а я жена известного инженера, – хмыкнула Калашникова.

– Кстати, про вашего супруга – инженера Вениамина Карловича Калашникова. В Обводном канале нашли его тело, и, я думаю, если потрудиться – его голова тоже обнаружится в вашем зимнем саду. Скорее всего, под деревом с его инициалами. Это тоже все Анфиса сделала?

Калашникова подскочила со стула:

– Вениамин Карлович мертв? Да вы что! Да как так?! Он уехал в командировку в Кострому, да! Он не может быть в Обводном канале! Да что это такое делается, офицеры, господа хорошие, приструните наконец эту нахалку с ее безумными фантазиями! Почему она оскорбляет меня и мою семью? – обратилась Арина к ротмистру Жилину.

– Глашенька, ты действительно разошлась, против Арины Витальевны нет улик! Ты преувеличиваешь! – подошел к ней Аристарх Венедиктович.

– Вы все видели, как Анфиса пыталась топором зарубить Мирона Ткачевского! Почему вы эту дуру слушаете! – заорала Калашникова.

– Знаете, при нашей встрече вы, Арина Витальевна, сами признались, что родом из Карелии, с детства жили в Олонецкой губернии в маленькой деревне вместе с Анфисой Марейко.

– И что, это запрещено?

– Нет, не запрещено, но многие знали вас в Китерме как ведьму, вы занимались ворожбой, приворотами, порчами, зарабатывали на этом неплохие деньги! – спокойно рассказывала Глаша.

– Это тоже ваши бурные фантазии, – довольно резко заметила Арина.

– Возможно! Так вот, когда я вас навестила, Анфиса была навеселе и болтала, что вам никогда не нравились ее возлюбленные, ни Олексий, ни Остап, ни Мирон. Вы их всех убили. Зачем?

– Мало ли кто мне не нравится – всех убивать? – засмеялась женщина.

– Нет, не всех. Достаточно приворожить понравившегося парня. Анфиса в вашей деревне влюбилась в парня Олексия. Как была его фамилия?

– Котов.

– Правильно, на «К»! Вот и разгадка «ОК» на дереве. Не знаю почему, но Олексий на красавицу Анфису не обращал внимания, тогда на помощь подруге пришли вы. Вы приворожили парня. И сколько лет они прожили вместе с Марейко?

– Десять лет, – спокойно ответила Арина.

– Десять лет, чудесно. А не подскажете, сколько лет вы прожили вместе с Вениамином Карловичем? Тоже десять? Какое чудесное совпадение!

– Правильно, только совпадение! – кивнула Арина.

– Хорошо, совпадение. А вы не знаете, как умер первый муж Анфисы Олексий?

– Утонул в речке!

– Да неужели? А у меня другие сведения. – Глафира повернулась лицом к капитану Железнову. – Семен Гаврилович, я просила вас сделать запрос в Олонецкую губернию, чтобы узнать о прошлом Анфисы Савицкой. Вы получили документы? – специально подмигнула она ему.

– Что? Какие еще документы? Что за цирк вы тут устроили? Без моего ведома! – с места поднялся Казимир Евграфьевич.

– Что ты, Глашка, несешь? – Аристарх Свистунов недовольно качал головой.

– Да, Глафира Кузьминична, вот документы. – Капитан Железнов придвинул ей первую попавшуюся ему на глаза папку со стола, тоже подмигнув в ответ.

– Замечательно, я так и думала, Олексий Котов, по данным экспертизы, умер от сердечной недостаточности, а только потом его скинули в речку. Также от сердечной недостаточности умер и ваш супруг Вениамин Калашников, который был намного старше вас, но имел большое достоинство – богатство, и вам удалось и его приворожить к себе, но через десять лет тоже сердце такой любви не выдержало – последствия приворота?

– Вы ничего не докажете, Олексий утонул… – уже нерешительно сказала Арина.

– Сердечко в воде отказало, и он утонул. Возможно! Но что вы скажете о той бутылке красного вина, которым вы потчевали сегодня утром Мирона Ткачевского? Ему после этого вина стало так плохо, что он совершенно не сопротивлялся, когда его собирались расчленить топором!

– Вот именно, что это Анфиса собиралась его расчленить! – снова закричала Арина.

– А я видела безумный взгляд Анфисы. Скорее всего, после этой волшебной настойки она полностью потеряла свое сознание, была не в себе и выполняла все ваши команды – могла в таком состоянии даже убить человека, потому что, Арина Витальевна, это вы ей приказали.

– Тоже чушь и глупости! – фыркнула Арина.

– Остатки этой жидкости переданы экспертам-криминалистам, я уверена, что они найдут в жидкости галлюциногенные составляющие, влияющие на сознание. Увидев сыскных людей в комнате, вы сами выпили глоток этого вина и начали хохотать как безумная, вам нужно было создать себе алиби, что вы не могли никого убить. Я облизнула каплю этого напитка, и все полчаса, что мы ехали до управления, меня преследовали видения и странные голоса в голове, – кивнула Глаша.

– А может, эти видения и сейчас вас преследуют? Такую глупость выдумать! – ехидно парировала женщина.

– Вы проводили магические карельские ритуалы в своем зимнем саду, после приворотов люди сильно менялись, любая магия влияет на психику. Все свидетели говорят, как сильно изменился Остап после женитьбы на Анфисе, он стал сильно пить, бить и жену, и детей, ревновал ее ко всем. Это последствия приворота, но с таким действием долго не живут – десять лет максимум, а потом сердце отказывает. Так вышло с Олексием Котовым, с Вениамином Калашниковым. Но с Остапом случилась осечка – Анфиса, будучи замужем за Савицким, влюбилась в Мирона, но он вам сильно не нравился, вы отказались его привораживать, тогда Фиса, последив за вами, сама сделала этот ритуал, но у нее не оказалось должного умения, таланта, или духи ее не послушали, но что-то вышло не так! Что именно?

– Остап совсем с катушек слетел, кинулся на Анфиску, безумный, хотел ее прибить! Нельзя привораживать нового, пока старый привороженный еще жив, – одно из правил магии, – хмуро кивнула Арина.

– И вы его убили?

– Так получилось, Анфиса его убила, она только оборонялась! Это несчастный случай!

– А тут вы лукавите, Арина Витальевна, это не был несчастный случай. Вы за две недели до его смерти специально покупали в скобяной лавке топор. Вы готовились к преступлению, хотели подставить Анфису, в ее вещах покупали топор в темное время суток, чтобы продавец вас не заметил!

– Это Анфиса, все она! – вопила Калашникова.

– Глашенька, но зачем тогда они пришли ко мне искать преступника, и Анфиса так умоляла ее спасти, на коленях стояла! – спросил сыщик Свистунов.

– Когда они к вам пришли, я тоже обратила внимание на странное поведение Анфисы Семеновны. И вы заметили, что Арина пару раз подносила ей флягу с живительным успокаивающим чаем? Я думаю, это тот самый напиток из бутылки, который вызывает галлюцинации.

– Но зачем они к нам пришли? – снова не понял Аристарх Венедиктович.

– Анфиса сама хотела вас найти, она действительно испугалась, что попадет на каторгу. Она ничего не помнила, была под воздействием дурманящего напитка и магических чар подруги, а Калашникова, хоть и привела подругу к сыщику, была уверена в своей безнаказанности и в том, что на нее никогда не выйдут.

– Но как вы это поняли? – внимательно посмотрел на Глафиру ротмистр Жилин.

– Когда я зашла в дом к Калашниковым, дамы пили красное вино, причем в основном пила Анфиса, она была навеселе. Арина почти не притрагивалась к напитку, а когда я попросила мне налить, то специально разбила стакан и пошла убирать осколки, а вино мне так и не предложили. Так что, я думаю, экспертиза все докажет.

Арина Калашникова молча сидела в кресле, с ненавистью гладя на Глафиру.

– Надо было тебе в вино мышьяк подлить! – со злобой процедила она.

Глафира в ответ ласково улыбнулась.

– Никак не получится, Арина Витальевна!

– Уведите ее отсюда, – приказал ротмистр Жилин. – Ждем экспертизу, а потом будем подтверждать или опровергать вашу версию, Глафира Кузьминична.

– Пойдем, Глашка, отсюда. Время обеденное уже, а у меня с утра маковой росинки во рту не было, – капризно оттопырил нижнюю губу Аристарх Венедиктович.

Казимир Евграфьевич чуть не свалился со стула, не в силах поверить в только что слышанное, ведь пустое блюдо с пирогами опровергало слова лучшего сыщика Санкт-Петербурга.

Санкт-Петербург. Август 2022 г.

Ксюша с удивлением открыла старый блокнот и прямо тут, на скамеечке, несмотря на нудный питерский дождь, погрузилась в воспоминания своей прабабушки Любови Крыловой:

«Если кто-нибудь совершенно случайно или умышленно найдет мой блокнот, то я хотела бы рассказать удивительную историю, произошедшую со мной холодной осенью 1923 года…» — начала читать Ксюша.

– Тысяча девятьсот двадцать третий год – это же почти сто лет назад! – поразилась вслух девушка.

– Вообще-то девяносто девять, – поправил ее Саша, зябко поежившись на ветру.

– Не занудствуй! – строго сказал Ксюша и снова погрузилась в чтение прабабушкиного дневника.

Так она просидела на скамейке более двух часов, забыв про холодный ветер, моросящий дождь, забыв обо всем на свете. Прабабушка Люба рассказала про бум самоубийц на Обводном канале в 1923 году, про знакомство с младшим сержантом милиции Александром Ильиным и про мистику этого странного места, про то, что рабочие откопали при строительстве теплотрассы, и то, что на дне Обводного творится чертовщина, про русалок с зелеными волосами и грозного уродливого старика, которые затягивают на дно мирных жителей города.

Любовь Николаевна в блокноте приложила статью из «Красной газеты» о находке рабочих, средневековую хронику Эрика Абосского и историю о том, как сама отправилась к товарищу Жданову и что с этого вышло.

Заканчивался блокнот такими строками:

«Ни в 1924, ни в 1925 году самоубийц на Боровском мосту почти не было, из нового дома из Твери я следила за событиями в Петрограде, переписывалась со своими старыми знакомыми. Все подтверждали, что в городе все спокойно, люди не топятся. Я порадовалась, что все само по себе закончилось, возможно, русалки насытились человеческой кровью и больше не будут мстить людям. Но ровно через десять лет, в 1933 году в Обводном канале утопились около сотни человек. В 1934 году опять все закончилось. Кошмар продолжался в 1943, 1953, 1963 годах. То есть каждые десять лет после осквернения языческого капища духи воды мстят живым. Почему именно десять лет, я сказать не могу. Надеюсь, что мой дневник и мои выводы попадут в руки умным и ответственным людям, которые не выбросят его на свалку, а придумают, что сделать с этой напастью. Проклятие Обводного канала забрало у меня первую настоящую любовь!

Октябрь 1965 года. Любовь Николаевна Крылова».

Прочитав последнюю строку, Ксюша еле сдержала слезы. Так вот что произошло с прабабушкой. Строки дневника читались как мистическая сказка-страшилка, но самое ужасное заключалось в том, что это была правда.

– Значит, у нас есть полгода – до две тысяча двадцать третьего, чтобы искоренить это проклятие! – громко заявил Саша и крепко сжал руку девушки.

Санкт-Петербург. Ноябрь 1893 г.

Через две недели после описанных событий в меблированные комнаты на Мойке, квартиру сыщика Свистунова, вежливо постучали.

Глафира, вытерев грязные руки о передник, побежала открывать дверь. Опять кулебяка задерживается, но гости, а тем более клиенты, важнее всего. Глафира уже оставила бесполезные попытки пересадить хозяина на здоровый рацион и снова вернулась к вкусной, жирной и не всегда здоровой пище. И сейчас, вся в муке и в начинке для кулебяки, она выбежала открывать дверь.

Еле сдержала возглас удивления.

На пороге стоял капитан Семен Гаврилович Железнов с огромным букетом белоснежных роскошных роз в одной руке и большой корзиной с фруктами и сладостями в другой.

– Добрый день, капитан Семен Гаврилович, – улыбнулась Глаша.

– Добрый день, Глафира Кузьминична, – поклонился гость.

– Я сейчас доложу Аристарху Венедиктовичу, он вас обязательно примет, – затараторила Глаша, с изумлением рассматривая роскошный букет – ей никогда таких не дарили.

– А я не к Аристарху Венедиктовичу, а к вам, это тоже вам, и от меня, и от Казимира Евграфьевича, – передал букет и корзину оторопевшей горничной.

– Ой, спасибо, а зачем? А почему? – Глаша еле стояла на ногах от тяжести букета. – Проходите в гостиную, – кивнула она внутрь дома.

Железнов потоптался на пороге и прошел в комнату, где столкнулся с Аристархом Венедиктовичем, тоже удивленно рассматривающим необычные дары, преподнесенные горничной.

– Глашенька, у нас гости? – спросил он.

– Как видите, Аристарх Венедиктович, – кивнула девушка.

– Добрый день, господин Свистунов. Я зашел, чтобы высказать восхищение вашими талантами и талантами вашей горничной. Как вам удалось в сжатые сроки распутать убийства на Обводном канале… – начал капитан.

– Да, я такой, – гордо поклонился Свистунов.

А Глафира хихикнула в кулак и побежала ставить цветы в вазу, самую большую, что нашлась в доме.

Вернувшись в гостиную, она обнаружила хозяина и Железнова, обсуждающих произошедшие преступления.

– А как там Арина Калашникова? Она созналась в преступлениях? – спросил сыщик.

– После того как эксперты в вине нашли галлюциногенные грибы псилосибе полуланентовидная, растущие в далеких районах Олонецкой губернии и обладающие психоактивными веществами, Арине Калашниковой пришлось рассказать правду. Она уверяет, что всегда любила Анфису как младшую сестру и пыталась ей помочь, защитить от плохих мужчин, но каждый из ее избранников был хуже предыдущего. Все ее били, обижали, она грешила на супругов, но всему виной был магический ритуал, которому ее научила бабушка-карелка. Обрубленные ветви деревьев олицетворяли этих мужчин, потому их и расчленяли, обрубая таким образом их «ветви» – части тела. Этот ритуал называется «карсикко» и до сих пор встречается в некоторых районах Олонецкой губернии, – скривился как от зубной боли капитан Железнов. – Я в этом не силен, но Арина рассказывала, что это древняя магия, которая действовала безотказно. И она действительно с молодости привораживала, наводила порчи, делала всякие ритуалы. Вся деревня ее знала как ведьму. Мы потом действительно отправили запрос в Китерму, и все подтвердилось, – кивнул Семен Гаврилович.

– А вот почему у мужа, у Вениамина Карловича, были руки перевязаны крест-накрест? Вот с этим я никак не разберусь, – спросила Глаша.

– Тут тоже все очень непросто. Через десять лет действие обряда слабеет, и привороженный мужчина умирает, если к тому времени не сопьется. Вениамин умер сам от остановки сердца, по их карельскому обряду они умершему перевязали руки, можно было и хоронить. Но тут всплывает один интересный момент: с Вениамином Калашниковым у Арины был подписан брачный договор. После смерти Вениамина Карловича она не получила бы ни копейки из его более чем большого капитала и должна была бы покинуть роскошную квартиру. У Вениамина Карловича есть взрослая дочь от первого брака, которой он и завещал все свое имущество. Он не помогал девушке и хотел после смерти осчастливить своего ребенка. С Ариной они так детей за десять лет и не завели, – ответил Семен Гаврилович. – Итак, Арина Калашникова увидела, что супруг скончался, но терять деньги совсем не хотелось. Она всем сообщила, что Вениамин Карлович уехал в командировку, а сама отрубила ему голову и скинула в Канаву, благо что канал рядом – далеко не идти. Она думала, что без головы Калашникова никто не опознает, а она так и будет знакомым рассказывать сказки про вечные командировки супруга и жить припеваючи.

– Но вечно он же не может по командировкам ездить? – спросила Глафира.

– Не может, но какое-то время протянуть так Арина могла, а потом через пару лет можно было заявить, что супруг пропал без вести, – и еще какое-то время ни о чем не заботиться.

– А почему тело в Обводной скинули? Например, можно было прикопать где-нибудь, проблем было бы меньше, – спросил Аристарх Венедиктович.

– Эту идею ей подкинула Анфиса, которая в беспамятстве по приказаниям Арины избавилась от мужа, чтобы освободить место для нового привороженного. И скинула его в Канаву, – спокойно ответил капитан Железнов.

– Да, запутанное дельце, без меня вы бы не справились, – ухмыльнулся в усы Аристарх Венедиктович.

– Конечно, куда ж без этого! Спасибо, Аристарх Венедиктович! – захихикала Глафира и поклонилась ему в пояс.

– Меня еще одно поражает: эта Арина Витальевна действительно безумная ведьма, она все талдычит, что еще сотни лет на этом самом месте в Канаве будет происходить чертовщина, что здесь и так была древняя магия, а еще Аринка поспособствовала – парочку привороженных туда скинула. И каждые десять лет здесь будут люди убиваться! – с сомнением произнес Железнов.

– Бред сумасшедшей! – рассмеялся Свистунов, а Глафира серьезно задумалась и на всякий случай перекрестилась.

– А чего ты, Глашенька, не распаковываешь корзину с фруктами и сладостями, – сыщик выразительно кивнул на подарочное угощение, облизав полные губы.

Глаша очнулась от дум и подошла с корзиной к Железнову.

– Семен Гаврилович, можно вас попросить об одолжении?

– Для вас, Глафира Кузьминична, все, что угодно! – поклонился капитан.

– Я слышала, что дети Анфисы Савицкой попали в Воспитательный дом Мариинского ведомства. Можете передать Маше, Марфе, Митеньке и Архипке эту корзину, пусть порадуются!

– Я все так сделаю, если вы, Глафира Кузьминична, составите мне компанию! – с улыбкой кивнул капитан Железнов.

– Тогда давайте еще заедем на Сенной рынок и купим два фунта пастилы, розовенькой, с полосками, для деток-сироток. Сделайте им праздник, ну пожалуйста? – Глафира умоляюще посмотрела на Железнова.

Тот радостно кивнул.

– Для вас, Глафира Кузьминична, все, что захотите!

Послесловие от автора

Обводный канал в городе Санкт-Петербурге издавна считается плохим, проклятым местом. Виной всему злые духи, обитающие на дне, или галлюцинации, ими вызванные, – до сих пор никто не может объяснить. Но каждые десять лет в дату, заканчивающуюся на тройку, в городе происходит бум самоубийств.

И в наше время самоубийства на Обводном продолжаются.

Рекордные 303 случая самоубийства на Обводном канале были зафиксированы в 1993 году. За 2003 и 2013 годы статистика самоубийств находится в статусе «Секретно».

В моем окне на весь квартал

Обводный царствует канал.

Ломовики, как падишахи,

Коня запутав медью блях,

Идут, закутаны в рубахи,

С нелепой важностью нерях.

Вокруг пивные встали в ряд,

Ломовики в пивных сидят.

И в окна конских морд толпа

Глядит, мотаясь у столба…

Н. Заболоцкий. 1928 г.

Примечания

1

Читайте об этом в книгах В. Лисовской «Путь к золоту Рюрика» и «Перстень русского дракона» (Издательство «ЭКСМО»).

2

Читайте об этом в книгах В. Лисовской «Путь к золоту Рюрика» и «Перстень русского дракона» (Издательство «ЭКСМО»).

Content

Виктория Лисовская
Русалки Обводного канала

Послесловие от автора

Примечания