Стивен Энгл

Концепция прав человека в Китае. Кросс-культурное исследование

Посвящается Дебре, Саманте и Рейчел

Предисловие к русскому изданию

С момента первой публикации этой книги и до настоящего времени ученые и граждане Востока и Запада продолжают обсуждать, как соотносятся между собой универсальность и историко-культурная специфика прав человека. Без сомнений, продолжающийся экономический и политический рост Китая усиливает наше желание увидеть рост и китайских ценностей: определенно, пятитысячелетняя цивилизация может многое предложить современному миру. Аналогичная динамика наблюдается и в России: как и в Китае, некоторые российские интеллектуалы, а также многие государственные средства массовой информации призывают вновь обратить внимание на традиционные русские ценности. По их мнению, традиционные русские ценности самобытны и значительно отличаются от ценностей, связанных в их представлении с Западом. Большинство по-прежнему поддерживают идею «прав человека», настаивая при этом, что в России «права человека» означают нечто иное, чем в других странах.

Эти заявления, а также порождаемые ими споры об универсальности говорят о том, что нам нужно искать пути объединения универсального и локального. Это можно сделать тремя способами. Во-первых, может случиться так, что нечто, впервые сформулированное в местном контексте, с использованием уникального местного словаря, окажется универсально значимым. Есть основания думать, что научные, медицинские и технологические открытия происходят таким образом. Например, по мере того как методы лечения традиционной китайской медицины становятся более известными на Западе, они получают все более широкое распространение. Не обязательно быть китайцем, чтобы получить пользу от иглоукалывания. В таком же ключе мы можем рассматривать и права человека: хотя эта идея зародилась на Западе, но оказывается, что она приносит пользу людям в равной степени, вне зависимости от того, где они находятся. Второй способ объединить универсальное и местное – это утверждать, что одна и та же универсальная ценность может быть реализована или воплощена по-разному в разных контекстах. Одним из вариантов такого подхода является то, что мы могли бы назвать «относительностью, связанной с окружающей средой»: за счет различий в контексте одна и та же ценность требует различных стилей поведения и различных институтов. По мере изменения местной «среды» может меняться и тот тип поведения, который требует данная ценность. Разновидностью этого подхода к объединению универсального и местного является утверждение, что обоснование данной универсальной ценности должно быть сделано в местных терминах. Различие между тонкими и плотными ценностями, проводимое Майклом Уолцером – это еще одна версия той же идеи, о чем говорится ниже в главе 1. В-третьих, мы можем объединить универсальное и местное, проводя различие между разными типами ценностей на разных уровнях. Даже если мы считаем, что согласие по определенным ценностям необходимо для того, чтобы внутреннее или глобальное общество функционировало оптимальным образом или было справедливым для всех, мы все еще можем думать, что подгруппы также могут иметь свои собственные, отличительные ценности.

Подход к правам человека, который я отстаиваю в этой книге, согласуется со всеми тремя этими идеями. Я не защищаю какую-либо одну теорию прав человека, так как здесь будет обсуждаться то, какие выводы можно сделать о правах человека на основании того, как развивался китайский дискурс о правах на протяжении последних двух столетий. То, что я показываю, имеет две стороны. Во-первых, китайскими теоретиками прав движет желание обсуждать права по причинам, имеющим смысл в местных терминах, и эти обсуждения происходят с использованием местных терминологических аппаратов. Китайский дискурс о правах исторически и концептуально самобытен. Но, с другой стороны, китайские теоретики прав неизменно рассматривают права как универсальные и неизменно действуют так, как будто они успешно понимают некитайские дискурсы о правах. Мой лозунг – это «коммуникация несмотря на отличия»: а это означает, что местные различия не мешают китайским теоретикам думать о правах как об универсальных одним (или несколькими) из трех способов, описанных выше.

Я считаю, что понимание истоков и развития китайского дискурса о правах представляет большую ценность для осознания того, как сбалансировать соперничающие интересы универсального и местного. То, что права человека являются универсальными, не означает, что каждое общество похоже на Францию XVIII века или Америку XXI века или должно быть точно таким же. Оба этих общества столкнулись с множеством проблем, некоторые из которых можно рассматривать с точки зрения недостаточного внимания к правам человека. Один из ключевых уроков этой книги заключается в том, что в меняющихся исторических и концептуальных контекстах последних двух столетий китайские интеллектуалы стремились лучше понять те проблемы, с которыми столкнулись их собственные общества, и таким образом лучше справляться с ними. Как я показываю в книге, китайские интеллектуалы часто использовали идею универсальных прав человека, стремясь преодолеть эти сложности, даже если то, как именно они концептуализируют права человека, продолжает оставаться отличным. Я надеюсь, что этот перевод поможет современным русским читателям увидеть, что и их собственный российский опыт может быть понят через аналогичную призму. разнообразной глобальной дискуссии об универсальных правах человека, которая принесет пользу всем нам, могут способствовать и успехи, и неудачи. Национальные или культурные особенности не должны использоваться в качестве причины для прекращения критических дискуссий, как и не следует полагать, что ценности какого-либо общества являются монолитными или неизменными. Только открыто взаимодействуя друг с другом, мы можем наилучшим образом обеспечить позитивное будущее для всех людей.

Ряд людей сделали этот перевод возможным, и я хотел бы в заключение выразить им свою благодарность. Сотрудники издательства «Academic Studies Press» Ольга Петрова и Иван Белецкий оказывали мне неоценимую помощь на протяжении всего процесса. Кирилл Батыгин выполнил первоначальный перевод, а Елизавета Гаврилова произвела затем тщательный пересмотр и проверку рукописи; как человек, который сам много занимается переводами, я знаю, насколько сложной может быть эта работа, и выражаю им обоим глубокую благодарность. Мои коллеги из Уэслианского университета Сюзанна Фуссо и Наташа Карагеоргос предложили мне свою поддержку и руководство, что очень важно, когда имеешь дело с незнакомым языком. Конечно, неизбежно, что в оригинале были недостатки, которые не смог исправить никто из этих людей, но именно благодаря им всем появилось это новое издание.

Стивен Энгл

Миддлтаун, Коннектикут, США / май 2023 года

Вступление и благодарности

Истоки настоящей книги следует искать в главе, которую я не написал для моей диссертации. Меня заинтриговало то, как Лю Шипэй описывал так называемые цюаньли – термин, который он использовал для обозначения понятия «право», – в начале XX века. В тот момент я как раз заканчивал свою диссертацию, посвященную межкультурным различиям в области этики. Мне пришла в голову идея, что исследование отличий между концепцией цюаньли у Лю и современными ему западными представлениями о правах человека позволило бы улучшить уже написанный мной черновик диссертации. Однако я заключил, что в отсутствие отдельной главы, посвященной Лю, диссертацию получится закончить поскорее, и, если мне улыбнется удача, я даже смогу найти себе работу. Те, с кем я советовался, одобрили такой ход мысли, и я отложил заметки, касающиеся Лю, на потом. Воспользуюсь очередной возможностью выразить благодарность прекрасному трио, состоящему из Дона Манро, Питера Рэйлтона и Алана Гиббарда, за их поддержку моей исследовательской деятельности и за то, что они точно знали, когда мне следует поставить точку.

Прошло несколько месяцев, и мне повезло. Я был приглашен в Уэслианский университет. Вскоре после начала работы мне стало известно, что в январе следующего года на Гавайях пройдет большая конференция философов Востока и Запада. Уэслианский университет был готов оплатить мою командировку при условии, что мое имя появится в общей программе мероприятия. Это был уникальный шанс, поэтому я связался с Роджером Эймсом, чтобы попросить у него совета. Я рассчитывал на что-нибудь незначительное, например, что я стану участником обсуждения. Однако Роджер предложил мне подготовить статью. Записи о Лю Шипэе пришлись очень кстати. Статья, которую я в конечном счете отправил на конференцию, представляет собой вторую половину главы 6 этой книги. Благодарю Роджера за то, что он заварил всю эту кашу.

Чем больше я читал о цюаньли, тем больше меня захватывала эта идея. Я четко понимал, что некоторая статичность анализа составляла одну из слабых сторон моей диссертации. Прослеживание развития китайского дискурса о цюаньли представлялось хорошей возможностью изучить, как с течением времени трансформировалась дискуссия о нравственности в пределах одного языка, в том числе благодаря (изменчивому) взаимодействию с обсуждениями проблематики прав человека в других странах. Шанс сделать обзор китайской истории в поисках истоков того, что я начал обозначать как «китайский дискурс о правах человека», казался интересной перспективой еще и потому, что он открывал для меня возможность воспользоваться результатами моей работы на тему неоконфуцианства в магистратуре. В трактатах Лю я отмечал сознательные отсылки автора к отдельным неоконфуцианцам, и по мере углубления моего исследования данные выводы подтвердились. На мое понимание связей между конфуцианской традицией и китайским дискурсом о правах человека значительно повлияли знания и знакомства, которые я приобрел благодаря участию в двух конференциях по вопросам конфуцианства и прав человека. Мероприятия были организованы Уильямом де Бари и Ду Вэймином, которым я благодарен за личную поддержку и за возможности, открывшиеся мне благодаря их напутствиям.

Несмотря на мое увлечение неоконфуцианцами и продолжателями их дела в XIX веке, эта книга не сводится к ретроспекции. Прохождение магистратуры в Мичиганском университете обеспечило меня инструментарием для осознания того, как в наши дни люди понимают и взаимодействуют друг с другом – в пределах одной культуры и между различными культурами. Если я правильно помню, с Робертом Брэндомом и его философией языка, которая начала играть все большую роль в моих воззрениях на рассматриваемые темы, после того как я закончил учиться в Мичиганском университете, меня познакомил мой друг Джеф Кассер. Еще одним стимулом к использованию результатов моего обучения в магистратуре для познания текущего мироздания стал спор с моим другом Роджером Хартом, который, воспринимая в качестве «философов» скорее Деррида, Лакана и Бурдье, а не Дэвидсона, Брэндома и Раза, задался вопросом, могут ли в принципе американские философы внести какую-либо ясность в проблемы, существенные для мира реальности. Предположу, что мы с Роджером многому научились друг у друга. Уверен, что моя книга стала только лучше благодаря нашим постоянным беседам.

Я также должен упомянуть еще один аспект, касающийся сути настоящего издания: то, что произошло между периодом жизни Лю Шипэя и нашими днями. В этом контексте следует особо поблагодарить двух друзей, которые помогли мне углубить понимание как этого разрыва в 100 лет, так и многого другого за пределами этих временных рамок. Первый из этих людей – Питер Зарроу, с которым мы познакомились на одной из вышеупомянутых конференций философов Востока и Запада. Питер стал для меня прекрасным источником ориентиров и отличных идей. Я навечно в долгу перед ним за ту тщательность и проницательность, с которой он читал и комментировал мою рукопись. Второй человек – Марина Свенссон. За последние несколько лет наша электронная переписка внесла нешуточный вклад в развитие телекоммуникаций между Мидлтауном в американском штате Коннектикут и Лундом в Швеции. Ее познания в области истории мысли, культуры и политики Китая, в особенности касательно прав человека, и увлеченность выбранной сферой исследований неизменно поражают меня. Кроме того, она была идеальным партнером в рамках усердной работы над «The Chinese Human Rights Reader» («Чтения о правах человека в Китае»[1]) – сборником, содержащим 63 переводных эссе и речи, который в значительной мере дополняет как настоящее издание, так и книгу Марины «Debating Human Rights in China: A Conceptual and Political History» («К вопросу о правах человека в Китае: история концепции и ее политическая судьба»). Наши публикации должны увидеть свет примерно в одно время. Мы рассматриваем проблему прав человека в Китае с разных точек зрения и ставим перед собой ряд вопросов. Однако мы придерживаемся мнения, что такие разночтения не исключают, а, скорее, дополняют друг друга. Нет ни одного человека, от которого я узнал бы больше об истории осмысления прав человека в Китае на протяжении XX века, чем от Марины.

Коллеги из Уэслианского университета, специализирующиеся как на философии, так и на исследованиях Восточной Азии, создали оптимальные условия для обучения и преподавания. Брайан Фэй, Стив Хорст, Билл Джонстон, Дон Мун, Джо Роуз, Санфорд Шиэн и Вера Шварц, а также участники книжного клуба, занимающегося вопросами нравственности и политики, – все они читали и давали комментарии по отдельным или нескольким главам моей рукописи. Более того, очень воодушевляюще действовал энтузиазм коллег, занимающихся в первую очередь западной философией, в отношении моей работы с китайским материалом. Еще одним источником вдохновения и ценных рекомендаций стали студенты. Все участники моих семинаров по китайской философии и правам человека так или иначе внесли свой вклад в мою работу, и я искренне благодарен им за это. Студенты, которые писали под моим руководством выпускные работы и эссе, внесли еще больший вклад в формирование моих воззрений на рассматриваемые темы. Джо Кейси, Энди Кроуфорд, Эрнест Коу, Цзэн У и Уитни Тревельян представили наиболее значимые в данном контексте работы. Благодарю их за уроки, которые они мне преподали.

Я признателен Уэслианскому университету и Фонду имени Цзян Цзинго за их поддержку во время работы над этим изданием. Мне была предоставлена бесценная возможность полностью сосредоточиться на подготовке и написании настоящей книги. Выражаю также благодарность сотрудникам Библиотеки имени Стивена Олина при Уэслианском университете, в особенности тем из них, кто работает в отделе межбиблиотечного обмена. Похоже, нет такой информации, которая для них является недосягаемой. Я также должен упомянуть двух анонимных рецензентов от издательства «Cambridge University Press», чьи скрупулезные и эрудированные комментарии значительно улучшили эту книгу. Мой редактор Мэри Чайлд помогла довести данный проект до конца. Значительная часть главы 6 первоначально была опубликована в виде статей, вышедших в журналах «Philosophy East and West» («Философия Востока и Запада») и «The Journal of the History of Ideas» («Журнал истории идей»). Я благодарен издателям за предоставленное разрешение на перепечатку материалов[2].

Наконец, я хотел бы упомянуть членов моей семьи, которые были рядом со мной в течение всех этих лет, что я писал эту книгу. Моя мать, отчим и невестка читали рукопись и подготовили собственные комментарии. Издание им, по всей видимости, понравилось. Я был рад иметь возможность обсуждать ключевые темы книги и спорить о них со всеми членами семьи. При этом я должен признаться, что это издание занимало сравнительно небольшую часть моей жизни последние семь лет, в особенности на фоне счастья стать родителем. Эта книга посвящается моей жене – самому близкому для меня человеку – и нашим двум замечательным дочерям.

Хронология

Древние мыслители и классические трактаты

Конфуций, «Лунь юй», или «Беседы и суждения» (умер в 479 году до нашей эры)

Мэн-цзы, «Мэн-цзы» (IV век до нашей эры)

Сюнь-цзы, «Сюнь-цзы» (примерно 310–208 годы до нашей эры)

Ранние неоконфуцианцы

(династия Сун, 960–1279; династия Юань, 1279–1368)

Чжоу Дуньи (1017–1073)

Чжу Си (1130–1200)

Сун Лянь (1310–1381)

Поздние неоконфуцианцы

(династия Мин, 1368–1644; династия Цин, 1644–1911)

Люй Кунь (1536–1618)

Чэнь Цюэ (1604–1677)

Хуан Цзунси (1610–1695)

Гу Яньу (1613–1682)

Ван Фучжи (1619–1692)

Люй Люлян (1629–1683)

Хань Тань (1637–1704)

Дай Чжэнь (1723–1777)

Мыслители XIX века

(династия Цин, 1644–1911; Первая опиумная война, 1839–1842)

Линь Цзэсюй (1785–1850)

Вэй Юань (1794–1856)

Ли Хунчжан (1823–1901)

Фукудзава Юкити (1835–1901)

Като Хироюки (1836–1916)

Чжан Чжидун (1837–1909)

Ху Лиюань (1847–1916)

Кан Ювэй (1858–1927)

Хэ Ци (1859–1914)

Токутоми Сохо (1863–1957)

Тань Сытун (1865–1898)

Мыслители XX века

(Китайская Республика, 1912 год – по настоящее время; Китайская Народная Республика, 1949 год – по настоящее время)

Сунь Ятсен (1866–1925)

Лян Цичао (1873–1929)

Чэнь Дусю (1879–1942)

Лю Шипэй (1884–1919)

Гао Ихань (1884–1968)

Ху Ши (1891–1962)

Ло Лунцзи (1896–1965)

Современные мыслители

Хэ Ханчжоу

Ли Буюнь

Лю Хуацю

Ло Минда

Вэй Цзиншэн

Ся Юн

Чжан Вэньсянь

Глава 1

Введение

На Всемирной конференции по правам человека, которую ООН проводила в Вене в июне 1993 года, его превосходительство Лю Хуацю, глава делегации КНР, выступил со следующим заявлением:

Концепция прав человека – продукт исторического развития. Она тесно связана со специфическими социальными, политическими и экономическими условиями, с особой историей, культурой и ценностями каждой страны. Определенные периоды истории выдвигали свои требования в сфере прав человека. Поэтому сторонники культурного релятивизма полагают, что страны на разных этапах развития или с отличными друг от друга историческими традициями и культурными ценностями имеют разное понимание и практику в этой области. Соответственно, нельзя считать, что стандарты и модели прав человека, принятые некоторыми государствами, являются единственными, и требовать, чтобы все страны подчинялись им [Liu 199: 214][3].

Это послание содержит два тезиса: во-первых, у стран могут быть разные представления о правах человека; во-вторых, не стоит требовать, чтобы они следовали представлениям о правах человека, отличающимся от их собственных воззрений. Настоящая книга посвящена рассмотрению этих двух утверждений.

Важно понять, что мы должны извлечь из этих двух принципов как непосредственно на практике, так и на чисто умозрительном уровне. Активисты по правам человека и юристы-международники должны учитывать указанные подходы и в связи с Китаем, и за его пределами. Эти представления должны приниматься во внимание организациями, которые в своей деятельности стремятся выйти за пределы существующих национальных границ. В частности, здесь следует упомянуть Организацию Объединенных Наций. Если Лю прав в своем заявлении, то надежды на общемировое единодушие в вопросах нравственности, выраженные во Всеобщей декларации прав человека, могут оказаться наивными или даже империалистическими. Китай уже занял существенное место в самоидентификации Запада, в особенности после окончания холодной войны. Западные СМИ уделяют повышенное внимание Китаю отчасти потому, что Поднебесная воспринимается как страна-конкурент или альтернатива нам самим[4]. Соответственно, оценка посылов Лю позволит нам разобраться в самих себе. Лучше ли люди Запада? Или мы просто другие? А возможно, подобная упрощенная дихотомия скрывает от нас реальную запутанность проблемы?

Естественно, дела обстоят сложнее, чем мы предполагаем. Я поставлю под сомнение само предположение, что можно говорить о «подходе Китая» к правам человека. Ведь представления присущи людям, а не странам. Соответственно, различные люди, даже граждане одной и той же страны, зачастую по-разному понимают те или иные концепции. При этом я не собираюсь сразу отвергать заявления Лю, я лишь хочу осторожно переосмыслить их. Я ставлю перед собой несколько вопросов. В чем заключаются интересующие нас идеи? Как они соотносятся с соответствующими сообществами людей? Как мы можем использовать эти понятия в общении? Отказываясь от жесткого разделения всего и вся на «иной» и «лучший», я планирую исследовать тонкие нюансы нравственного плюрализма, где учитывается то многообразие различий, которое может существовать между отдельными людьми, тот диапазон точек зрений, который позволяет нам заявлять о нашем превосходстве, и та динамичность, с которой преобразуются наши представления о нравственности. Помещенные в контекст реальных споров о правах человека, эти абстрактные рассуждения приобретают особую злободневность, которая делает очевидной важность осмысления указанных категорий не только философами, но и специалистами, занимающимися кросс-культурными исследованиями.

Оценка заявлений Лю также приводит меня к более глубоким размышлениям об истории китайской философии. Презюмируемая статичность китайских мировоззрений – расхожий штамп. Однако я уверен, что философские диспуты не монолитны, а динамичны: люди спорят друг с другом и обсуждают все и вся, а мир вокруг нас постоянно меняется. Такой подход позволяет мне выявить, как отдельные элементы конфуцианской традиции заложили основы для дискуссий о правах человека в Китае. Более того, мы можем на протяжении всей истории Китая наблюдать устойчивое и продуктивное обсуждение проблемы прав человека, которое никак нельзя назвать лишь неким откликом на непонятные [китайцам] западные идеалы и институты или их переосмыслением. Только рассмотрение ключевых моментов в истории этого дискурса позволит осознать, что можно извлечь из заявлений о «китайской специфике» восприятия прав человека.

Наконец, в этой книге я не ограничиваюсь оценкой двух посылов из речи господина Лю. Я не могу оставаться беспристрастным сторонним наблюдателем, когда дело касается таких вопросов, впрочем, как и любой человек, читающий эти строки. Я стремлюсь найти практическое применение моим выводам через взаимодействие с современными китайскими теоретиками прав человека. Дискурс о правах человека на Востоке и на Западе – динамичный процесс, сопровождающийся значительными спорами. Выявляя сходства и различия в подходах и выбирая на основе лучших доступных стандартов, какие идеи мне лично стоит перенять, я намерен принять участие в формировании более обширного транснационального консенсуса [в вопросах прав человека].

Отдельные темы, касающиеся философии и китаистики, могут показаться крайне отдаленными от современной практики реализации прав человека. Однако я уверен: они все имеют непосредственное отношение к рассматриваемым вопросам, что я и постараюсь продемонстрировать в этой книге. Некоторые философы мало изучали Китай, часть китаистов мало занимались философией. Я не презюмирую, что мои читатели являются специалистами в той или другой области, а пишу о философии и Китае так, чтобы издание было доступно для осведомленного в целом читателя, не обладающего глубокими познаниями ни в том, ни в другом предмете.

Цель настоящей главы – сориентировать различные группы читателей по трем основным направлениям. Сначала я представлю исторический очерк, который позволит понять масштабы китайского дискурса о правах человека. Затем я обозначу темы, которые обсуждаются в настоящее время научным сообществом в области прав человека в Китае. Я опираюсь на наиболее сильные, с моей точки зрения, аспекты последних результатов работы моих коллег и даю комментарии по поводу того, что мне кажется недостатками в соответствующих материалах. Подобный обзор позволит понять, почему моя книга выстроена именно таким образом. Наконец, я представлю синопсис книги и мои первичные выводы.

1.1. Недавняя история

Слово цюаньли[5], которое в настоящее время стало общепринятым обозначением понятия «право» в китайском языке, начинает употребляться в такой коннотации примерно с середины 1860-х годов. Миссионер Уильям Мартин использует его в своем переводе произведения Генри Уитона «Элементы международного права». Цюаньли и иные подобные термины в дальнейшем стали появляться в среде миссионеров и постепенно распространились среди китайских интеллигентов. Эти слова обозначали целый спектр понятий, имеющих отношение к «правам». В последующих главах я буду отстаивать точку зрения, что цюаньли и «права» соотносятся друг с другом весьма условно, особенно в первые годы возникновения того явления, которое я буду именовать «китайским дискурсом о правах человека». В начале XX века теоретическое обоснование и практическая защита цюаньли набирают обороты. В первые три десятилетия XX века права, и в особенности права человека (жэньцюань), часто становились предметом обсуждения в работах, посвященных вопросам нравственности и политики. Первые конституции Китая раскрывали сущность различных прав. О дополнительных правах говорили интеллектуалы, разочарованные теми или иными аспектами правительственного курса[6].

Начиная с середины 1930-х годов отмечаются лишь спорадические публикации по вопросам прав. Это было связано как с растянувшимися почти на 20 лет военными действиями, так и с претворением в жизнь идеологии коммунизма, которая не особенно потворствовала рассуждениям о чьих бы то ни было правах[7]. Однако последние два десятилетия XX века были отмечены огромной волной как теоретического осмысления, так и практических действий на пути продвижения и пресечения прав человека в Китае. Зимой 1978–1979 годов началось движение «Стена демократии»[8], в рамках которого такие активисты, как Вэй Цзиншэн, заявляли о важности прав человека. Акция продолжалась около шести месяцев, после чего ее основные организаторы были арестованы[9]. Начиная с 1970-х годов права человека стали лейтмотивом во внешнеполитической риторике США, направленной сначала против СССР, а затем и против КНР. ООН сконцентрировала свое внимание на Всеобщей декларации прав человека 1948 года и двух международных пактах, конкретизирующих этот документ, заключенных в конце 1960-х годов.

На 1989 год пришлось еще одно народное движение за демократию и права человека, центральным местом действия которого на этот раз стала площадь Тяньаньмэнь в Пекине. Его жесткое подавление привело к резкому осуждению Китая на международной арене. Правительство КНР, отчасти в ответ на реакцию извне, опубликовало свою первую «Белую книгу» по правам человека [Information Council 1991]. Этот документ опровергал различные критические замечания в адрес Китая и настаивал на недопустимости международного вмешательства в суверенные дела отдельных государств. В то же время эта публикация ознаменовала собой начало новой дискуссии о правах человека внутри Китая. Хотя многие сочинения по данной проблематике, печатавшиеся в КНР на протяжении 1990-х годов, не отступали от позиций, которые были высказаны в «Белой книге», некоторые китайские ученые все же пошли гораздо дальше, полноценно взаимодействуя с теориями своих более догматически настроенных сограждан, а также с идеями западных мыслителей[10].

Еще одна тенденция, проявившаяся в 1990-е годы, постепенно сформировалась в ходе международных встреч, предшествовавших Всемирной конференции по правам человека, которую ООН провела в 1993 году. Лидеры отдельных азиатских стран, возможно преисполнившись обретенной уверенности в своих силах и автономности, заявили о том, что представления ООН о правах человека были слишком жестко привязаны к западной либеральной традиции, и призвали к большей гибкости в интерпретации прав человека, с тем чтобы осталось пространство для проявления феномена, который в дальнейшем назовут «азиатскими ценностями»[11]. Идея о том, что все азиаты разделяют некий общий набор ценностей, была широко и заслуженно раскритикована, равно как и мотивы, которые побудили некоторых азиатских лидеров выступить с такой концепцией (в частности, речь идет о призывах относиться к властям с большим почтением). И все же и западные, и восточные ученые отмечали необходимость оценить, как права человека состыкуются и воспринимаются в разных культурных традициях[12].

Маловероятно, что конфликты, связанные с соблюдением прав человека в Китае, сойдут на нет в ближайшей перспективе. В качестве положительных моментов можно отметить поддержание диалога. Китай продолжает принимать участие в международном дискурсе по правам человека и подписал Международный пакт о гражданских и политических правах[13]. Обсуждается проблема прав человека и в научных кругах Китая. Китайские ученые выступают на международных конференциях и публикуют свои книги и статьи. Однако в определенной мере Китай продолжает вести себя вразрез с наиболее распространенными представлениями о правах человека. Яркий пример на момент написания настоящей книги – подавление религиозного движения «Фалуньгун». За политику в области прав человека КНР продолжают осуждать китайские диссиденты за пределами Китая, неправительственные организации, в том числе Amnesty International, и правительства западных стран. Надеюсь, что работа ученых, подобных мне, поможет достичь большего понимания и более плодотворного диалога, а в конечном счете – приблизиться к достижению консенсуса в отношении смысла и содержанию прав человека.

1.2. Текущие подходы: инсайты и ограничения

Я хотел бы подробно рассмотреть разные подходы к вопросам прав человека, с которыми можно ознакомиться в сравнительно недавно опубликованных научных работах на эту тему. В этом разделе я ставлю перед собой две задачи: во-первых, четко указать источники моего интеллектуального вдохновения; во-вторых, показать, почему я считаю, что моя книга является нужной.

1.2.1. Плюрализм

Ключевой вопрос, который я рассматриваю в этой книге, – это возможность признания нравственного плюрализма как такового. Бесспорно, что люди оценивают свою жизнь исходя из различных норм, однако все еще ведутся ожесточенные споры о том, могут ли быть легитимными, корректными и в равной мере допустимыми две и более моральные позиции. Я считаю необычайно полезными в данных вопросах суждения Аласдера Макинтайра, который много пишет о моральных традициях и сложностях сопоставления этих традиций. Стоит выделить два основных постулата, выведенных им, которые имеют отношение к предмету моего исследования. Во-первых, по мнению Макинтайра, концептуальные различия между противостоящими моральными традициями могут быть столь существенны, что эти традиции оказываются «несопоставимыми». Иными словами, нравственный язык одной культуры не поддается переводу на нравственный язык другой культуры. Во-вторых, Макинтайр считает, что истинные нравственные традиции могут, по крайней мере в отдельных случаях, сопоставляться друг с другом и оцениваться с позиций сравнительного внутреннего критического разбора. Когда приверженцы одного воззрения приобщаются к стороннему языку, они получают возможность извлечь что-то ценное из чужого воззрения и осознать, что иная точка зрения может разрешить проблему или дать ответы на вопросы, недоступные в рамках их собственного миропонимания[14].

Я извлек из работ Макинтайра много ценных мыслей относительно того, насколько важны традиции, сообщества и местные стандарты рациональности для формирования полноценных нравственных идеалов человека. Ниже, по мере того как я буду развивать мысль о том, что следует понимать под нравственным плюрализмом и что мы можем с этим сделать, мы отдельно рассмотрим каждый из этих элементов. При этом с выводами Макинтайра связаны две существенные проблемы. Во-первых, я полагаю, что его концепция несопоставимости представляется слишком грубым инструментом для работы со сложным и неоднозначным материалом реальных кросс-культурных нравственных разночтений. Сложно свести несопоставимость к чему-то четкому и определенному, и даже если у нас это получится, все равно спорно, сможет ли когда-либо эта категория заполнить собой зияющую перед ней теоретическую брешь[15]. Я предпочитаю рассматривать несопоставимость как некую грань концептуальных разночтений и воспринимать все интригующие меня фактические примеры как нечто выпадающее за пределы этих крайностей.

Во-вторых, мне представляется проблематичным то, что теоретические представления Макинтайра о традициях слишком статичны. Как я буду отмечать далее, даже когда Макинтайр выявляет существенные динамичные аспекты в рамках своих исторических исследований, он не находит в своих теоретических построениях реальной роли для динамичной сущности традиций, оказывающих взаимное влияние друг на друга. В отличие от него, я полагаю, что в таком динамизме как раз заключаются возможности для формирования сообществ людей и для достижения консенсуса. Макинтайр делает основной упор на внутренней критике, а именно на выявлении сильных и слабых сторон других традиций изнутри. Но следует признать, что мы никогда не сравниваем две неизменные сущности.

Я хотел бы здесь также упомянуть теоретика Ричарда Рорти. Рорти – плюралист, но это не означает, что он не верит в определенную систему ценностей. Рорти является последовательным сторонником либеральных ценностей, но он считает их своими скорее по воле исторической случайности, а не по воле Разума. Рорти пишет:

…моральная философия принимает форму ответа на вопрос «Кто “мы” такие, как мы стали тем, что мы есть, и чем мы могли бы стать?», а не ответа на вопрос «Какие правила должны определять мои действия?» Иными словами, моральная философия вместо поиска общих принципов приняла форму исторической наррации и утопической спекуляции [Рорти 1996: 90].

На страницах этой книги постепенно станет очевидно, что я с сочувствием отношусь к теории Рорти, согласно которой нравственность следует воспринимать как систему условных ценностей, имеющую историческую подоплеку. Весьма проницателен тезис мыслителя о тесной взаимосвязи нравственности и самоопределения (кто «мы» такие). Однако у подхода Рорти есть два существенных ограничения. Во-первых, его отрицание «общих принципов» можно легко довести до некоего предела, когда единственное, что остается заявить носителю определенных ценностей в свое оправдание, – «потому что это мои ценности». Важно понять, что это тупиковый путь. Мы всегда имеем доступ к стандартным нравственным суждениям, к которым мы можем апеллировать, даже если это получается у нас неидеально, и мы обычно считаем, что эти стандарты распространяются не только на нас, но и на всех окружающих. Дискуссии по нравственным вопросам с другими людьми могут способствовать совершенствованию и обобщению наших стандартов и нравственных позиций. Рорти, кажется, оставляет этот момент без внимания.

Во-вторых, Рорти фактически указывает, что «мы» всегда единодушны в своих убеждениях и однозначны в своих смыслах. Я уже отмечал, что нравственные дискурсы внутри человеческих сообществ обычно оказываются гораздо более сложными. В связи с этим нам необходимо выработать более тонкий подход к обоснованию взаимосвязанности человеческих сообществ и нравственности. Таким образом, обзор теорий Макинтайра и Рорти показывает, что адекватный подход к рассматриваемым вопросам должен учитывать концептуальные разночтения, динамичные и интерактивные нравственные устои, ценности и стандарты, которые способствуют выработке общего консенсуса, и такое представление о «нас», в котором мы признаем наши внутренние разногласия.

1.2.2. Универсализм

Многие авторы, исследующие права человека, пишут об их универсальной природе. Я хотел бы рассмотреть три обоснования этой позиции.

Естественные права. В европейской мысли представления о естественных правах имеют давнюю историю. Эти идеи также сыграли существенную роль в ранней политической мысли США. Изначально считалось общепризнанным, что естественные права исходят от воли Бога. Сейчас мало кто будет готов принять такое обоснование естественных прав. Однако попытки представить альтернативные трактовки того, какими правами люди располагают в силу своей «естественной природы», оказываются проблематичными. В наши дни природа человека воспринимается как весьма пластичное образование. Наши нужды и ценности во многом формируются под воздействием культуры, в которой мы достигаем зрелости[16]. В отсутствие предпосылок, подобных тем, которыми нас обеспечивает вера в Бога, современные теории о естественных правах человека могут выглядеть натянутыми или произвольными. Соответственно, построение теории прав человека на базе конкретного описания человеческой природы остается открытым вопросом для окружающих, в особенности для представителей других культур, и позволяет отвергнуть новые трактовки как узкие и ограниченные, а то и вовсе бессвязные[17].

Это не значит, что стремление обосновать права человека как естественные права утратило свою притягательность. При отрицании или игнорировании проблематичной взаимосвязи между природой и культурой концепция естественных прав может представляться более убедительной, чем любые другие воззрения на права человека. В таком случае права человека оказываются равноприменимыми ко всем людям, вне зависимости от их национальной принадлежности. С этой точки зрения естественные права могут представать лучшим основанием для критического осмысления правозащитной практики у других групп людей. В конце концов, мы же все – люди? И если уж мы в силу человеческой природы наделены правами человека, то они наверняка должны быть универсальными.

Международное право. Еще одним обоснованием универсальной применимости стандартов прав человека является консенсус, сформировавшийся в международном праве после Второй мировой войны и нашедший отражение в таких документах ООН, как Всеобщая декларация прав человека (ВДПЧ), принятая Генеральной ассамблеей ООН в 1948 году. Помимо ВДПЧ и прилагающихся к ней пактов, международная система прав человека включает в себя множество соглашений и деклараций регионального уровня, носящих двусторонний характер, а также разнообразные международные правовые институты и связанную с ними практику прецедентного права[18].

Хотя эти документы символизируют определенные реальные успехи, есть несколько причин, которые заставляют усомниться в том, что подобные международные прокламации могут выступать оптимальной основой для дискурса о правах человека, или, по крайней мере, предположить, что одних только этих источников окажется недостаточно. Будет ошибкой считать, что факт подписания этих актов многими странами свидетельствует о наличии подлинного правового или морального консенсуса в мире. В частности, ВДПЧ не имеет обязательной силы, а юридически обязательные пакты и соглашения не обладают большей институционализацией, конкретизацией и обеспечением исполнения обязательств, чем любые другие элементы международного права. Эти акты часто выступают как заявления об устремлениях или идеалах, а не реально действующие нормативно-правовые документы. С учетом вышесказанного, а также по причине того, что подписание соответствующих документов может восприниматься отдельными странами как путь к тому, чтобы стать полноценным участником торговой системы развитого мира, это может оказаться легкой и приятной процедурой, которая вовсе не требует фактического следования положениям документов. Как отмечает Энн Кент, к системе прав человека под эгидой ООН Китай подходит скорее «с инструментальной, чем с нормативной точки зрения» [Kent 1999: 230]. Наконец, не следует забывать, что положения всех этих документов предполагают трактование, которое позволяет завуалировать значительную часть действительных разногласий. Таким образом, консенсус, который должен стоять за всеми подобными соглашениями, представляется в большей степени показным, чем реальным, и даже тогда это квазилегальный и косвенно вынужденный консенсус.

Тезис о том, что ВДПЧ, пакты и иные источники не являются идеальными документами, никоим образом не умаляет значения этих огромных достижений. В равной мере я не хочу исключать вероятность того, что они могут и должны играть существенную роль для перспектив продолжающегося дискурса о правах человека на международном уровне. Эти документы представляют собой отличные отправные точки для дискуссии, особенно в свете распространенного убеждения об их исключительно западных истоках [Twiss 1999; Morsink 1999; Glendon 2001]. Подобные акты могут помочь нам в установлении реального морального консенсуса по вопросам прав человека.

Меняющийся мир. Современность породила массу новых вещей, в том числе средства и идеологию контроля, сделавшие возможным существование государств в нынешнем виде, а также перемены, которые международная рыночная экономика внесла в традиционные социальные структуры. Эти же сдвиги – технологические и экономические – сблизили людей по всему миру. Мы можем легче видеть друг друга благодаря телевидению, фильмам и Интернету, а равно воздействовать друг на друга посредством мировых рынков, транснациональных корпораций и транспортной мобильности.

Некоторые ученые полагают, что все эти перемены формируют основу для утверждения универсальных прав человека. В частности, Джек Доннелли замечает, что традиционные моральные структуры, выстроенные на представлениях о долге, больше не могут обеспечивать должную защиту человеческого достоинства от сильного воздействия современного государства и экономики. Отсюда возникает необходимость следовать концепции прав человека. Поскольку современные государства сформировались в странах во всем мире, везде должны соблюдаться права человека. При этом мыслитель не восхваляет современное государство, которое, возможно, является воплощением зла, но которое все же де-факто существует. Единственный способ защититься от него – это повсеместно признать права человека [Donnelly 1989: 60, 65, 199].

Мэри Миджли анализирует другой аспект современности – сближение людей – и призывает всех нас воспринимать наших новых соседей с непредвзятыми нравственными ориентирами. По ее словам, «масштабное увеличение численности человечества… широкое распространение информации о людях и… существенное усиление наших технологических возможностей» делают возможным «колоссальное расширение наших моральных горизонтов» [Midgely 1999: 161]. Миджли полагает, что широкое признание понятия прав человека во всем мире, вне зависимости от сомнений ученых по поводу сущности и концептуальных пределов этой категории, отражает расширение наших моральных горизонтов. Обсуждение прав человека оказывается полезным для осмысления текущих моральных проблем. Автор допускает, что в отношении прав в целом и прав человека в особенности еще остаются нерешенные загадки, но предлагает исследователям брать пример с широкой публики и конструктивно подходить к разрешению соответствующих дискуссионных моментов так, чтобы у нас всегда сохранялась возможность обсуждать вопросы и размышлять о проблемах с точки зрения прав человека [там же: 173].

Я считаю, что Доннелли и Миджли правы, когда призывают следовать духу времени в вопросах нравственности. Мы не можем игнорировать реалии политики и экономики. В равной мере не следует закрывать глаза на те из них, которые мы можем видеть и на которые мы можем повлиять[19]. Ограниченность подхода Доннелли заключается в том, что он отстаивает свое видение текущей системы прав человека как единственное возможное или, по крайней мере, практичное решение проблем, стоящих перед современными государствами. Он мало говорит о контраргументе к такому мнению: ни одна система ценностей (или институтов) не может справиться с этой задачей. Доннелли лишь выражает скепсис по поводу «политической наивности» тех, кто находится в поисках альтернативы, или даже по поводу мотивов, которые руководят ими [Donnelly 1997]. Возможно, в рамках всеобщего кросс-культурного консенсуса мы бы пришли к тем же выводам, что и Доннелли, однако, как я полагаю, пока преждевременно заявлять о том, что единственный возможный выход из нашей ситуации уже найден.

Мнение Миджли легче принять без оговорок. Наш мир становится все меньше, и мы (кем бы ни были эти «мы») сталкиваемся со все возрастающей реальной необходимостью пускать все большее количество людей в пределы наших нравственных ориентиров. Это не единственное, что принесла нам глобализация. Глобальный капитализм, в частности, подходит к вопросам прав человека в лучшем случае с расплывчатых позиций [Santoro 2000]. И все же права человека уже сыграли важную роль в стремлении различных людей разрешать более хитроумные нравственные головоломки. Мы как ученые не можем изолироваться от осознания этих фактов. В отличие от Доннелли, Миджли не заявляет, что существующая система, основанная на представлениях ООН о правах человека, – единственно допустимая. Однако ее призыв к исследователям «конструктивно» работать с выявляемыми проблемами все же принуждает нас думать о практических результатах нашей деятельности. Всегда существует опасность, что отстаивание нравственного плюрализма даже в самых скромных формах – о чем мы поговорим в главах 2–3 – может обернуться оправданием автократии в политике. Я осознаю эту опасность. Более того, я считаю, что предложенный мной подход позволит скорее укрепить, чем ослабить положение сторонников борьбы за права человека как в Китае, так и во всем мире.

1.2.3. О плотности и тонкости ценностей

Современный мир не только сблизил нас, он сделал более очевидными наши различия. Политика и экономика современности демонстрируют склонность к тому, чтобы лишить людей их отличительных особенностей, однако данный процесс сопровождается сильным противодействием и на теоретическом, и на практическом уровне. Либералы по большей части с готовностью выступают на стороне сопротивления единообразию, ведь толерантность является одной из их ключевых ценностей[20]. Тем не менее толерантность к различиям может плохо сочетаться с настойчивым требованием соблюдения универсальных прав человека. Желая устранить этот спорный аспект, отдельные теоретики предположили, что всеобщие и частные ценности могут существовать одновременно на разных уровнях. Как отмечает Майкл Уолцер, мы все можем разделять так называемые «тонкие» ценности, такие как права человека, в то время как «плотные» ценности ограничены небольшими сообществами людей[21].

Уолцер отмечает, что тонкая нравственность основывается на неких наложениях или «воспроизведениях» таких ценностей, как «истина» и «справедливость». Уже одних таких пересечений достаточно для того, чтобы немедленно заработать определенную порцию критических комментариев или солидарности. Однако они имеют очевидные пределы. Реальная критика, как утверждает автор, имманентно присуща плотной нравственности, которая корнями уходит в культурные коннотации. Из этого нельзя сделать вывод, что некоторая минимальная, отчасти пересекающаяся нравственность есть нечто дурное или ненастоящее. Наоборот, именно она объясняет, почему у нас возникает чувство братства с митингующими в Пекине или Праге. Однако если мы будем долго вслушиваться в их слова, то постепенно обнаружим расстояние, разделяющее наши позиции. Уолцер приводит в качестве примера участников демонстраций 1989 года и указывает на следующий момент:

когда мы порицаем чешский коммунизм, с тем чтобы предложить ему альтернативные варианты развития, мы стремительно отказываемся от минимального вмешательства, осознавая, что некоторые из наших предположений найдут позитивный отклик в Праге (по крайней мере, в той или иной части Праги), а некоторые – нет [Walzer 1994: 10].

Здесь мы фиксируем у Уолцера признание того факта, что в сообществе пражских манифестантов могут быть определенные внутренние сложности или разногласия. Кто-то из протестующих строит свою приверженность «справедливости» на основах, которые удачно накладываются на наши конкретные критические рассуждения. Некоторые не покажут такого совпадения во взглядах с нами. В последующих главах я буду неоднократно возвращаться к теме важности подобной внутренней многогранности. Пока же еще отмечу, что Уолцер не ставит своей целью выявить единственный неизменный кодекс тонких ценностей. Он считает, что тонкие ценности вплетаются в плотные ценности.

[Тонкие ценности] раскрепощены… и проявляются независимо друг от друга, с различной степенью разреженности, лишь в ходе… общественного кризиса или политического противостояния, например, как в случае с Чехословакией, на фоне тирании коммунизма. Поскольку многие люди имеют некоторое представление о том, что представляет собой тирания и в чем она неправа, слова, которые скандируют манифестанты, теряют конкретные коннотации, которые они имеют в чешском языке, и становятся широкоупотребимыми, а возможно, и общеприменимыми [Walzer 1994: 3]

Желая подчеркнуть свой посыл, Уолцер замечает, что

сравнительно просто было… понять значение слова «справедливость», которое было начертано на их плакатах: прекращение произвольных арестов, равное и беспристрастное правоприменение, ликвидация привилегий и прерогатив партийных элит – самое общее, обыденное представление о справедливости [Walzer 1994: 2].

Уолцер, очевидно, не выступает за некий общеупотребимый шаблон в теоретизации тонких, универсальных ценностей. Различные слова и термины могут иметь тонкие различия в разных ситуациях и могут находить в нас более или менее широкий отклик. Автор хочет объяснить такие феномены, как наше ощущение солидарности с манифестантами в Праге. При этом Уолцер настаивает на необходимости полноценной критики ценностей изнутри. Стремление выявить фиксированный набор тонких ценностей за счет обнаружения тех ценностей, которые разделяют все люди, – распространенная вариация на тему Уолцера[22]. Однако подобные поиски наименьшего общего знаменателя представляются недостаточными, по меньшей мере по двум причинам, одна из которых представляется проблематичной для воззрений Уолцера в целом. Во-первых, если мы желаем найти универсальный консенсус, то мы, скорее всего, будем вынуждены мириться с крайне расплывчатыми или слишком общими идеями, например, такими как «нельзя совершать необоснованные убийства». Но что могло бы обосновать убийства? За фасадом универсальности, вне всяких сомнений, скрывается значительное разнообразие. Консенсус на базе наименьшего общего знаменателя грозит быть поверхностным, и Уолцер это прямо признает.

Во-вторых, если некие ценности действительно являются всеобщим достоянием, то их использование ограничено построением критических рассуждений: такие ценности будут допускать критику реализации ценностей на практике, но не самих ценностей. Разрыв между ценностями и средствами для их претворения в жизнь будет составлять пределы такой критики. Активисты, пытающиеся обеспечить институционализацию или защиту своих ценностей в рамках своих сообществ, возможно, будут вдохновляться успехами других групп людей в области институционализации подобных ценностей, которые будут восприниматься как позитивные модели поведения или доказательства возможности институционализации. Но если мы хотим чего-то большего и пытаемся заявлять другим людям, что им следует быть приверженными правам человека, даже в том случае, когда они не питают к ним энтузиазма, то мы должны найти что-то еще помимо наименьшего общего знаменателя. Важно подчеркнуть, что ни одна теория, говорящая о наименьшем общем знаменателе, в том числе теория Уолцера, не дает нам возможности критиковать то, что мы не смогли бы критиковать даже в отсутствие признания (поверхностного) универсального значения соответствующей теории. Это связано с тем, что критические рассуждения, о которых я здесь пишу, становятся возможными даже тогда, когда ценности не являются общими. Разве я не могу критически относиться к тому, что вы живете вопреки своим ценностям, вне зависимости от того, разделяю я их или нет? Конечно, понять, как такой подход работает в действительности, – довольно сложная задача, и я постараюсь разрешить ее в главе 3.

Джон Ролз выработал понятийный аппарат, который он обобщенно называет «правом народов». Автор по-иному подходит к выявлению наборов тонких ценностей. В отличие от теории наименьшего общего знаменателя, Ролз начинает анализ со своей страны, задаваясь вопросом о том, какого набора тонких ценностей должно придерживаться либеральное демократическое государство в качестве норм международного права. Затем он демонстрирует, что определенные типы «хорошо организованных» нелиберальных государств могут с таким же рвением отстаивать те же ценности, которые Ролз именует «правом народов». Поскольку такое право включает в себя приверженность основным правам человека, автор делает вывод, что «хотя любое общество должно уважать основные права человека, оно не обязательно нуждается в том, чтобы быть либеральным» [Ролз 2010: 80]. Ролзу удается обойти обозначенные выше проблемы подходов к тонким ценностям с позиций наименьшего общего знаменателя. Право народов на настоящий момент не исполняется всеми и всецело. Соответственно, у этой теории есть существенный критический потенциал. Кроме того, эти воззрения исходят из достаточно четкого набора ценностей, поэтому такой подход требует достаточной детализации анализа.

При этом нельзя сказать, что Ролз создал несокрушимый понятийный аппарат. Ключевая проблема его попытки распространить действие права народов за рамки либеральных режимов заключается как раз в понятии «организованного» нелиберального общества, которое он также называет «иерархическим обществом» [Ролз 2010: 92]. Именно в этой части размышлений автора теоретически зиждется критический потенциал права народов. Ролз не готов сказать, что нелиберальные сообщества должны быть либеральными, но он все же предполагает, что они должны быть хорошо организованными, пусть и по-своему. Здесь мы сталкиваемся с тем, что у Ролза весьма специфическое понимание «хорошей организованности» нелиберальных обществ. Было бы правильнее сказать, что автор требует от нелиберальных обществ, чтобы они были «хорошо организованными законодательно». Во всех своих важных построениях, в том числе в запросе на соблюдение основных прав человека в таких обществах, Ролз исходит из наличия системы права, которая отвечает определенным критериям. Автор полагает, что такие критерии необходимы для обеспечения «легитимации режима в глазах его собственных граждан» [Ролз 2010: 89]. Однако Ролз не дает никаких пояснений, почему он считает недопустимыми иные факторы легитимации. Соответственно, «организованность» не охватывает целый ряд режимов, порядок и легитимность которых выстраиваются на чем-то ином, нежели современная правовая система. Вопрос о том, насколько руководство и народ Китая черпают легитимность в нормах права, которые столь важны для Ролза, не имеет однозначного ответа, поэтому я полагаю, что подход Ролза к плотным/тонким ценностям не поможет нам в решении обозначенных нами ранее проблем.

Что мы можем извлечь из дискурса о плотности и тонкости ценностей? Если мы когда-либо посчитаем допустимым критиковать ценности других людей (а не просто их неспособность жить в соответствии с этими ценностями), то нам потребуется четко сформулировать, что представляют собой тонкие ценности. Наименьший общий знаменатель не приведет нас здесь к чему-то существенному, поскольку мы будем исходить из наших собственных плотных ценностей. То же самое описывает в своих заключениях Ролз[23]. Однако процесс выстраивания связей от плотных до тонких ценностей фактически не может быть завершен раз и навсегда. Нравственность и культура для этого слишком динамичны. Таким образом, мысли о плотности и тонкости ценностей могут быть инструментами в нашем анализе, но сами по себе они не могут стать каким-то полноценным решением.

1.2.4. Диалог и трансформация

Тонкие ценности могут приводить людей к изоляции друг от друга или, по крайней мере, разграничивать наши полностью определенные стили жизни с сопутствующими им детализированными описаниями добра и зла. Разделение ценностей на плотные и тонкие в некоторой мере позволяет нам разрешать дилемму международного сотрудничества в плюралистическом мире. Такой подход дает основания полагать, что нет нужды подвергать себя дискомфорту конфронтации различных наборов плотных ценностей. Во многих случаях такое дистанцирование может оказаться благом. Мы выводим тонкие ценности отчасти потому, что они позволяют нам критиковать вопиющие отступления от нравственности, которые допускают другие люди, а равно и потому, что тонкие ценности не дают нам слишком активно вмешиваться в дела других людей. Однако столь статичные представления о ценностях не могут считаться достаточными сами по себе. В действительности ценности обоих уровней плотности могут меняться, зачастую благодаря взаимодействию с ценностями иного порядка или плотными ценностями другой группы людей. Статичные воззрения представляются также неполноценными с точки зрения нравственности. Ведь динамизм может возникать из заслуживающего моральной похвалы диалога между группами и конструктивного осмысления взаимосвязей между плотностью и тонкостью в пределах наших собственных ценностей. Как отмечает Алан Гиббард, во многих случаях общение с другими группами людей на основе тонких ценностей воспринимается представителями первоначальной группы людей как «квазиоптимум»: лучше, чем конфликт, но хуже, чем консенсус и согласие [Gibbard 1990: 242–243]. Не будем отрицать, что в каких-то случаях мы воспринимаем наши различия в позитивном ключе. В этом случае текущие разногласия могут быть даже предпочтительнее консенсуса. Это также не исключает возможность, что мы учимся чему-то – вероятно, весьма продолжительное время – у других людей. Предположение, что мы стремимся к достижению консенсуса, совсем не то же самое, что заявление о желании ассимилировать противоположную сторону[24]. И все же мы должны быть всегда готовы обдумать основания, под влиянием которых соглашаемся на «квазиоптимум». Во многих таких ситуациях было бы лучше продолжать находиться в поисках поистине оптимального решения. В главе 3 я продемонстрирую, отталкиваясь от работ Гиббарда, как работают на практике эти стимулы к диалогу и динамизму.

Прежде чем идти дальше, важно исключить одно потенциальное разночтение, которое может возникнуть из моих рассуждений о «консенсусе». Я не считаю, что любое обсуждение обязательно завершается консенсусом, даже при самом идеальном стечении обстоятельств. В равной мере я не думаю, что следует исходить из предпосылки о возможности достижения консенсуса или согласия каждый раз, когда мы пытаемся общаться друг с другом[25]. У нас у всех разные стартовые позиции. Мы проживаем разные жизни. Возможно, мы всегда будем по-разному относиться к одним и тем же вещам. И все же, вопреки всему этому, мы часто приходим к тому, что Гиббард называет «нормами примирения». Это ценности, которые принимает каждая из сторон, чтобы взаимодействовать друг с другом, несмотря на то что такие ценности оказываются более поверхностными или более ограниченными, чем избранные участниками диалога соответствующие полноценные наборы ценностей. Отличный пример в этой связи – тонкие ценности. С точки зрения каждого из нас, для всех было бы лучше, если бы мы жили, руководствуясь нашими более богатыми по содержанию плотными ценностями. В этом смысле тонкие ценности представляются чем-то второсортным, и у нас оказывается достаточно причин, чтобы продолжать работать над формированием консенсуса. Более подробно я рассмотрю эти и другие вопросы в последующих главах.

Некоторые авторы четко указывают, что основной формой международного дискурса в области прав человека должен выступать диалог, а не критика. Так, Бхикху Парех пишет следующее:

Если мы хотим, чтобы универсальные ценности получили широкую поддержку и демократическую валидацию, а также чтобы они были лишены этноцентрических предубеждений, то такие ценности должны произрастать из открытого и добровольного кросс-культурного диалога [Parekh 1999: 139].

Парех пишет, что универсальность должна именно «произрастать» из диалога. Ее нельзя просто где-то обнаружить. Автор презюмирует, что выработка набора ценностей, который все стороны признают наиболее «оправданным с позиций разума», потребует определенного количества изменений. В частности, Парех подчеркивает, что он не выступает за «выделение наименьшего общего знаменателя из различных культурных традиций». Вместо этого он описывает процесс коллективного размышления, итогом которого станут «универсальные человеческие истины», предположительно уже существующие во всех культурах [там же: 142].

Концепция Пареха звучит привлекательно, особый интерес представляет тезис о готовности всех сторон коммуницировать друг с другом, что может трансформироваться в нечто большее в ходе диалога. Я прослежу дальнейшее развитие этой идеи в последующих главах. Однако в текущем виде предложению Пареха можно предъявить ряд серьезных возражений. Во-первых, некоторые философы замечали, что культуры могут различаться не только моральными ценностями, но и стандартами мышления [MacIntyre 1988; Gibbard 1990]. Это исключает возможность того, что можно прийти к определенному процессу осмысления, который позволит нам достичь «оправданного с позиций разума» консенсуса. Во-вторых, стоит признать, что рассуждения Пареха об «открытом и добровольном» диалоге, в котором будут участвовать «все культуры, готовые выразить свое мнение», звучит несколько наивно. Стоит обратить внимание, что Парех выступает с несколькими предложениями по формированию баланса универсальных истин для всего человечества, никак не прибегая к собственно кросс-культурному диалогу. В-третьих, Парех, по всей видимости, предполагает, что все культуры могут восприниматься как некие монолиты единых ценностей и предпосылок. Я же, напротив, полагаю, что центральным элементом для успешного кросс-культурного диалога должно выступать признание внутренней неоднородности культур и традиций. Это, вероятно, усложнит нашу работу, но одновременно может быть ключом к претворению в жизнь поистине плодотворного диалога.

Потенциальные плюсы признания внутренней сложности ценностей выявляются в ином подходе, сконцентрированном на выработке прогрессивного диалога. Дэвид Холл и Роджер Эймс утверждают, что отдельное ответвление западной традиции – американский прагматизм – является лучшей отправной точкой для «нас» в обсуждении прав человека с китайской стороной [Hall, Ames 1999]. Авторы полагают, что прагматизм превосходит остальные традиционно западные направления и ближе других элементов западной мысли отвечает наиболее существенным аспектам китайских мировоззрений. Холл и Эймс, конечно, активно критикуют как западную, так и китайскую культуру, однако их основная цель – налаживание диалога, который, как они надеются, позволит выстроить более прочный нравственный консенсус на Западе и Востоке – по отдельности и вместе взятых.

Интерпретация конфуцианства в логике Холла и Эймса представляется дискуссионной, но я не намерен подробно останавливаться здесь на данной теме[26]. Для нас большее значение имеют критические замечания в адрес авторов по поводу их отказа учитывать воздействие властных отношений на диалог о правах человека. Как замечает один из противников выводов Холла и Эймса, исследователи пытаются продемонстрировать, что в Китае действительно выработалось собственное особое понимание прав человека, которое сводится к «игнорированию диктаторов». Ведь правительство КНР апеллирует как раз к специфически китайскому представлению о правах человека в качестве обоснования различных форм репрессий [Donnelly 1997]. Да, властные отношения должны приниматься во внимание при рассмотрении любого кросс-культурного диалога или критического замечания, однако я отвергаю мысль, что исследования, которые раскрывают или интерпретируют нравственный плюрализм, обязательно идут на благо диктаторам. Если в заявлениях китайских властей есть какие-то крупицы истины (я полагаю, что это именно так), то игнорирование этих точек зрения в совокупности с удвоенным объемом наших притязаний на универсальные ценности окажется нелегитимным и империалистическим навязыванием наших взглядов посторонним, в чем нас как раз и обвиняет китайская сторона. С другой стороны, если мы сможем выработать теорию нравственного плюрализма, которая будет применима и во всем мире в целом, и в Китае в частности, и в то же время предоставим достаточные основания критикам репрессивных действий властей и сторонникам более обширного международного консенсуса, то мы лишим диктаторов самого мощного оружия в их арсенале, никак при этом не ослабив собственные позиции.

Подводя итоги, можно сказать, что нам было бы правильно искать пути трансформации ценностей и, возможно, достижения консенсуса через диалог, а не голую критику. При этом мы не должны игнорировать фактор властных отношений, а также не должны забывать, что стандарты логических построений, как и нравственные ценности, могут различаться в разных культурах. Самое важное – прибегать к разнообразным воззрениям, которые потенциально могут формировать многократные, параллельные и иногда внутренне противоречивые диалоги, сливающиеся воедино в современный дискурс о правах человека. Активисты и диссиденты, политики и бюрократы, ученые и студенты, рядовые сотрудники и руководители компаний – все эти люди заслуживают нашего внимания. Сложно будет учесть сразу все точки зрения. Однако вполне очевидно, что модель дискурса о правах человека, где право голоса имеет только одна группа, совершенно однозначно не может быть достаточной.

1.2.5. История и конфуцианство

Многие из подходов, которые я проанализировал выше, представляются в значительной мере внеисторическими: авторы рассуждают о ценностях, будь то тонких или плотных, как неотрывной части текущих реалий. Отдельные ученые предпринимали попытки рассмотреть дискурс о правах человека в Китае в исторической перспективе или сопоставить китайские концепты прав человека с традиционными идеалами конфуцианства. Я полагаю, что мы сможем почерпнуть ценные выводы из обоих указанных подходов. Отрицание наличия некой единой (плотной) нравственности, которую, исходя из велений Разума или человеческой природы, может принять все человечество, естественным образом наводит нас на мысль, что культура и история напрямую воздействуют на наши представления о морали. Как я уже отмечал выше, анализируя мировоззрения Ричарда Рорти, нравственность можно воспринимать как динамичный продукт традиционных рассуждений о морали в определенных социальных и материальных контекстах. Мы можем предположить, что нравственность – действительно динамичная субстанция, но даже если мы прямо сегодня обнаружим некую универсальную нравственность плотного или тонкого характера, то в любом случае ее «универсальность» будет в определенной степени случайностью. Она будет результатом конкретного набора обстоятельств, в которых обнаруживают себя люди во всех концах мира, и способов адаптации их традиций морального дискурса к этим обстоятельствам[27]. В таком случае наш предполагаемый универсальный консенсус может оказаться на поверку весьма хрупким. С нашей стороны будет благоразумно понять, как именно возникло это согласие и как мы сможем поддерживать его в дальнейшем. Нам еще только предстоит выработать подобный нравственный консенсус, и в этом может помочь историческое сознание, которое позволит нам увидеть, почему дела обстоят так и как мы могли бы прийти к согласию. В частности, благодаря взгляду с исторической перспективы мы сможем в полной мере оценить первое из утверждений Лю Хуацю, а именно, что Китай имеет представления о правах человека, отличные от воззрений других стран. Будет целесообразно проработать историю дискурса о правах человека в Китае, чтобы понять, насколько прав Лю и, если он прав, почему обстоятельства сложились таким образом. Нам будет полезно изучить исторические аспекты еще по двум причинам. Во-первых, мы сможем открыть для себя богатые ресурсы, которые предоставляет мыслителям наших дней китайская традиция прав человека. За последние 100 с лишним лет китайцы рассматривали и обозначали права человека самым различным образом, что говорит о существенном разбросе «китайских» воззрений на права человека. Во-вторых, проработка истории китайского дискурса о правах человека поможет нам оценить мудрость рассмотрения нравственных традиций в зависимости от конкретных исторических реалий и в связи с ними.

Современные ученые и широкая общественность как в Китае, так и за его пределами недостаточно осознают разнообразие и масштабы китайского дискурса о правах человека[28]. Даже те исследователи, которые уделяли внимание ранним этапам этого дискурса, обычно представляли его в сокращенном или ограниченном виде. Так, Энн Кент в своей книге «Между свободой и существованием» отводит лишь семь страниц периоду c 1860 по 1949 год и тем самым умаляет значение творческих аспектов дискурса [Kent 1993: 37–42]. Взглядам Лян Цичао (1873–1929) о правах человека и демократии уделена существенная часть книги «Китайская демократия» Эндрю Натана, однако автор обделяет вниманием современников Ляна и более поздних мыслителей, трудившихся вплоть до образования КНР [Nathan 1985]. Кроме того, связи между дискурсом о правах человека и местными традициями обычно предстают перед нами в отрицательном и уничижительном свете. Так, Натан полагает, что интеллектуальный сдвиг в Китае начала XX века был мотивирован двумя факторами: (1) глубокой озабоченностью печальной судьбой Китая и (2) ощущением, что западные страны располагали лучшими – читай: более успешными – политическими и нравственными ценностями. Однако из-за того, что возникшие из этих предпосылок изменения были ограничены тем, что Кент называет «китайским фильтром» [Kent 1993: 37], западные идеалы не были пересажены на китайскую почву наилучшим образом, поэтому такие концепты, как демократия и права человека, не укоренились в Поднебесной[29].

Я полагаю, что подобные интерпретации имеют принципиальное значение для осознания представлений китайцев о правах человека. Однако эти же размышления искажают наше понимание, поскольку они не учитывают один важный элемент – традиции. Китайские традиции также сыграли позитивную и конструктивную роль в мотивации мыслителей к развитию концепции прав (цюаньли). Здесь нужно учитывать важные различия, существовавшие в рамках конфуцианства на пути его трансформации в неоконфуцианство. Как и любые другие традиции, неоконфуцианство имеет крайне разнообразное внутреннее содержание, и, в частности, многие сторонники учения подчеркивают, что необходимо удовлетворять желания людей. Я продемонстрирую это в главе 4. Отдельные китайские мыслители, родившиеся в XIX и в начале XX века, совершенно осознанно опирались на эту часть неоконфуцианской традиции и руководствовались ею. Только отдавая должное этой связи с традицией, мы можем увидеть мир глазами китайских мыслителей и оценить их как творческих и критически настроенных деятелей, а не ограниченных мудрецов, которые реагировали на внешний мир пассивно[30].

Проблематика взаимосвязи неоконфуцианской традиции с дискурсом о правах человека мало проработана[31], однако многие ученые заявляли о совместимости идеалов классического конфуцианства – ранней конфуцианской традиции, существовавшей с V по III век до нашей эры – с правами человека или даже об активном продвижении прав человека в рамках этой традиции. Проблематичность подобного подхода заключается в том, что он подразумевает знак равенства между классическим конфуцианством и китайской традиционной мыслью в целом. Кроме того, создается впечатление, что авторы исходят из представлений о статичности китайского нравственного дискурса. Так, в одном недавнем эссе утверждается, что все положения ВДПЧ находят действительную поддержку в классическом конфуцианстве или, по крайней мере, совместимы с ним [Chen 1999]. Даже если это так, насколько правдивы эти утверждения? Классических конфуцианцев нет с нами уже много столетий. Если мы хотим, чтобы наши рассуждения о совместимости китайской культуры с правами человека соответствовали нашему времени, то мы должны обратиться к более современной китайской культуре со всей ее сложностью и неоднозначностью. Еще одна принципиальная проблема описываемого подхода – весьма широкая интерпретация как конфуцианских трудов, так и концепции прав человека. Права человека имеют определенную концептуальную структуру, которая отличает их от иных нравственных обязательств, в том числе от обязанностей и идеалов. Гуманистические идеалы, которые раскрываются в популистских главах «Лунь юй»[32], безусловно, состыкуются с отдельными идеями, выраженными в наиболее общих заявлениях ВДПЧ. Однако мы не можем считать, что в «Беседах и суждениях» содержатся рассуждения о «правах»[33]. И все же есть один угол зрения, под которым я вижу подобные сравнения как потенциально значимые. С учетом того что современные китайские мыслители пытаются сформировать новый нравственный дискурс на обломках коммунизма, возвращение к «Беседам и суждениям» и другим классическим трудам, а также дискурсам о правах человека первой половины XX века может быть весьма полезным[34].

1.3. Моя книга

Как уже упоминалось выше, целью моей книги является обоснование двух тезисов: (1) у разных стран могут быть разные представления о правах человека; (2) не стоит требовать, чтобы другие страны следовали представлениям о правах человека, отличающимся от их собственных воззрений. Я подхожу к решению этой задачи с учетом современных теорий о правах человека, обзор которых мы представили в предыдущем разделе. Представленная литература дает нам богатую почву для размышлений в некоторых областях, по ряду вопросов оставаясь при этом скудной или ненадежной. Редко разъясняется, в частности, что конкретно представляют собой разночтения между различными концептами прав человека. Кроме того, не учитывается множество отличий между странами и традициями. Недостаточно разработаны инструменты, которые неоконфуцианство предоставило китайскому дискурсу о правах человека. За исключением нескольких недавно опубликованных изданий, в целом история дискурса о правах человека в Китае игнорируется. Все эти моменты принципиально важны для понимания того, как проявляются и существуют ли вообще в Китае специфические представления о правах человека. Я также должен обозначить мое понимание нравственного плюрализма и объяснить, как этот концепт соотносится с идеей о том, что воззрения китайцев на права человека могут заметно отличаться от разнообразных точек зрения, существующих на Западе. Наконец, ранее я предположил, что диалог и взаимная открытость являются полезными стратегиями для преодоления плюрализма, когда последний оказывается для нас проблематичным. Соответственно, мне самому следует инициировать такой диалог с современными китайскими теоретиками прав человека.

Я начну главу 2 с развития идей Роберта Брэндома, с тем чтобы представить подход к пониманию концепций, их зависимости от социальных норм и их отличий друг от друга. Теории Брэндома позволяют с легкостью продемонстрировать, что, если мы действительно хотим найти точки соприкосновения, мы можем коммуницировать друг с другом, несмотря на наши различия. Представление Брэндома о коммуникации как коллективной практике удачно накладывается на понимание кросс-культурного диалога, о котором мы поговорим в последующих главах. Труды Брэндома фундаментально важны для осмысления заявлений о концептуальных разночтениях и, соответственно, плюрализме [мнений], однако их сугубо технический характер может затруднить понимание неспециалистов. Ключевая цель главы 2 – открыть путь к пониманию Брэндома для нефилософов.

Для оценки второго тезиса Лю Хуацю мне нужно исследовать, к каким последствиям может приводить плюрализм. Глава 3 опирается на превосходный теоретический фундамент, заложенный Аланом Гиббардом. Я покажу, какие существуют проблемы и какие открываются варианты действия для групп с различными представлениями о нравственности. Наши выводы будут относительно абстрактными, что означает, что они будут применимы за пределами дебатов о Китае и правах человека. Нам придется дождаться последующих глав, чтобы на основе идей, предложенных в этой главе, выработать более конкретные рекомендации о том, стоит ли нам применять наши стандарты нравственности к китайцам.

Затем мы переходим к более исторической части настоящей книги. В главе 4 я рассмотрю неоконфуцианский дискурс о легитимных желаниях. Эти споры выявляют для нас важный и зачастую оставляемый без должного внимания отправной пункт китайского дискурса о правах человека. В этой главе представлена история развития мощной ветви неоконфуцианской традиции на протяжении XVI–XVIII веков. В главе 5 я исследую различные истоки китайского дискурса о правах человека в XIX веке. Я фокусируюсь на ранних примерах использования таких терминов, как цюаньли и миньцюань, которые, по крайней мере частично, состыкуются с понятиями «права» и «права народа». Это не самый простой исторический нарратив, и в нем уготованы роли миссионерам, международным дипломатам, японским либералам и китайским ученым. Осознание этих истоков, а равно и той роли, которую неоконфуцианство сыграет в последующих событиях, описанных в главе 6, позволит нам конкретизировать мысль о том, что нравственные споры имеют беспорядочную, запутанную и полную условностей историю развития. Универсальный консенсус требует от нас усилий. Мы не можем просто предполагать его наличие.

Вплоть до последних десятилетий XX века самым подробным китайским произведением, посвященным правам, оставалось написанное в 1902 году эссе «О правовом сознании» Лян Цичао. В главе 6 рассматривается не только этот документ, но и важные труды о нравственности и политике современника Ляна, Лю Шипэя. И Лян, и Лю явным образом опирались в своих работах на идеи западных мыслителей: Лян – немецкого философа-правоведа Рудольфа фон Иеринга, Лю – французского философа Жан-Жака Руссо. Я частично стремлюсь сопоставить то, каким образом в трудах Ляна и Лю проявляются иностранные и формирующиеся китайские представления о правах человека. Я не полагаю, что Лян и Лю были лишь простыми продолжателями неоконфуцианства, но буду подчеркивать, что причины интереса этих и других мыслителей к проблематике прав человека станут гораздо более очевидными, если мы будем рассматривать их в контексте неоконфуцианства. глава 7 основана на эссе, написанных через три десятилетия после публикации работ, которые составляют предмет предшествующей главы. Мы рассмотрим различные точки зрения на динамизм китайского дискурса о правах человека. С целью продемонстрировать один из вариантов сближения китайского и западного дискурсов о правах, я также остановлюсь на взглядах американского философа Джона Дьюи, совершившего поездку в Китай в 1919 году. Его идеи были во многом созвучны идеалам китайцев. Наконец, мы обозначим марксистские воззрения на права, как в абстрактной теории, так и на практике в Китае. Моя основная цель в главе 8 – рассмотреть теории о правах, разрабатываемые в Китае в течение последних десяти лет. Это предполагает необходимость отдельного экскурса в современные представления о правах человека в Европе и США. Даже с учетом того, что я исхожу из современной европейской и американской философии, дальнейшие мои рассуждения на представленную тему будут поверхностными или даже пристрастными, если я не совершу такой умозрительный разворот. Но проблемы, которые я поднимаю, касаются не только китайских мыслителей. Я полагаю, что в работах современных китайских теоретиков и их предшественников, трудившихся за полвека до них, содержатся достойные внимания взвешенные доводы по поводу того, как мы [европейцы и американцы] думаем о правах человека. В этой главе я делаю первые шаги в сторону диалога, который, как я полагаю, может повлиять на мышление – и представления о правах человека – как на Востоке, так и на Западе. Я обобщаю свои выводы в главе 9. Я доказал существование в Китае особого дискурса о правах человека со специфическими концептами, мотиваторами и траекторией развития. Это не исключает взаимосвязи китайского дискурса о правах человека с целым рядом европейских и американских дискурсов, а также влияния последних на китайских мыслителей. Я подчеркиваю динамичность, интерактивность и внутреннюю противоречивость китайского дискурса о правах человека и одновременно указываю на часто встречающиеся в его пределах темы и ценностные ориентации. Среди этих лейтмотивов – восприятие прав человека как средства для достижения значимых целей, а не просто целей как таковых, тесная связь между правами и интересами, вера в возможность гармонии всех легитимных интересов и одновременная приверженность политическим и экономическим правам.

Таким образом, я согласен, по крайней мере в значительной степени, с заявлением Лю Хуацю о том, что споры о правах человека в Китае оперируют особым концептуальным аппаратом. Я также солидарен с нормативными элементами его воззрений: мы должны увериться в том, что стоим на прочных моральных столпах, прежде чем требовать от других следования нашим нравственным представлениям. Любая группа, которая желает отказать каким-либо людям в возможности взаимодействовать со своими ценностями, должна предоставить основания для такого отказа. Я отмечаю в особенности, что выявить такие основания не самая простая задача. В обычных обстоятельствах – и сюда следует отнести и рассматриваемую проблематику прав человека – существует более чем достаточно аргументов для диалога. Я полагаю, что мы можем многое рассказать друг другу, в некоторых случаях от лица народа, но чаще как представители различных подгрупп людей. Чем больше линий взаимодействия мы сможем установить, тем больше надежд на выработку более широкого консенсуса. Следует учитывать и использовать разнообразие ролей и интересов всех стран в рассматриваемой сфере. В этом свете логично, что в главе 8 я занимаюсь именно китайскими интеллектуалами и учеными, ведь я сам отношусь к интеллектуалам и ученым. Однако мои устремления к формированию диалога предполагают гораздо более широкий подход. Не только ученые, но и люди самых различных направлений деятельности должны приложить усилия, чтобы преодолеть как вызов, который исходит в наш адрес от Китая, так и наш вызов Китаю.

Глава 2

Языки, концепты и плюрализм

Что именно означает утверждение, что носители одного языка имеют иные концепции прав человека, чем носители другого языка? Если концепции различны, то могут ли их носители коммуницировать друг с другом? Более того, корректно ли заявлять, что все носители отдельно взятого языка разделяют одни и те же концепции, в особенности в случае таких неоднозначных терминов, как «права»? Мы должны ответить на эти вопросы, если хотим разрешить проблемы, которые составляют содержание настоящей книги. Для этого нам потребуются, в первую очередь, понятийные рамки, которые будут достаточно точными, чтобы удержать рассматриваемые фундаментальные философские категории, но не настолько специализированными, чтобы быть недоступными для широкой публики. Имея такой инструментарий, мы сможем обратиться к вопросу плюрализма, а именно к заявлению о том, что существует более одной законной морали. Мы должны тщательно разобраться с определением нравственного плюрализма и с тем, каковы могут быть его последствия, чтобы отдать должное теориям Лю Хуацю и других мыслителей.

Я предлагаю следующий план работы. Раздел 2.1 призван обозначить мотиваторы аналитического подхода, в рамках которого я рассматриваю концепты. Этот подход вдохновлен, в частности, недавними работами Роберта Брэндома. Одной из ключевых задач этого раздела является защита идеи о том, что между нами всегда существуют концептуальные различия, даже когда мы говорим на одном и том же языке, однако это не должно исключать возможность успешной коммуникации. Это не столь распространенная позиция, но я покажу, что она позволяет преодолеть давнее предубеждение в отношении концептуального плюрализма и, соответственно, идеально подходит для более обширных целей, которые я ставлю перед собой. В разделе 2.2 мы подумаем о том, что может означать, согласно этой картине, сбой коммуникации. Здесь мы рассмотрим различные степени концептуальной дистанции, которая может отделять носителей языков или сами языки друг от друга. В разделе 2.3 я применю все обозначенные идеи непосредственно к нравственному плюрализму. В моих представлениях о плюрализме я подчеркиваю его зависимость от конкретных обстоятельств, его гибкость и открытость для кросс-культурного взаимодействия – об этих факторах мы будем подробно говорить в последующих главах настоящей книги.

2.1. Концептуализация

2.1.1. Язык и концептуализация

Язык – это в первую очередь то, что мы делаем. Мы произносим фразы, которые предполагают определенные результаты и реакции. Я говорю: «Как у вас дела?» – и вы отвечаете: «Хорошо». Вы говорите: «Передайте, пожалуйста, соль». И я даю вам солонку. Я говорю: «Идет дождь». И вы бурчите себе под нос: «Снова метеорологи все напутали», – а я в ответ улыбаюсь. И так далее. Язык – это что-то, что мы делаем. Здесь крайне важно это «мы». Языки – социальная практика, в которую вовлечены группы людей. Как и все социальные практики, языки имеют определенные нормы. Не все высказывания будут считаться приемлемыми и допустимыми в данном языке. Если в разговоре я скажу, что «я знаю, что письмо на почту пришло», то вы, скорее всего, поймете меня, но посчитаете, что я допустил ошибку. Если это уместно, вы можете поправить меня: «Вы хотели сказать, что “письмо пришло на почту”?» Возможно, я сделал это специально. Например, мы как раз накануне мучились с немецким и я хотел посмеяться над тем, как немцы строят предложения. Однако, когда возникает нестыковка структур фраз на английском и немецком, шутка работает.

Применение языка – незамкнутый процесс. Уже были произнесены мириады фраз на английском, однако нам еще предстоит услышать множество столь же прекрасных английских предложений, которые ждут своего часа. Так будет даже в том случае, если мы будем пользоваться ограниченным запасом слов английского языка. Соответственно, мы должны принимать во внимание не только те слова и фразы, которые люди из определенного сообщества уже произнесли, но и те, которые они когда-нибудь могут произнести (или написать), не совершая при этом никакой формальной ошибки. На самом деле, ситуация еще более сложная, чем может показаться на первый взгляд. Вполне очевидно, что языки не статичны: слова появляются или выходят из употребления; коннотации расширяются, сокращаются или полностью меняются; синтаксические структуры становятся общепринятыми или отвергаются и т. д. Английский язык, на котором мы говорим сегодня, значительно отличается от английского языка столетней давности. Однако и тот, и другой язык считается английским. Мы уже придумали отдельные обозначения для более древних вариантов языка, например среднеанглийский язык[35]. Также мы можем перейти к еще большей детализации, чем допускает уровень национальных языков. Ведь различные слова могут иметь разные коннотации в зависимости от того, к какому сообществу принадлежит конкретный носитель. Иногда споры о правильности применения языковых конструкций основываются на том, признаем ли мы возникновение нового языка[36]. В любом случае разграничение языков базируется на определенных нормах, балансе сил и самоопределении[37].

Концепт – один из наиболее важных инструментов для понимания языка и сопутствующих ему норм. Концептуальное мышление позволяет нам более четко говорить о том, что означают конкретные слова и фразы в отдельно взятом языке, а также отмечать, что объединяет слова и фразы, произносимые различными носителями или на разных языках. Рассмотрим английское слово snow и французское слово neige. Мы все согласны, что оба этих слова имеют одинаковый смысл – ‘снег’. Однако философы заметили, что сам концепт «смысл» – сложное понятие, которое включает в себя несколько различных аспектов. Отсюда возникает потребность в словарях для выражения этих неоднозначностей. Например, мы можем заявить, что snow и neige в обоих случаях относятся к одним и тем же объектам. Когда я говорю snow, а носитель французского – neige, мы говорим об одном и том же. Отсылка указывает на наличие взаимосвязи между словами и объектами. Наконец, мы можем предположить, что оба рассматриваемых слова выражают один и тот же концепт. Иными словами, носители английского и французского языков схожим образом представляют один и тот же объект: снег. Иначе говоря, фразы о снеге имеют одинаковую концептуальную сущность.

Отношения и концепты далеко не всегда очевидны. Рассмотрим следующий пример, чтобы понять, что именно подразумевают под собой «концепты». Представим беседу двух учащихся в Пекине. Ван – студентка старших курсов в Пекинском университете, Смит – американец, уже год обучающийся в китайской столице. Когда разговор заходит о политике, Ван говорит: Видя, что Смит, кажется, не понял смысл ее слов, она дает следующий перевод: «Все люди имеют право на средства к существованию». Однако Смит вдруг отвергает такую позицию и заявляет в ответ: «У людей нет права на средства к существованию». Ван поражена и продолжает беседу на общем для них языке: «Но разве это не представляет собой сущность концепта “права”? Говорим ли мы с тобой об одном и том же?» Ван продолжает:

Право на средства к существованию указывает на право пользоваться минимальными благами, необходимыми для достойной жизни, такими как еда, одежда и кров. Очевидно, что такие блага являются центральным элементом в системе «прав». В китайском языке второй иероглиф в слове цюаньли который мы переводим как ‘права’, – ли – имеет значение ‘благо’, а цюань – ‘власть’[38]. Наши права, по крайней мере отчасти, – это наши легитимные блага. А что может быть более легитимным, чем наличие вещей, необходимых для существования?

Смит отвечает следующим образом:

Не уверен, насколько я доверяю этимологии слов. Ведь в портфели кладут не только бумаги, а сумками-дипломатами пользуются не только дипломаты. Я полагаю, что нам следует исходить из текущего использования слов для понимания их смысла. И все же, как ты отметила, цюаньли однозначно является неологизмом. Поэтому, возможно, истоки как раз этого слова существенны. В любом случае я не готов установить взаимосвязь между ‘правами’ и ‘благами’ через дефиницию отдельного слова. Слово ‘право’ восходит к ранним европейским традициям, что отражено в латинском слове ius, или jus, которое имеет коннотации власти, но не соотносится с благами. Некоторые философы полагают, что права должны быть выгодны людям, однако другие мыслители утверждают, что, несмотря на то что права обычно приносят пользу, данный концепт, скорее, можно представить как защищенный выбор, что в большей степени соответствует сущности прав.

Основная причина, по которой я склонен отвергнуть твою мысль о «праве на средства к существованию», заключается не в том, что я оспариваю наличие связи между «правами» и благами, а, скорее, в том, что я исхожу из наличия концептуальной связи между правами одних людей и обязательствами других. Позитивные права, в том числе «право на средства к существованию», о котором ты говоришь, не предполагают, что есть определенные лица с очевидными обязательствами, которые бы обеспечивали эти права. Как мы определим, кто обязан осуществлять право? И что мы будем делать с конфликтами между этим правом и другими, например правом на частную собственность? В отсутствие стороны с обязательствами нет и самого права. Я полагаю, что только негативные права – права на свободу от внешнего вмешательства, сопровождающиеся обязательством каждого отдельного человека не вмешиваться в дела другого человека, – представляют собой настоящие права. Все остальное – напыщенная риторика.

Реакция Ван на это разъяснение открывает другие области разночтений:

Я согласна, что между правами и обязательствами существуют важные связи. Но, как я понимаю, ключевой аспект здесь заключается в том, что для того, чтобы пользоваться правами, человек также должен брать на себя обязательства. Конечно же, по крайней мере в большинстве случаев, мы имеем дело с лицами, у которых есть обязательства в том смысле, о котором ты говоришь. Однако я не понимаю, почему ты сопротивляешься идее о позитивных правах. В зависимости от контекста обязательства будут нести государства, народы или даже все человечество. Не отвергаешь же ты предположительное наличие обязательств и прав у групп людей?

Меня также беспокоит твое предположение, что право на средства к существованию может противоречить другим правам. Если я правильно понимаю, ты исходишь из того, что для исполнения чьего-то права на средства к существованию, возможно, придется перераспределить чью-то частную собственность? Я не вижу в этом конфликтной ситуации. Никто не располагает правом на обладание таким количеством собственности, которое оставило бы других людей без средств к существованию. Пользование благами в таких масштабах однозначно не может быть легитимным и, соответственно, не является правом в принципе. В конечном счете права направлены на обеспечение гармонии интересов различных людей.

Здесь мы поставим точку в этой дискуссии и поразмышляем над тем, что имели в виду собеседники. Ван и Смит – вымышленные персонажи, но слова, которые они произносят, не являются произвольными. Мысли о значениях «цюаньли» и «прав», которые они озвучивают, уходят корнями во многие аспекты нравственного дискурса в Китае и США соответственно[39]. Таким образом, это не абсолютно монолитные и статичные процессы, не допускающие споров. Позже я рассмотрю, как такие обсуждения моральных проблем включают в себя разногласия по поводу значений слов и дискуссии о том, какие из этих значений наиболее допустимы, а также продемонстрирую устойчивую динамику, которая характерна для любого оживленного обмена мнениями по вопросам нравственности. Мы должны принимать во внимание эти сложности при выработке наших представлений о концептах и плюрализме. Взгляды, которые я приписал Ван и Смиту, собраны как раз из этих внутренне неоднозначных дискуссий. Их точки зрения репрезентативны в том смысле, что они исходят из идей или кредо, которые занимают существенное место в соответствующих сообществах, однако они не являются истиной в последней инстанции для каждого из этих сообществ. Впрочем, цель настоящей главы заключается не в том, чтобы спорить о значении (значениях) слова «права», вместо этого я предлагаю серьезно задуматься о последствиях многозначности.

2.1.2. Стремление к холизму

Давайте рассмотрим диалог между Ван и Смитом. В их разговоре мы находим значительные области, где точки зрения собеседников пересекаются или состыкуются. Несмотря на неуверенность Ван по поводу того, что такое «права», по большей части у наших героев не возникает сложностей во взаимопонимании. Их комментарии представляются вполне отвечающими друг на друга. И все же между собеседниками проявляются существенные разногласия касательно дефиниции права. Вот некоторые из вопросов, которые поднимаются в ходе диалога:

[А] Является ли частью концепта прав предположение, что права есть блага?

[Б] Является ли частью концепта прав предположение, что эти блага легитимны?

[В] Представляется ли концепт прав логичным только вместе с сопутствующими им обязательствами?

[Г] Если да, то на кого возложены эти обязательства: на правообладателя или на иных лиц? Говорим ли мы здесь об одной и той же категории «обязательств»?

[Д] Могут ли возникать противоречия между различными правами? Если нет, то является ли частью концепта прав предположение, что права не могут противоречить друг другу? Или это условный факт, описывающий наш мир?

Чтобы ответить на вопросы подобного характера, мы должны понять, что именно подразумевается под «частью концепта прав». Нам нужно выяснить, используют ли Ван и Смит один и тот же концепт, дискутируя по поводу отдельных его характеристик, или они применяют различные концепты. В последнем случае мы можем прийти к выводу, что слово ‘права’ является ненадлежащим переводом слова цюаньли – несмотря на то, что оно наиболее точно передает смысл этого понятия.

Прежде чем мы продолжим, правильно будет рассмотреть контраргумент, который может возникнуть на этом этапе. Разве не очевидно, что наши герои говорили об одном и том же, но у них имеются политические разногласия? Почему мы должны поддаться соблазну и решить, что их расхождения связаны с несовпадением их родных языков, если мы все отлично понимаем, насколько сильно споры, подобные описанному выше, зависят от политических приоритетов и личных интересов? Наш оппонент в данном случае, вне всяких сомнений, будет иметь в виду реальный обмен мнениями, происходящий между представителями правительств КНР и США. Вот мой ответ. Подчеркну, что я не выступаю за некий лингвистический детерминизм – за то, что наши разнообразные жизненные ориентиры предопределяются нашими материнскими языками. Мы используем язык для достижения различных целей. Язык вплетается в наши занятия, занятия других людей и наш материальный мир бесчисленным множеством способов. Здесь нет элементов, которые «предопределяют» остальные. Все элементы оказывают друг на друга взаимное влияние. Язык – отличная призма, через которую мы можем обозревать наши намерения, но его нельзя рассматривать изолированно от остальных факторов. При интерпретации смысла мы можем апеллировать ко многим другим аспектам: действиям, властным структурам, сопоставимости уровня жизни и т. д. Вовсе не обязательно верить людям на слово, но и не стоит отвергать все, что говорят люди, исключительно из предположения, что нам уже известно, как устроен наш мир. В своих исследованиях я полагаюсь главным образом на язык, но стараюсь принимать во внимание изменчивые контексты, которые влияют на то, что могут подразумевать произносимые нами слова.

При этом я не буду обращать внимание на контекст беседы Ван и Смита, ведь это вымышленные персонажи. Я пока не ставлю перед собой задачу ответить на поставленные выше вопросы. Я хочу подумать о том, к чему может привести поиск ответов на вопросы такого характера. В качестве предварительного варианта можно сказать следующее: когда люди четко указывают, что входит, а что не входит в их представления, они фактически озвучивают нормы сообществ, к которым они принадлежат. Иными словами, когда Ван указывает, что позиция «права – это блага» является частью концепта права, она фактически говорит, что быть членом в ее сообществе по умолчанию означает принять как данность то, что «легитимные блага» являются частью прав (мы пока не будем останавливаться на том, какое сообщество – Пекинский университет, Китай, целый мир – подразумевает Ван). Если бы эта позиция не была частью концепта, то члены сообщества могли бы оставаться членами сообщества, не соглашаясь с этим конкретным аспектом.

В действительности мы редко демонстрируем четкость в обсуждении таких тем. Важно подчеркнуть, что роли, которые могут играть индивиды, разрешая такие вопросы, на поверку оказываются гораздо более запутанными, чем я описывал выше. Слова не единственные аспекты, которые влияют на принадлежность к определенному сообществу. Люди, которые по другим стандартам являются членами одного и того же сообщества, могут быть в явной или неявной форме не согласны друг с другом по поводу того, как им использовать свои слова. Мы поговорим об этих сложностях ниже. Вернемся же к Ван и Смиту, а также к теме их разговора.

Для того чтобы Ван осознать, разделяет ли Смит ее представления о правах, ей нужно ответить на вопросы, изложенные нами выше (а ведь это далеко не исчерпывающий список). Ей нужно оценить взаимосвязи между словами Смита и множеством других слов, и тогда она сможет понять, что подразумевает Смит, говоря: «У людей нет права на средства к существованию», а именно – какие концепты он выражает этими словами. Какие еще предложения Смит воспринимает как истинные? Какие умозаключения о правах он поддерживает? По всей видимости, Ван сможет полноценно интерпретировать смысл слов Смита только после того, как она подберет трактовку, которая будет работать для существенной части его словарного запаса.

Этот вывод привел многих философов к заключению, что концептуальное значение является холистическим: оно зависит от целой сети взаимосвязей между множеством концептов. Опуская тот момент, что мы пока еще не обозначили четко, что такое «холизм», мы уже можем начать видеть одну из существенных проблем, которые происходят из холистских теорий значения. Предположим, что значения концептов зависят от их отношений друг к другу. Иными словами, то, что я подразумеваю под словом «права», зависит от того, что я имею в виду под словами «обязанность», «интерес», «гармония» и т. д. В свою очередь, значение слова «обязанность» основывается на системе сопредельных концептов. Очевидно, что не потребуется много итераций, прежде чем мы столкнемся с тем, что внешне совершенно не соотносящиеся друг с другом идеи оказываются взаимосвязанными на смысловом уровне. В конце концов, это означает, что даже самые небольшие различия в значениях могут иметь далеко идущие последствия для всей сети концептов отдельного человека. Холистические теории, кажется, задают такую ситуацию, что если мое понимание «гармонии» отличается от вашего, то это по умолчанию указывает на наши различия также в концептах прав, интересов и прочего.

Для философов проблематичность такой логики мышления заключается в том, что большинство из них считает успешной такую коммуникацию, в ходе которой стороны чем-то делятся друг с другом. Когда я пытаюсь передать вам мысль, что снег белый, я говорю: «Снег белый». Я достигаю успеха, если вы приходите к пониманию, что для меня снег – это нечто белое[40]. Однако, придерживаясь правдоподобной гипотезы, что мы все в каких-то представлениях, пусть и в самой малой части, отличаемся друг от друга, холизм приводит нас к предположению, что вы никогда не поймете смысл моих слов. Точнее, вы всегда будете воспринимать мои слова в категориях, которые будут хотя бы немного отличаться от моих. «Снег» и «белый» будут значить для вас нечто иное, чем для меня, и вы не сможете понять тот смысл, который я закладывал в свои слова. Таким образом, коммуникация оказывается невозможной.

Апологетики холизма пытались разрешить эту проблему, заявляя, что в действительности коммуникация заключается в том, чтобы разделять схожие, а не обязательно идентичные, смыслы и убеждения. Однако здесь мы сталкиваемся со сложностью четкого обоснования, что значит «схожие» позиции [Fodor, Lepore 1992: note 17]. Я выстраиваю свою стратегию на несколько ином представлении о значении коммуникации. Здесь мы должны тщательно рассмотреть, что именно составляет сущность концептов и как она проявляется в лингвистической практике.

2.1.3. Общая практика

Начнем с выявления связей между концептуальными значениями и убеждениями. Предположим, что я вдруг заявляю вам: «Земля плоская». Этим заявлением я беру на себя целый ряд обязательств. Это значит, что я придерживаюсь той точки зрения, что Земля плоская, что по крайней мере некоторые планеты также плоские, что Земля не представляет собой сферу и т. д., и т. п. Возможно, я сам до конца не осознаю, какие убеждения я принял. Так, если бы я был плохо знаком с историей XV века, то, скорее всего, не знал бы, что теперь я буду вынужден говорить: «Колумб ошибся». Мы можем сказать, что я выразил соответствующие убеждения, а также увидеть, насколько они существенны для нашей лингвистической практики. Допустим, вы бросаете мне вызов, вопрошая: «Ты считаешь, что некоторые планеты плоские?» Я отвечаю: «Нет, но Земля плоская». Вы продолжаете в недоумении: «Но разве Земля не планета?» Я заявляю: «Само собой, планета». Если наша беседа будет продолжаться в том же духе (похоже, я принимаю некие убеждения, но отказываюсь принимать во внимание их импликации), то вы, возможно, оставите попытки общаться со мной в дальнейшем. Ведь я играю не по правилам.

Не следует полагать, что есть некий единый монолитный набор правил, определяющий значения слов. Коннотации меняются с течением времени, и убеждения, которые какой-то человек или группа людей выражают определенной фразой, могут не пересекаться полностью с убеждениями, о которых заявляют другие. Однако мы утрачиваем способность понимать друг друга – общаться, если не демонстрируем относительно стабильный набор убеждений. (Если не верите, вернитесь к предыдущему абзацу и подумайте о том, как много обязательств содержат мои заявления!) Таким образом, концепты предстают перед нами как относительно стабильные наборы убеждений, которых надлежащим образом придерживаются носители в отдельно взятом сообществе[41].

Именно ключевая роль убеждений в лингвистической практике была одним из факторов, которые побудили ведущего философа современности Роберта Брэндома представить содержание концептов с точки зрения структуры умозаключений. Брэндом предлагает увидеть разницу между попугаем, которого научили выкрикивать «Красное!», когда ему показывают красные предметы, и человеком, который говорит, что перед ним предмет «красного цвета». Автор отмечает, что

попугай не воспринимает фразу «Красное!» как несовместимую с фразой «Зеленое!» или как продолжающую фразу «Алое!», предполагающую при этом фразу «Цветное!» Пока повторяемая неоднократно фраза не связана для попугая с практическими свойствами умозаключений и обоснований… она вообще не является концептуальным или когнитивным вопросом… Концепты, по сути, выражаются как умозаключения [Brandom 1994: 89].

Попугай не связывает себя какими-либо обязательствами, выкрикивая: «Красное!» Однако люди, говорящие о предмете, что он красного цвета, берут на себя обязательство заключить, что он, помимо прочего, относится к категории «цветное».

Вполне очевидно, что представленная теория сразу обязует нас исходить в понимании значений из холизма, как было описано выше в общих чертах. Если суть концептов определяется структурой умозаключений, то смысл фразы «Красное!» будет зависеть от того, что я подразумеваю под «Цветное!» и т. д. Привлекательность подхода Брэндома заключается в том, что он незамедлительно заставляет нас задуматься о сложностях коммуникации. Автор признает проблематичность своей теории, которая фактически представляет коммуникацию как процесс, направленный в сторону разделения общепринятых ценностей. Таким образом, он предлагает следующее: «Парадигму коммуникации как совместного обладания некой общностью стоит оставить – или изменить – в пользу парадигмы коммуникации как определенного вида сотрудничества на практике» [Brandom 199: 485]. Одна из ключевых идей Брэндома о языке связана с укорененностью языка в лингвистической практике. Коммуникация возможна, поскольку мы все принимаем участие в общей практике интерпретации друг друга и наших собственных изречений[42].

Как это происходит? Брэндом предлагает рассматривать лингвистическую практику как подсчет баллов: мы отслеживаем, какие обязательства берет на себя каждый из участников в рамках отдельной беседы, в том числе мы сами[43]. Иногда мы фиксируем обязательства через прямые акты, как языковые (вы заявляете: «Сияет солнце»), так и практические (я подбираю футбольный мяч и направляюсь к двери). В других случаях нам нужны косвенные умозаключения. Например, после ваших слов «сияет солнце» я могу предположить, что вы приняли на себя обязательство считать, что «на улице безоблачно». Иногда ситуации становятся особенно сложными или спорными, и тогда мы фиксируем взаимные убеждения в более явной форме. Но по большей части этот процесс отслеживания происходит неформально или скрыто. Впрочем, при возникновении путаницы мы готовы вытащить его на свет.

Уже в самом заявлении Брэндома о том, что логически выведенные умозаключения о значениях зависят от общего набора убеждений, принятых на себя отдельным человеком, кроется мысль о том, что ведение лингвистического счета предполагает некую перспективу. Если одна и та же фраза может значить разное для вас и для меня, то, естественно, обязательства, которые я связываю с озвученной фразой, будут отличаться от тех обязательств, которые предполагаете вы. Соответственно, во время коммуникации придется вести «двойной счет» по каждому участнику [Brandom 1994: 488]. Рассмотрим простую ситуацию с участием только двух человек: госпожи А. и господина Б. Госпожа А. будет стараться отслеживать, какие убеждения, с ее точки зрения, следуют из слов господина Б. и какие убеждения принимает на себя де-факто господин Б. в продолжение своих слов и действий. И это только начало! Ведь госпоже А. нужно будет следить и за своими собственными убеждениями в ее собственном восприятии и в восприятии господина Б. Конечно, все это в полной мере относится и к господину Б.

Чтобы конкретизировать обозначенные идеи, вернемся к Ван и Смиту. Предположим, что как-то в декабре Смит заявляет Ван: «Утром я повстречал на улице нищего. На бедняге не было верхней одежды. Создается впечатление, что ему действительно приходится несладко». Как воспримет эту речь Ван? Мысленно она дает Смиту новую оценку: он решил, что это нищий, переживающий тяжелые времена, а также пришел к выводам, которые следуют из этого факта, и взял на себя иные взаимосвязанные убеждения. Бо́льшую часть этих косвенных умозаключений Ван фиксирует как побочные оценки Смита. Здесь Ван указывает на то, что в действительности (с ее точки зрения) следует из очевидных убеждений, возложенных на Смита. Так, в обоих случаях – основных и побочных оценок – у нее будет зафиксировано, что этим утром Смит покинул свою комнату в общежитии, поскольку (1) она предполагает, что сам Смит сделал бы такой вывод исходя из своего пребывания на улице и (2) что для нее естественно было бы считать, что это следует из его слов. Если у нее нет оснований подозревать, что Смит ее обманывает, то она извлечет из его слов оба этих убеждения: (1) на улице был нищий, и (2) Смит вышел из общежития.

Оба набора оценок Смита, сделанных Ван, пока еще согласуются между собой. Но, как я отмечал выше, они могут оказаться в противоречии друг с другом. Например, Ван известно, что у здания общежития Смита часто ходят студенты, которые просто прикидываются попрошайками. В этом случае она сделает себе другую пометку в побочных оценках, где она фиксирует все, что в действительности следует из слов Смита. Возможно, она просто отметит для себя тот факт, что ее собеседник прошел мимо человека в лохмотьях, который просил денег. Несоответствие между двумя наборами оценок Ван, скорее всего, выразила бы так: «Смит думает, что он увидел попрошайку, но я знаю, что случилось на самом деле».

2.1.4. Объективность

Данный пример указывает на исключительно важную проблему: наличие объективности в подобных атрибутивных заключениях. Я приписал Ван осведомленность в отношении факта, неизвестного Смиту: рядом с его общежитием часто собираются псевдонищие. Но разве тот человек не мог быть настоящим нищим? Разве точка зрения конкретного судьи не является единственным различием между двумя наборами оценок? Ведь нет какого-то волшебного слова, которое на автомате придает «правильность» набору побочных оценок или дает нам основания полагать, что именно в нем содержатся «фактические» обстоятельства инцидента.

И все же это различие в перспективе оказывается принципиально важным. От точки зрения зависит само понятие «объективной» истины. Скорее всего, ни вы, ни я не увидим ничего особенного в позиции Ван, даже если она окажется права, по крайней мере относительно того, кого видел Смит тем утром. Однако для самой Ван ее представления имеют значение, ведь именно исходя из них она думает, что знает, как обстоят дела в реальности, в отличие других людей (или даже ее самой), чьи точки зрения представляют собой лишь предположение о том, как все обстоит. Точнее, в контексте сопоставления позиции Ван и позиции другого человека – что происходит в коммуникации неизбежно – проявляется разница между тем, как кто-то воспринимает действительность, и тем, что является объективной реальностью[44]. Разночтение между Ван и Смитом по поводу нищих – это вопрос не только субъективного восприятия. Ван фиксирует у себя в оценках не просто тот факт, что «он привержен одной истине, а я другой». С позиций Ван, вывод Смита о том, что человек в лохмотьях является нищим, не просто умозаключение, не совпадающее с ее мнением. Она считает его умозаключение ошибочным. Даже если окажется, что Ван ошибается насчет личности того человека на улице, разница между тем, что воспринимается как истина, и тем, что де-факто является истиной, сохранится в целости.

Если Брэндом прав по поводу процесса формирования объективности, то последняя оказывается исключительно социальным понятием. Брэндом указывает, что «объективность выступает составной частью структуры понятийной интерсубъективности» [Brandom 1994: 599]. Лишь в рамках языковых взаимоотношений людей друг с другом явственно проявляются размышления об объективной истине. При этом Брэндом подчеркивает:

Традиционно интерсубъективность понималась в ключе я – мы, где упор делается на различиях в убеждениях одного человека и убеждениях целого сообщества (коллективно) или убеждениях всех людей (по отдельности). В… представленном тексте мы видим, что, напротив, интерсубъективность воспринимается с точки зрения я – ты, где акцент делается на взаимосвязи между убеждениями, принятыми судьями, которые интерпретируют точки зрения других людей, и убеждениями, которые эти судьи приписывают другим людям [Brandom 1994: 599].

Таким образом, совместная практика выставления оценок в ходе полемики делает возможной как коммуникацию, так и объективность, но не гарантирует, что коммуникация будет обязательно успешной, а объективность вообще будет когда-либо достигнута. Идея объективности происходит из того факта, что каждый из нас обычно воспринимает свои убеждения как что-то, чего мы не просто придерживаемся, а придерживаемся потому, что так следует. Брэндом отмечает, что собственно этой «формой перспективы» и исчерпывается весь концепт «объективности»:

Объединяет все понятийные точки зрения как раз то, что составляет разницу между объективной правильностью чего-то в рамках применения концептов и просто восприятием чего-то в качестве объективно правильного, а не то, что они собой представляют. Здесь существенна структура, а не ее содержание [там же: 600].

Из представлений Брэндома об объективности следуют два важных вывода, которые я буду использовать в данной книге. Во-первых, вопреки всему тому, что пишет Брэндом, практические убеждения (например, этические или политические нормы) столь же подвержены объективности, как и любые другие убеждения. Этот момент требует дальнейшего обсуждения, однако отсюда следует, что этические и политические споры – даже между разными странами или культурами, – возможно, все-таки имеют «объективные» решения. Не следует делать вывод, что одна отдельно взятая система нравственности окажется объективно идеальной для всех народов во все времена. Тот факт, что мы считаем научные понятия объективными, ни в коей мере не означает, что мы уверены в том, что мы установили их в качестве единственной истины о нашей природе. Позже мы увидим, что восприятие чего-то как объективности вполне соотносится с возможным дальнейшим осознанием ошибочности такой позиции или пониманием того, что в определенных обстоятельствах одни точки зрения являются предпочтительными для одной группы людей, но не для другой.

Во-вторых, Брэндом не обозначает в качестве «объективно правильной» какую-то определенную точку зрения, поэтому его подход нейтрален по отношению к концепциям, спорящим о том, как определить лучший способ открыть для себя окружающую действительность. Это означает, что сторонам в дискуссии потребуется озвучивать и отстаивать эпистемологическую составляющую своих теорий. Эпистемологические нормы не дают преимуществ в споре ни одной из культур. Воззрения Брэндома удачно накладываются на мой собственный подход к тому, что следует делать, когда мы сталкиваемся с плюрализмом. Об этом мы еще поговорим в следующей главе. Таким образом, рассуждения Брэндома инкорпорируют элементы, традиционно ассоциирующиеся как с релятивистскими, так и с абсолютистскими воззрениями и, соответственно, могут выступать основой для выстраивания перспективы, составляющей золотую середину между этими двумя малообещающими крайностями.

Если я был услышан в предыдущих абзацах, то должен был уже убедить своих читателей в том, что подход Брэндома к коммуникативной практике (1) представляет собой правдоподобную теоретическую реконструкцию того, что всегда происходит (хотя обычно и в качестве фона) в рамках коммуникации, и (2) эффективно разрешает проблемы, которые возникают, если изучать коммуникацию с позиций холизма. Важно подчеркнуть при этом, что само наличие такого подхода не гарантирует нам неизбежного успеха в ходе коммуникации. Мы действительно выступаем, часто неосознанно, как искусные переводчики, которые на пути к успешной коммуникативной практике регулярно преодолевают возникающие препятствия в виде новых слов, прозвищ, стилистических нелепиц[45]. Однако коммуникация все же может застопориться и при самых тривиальных, и при самых необычных обстоятельствах. В следующем разделе я подробно остановлюсь на сущности и последствиях коммуникационных сбоев. Изучение этого феномена позволит нам осознать тот диапазон ситуаций, в которых могут различаться концепты разных людей.

2.2. Концептуальная дистанция

2.2.1. Нарушения в коммуникации

В рамках старого подхода, рассматривающего коммуникацию как путь к приобщению к определенной общей точке зрения, было просто понять, что представлял собой срыв коммуникации: нам не удалось прийти к какой-то значимой общей позиции, мне не удалось донести до вас какую-то мысль. Таким образом, если эта позиция отражала содержание некоего концепта, то коммуникация считалась успешной, при этом позиция, которая сформировалась у меня в голове, должна была полностью соответствовать той точке зрения, которую вы хотели до меня донести. В противном случае нас ожидал коммуникационный провал. Чтобы такая модель работала на практике, содержание концептов следует выстраивать за пределами холизма. Я полагаю, что многочисленные попытки проделать это представляются достаточно бесперспективными. Впрочем, может быть, можно чего-то добиться и при таком подходе. Я выдвигаю все эти теории не потому, что считаю их правильными, а чтобы показать, что подобное понимание коммуникативных срывов представляется для Брэндома недопустимым. Исследователь исходит из того, что нам никогда не удается, по крайней мере в определенной степени, донести наши представления до собеседников. Судя по всему, нам нужно несколько переформулировать для себя, что именно подразумеваем мы под успехом – а также провалом – в коммуникации.

Обратимся вновь к разговору Ван и Смита. Когда Смит отказал людям в праве на средства к существованию, Ван осознала, что не знает наверняка, как расшифровать утверждение собеседника. Ей было сложно оценить фразу исходя из понятийного аппарата, который они использовали до того. Отчасти осознавая это, Ван исходит из предположения, что, возможно, она недопоняла, какой смысл они вкладывали во время своей беседы в понятия «права», «средства к существованию» или даже «люди». Если они не продолжат свой разговор, Ван не сможет быть уверена в том, что произошло: (1) у них все же не было проблем с коммуникацией, несмотря на то что Смит заявил что-то неверное, или (2) в их коммуникации, по крайней мере в данном конкретном случае (а возможно, и ранее), произошел сбой. Мы уже представили себе, как Ван начала разъяснять Смиту свое замешательство. Однако дальнейшее обсуждение лишь еще больше запутало ситуацию. Вполне возможно, Ван теперь беспокоится, что она на самом деле недопонимала Смита по целому ряду сопредельных тем (в том числе по вопросам обязательств, интересов и гармонии). Допустим, что наши герои приостановили здесь свою дискуссию. Возможно, они отправились обедать.

Как мы видим из примера выше, такие срывы в коммуникации, когда действует принцип «все или ничего», случаются редко. Сбои могут варьироваться по степени очевидности и по степени серьезности. В самом худшем случае вас ждет непонимающий взгляд собеседника: вот мы с вами вроде бы хорошо общались, и тут вы сказали что-то, чего я вообще не могу понять! В таких случаях более чем очевидно, что коммуникация нарушена полностью. Единственное, что я могу сделать, – это попросить вас переформулировать свою мысль. Наша дискуссия о «правах», казалось бы, не содержит острых разногласий, однако в ходе разговора наличие проблемы проявляется все с большей очевидностью, в то время как пути выхода из ситуации представляются все менее ясными. Сбой протекает по крайней мере в два этапа: сначала возникает первичное осознание нарушения коммуникации или беспокойство по этому поводу, а затем предпринимаются попытки разобраться или преодолеть случившийся срыв. Наши ощущения на первом этапе – осознание или беспокойство – в значительной мере зависят от очевидности сбоя, а ход второго этапа будет отчасти определяться важностью проблемы.

Если дела обстоят так, то стоит рассмотреть ключевой для данного раздела вопрос: как Брэндом объясняет коммуникативные сбои. Исследователь отказывается от удобной абстрактной формулы «не удалось донести мысль». Однако рассмотрение нами кейса с обсуждением «прав» указывает на наличие других, более практичных критериев, которыми мы можем воспользоваться. Оказываемся ли мы в замешательстве, когда дело доходит до оценки заявлений наших собеседников? Возможно, мы даже не понимаем, как начать распутывать загадку? В обоих случаях нам только и остается, что изобразить непонимание. Конечно, в большинстве случаев обстоятельства будут не такими экстремальными. Противоположный полюс проблемы составляют случаи небольшого недопонимания по косвенным темам, которые мы часто вообще стараемся не замечать и о которых мы вскоре забываем. В свете общих ориентиров Брэндома критерии успеха и провала также оказываются привязанными к практике.

Наша реакция на провалы, а именно – осознание факта срыва коммуникации и принятие решения по этому поводу, будет отчасти зависеть от нормативных аспектов. То, как мы оцениваем высказывания других людей, будет связано с тем, каких убеждений, с нашей точки зрения, эти люди придерживаются, что, в свою очередь, будет обусловлено тем, к каким группам и сообществам, как мы полагаем, они принадлежат. Принадлежность к определенному сообществу людей предполагает приобщение ко многим убеждениям членов этого сообщества. Естественно, в действительности ситуация сложнее: в последующих главах я покажу, что обычно мы принадлежим огромному множеству пересекающихся друг с другом групп людей. Здесь я не буду уделять этим вопросам особое внимание, поскольку они будут рассмотрены позже. Пока же будет достаточно заметить, что осознание факта коммуникативного сбоя может сопровождаться пониманием, что наши собеседники не такие, какими они нам казались. Возможно, они вообще не разделяют некоторые убеждения, которые мы приписывали им с такой уверенностью. По-видимому, мы придем к мысли, что они в конечном счете не принадлежат к тем сообществам, к которым мы их относили («либералы», «американцы» и т. д., и т. п.). С другой стороны, после осознания того, где именно произошел сбой в нашем разговоре, мы можем признать, что идеи этих людей отличаются от убеждений представителей групп, к которым они принадлежат, и тому есть достаточные основания. Мы можем прийти к выводу, что они понимают внутреннюю подоплеку или нормы собственного сообщества лучше, чем это делает мейнстрим. Какой бы мы ни нашли выход из ситуации в результате, скорее всего, уже очевидно, что наши убеждения и наши представления о том, что требуют различные сообщества людей от своих членов, будут играть существенную роль в нашей реакции на коммуникативные сбои.

2.2.2. Слова имеют значение

Теперь у нас есть некоторое понимание, что можно считать нарушением коммуникации с точки зрения Брэндома. Зададимся вопросом, почему в принципе происходят такие нарушения. Язык зачастую оказывается весьма пластичной субстанцией. Тому есть многочисленные подтверждения в истории. Философия не дает нам оснований сомневаться в том, что подобное положение дел будет сохраняться и в будущем. Важная тема моей книги – насколько языки отличаются (и зачастую продолжают оставаться различными) друг от друга. Существенную роль здесь могут играть те слова, которые содержит наш язык на конкретный момент.

Мы можем подойти к осознанию значимости слов, обратившись к сущности «убеждений», из которых состоят многообразные наборы оценок, используемые нами в лингвистической практике. Так, Брэндом замечает, что «практически все люди выражают убежденность в том, что 2 + 2 = 4, красный – это цвет, а черные собаки действительно существуют», и берут на себя ответственность за такие заявления [Brandom 1994: 185]. Точнее, мы как интерпретаторы смысла неизменно будем приписывать подобные убеждения и нормы практически любому человеку. Заметьте, мы используем язык и слова для того, чтобы осуществлять такие атрибуции. Впрочем, может ли быть иначе? Если Брэндом не выступит с обоснованием некой способности оценивать людей какими-либо иными средствами, чем язык (что противоречит его основополагающим выводам), нам придется обходиться в наших оценках тем языком (или теми языками), который нам доступен (доступны).

Эта мысль не теряет своей актуальности даже в тех случаях, когда мы с вами говорим на одном и том же языке. Представим себе, что во время экскурсии по художественной галерее экскурсовод сообщает: «В следующем зале представлены картины с ахроматическим фоном». Без контекста вы, скорее всего, не поймете, как расценить это высказывание. Коммуникация (пусть и кратковременно) сорвется, хотя, в принципе, некую общую мысль экскурсовод до вас донес. Возможно, у вас возникнет предположение, что этот гид претенциозен и не особенно заинтересован в полноценном взаимодействии со своей аудиторией. Вероятно, в следующем зале вы все же сможете понять смысл его высказывания, а заодно пополнить свой словарный запас.

Проблемы со значениями слов могут оказываться еще более животрепещущими, когда мы имеем дело с собеседником (или автором текста), который говорит на другом языке, в особенности если этот язык происходит из культурного контекста, существенно отличающегося от нашего. Вспомним разговор о «правах»: Ван ощутила неуверенность по поводу того, сможет ли она своими собственными словами оценить заявление Смита. В частности, возникал вопрос, в полной ли мере слово цюаньли соотносится со словом «права». Существует целый ряд смысловых значений, от самых простых до более сложных, которые допускают ответ «да». Самый базовый ответ приводит нас к аналогии со словом «ахроматический»: я мог бы применить и другие слова со схожим смыслом, которые привели бы нас к тем же логическим выводам, но не был уверен, какие из них употребить в данном конкретном случае.

В более сложных ситуациях мы оказываемся неспособны (или нам это нелегко дается) соотнести слова нашего собеседника с нашими собственными высказываниями, даже если у нас есть достаточный запас времени для подбора слов. Люди, изучающие языковые и культурные традиции, которые существенно отличаются от их собственных, часто сталкиваются с труднопереводимыми понятиями. Начнем с тех случаев, когда иностранцы используют предмет, описывают свойство или выполняют действие, которое не коррелирует с нашей культурной практикой. Я бы назвал такую ситуацию «кейсом недостающего слова». Представьте себя миссионером в Китае XVII века. Вы интересуетесь теми предметами, которые разложены на рабочем столе вашего друга – ученого-конфуцианца. Коллега говорит: «Чжэ ши игэ яньтай». И показывает вам на круглый камень, на поверхности которого он смешивает тушь с водой, перед тем как в очередной раз заняться каллиграфией. Вы хорошо понимаете, что «чжэ ши игэ…» означает «это…». Но что делать с яньтай? Я предполагаю, что в данный конкретный момент времени в вашем языке отсутствует понятие ‘чернильный камень’, вне зависимости от того, как это соотносится с английским языком и с историей использования принадлежностей для письма на Западе.

Следующим логическим шагом будет добавить новое слово или понятие в наш язык. Проблема вроде бы разрешается сама собой, когда мы придумываем словосочетание ‘чернильный камень’ (или слово ‘тушечница’), которое впредь будет обозначать как раз то, что китайцы подразумевают под яньтай[46]. Так, Дональд Дэвидсон пишет, что

даже если метаязык отличается от языка-объекта, применение теории не приводит к улучшению, уточнению или анализу отдельных слов (за исключением тех случаев, когда из-за словарных особенностей прямой перевод на метаязык оказывается невозможным) [Дэвидсон 1986: 115].

Конечно, то, что в английском языке предположительно отсутствует понятие ‘чернильный камень’, не является простой случайностью. Носители английского языка обходились без термина «чернильный камень», поскольку не пользовались подобным предметом. Впрочем, теперь, когда мы столкнулись с этим понятием, можно смело включить новый термин в наши языки.

Одним из аспектов «недостающих слов» является их изолированность. Они редко относятся к сторонним понятиям, поскольку между практиками, принятыми у иностранцев и у нас, есть некоторая базовая общность. Это не значит, что яньтай существует в изоляции от других концептов. Речь идет об изолированности самой проблемы, центром которой выступает понятие яньтай. Естественно, между китайской каллиграфией и ее современными западными аналогами есть различия, однако небольшие коррективы (в частности, добавление словосочетания ‘чернильный камень’) позволяют нам оценивать высказывания, касающиеся китайской каллиграфии, средствами нашего языка.

При этом Брэндом замечает, что иногда может стать проблемой добавление даже одного-единственного слова. Показателен следующий пример. Брэндом пишет: «Когда прокурор на судебном процессе против Оскара Уайльда потребовал от него, чтобы тот сказал под присягой, является ли богохульством определенный отрывок из его произведений, Уайльд ответил: “Богохульство не относится к моим словам”» [Brandom 1994: 126]. Уайльд понимал, что использование слова «богохульство» предполагает некоторые убеждения, которых он лично не придерживался. Причем это происходит даже в том случае, если бы он при этом отрицал, что в соответствующем фрагменте он богохульствует. Брэндом называет процесс осмысления и четкого выражения убеждений, которые проистекают из наших слов, «экспрессивной рациональностью». Как выразился Брэндом (довольно возвышенно):

В борьбе разума против мысли, испорченной предубеждениями и пропагандой, первое правило заключается в том, что предполагаемые по умолчанию материальные убеждения, которые могут вызывать споры, должны проясняться в виде конкретных притязаний. Тем самым мы делаем их уязвимыми к разумному оспариванию и, соответственно, требующими разумного обоснования [Brandom 1994: 126].

Мою книгу в определенной степени можно рассматривать как применение теории экспрессивной рациональности к дискурсам о правах человека в различных сообществах.

Маловероятно, что «чернильный камень» вызовет у кого-либо бурную реакцию, частично из-за того, что это понятие связано с убеждениями и практиками, которые мы уже поддерживаем. Наиболее радикальные концептуальные разночтения возникают, когда рассматриваемые проблемы менее изолированы. Возможно, это с наибольшей вероятностью проявится в случае использования теоретических терминов на стыке областей знания, в частности слов из научной, этической или политической практики. И именно в таких контекстах теоретики говорят о «несопоставимости» – наиболее обостренной форме концептуальных разночтений. Так, в своей новаторской работе «Модели культуры» Рут Бенедикт пишет, что разные культуры следуют «разными путями и преследуют разные цели; и пути и цели, свойственные одному обществу, не могут быть оценены с точки зрения путей и целей другого общества, потому что они несопоставимы по существу» [Бенедикт 2023: 112]. Томас Кун и другие мыслители также замечали, что практики научных исследований и сопутствующие им термины могут быть несопоставимы друг с другом [Кун 2003; Kuhn 1983].

Несопоставимость – сложная и зачастую проблематичная идея. Для меня это предельный случай концептуальных различий, который, если это вообще применимо к нему, относится к ситуациям, когда разночтения в практике и лексике оказываются столь всеобъемлющими, что задача обогащения собственного языка и, соответственно, способность оценить заявления собеседника начинает казаться безнадежной затеей. Как отмечает Кун, вопрос уже не в том, чтобы пополнить свой словарный запас, а в том, чтобы выучить язык собеседника и, возможно, научить этому языку других людей [Kuhn 1983]. Впрочем, даже такое понимание несопоставимости рискует превратить язык в какую-то чрезмерно статичную категорию. Слово «несопоставимость» звучит так, что создается впечатление, как будто категории всегда будут несопоставимы. Если язык А несопоставим с языком Б, то фразы на языке А никогда нельзя будет правильно перевести на язык Б. С учетом того, насколько сильно меняются языки с течением времени, это очень сильное утверждение, которому никогда не представляют достаточное обоснование. Я полагаю, что есть всевозможные причины, объясняющие, почему люди могут противиться изменениям в своих лингвистических практиках, однако мне представляется, что предпочтительно говорить не о «несопоставимости», а о «несоразмерности» языков [Angle 1994].

Примечательно, что когда в реальной жизни возникает перспектива неудачи коммуникации, то обычно мы оказываемся где-то между двумя огнями «недостающих слов» и «несоразмерных языков». В последующих главах книги я буду опираться на представления Брэндома о языке, чтобы понять меняющиеся отношения между дискурсами о правах человека в Китае и на Западе. Я буду использовать его понятие «экспрессивной рациональности» в поисках метода конструктивного и легитимного взаимодействия на стыке культурных и концептуальных разночтений. Важный шаг в данном направлении – лучшее понимание того, как концептуальные разночтения могут стать источником для нравственного плюрализма. О нем мы и поговорим далее.

2.3. Плюрализм

Если носители разных нравственных языков систематически применяют концепты, которые существенно отличаются друг от друга, то есть вероятность, что они будут говорить, не слыша друг друга. Эта простая мысль лежит в основе представлений о плюрализме, которые я буду отстаивать. Спектр концептуальных разночтений, который мы только что проанализировали, создает возможности для нравственного плюрализма. Вспомним первоначальный диалог между Ван и Смитом. В зависимости от того, какие ответы будут найдены на вопросы, поднятые в их беседе, Ван и Смит могут прийти к выводу, что они используют общий концепт, но расходятся друг с другом по отдельным его характеристикам. В равной мере они могут обнаружить, что на самом деле они обращаются к разным концептам и что ‘права’ – неудачный перевод слова цюаньли.

Я хочу подчеркнуть, насколько важным может быть решение такого рода. Если собеседники не согласны друг с другом по поводу общего концепта, значит, один из них ошибается. Представим, что мы с вами посещаем художественный музей. Выйдя из него, мы начинаем спорить о том, должны ли в картине преобладать серые тона, чтобы она считалась «ахроматической». И вы, и я впервые услышали это слово на экскурсии. Мы пришли к разному пониманию того, что оно означает, предполагая и приписывая различные убеждения как друг другу, так и экскурсоводу. Естественно, ни вы, ни я не планируем придумывать новые термины. Мы пытаемся понять концепт, который для нас неизвестен, но хорошо знаком экскурсоводам в художественных музеях. В подобном случае нет соблазна заключить, что мы применяем разные концепты. Если мы хотим разрешить спор, то надо всего лишь смирить свою гордыню и спросить у экскурсовода, кто из нас прав.

В случае со словом «ахроматический» кажется очевидным, что это единый концепт, потому что существует единое сообщество, которое использует его. Его практика воплощает нормы, которые определяют, которые убеждения могут быть приписаны, когда кто-то использует это слово. Однако возможен и противоположный случай, когда дело затрагивает два различных (хотя, возможно, и пересекающихся друг с другом) сообщества. Как нелепо выглядел бы спор, если бы два человека дискутировали о том, должен ли «сухой матч» (в хоккее) быть «сухим», например в значении «трезвый». Здесь мы сталкиваемся с понятиями, которые, возможно, имеют общее происхождение, но являются обычными омонимами, выражающими два очень разных концепта, каждый из которых уместен в своем контексте.

Наш вопрос сводится к следующему: где на спектре между двумя описанными крайностями находится беседа Ван и Смита? Я говорю, что это спектр, а не просто два варианта, отчасти исходя из динамичности лингвистической практики. Все наши практики претерпевают изменения с течением времени как в виде осознанного воздействия, так и в виде менее осознанной эволюции. Как следует из предшествующих абзацев, одним из решающих факторов в таких сдвигах станут преобразования в сообществах, к которым мы себя относим. Приобщение к использованию слова «сухой» в новом значении (наряду с иными коннотациями) является частью опыта хоккеиста или болельщика. В отдельных случаях, становясь членом новой группы, человеку приходится отказываться от прошлых языковых привычек. Один из моих университетских друзей вырос в небольшом однородном сообществе в регионе Скалистых гор на западе США. Вскоре после того, как мой друг стал членом более разнообразного по составу сообщества студентов в университете на восточном побережье, он осознал, что отдельные слова, которые он употребляет, в том числе в шуточных контекстах, вызывают у его нового окружения чувство неловкости. Это заставило его задуматься о тех умозаключениях, к которым приходили другие люди, слыша его высказывания. В то же время весьма вероятно, что он задумался о том, какие свойства логически закрепляли за ним озвучиваемые им концепты. Через какое-то время мой друг прекратил использовать такие слова, не желая более поощрять скрывающиеся за ними смыслы. Фактически это экспрессивная рациональность Брэндома в действии. Возможно, Ван и Смит пойдут по аналогичному пути, хотя бы частично, в результате их разговора. В свете описанных сложностей оценка спора Ван и Смит потребует от нас большего, чем просто ответы на поставленные ранее вопросы. Наше решение о том, спорят ли они об общем концепте или применяют два разных концепта, в значительной мере является практическим вопросом о том, с какими сообществами они себя идентифицируют и какие нормы, соответственно, руководят их словами и действиями.

На одном конце спектра мы можем представить себе два сообщества с нравственными подходами, которые, вне всяких сомнений, отличаются друг от друга и выражаются на разных языках, но при этом носители каждого языка могут легко понять друг друга и осуществить перевод на свой язык. Такие древние языки, как английский или китайский, на протяжении веков использовались для выражения самых различных наборов моральных представлений, поэтому не приходится удивляться тому, что носители таких языков часто могут выражать на своем языке идеи носителей совершенно разных нравственных воззрений. Хотя «права» могут выступать доминирующей идиомой в западной морали в конце тысячелетия, мы все еще находим в наших словарях ресурсы, с помощью которых можно обсуждать идеалы добродетели, милосердия, рыцарства, благородства и многие другие[47]. Если мы окажемся лицом к лицу с сообществом, которое говорит на языке Англии Викторианской эпохи и привержено ее идеалам, мы с легкостью поймем смысл слов его представителей, пусть мы (возможно) будем противиться их патерналистскому тону.

На другом конце спектра мы находим случаи, когда нравственные языки столь различны, что некоторые философы называют их «несопоставимыми». Первоначально данная категория подразумевала, что две дистанции не могут быть измерены по единой системе градации. Под влиянием таких философов, как Кун и Макинтайр, «несопоставимость» начали приписывать и словам одного языка, которые невозможно выразить в терминах другого. Я полагаю, что из рассуждений о несопоставимости можно извлечь много полезного, однако я вижу ряд существенных недостатков в этом подходе. Во-первых, как я уже отмечал выше, теории несопоставимости трактуют язык как нечто крайне статичное. Будет более корректно говорить не о «несопоставимости», а о «несоразмерности» языков. Во-вторых, несопоставимость – слишком грубый инструмент. Аргументы в ее пользу обычно строятся на категорических высказываниях по принципу «все или ничего»: два языка либо несоразмерны, либо соразмерны. Такое положение дел представляется неудовлетворительным, поскольку оно лишает нас пространства для рассмотрения целого ряда концептуальных различий, которые существуют между языками, а также вносит искусственную точность в глубоко запутанный практический вопрос. В-третьих, вопросы вызывает собственно практическая природа несопоставимости – этот момент часто остается без внимания. В этом контексте следует отметить мнение Марио Бьяджоли, который подробно анализирует данный аспект. Исследователь замечает, что Галилей и его противники-схоласты намеренно выстраивали свои утверждения как несопоставимые друг с другом, чтобы сохранить свои социально-профессиональные сообщества [Biagioli 1990]. Дискуссионно, насколько мы можем рассматривать данный случай с позиций полноценно несоразмерных друг другу языков. Однако он удачно иллюстрирует то, как убеждения сообщества формируют узус слов, которые человек использует.

С моей точки зрения, несоразмерность – это просто ограничитель концептуальной дистанции. Если коммуникация между двумя людьми рушится таким образом, как я описал ранее, и не может быть восстановлена, несмотря на целенаправленные усилия, то мы можем прийти к предположению, что их языки несоразмерны друг с другом. Возможно, этот сбой в коммуникации ограничивается отдельными темами или отдельными элементами их языков. Вероятно, мы сможем общаться о том, как что-нибудь испечь, но не сможем обсуждать нравственные вопросы. Впрочем, кардинальные коммуникационные срывы вряд ли будут слишком локальными, поскольку, когда проблема сводится к нескольким словам, ее часто можно решить за счет небольшого обогащения словаря, как мы уже видели в случае «недостающих слов».

Расположить людей и их сообщества на спектре концептуальных разночтений – дело непростое. Я полагаю, что нет смысла в принудительном порядке отыскивать в данном континууме место для беседы Ван и Смита. В конечном счете мои герои являются всего лишь мысленным экспериментом, вне зависимости от того, насколько их мысли основаны на реальных высказываниях людей. В дальнейшем я буду использовать инструменты и идеи, к которым мы пришли в этой главе, для оценки того, являются ли множественными, как это утверждает Лю Хуацю, нравственные подходы, содержащие представления о правах человека разных сообществ.

Глава 3

Последствия плюрализма

Основная мораль предшествующей главы – если в нашем мире действительно есть нравственный плюрализм, то он существует из-за того, что концепты, с помощью которых различные группы людей делают нравственные суждения, отличаются друг от друга – иногда весьма радикально, иногда совершенно прозаически. Это не значит, что наши языки предопределяют наш образ мыслей. Скорее, наоборот, наши языки формируются за счет практик и убеждений, проистекающих из них. По мере того как меняются наши убеждения, могут меняться и значения слов или даже сами слова, которые мы используем. Одна из целей этой главы – осмыслить, как могут происходить подобные изменения в рамках взаимодействия людей друг с другом.

Глава 2 была в значительной степени мотивирована заявлением Лю Хуацю, что китайский концепт прав человека отличается от западного. Чтобы понять, что можно вынести из этого предположения, нам нужно было осознать, что означает различие между концептами. И мы пришли к выводу, что концепты основаны на достаточно стабильных соглашениях в рамках норм определенного сообщества, а не на неких единых и монолитных идеях, которых люди были обязаны придерживаться ради успешной коммуникации. Концепты на деле гораздо более запутанны и сложны, чем допускает формулировка Лю.

Настоящая глава исходит из второго посыла Лю: поскольку китайцы имеют представления о правах человека, отличные от воззрений их настойчивых критиков, нельзя требовать от жителей Поднебесной, чтобы они следовали тем концептам, которые непохожи на их собственные. Эту мысль можно обобщить следующим образом: существует множество наборов нравственных понятий, и отдельный человек подчиняется лишь тем из них, которые схожи с его собственными. Это утверждение принимает плюрализм как данность и делает из этого важный практический вывод. В рамках настоящей главы я допущу, что предпосылка Лю имеет право на существование, и оценю, можно ли на ее основании действительно прийти к тем выводам, которые делает Лю. Как и в предшествующей главе, мы увидим, что в действительности дела обстоят гораздо менее однозначно и прямолинейно, но намного интереснее, чем это представляет себе Лю.

Из вышесказанного не следует, что в нашем мире уже существует нравственный плюрализм. В частности, я пока еще не затрагивал вопрос о множественности моральных представлений КНР и США. Если я прав в высказанных выше доводах, то фактическое существование нравственного плюрализма невозможно установить посредством априорного аргумента. Его необходимо подтверждать в каждом конкретном случае. Мы также должны понимать, что существование плюрализма в отдельных обстоятельствах, в сущности, является нормативным вопросом: группа А и группа Б могут спорить о том, следует ли их воспринимать как цельное сообщество с едиными нормами или как два отдельных сообщества с собственными представлениями о нравственности. В дальнейших главах я буду отстаивать позицию, что на различных этапах развития между моральными воззрениями Китая и Запада существовала значительная концептуальная дистанция, и это несмотря на степень, в которой в реальности взаимодействовали друг с другом сторонники различных нравственных представлений. В заключительных главах я выдвину предположение, что важные разночтения все еще сохраняются, хотя сложно делать столь общие выводы в свете того, что в китайском и западном сообществах присутствует разнообразие мнений и спорные точки зрения. Ключевая цель настоящей главы – абстрактно продемонстрировать, что реальное конструктивное взаимодействие возможно, даже если сохраняются различия между нравственными убеждениями. В последних двух главах этой книги я рассмотрю конкретные способы, с помощью которых мы можем обеспечивать подобное взаимодействие.

Итак, в чем состоят последствия плюрализма? Если кратко – смотря по обстоятельствам. Многое зависит от структуры и содержания наших и их ценностей, от издержек, которые мы готовы понести при вмешательстве и невмешательстве в чужие ценности, от властных отношений между нами и ними и т. д. Кроме того, значение имеют те последствия, к которым, как мы полагаем, приведет нас плюрализм в результате нашей приверженности собственным ценностям. Означает ли факт существования нравственного плюрализма, что наши собственные моральные представления утрачивают силу над нами? Я буду утверждать, что это не так. Впрочем, осмысление плюрализма все же может в какой-то мере пошатнуть жесткость наших принципов, пусть и незначительно. Затем мы рассмотрим различные стратегии взаимодействия с иными нравственными убеждениями, варьирующиеся от статичных подходов, таких как игнорирование, подавление и приспособление, до более динамичных вариантов взаимодействия. Зачастую мы можем претворять в жизнь несколько подходов одновременно. В заключительном разделе настоящей главы я оценю возможности и последствия взаимодействия внутри расколотых сообществ (как наших, так и их) и реализации многоаспектных стратегий.

3.1. Наши собственные ценности

Является ли скептицизм, субъективизм или даже нигилизм разумным ответом на плюрализм? На мой взгляд, нет. Это обостренные реакции, основанные на нереалистичном ожидании, что должен существовать единый набор концептов, которого должны придерживаться все люди. Я постараюсь доказать, что мы способны сохранять приверженность нашим собственным ценностям, полагаясь на локальные обоснования, схожие с теми категориями, которые отстаивал известный философ-прагматист Ричард Рорти. Более того, мы можем на самом деле добиться большего, чем признает Рорти, поскольку для защиты наших ценностей существует определенная общая аргументация. Я заключаю этот раздел призывом не поддаваться собственной гордыне и не ожидать слишком многого от подтверждения наших ценностей. В равной мере не следует слишком сильно полагаться на общность «человеческой натуры», поскольку это путь либо к игнорированию плюрализма, либо к принятию скептицизма.

Начнем со следующего предположения Ричарда Рорти:

Прагматисты – последователи Дьюи предлагают нам воспринимать себя как часть исторического прогресса, который постепенно охватит весь человеческий род, и настаивают, что словарь, разработанный западными социал-демократами XX века, – лучшее, к чему смогло прийти человечество на сегодняшний день. Например, они заявляют, что словарный запас кашинава не сочетается с современными технологиями и что отказ от технологий во имя благополучия кашинава не стоит того. <…> Прагматисты надеются, не имея метафизических оснований верить, что будущая всемирная история человечества будет представлять западных социал-демократов XX века в наилучшем свете. Впрочем, и прагматисты признают, что им неведомо, как их будут оценивать [Rorty 1991: 219].

Рорти описывает аргументацию в начальной стадии дискуссии, которую среднестатистический западный социал-демократ XX века, как и он сам, может привести в обоснование того, почему он привержен собственным моральным ценностям и словарю, а не ценностям и словарю кашинава[48]. Это локальное оправдание, поскольку оно затрагивает лишь потенциальный выбор между ценностями Рорти и отдельно взятым набором альтернативных ценностей. Конечно, некоторые из соображений, приводимых в защиту социал-демократических ценностей и понятийного аппарата, могут быть многократно использованы для конструирования иных оправдательных аргументов. Однако не должно быть общего обоснования того, почему наша собственная система превосходит все возможные альтернативы.

В другой своей работе Рорти рекомендует нам считать, что «выбор между словарями совершается не внутри нейтрального и универсального метасловаря, не через усилия пробиться через явления к реальности, а просто в разыгрывании нового против старого» [Рорти 1996: 104]. Рорти утверждает, что хорошие либералы должны «рассматривать оправдание либерального общества только как вопрос исторического сравнения с другими попытками социальной организации, принадлежащими к прошлому или изображенными утопистами» [там же: 83]. По словам Рорти, подобные оправдания – «выбор друзей или героев. Такой выбор не делается со ссылкой на критерий. Ему не может предшествовать беспредпосылочная критическая рефлексия, неподвластная никакому особенному языку и находящаяся вне исторического контекста» [там же: 84].

В словах Рорти есть изрядная доля истины: исторические сравнения важны, в отличие от «беспредпосылочной» критической рефлексии. И все же при подобных попытках выразить мысль, что оценочные суждения не являются обобщающими, мы стакиваемся с ложной дихотомией. Верно то, что концентрация внимания на современных технологиях согласуется с ценностями и издержками, которые признаются самими западными социал-демократами. Скорее всего, суждение Рорти не нашло бы никакого отклика среди нынешних представителей племени кашинава. Как бы то ни было, принципиально важно то, что никто лучше нас не может понять причины нашей приверженности собственным ценностям. Это не обязательно распространяется на наших друзей и кумиров, многое зависит от того, что мы понимаем под дружбой или преклонением перед героями.

Начнем с того, что принимаемые нами нравственные ценности связаны друг с другом и с целым рядом вопросов, находящихся за пределами морали. Сам Рорти, в частности, отмечает, что «самое худшее – это быть жестоким» [Рорти 1996: 19]. Даже если мы согласимся с его дальнейшим суждением, что для «либеральных ироников», к которым он относит и себя, «нет ответа на вопрос “Почему не быть жестоким?”», мы все же можем указать на то, что даже для таких «ироников» есть существенные связи между посылом «избегать жестокости» и другими ценностями. Приведу пример. Очевидно, что, по мнению Рорти, мы можем обозначить причины, почему мы должны выступать за некие ценности. Отвечая на вопрос «почему не прибегать к пыткам?», мы можем заявить: «потому что это жестоко». Установка подобной связи не дает оснований для «беспредпосылочной» критической рефлексии, почему мы ценим то, что мы ценим. Но в этом случае мы можем довольно много сказать о том, почему мы ценим X больше, чем Y, и почему избегать Б для нас важнее, чем избегать А. Позже мы увидим, что подобные дискуссии не только позволяют нам осознать наши ценности и причины, по которым мы заботимся о тех вещах, о которых мы заботимся, но и делают возможным продуктивное взаимодействие с людьми, которые привержены другим нравственным убеждениям.

Рорти, возможно, согласится с доводом из предшествующего абзаца, но он все равно будет настаивать, что ответа на вопрос «почему не быть жестоким?» нет. Я не полагаю, что существует единственно возможный ответ, который зависит от конкретного контекста, сообщества или традиции. Однако Алан Гиббард демонстрирует, что рассуждения о нравственных и иных нормах зачастую выстраиваются, по его выражению, от «эпистемологических норм» – стандартов, которые мы используем для оценки того, чему можно верить. Когда мы должны доверять чужим заявлениям? Когда мы готовы признать авторитетность чьих-то убеждений вплоть до того, что к нам перейдут правомочия на эти же убеждения? Так, Гиббард представляет свой спор с «идеально последовательной анорексичкой», которая полагает, что «морить себя голодом ради стройной фигуры абсолютно обоснованно» [Gibbard 1990: 192]. Теперь предположим, что собеседница бросает вызов Гиббарду: «Откуда вам знать, что я действую иррационально? Как вы можете обосновать свое мнение?» Гиб-бард пишет следующее:

Конечно, я могу выступить с тем же вопросом в ее адрес, и наши встречные претензии не позволят нам как-либо продвинуться в нашем разговоре. Они могут натолкнуться на взаимный догматизм или, может быть, подорвут уверенность нас обоих, оставив нас в состоянии нормативного скептицизма. С другой стороны, эти претензии могут дать нам возможность дополнительно оценить наши противоположные нормативные заявления. В конечном счете моя собеседница может претендовать на один особый источник нормативного авторитета: это ее жизнь, и ей самой решать, как ей жить в ее личных обстоятельствах. Я буду вынужден либо ответить на это эпистемологическое замечание комментарием, который поддержит мой собственный нормативный авторитет, либо отказаться от позиции, которую я отстаивал. Такой исход может не разрешить наши фундаментальные разногласия, но может и разрешить [Gibbard 1990: 193].

Какой выход из конфликта могут найти наши герои? Гиббард может признать свое поражение, если страдающая анорексией девушка представит убедительное обоснование, почему она считает свои действия разумными, а он сам не сможет представить встречные аргументы. Отказ от примирения был бы проявлением догматизма, поскольку означал бы отказ собеседнице в праве на эпистемологическую легитимность, несмотря на то что она отвечает всем критериям эпистемологических норм самого Гиббарда.

Из вышесказанного не следует делать вывод, что догме нет легитимного места в кросс-культурных нравственных дискуссиях. В целом я могу себе представить как минимум три различные реакции на эпистемологические нормы других сообществ. Первая реакция – мы либо разделяем эти нормы, либо, по крайней мере, воспринимаем их как обоснованные. В любом случае, как отмечает Гиббард, мы признаем за собеседниками статус компетентных нормативных судей. Мы ожидаем, что этих людей будут волновать те же проблемы, что и нас, и предполагаем, что их соображения будут последовательными и иногда убедительными. Я пишу «иногда», потому что признание компетентности противоположной стороны не есть признание непогрешимости ее суждений. Мы и сами совершаем ошибки и меняем свое мнение по поводу нормативных проблем, которые – и это нельзя забывать – могут быть крайне сложными. В равной мере наши собеседники могут не продумать соответствующий вопрос так четко, как мы – или они сами, – возможно, хотели бы. Признание нормативной компетентности задает основы для предметного взаимодействия между нравственными представлениями обеих сторон. О том, как это взаимодействие происходит, мы еще поговорим в дальнейшем.

Вторая реакция, все еще недогматическая, заключается в том, чтобы иметь основания полагать, что эпистемологические стандарты других людей уступают нашим собственным. Назовем это коллизией эпистемологических систем. Так, Аласдер Макинтайр представляет гипотетический спор между последователями древней конфуцианской этики, с ее акцентом на следовании неким ритуалам (ли)[49], и философами классической аристотелевской этики [MacIntyre 1991]. Что могло бы случиться, если бы сторонники Аристотеля предприняли попытку уговорить учеников Конфуция отвергнуть восприятие всех вещей через категорию ли?

Эпистемологические нормы, к которым могли бы воззвать конфуцианцы, чтобы обосновать или объяснить важность ли, включали бы обращение к авторитету мудрецов, слова которых зафиксированы в различных классических канонах либо признаются современными им последователями Конфуция, получившими должное воспитание. Сторонники Аристотеля, возможно, будут настаивать на необходимости выстраивать размышления на определенных первичных принципах, необходимых для обеспечения объективности, которая, как подчеркивает Макинтайр, «сама по себе рассматривается в исключительно аристотелевском ключе как система, предполагающая и использующая формальные и телеологические принципы, чуждые многим соперничающим способам мышления» [MacIntyre 1991: 108–109]. Становится очевидно, что конфуцианцы, вероятнее всего, остались бы равнодушны к призывам о проявлении объективности, исходящим от философов-перипатетиков. Эпистемологические нормы, которых придерживаются эти две группы в своих этических дискурсах, в достаточной степени отличны от друг друга, чтобы не искать поводов для достижения взаимного согласия. С точки зрения конфуцианцев, ученики Аристотеля руководствуются более низкими стандартами, и наоборот. Подобный неоднозначный исход спора о надлежащих эпистемологических нормах, скорее всего, ослабил бы или даже прервал взаимодействие между группами не менее резко, чем полноценная догматическая реакция.

А что тогда делать с неприкрытым догматизмом? Можем ли мы просто отказать другим людям в нормативном авторитете, даже если мы не сможем объяснить, почему их суждения изначально неверны? Вернемся здесь к случаю с девушкой, страдающей анорексией. Что, если она вдруг заявит, что она применяет те же эпистемологические нормы, которые одобряю я? Смогу ли я по-прежнему отвергать ее выводы, сделанные исходя из наших общих норм? Гиббард весьма убедительно доказывает, что существует последовательный подход, с помощью которого я смогу это сделать. Правда, он сопровождается существенными последствиями. Я могу назвать нормативные суждения собеседницы проявлением «узости мышления». Фактически это отказ другому человеку в нормативной компетентности исключительно на том основании, что этот человек не является «одним из нас» [Gibbard 1990: 206–208]. Заявления об узости мышления не выстраиваются на общих категориях, которым наши собеседники могли бы удовлетворять, но им это не удается, например, потому, что они не изучали конфуцианские труды. Когда мы говорим об обвинениях кого-либо в «узости мышления», в первую очередь вспоминаются примеры, имеющие признаки расизма или национализма. Во время Второй мировой войны, возможно, отдельные американцы отказывали в нормативной компетентности гражданам Америки японского происхождения лишь на том основании, что последние были «недостаточно американцами», а не из подлинного страха, что те занимались шпионажем на стороне военного противника США[50].

Узость мышления может быть логически последовательной, хотя, с моей точки зрения, она все равно будет морально тлетворной. Но это положение сохраняется до тех пор, пока мы ничего не требуем от тех людей, которым мы отказываем в компетентности. Вернемся к предшествующему примеру. Американцы могут логично объяснять друг другу, почему они не принимают во внимание нравственные суждения, исходящие от американцев японского происхождения, поскольку ограничились выводом, что те «не могут быть компетентными арбитрами в подобных делах, ведь они не настоящие американцы». Подобный подход может быть аморальным с позиций этих американцев, но в нем прослеживается некоторая последовательность. Однако в этом случае американцы не могут что-либо требовать от своих сограждан японского происхождения. Гиббард отмечает, что подобные попытки

носят характер запугивания. [Де-факто мы будем требовать от них, чтобы они] приняли то, что [мы] заявляем. Но оснований воспринять все это в тех же пределах [у них] вообще нет. Обычно мы удерживаем себя от подобных требований и смущаемся, если нам показывают, что мы их выдвинули [Gibbard 1990: 207].

Если кратко, то, если мы говорим об «узости мышления» у других, это отрезает нам путь к обычной нормативной дискуссии с противоположной стороной.

Мы можем отреагировать с позиций догматизма на слова страдающей анорексией девушки из сценария Гиббарда, если у нас нет иных средств противостоять ее заявлениям, однако мы тем самым навлекаем на себя последствия, которые только что были описаны в случае «узости мышления». Вернемся к основной теме настоящего раздела. Я не вижу никаких оснований, чтобы разговор, представленный Гиббардом, привел нас к «нормативному скепсису». По аналогии с воображаемым диалогом между Рорти и представителями племени кашинава, мы легко сможем придумать причины, почему наши убеждения и ценности, касающиеся еды, диет и самовосприятия, лучше, чем позиция, которой придерживается наша собеседница с анорексией. Не имеет особого значения, убедим ли мы ее в нашей правоте. Это касается даже тех крайних случаев, когда у нас не остается других средств, кроме заявлений об «узости мышления». Пока мы целенаправленно следуем нашим собственным нравственным и эпистемологическим стандартам, осознание факта существования иных нравственных и эпистемологических убеждений никак не подрывает наши собственные убеждения. Однако взаимодействие с альтернативными моральными представлениями может навести нас на мысль, что они, по крайней мере частично, лучше наших собственных. Именно такие возможности являются одним из элементов признания нормативной компетентности других людей.

Локализованные обоснования, хотя и являются достаточным основанием для приверженности нашим ценностям, все же накладывают определенные ограничения на эту приверженность. Как мы отмечали ранее, Рорти пишет: «Прагматисты надеются, не имея метафизических оснований верить, что будущая всемирная история человечества будет представлять западных социал-демократов XX века в наилучшем свете». Почему прагматики не могут иметь здесь большей уверенности? Рорти предполагает, что описываемая им недостаточная приверженность – это лучшее, чего мы можем достичь в рамках условностей исторического прогресса. Социальные перемены и иные процессы, которые мы не можем контролировать, могут сильно повлиять на нравственность, которой будут придерживаться люди будущего, в том числе, вполне возможно, и мы сами. Я называю такой подход долгосрочным фаллибилизмом – долгосрочной «погрешимостью». Нам неизвестно, как сложатся обстоятельства в отдаленной перспективе. Мы можем оказаться в моральном тупике. Так, нас может наполнять уверенность, что мы ушли значительно дальше наших предшественников, признав, в частности, безнравственность рабства. И все же присутствие групп с иными моральными убеждениями, которые имеют равную с нашей или более длительную историю, чем наша собственная, и которым мы не можем представить убедительные доводы, почему они должны отказаться от своего способа суждения о мире, требует, чтобы мы оставались открытыми к возможности того, что в долгосрочной перспективе мы откажемся от наших нравственных представлений.

Долгосрочный фаллибилизм отмечается во многих сферах человеческой деятельности. Так, история развития науки и медицины явственно указывает, что определенные теории или методики лечения, которые применяются в настоящий момент, могут оказаться ошибочными. Существующие протоколы лечения рака могут приносить больше вреда, чем пользы. Новейшие «открытия» физики элементарных частиц могут основываться на фундаментальных заблуждениях. Однако это не приводит нас к отказу от медицины или физики. Хотя теоретики привержены своим нынешним способам мышления и действия, правильнее всего им было бы сохранять открытость по отношению ко всем новым веяниям. Размышления о нравственности перед лицом плюрализма – да и сложной истории наших собственных моральных традиций – должны привести нас к аналогичному подходу.

Еще одну причину для оптимизма в отношении наших ценностей мы находим в предположении Рорти о том, что множественные моральные принципы, которые существуют в нашем мире, изолированы друг от друга, и каждый из них предполагает выбор в пользу конкретного языка, культуры и образа жизни. В предшествующей главе я описал широкий спектр концептуальных различий, которые приводят к тому, что некоторые моральные принципы пересекаются в большей, а некоторые в меньшей степени. По мере рассмотрения в последующих главах традиции восприятия прав человека в Китае мы обнаружим, насколько динамичными могут быть моральные представления, а также насколько сложными могут быть их взаимосвязи с иными нравственными подходами. Именно в силу этих наложений и пересечений становится проблематично четко разделить моральные принципы на принадлежащие «нам» и «им». Зачастую мы можем констатировать, что «мы» и «они» составляют единое сообщество, по крайней мере в отношении отдельных вопросов. Мысли о наложениях и пересечениях уводят нас от локальных и двусторонних объяснений в духе Рорти в пользу более общих обоснований. Мы начинаем воспринимать друг друга частично и условно как членов взаимосвязанных сообществ. Некоторые последствия этой мысли я рассмотрю далее в заключительном разделе настоящей главы.

3.2. Статичные воззрения

Нравственные убеждения допускают множественность, и все же мы остаемся приверженными своим собственным ценностям. Как же нам тогда следует воспринимать приверженность других людей моральным принципам, отличным от наших? Гиббард предлагает нам три альтернативы: стараться игнорировать такие представления, стремиться заставить противоположную сторону принять наши ценности или попытаться выработать определенные методы, допускающие существование разночтений. Разница в описанных подходах зависит от нескольких факторов, в том числе от авторитета, издержек и содержания наших собственных ценностей. Все три альтернативы основаны на предположении, что нас и других людей связывают по большей части статичные отношения. Даже репрессивный подход, направленный на принуждение других людей к принятию наших ценностей, предполагает поиск простого и неизменного решения для устранения наших с ними разногласий. После разбора указанных статичных стратегий я перейду к более динамичным и открытым представлениям о взаимодействии.

3.2.1. Игнорирование

Существует целый ряд ситуаций, когда мы можем предпочесть просто проигнорировать группу с нравственными представлениями, отличными от наших собственных. Самая безопасная ситуация, по крайней мере в краткосрочной перспективе, – это, по выражению Гиббарда, «изоляция», то есть отсутствие между группами каких-либо существенных точек пересечения. Как указывает Гиббард, «группы изолированы друг от друга по какому-то вопросу, если они могут быть несогласны по нему без особых потерь – без того, что они сочли бы потерей» [Gibbard 1990: 235]. Насколько это возможно? Все зависит от того, насколько плотно и каким образом взаимодействуют друг с другом эти группы. Интересный пример изоляции – взаимоотношения между Европой и Китаем до Первой опиумной войны (1839–1842). Между группами существовали некоторые контакты: в ограниченных зонах проводились узко определенные коммерческие сделки; в Пекине принимали редкие дипломатические миссии; небольшому числу миссионеров было разрешено преподавать и переводить. Обе стороны воспринимали дипломатические миссии, скорее, как диковинки. Европейские торговцы были готовы принять ограничения, накладываемые на их коммерческую деятельность. Не было нужды в полноценном приобщении к ценностям друг друга. Некоторое исключение из общей изолированности сторон представляли собой миссионеры-иезуиты, что служит нам напоминанием о том, что важно учитывать внутренние сложности во всех кросс-культурных контекстах. Иезуиты рачительно трудились над созданием нравственного языка, который бы служил мостом между ценностями и убеждениями христиан и китайцев. Нам сложно будет установить конкретные последствия непосредственного воздействия иезуитов на моральные ценности китайцев, однако можно констатировать, что наиболее известные из иезуитов принимали участие в моральном дискурсе, который развернулся на территории Китая в XVII веке, по крайней мере в некоторой степени. Поскольку влияние иезуитов на китайцев было небольшим, мы можем сказать, что крупные группы населения Европы и Китая были изолированы друг от друга[51].

Таким образом, изоляция – это игнорирование другой группы, когда это легко претворить в жизнь. Иногда не обращать внимания друг на друга бывает сложно, но тем не менее это может быть единственным вариантом развития событий. Представим две группы, одна из которых заметно менее могущественна, чем вторая. Наглядным примером таких обстоятельств могут послужить отношения между продвигавшимися в течение XIX века на запад американскими переселенцами и различными группами коренных жителей Америки. В отдельных случаях коренные народы пытались каким-то образом примириться с ценностями переселенцев (чаще всего без особого успеха). В других случаях, однако, местные жители стремились просто игнорировать переселенцев, когда не было возможности ни договориться с ними, ни противостоять им. Подобное игнорирование, конечно, не было абсолютно пассивным. Оно сопровождалось огромными жертвами, связанными с переселением. В конечном счете эта стратегия оказалась нежизнеспособной в свете масштабных амбиций белых мигрантов.

Успех стратегии игнорирования в долгосрочной перспективе зависит от целого ряда факторов, многие из которых имеют отношение к динамике власти, как мы уже поняли из обозначенных выше примеров. Возможно, для Китая такой подход был очевидной стратегией до Опиумной войны. Однако разные судьбы Китая и Японии в последующее столетие указывают, что изоляция может постепенно и практически незаметно превращаться в нечто гораздо более убыточное.

3.2.2. Подавление

Если мы не намерены (или просто не можем) игнорировать других людей и при этом продолжаем выносить суждения, не совпадающие с их убеждениями, то нам приходится выбирать между попыткой подавления и поиском точек соприкосновения с оппонентами. Гиббард определяет репрессию как «принуждение, которое считают нелегитимным те, кого принуждают» [Gibbard 1990: 236]. Автор отмечает, что в этом смысле не всякое принуждение окажется репрессивным. Две страны могут по взаимному согласию допустить диктат таких международных организаций, как Международный уголовный суд или Всемирная торговая организация. О подобных сценариях мы еще поговорим в дальнейшем. Принуждение также напрямую связано с властными отношениями, поскольку его успех зависит от возможности навязать свою волю противоположной стороне. Войны, которые коренные американцы вели против белых переселенцев, более корректно представить как попытки подавления, поскольку в таких действиях не читается ни игнорирование, ни поиск согласия с врагами. Принуждение противника, скорее всего, было для коренных американцев единственной надеждой на сохранение их образа жизни. Однако из-за дисбаланса в технологических и демографических показателях они потерпели неудачу.

Гиббард заявляет, что «подавление – всегда зло. Оно расшатывает основы нормативной дискуссии и подрывает ценное чувство уважения, которое мы могли бы питать друг к другу» [Gibbard 1990: 237]. Автор полагает, что споры о нравственных и иных нормах обычно протекают в условиях отсутствия каких-либо угроз. Каждая из сторон может свободно высказать все, что пожелает. Когда возникает угроза подавления, нормативный диалог утрачивает свою автономность, что дорого обходится всем участникам дискуссии. Гиббард также настаивает, что уважение к другим людям – «часть нашей рассудочной природы». Мы должны быть готовы «относиться к другим людям так, как они сами считают законным» [Gibbard 1990: 238].

Что мы можем извлечь из этих заявлений? В первую очередь отметим, что Гиббард не предполагает неизменной ошибочности подавления. В равной мере он не указывает, что это всегда худший вариант действий по сравнению с иными, нерепрессивными альтернативами. Как следует из примера с коренными американцами, в отдельных ситуациях люди могут обнаружить, что подавление других людей – лучший вариант развития событий. И все же Гиббард настаивает, что принуждение не проходит даром даже для принуждающих (не говоря уже о принуждаемых). Подавление «расшатывает основы нормативной дискуссии» и «подрывает ценное чувство уважения». Гиббард связывает последнюю из этих предпосылок напрямую с «природой» человека, и я нахожу такой подход в некотором смысле проблематичным[52]. Исходя из тезиса, что все люди участвуют в нормативной дискуссии, автор вдруг без какого-либо обоснования делает вывод, что все люди должны ценить обсуждения, в которых к другим людям относятся «так, как они сами считают законным». Здесь Гиббард игнорирует свое же глубокомысленное заключение о том, что группы иногда отказываются признавать за другими статус потенциально компетентных нормативных арбитров. Мы подробно остановимся на этой идее несколько позже. Даже группы, которые полностью поддерживают столь расхваливаемую Гиб-бардом эгалитаристскую модель нормативных дискуссий, основанную на взаимоуважении сторон, могут согласиться, что родители не нарушают ценное взаимоуважение, когда «подавляют» маленьких детей[53]. Некоторые группы будут придавать большее значение, чем другие, явно иерархическим отношениям, но вполне очевидно, что совершеннолетние люди, играющие различные роли в отдельно взятом сообществе, будут отличаться друг от друга по степени имеющейся у них нормативной компетентности. Обратимся к одному из примеров самого Гиббарда. Если только ученые, приобщенные к диалектике, являются компетентными моральными арбитрами, то почему они так обеспокоены вопросами подчинения своей воле непосвященных?

Мы не можем заключить из нашей «природы», что нормативные дискурсы должны строиться на основании эгалитаризма и уважения. Следует также критически осмыслить заявление Гиббарда, что подобные дискуссии «обычно» проводятся в условиях отсутствия угроз. Принуждение может принимать самые различные формы. Очевидно, что нормативные дискурсы зачастую проходят на фоне дисбаланса сил, поэтому иногда бывает сложно определить, где начинается, а где заканчивается добровольность субъектов, а также понять, что считается легитимным, а что нет. Возьмем для примера попытки Китая создать благоприятные торговые отношения с различными развитыми странами. Предположим, что китайцев можно представить как некую единую группу, в которой превалируют значительно отличающиеся от развитых стран представления о правах человека. Разве нельзя признать возможным, что китайцы добровольно согласятся на незаконное, по их мнению, обращение – принуждение – в условиях, когда издержки от неучастия в торговле будут еще выше? Как должны относиться к такому исходу представители развитых стран? Они вполне могут счесть, что такой подход хуже, чем добровольное и непринудительное соглашение, возможно, отчасти из-за отсутствия того элемента взаимоуважения, о котором говорит Гиббард. Но это лишь потенциальная возможность, а не такая, которая, возвращаясь к теме предшествующего абзаца, может иметь корни в нашей природе. Всемирная торговая организация продвинулась далеко вперед по сравнению с обществом охотников и собирателей, в котором эволюционировали наши предки[54].

Выше я выступаю против утверждения Гиббарда, что подавление есть обязательно зло, но я согласен с тем, что этот подход связан обычно с некоторыми издержками. Принуждение в самом деле может подрывать тот вид уважения, о котором пишет автор. Вопрос, конечно, заключается в том, ценим ли мы такое уважение. В зависимости от конкретной формы принуждения возможны и иные издержки, однако они будут варьироваться в зависимости от целого ряда факторов, в частности властных отношений. Иные группы могут быть обеспокоены перспективой, что когда-нибудь наступит и их черед быть репрессированными, а это создает для нас долгосрочные проблемы. Наконец, подавление будет странно смотреться на фоне параллельного взаимодействия с той же группой по нормативным вопросам. Ниже мы отдельно рассмотрим возможности взаимодействия, а в заключительной части настоящей главы я детально проанализирую, какие стратегии мы можем реализовывать и какие комбинации действий могут оказаться для нас наиболее предпочтительными.

3.2.3. Уступки

Если мы не можем или не собираемся существовать порознь, а кроме того, не можем или не собираемся подавлять других людей, то потребуется пойти на некоторые уступки. Это верно даже в том случае, если мы изначально нацелены на политику взаимодействия в поисках консенсуса. У нас должны быть средства для разрешения текущих разночтений вне зависимости от долгосрочного прогноза. Чаще всего в случаях таких уступок говорят о «толерантности» и «терпимости». В Европе и США наиболее известные примеры толерантности связаны с религией. Большинство ученых пришли к согласию по поводу исторических причин религиозной терпимости, однако существуют значительные разногласия по поводу того, какие масштабы и смыслы должна принимать терпимость в наши дни. Эти разногласия легко объяснимы, когда мы понимаем, что существуют веские доводы рассматривать практику, которую можно назвать «терпимостью», как с широкой, так и с узкой точки зрения. Как раз это я продемонстрирую далее. Несмотря на некоторые несовпадения в конкретных аспектах, я последую примеру Гиббарда и отделю уступки как широкий феномен от толерантности, которая будет определяться более узко. В таком прочтении толерантность – специфический случай уступок. При этом, как мы увидим ниже, все же есть причины не проводить жесткую границу между толерантностью и другими видами уступок.

Чтобы мы могли констатировать факт наличия уступок во взаимоотношениях двух групп, должны выполняться два условия. Во-первых, группы должны существенно и упорно не соглашаться друг с другом. Во-вторых, они должны тем не менее предпочитать взаимодействовать исходя из норм примирения, а не подавления. В типичном случае стороны придут к компромиссному набору норм примирения. Однако я не полагаю, что это обязательный выход из подобных обстоятельств. Даже если только одна из сторон обнаруживает, что ей придется принять новые, менее благоприятные (с ее точки зрения) ценности ради дальнейшего существования, то мы все равно будем говорить об уступках, а не подавлении, при условии, что соответствующая сторона идет на компромисс добровольно, в результате процесса, который она считает легитимным. Между такой уступкой и добровольным согласием на принуждение, о котором мы говорили выше, есть тонкая, но принципиально важная разница. В обоих случаях изменение ценностей, вероятнее всего, произойдет у менее сильной стороны. Разница заключается в том, имеет ли сторона, идущая на компромисс, подлинную приверженность новым ценностям. В случае уступки новые ценности будут приняты. Соответствующая сторона будет воспринимать уступку как легитимную основу для взаимодействия. Если речь идет о подавлении, такой приверженности новым ценностям нет, и сторона, вероятно, будет игнорировать их, насколько это возможно. Я не утверждаю, что в реальном мире мы всегда можем распознать обозначенную разницу, особенно с учетом того, что группы никогда не бывают целостными, как можно было бы заключить из предшествующих абзацев.

Интересная форма норм примирения – набор тонких ценностей, по которым существует (или кажется, что существует) взаимное согласие, несмотря на разногласия на уровне плотных ценностей. Как я уже упоминал во вступлении к настоящей книге, тонкие ценности – это нравственные и политические убеждения, которые уже утратили связь с конкретными моральными традициями, языками и историческими событиями. Мы надеемся на возможность достижения согласия между различными группами по отдельным тонким ценностям вопреки нашим разночтениям в отношении более плотных причин того, почему мы должны быть привержены таким ценностям. Во вступлении я также пояснял, что есть два подхода к формированию тонких ценностей. Первый из них – поиск наименьшего общего знаменателя, который я считаю проблематичным по нескольким причинам. Второй вариант – построение набора тонких ценностей на базе конкретных плотных нравственных убеждений. Я нашел неубедительной реализацию Ролзом этой стратегии, но пришел к выводу, что она более перспективна, чем поиск наименьшего общего знаменателя. Теперь же мы установили, что приход двух или более групп к общему набору тонких ценностей является частным случаем более общего феномена уступок. Если в результате взаимных обсуждений мы с ними обнаруживаем набор ценностей, на которые мы готовы согласиться и на основе которых мы можем плодотворно взаимодействовать, то мы сформировали тонкие ценности, составляющие наши нормы примирения.

Во введении я отмечал, что отношения друг с другом на основе тонких ценностей – и в целом на основе норм примирения – в большинстве случаев следует понимать как второе по оптимальности решение. Это лучше подавления или изоляции, но хуже достижения более плотного консенсуса. В данном случае я не исхожу из какой-либо уверенности или приверженности некой Единственной Истине, к которой в конечном счете должны свестись все нравственные дискурсы. Более того, я даже не предполагаю, что для ведения вразумительной дискуссии нам следует воображать, будто бы такая Истина возможна. Нам стоит считать уступки менее желательными вариантами развития ситуации по двум практическим соображениям. Во-первых, если, вопреки различным историческим, культурным и иным предпосылкам, противоположная сторона сама, без какого-либо принуждения с нашей стороны, приходит к плотным ценностям, которые лучше соотносятся с нашими собственными ценностями, то мы можем ощутить дополнительную уверенность в жизнеспособности наших собственных ценностей. Этой уверенности не будет достаточно, чтобы преодолеть наш долгосрочный фаллибилизм, но это будет утешением для нас. Во-вторых, противоположная сторона может перестать чувствовать оправданность отстаивания тонких норм примирения в тех пределах, в которых ее плотные ценности отступают от наших. Ведь уступки выстраиваются, вспомним, на внутреннем ощущении каждой группы, что уступки лучше, чем какие-либо альтернативы. Если противоположная сторона меняет свой подход к этим альтернативам, то мы можем лишиться оснований для уступок. Таким образом, тонкое согласие оказывается менее долговечным, чем полноценный консенсус.

Эти мысли вынуждают нас искать достаточно плотный нравственный консенсус для обеспечения активного взаимодействия в долгосрочной перспективе. Здесь я хотел бы подчеркнуть, что нам может быть достаточно и такого консенсуса, который не предполагает полного согласия сторон. Это может быть даже предпочтительнее, чем полное согласие, по другим, не менее прагматическим причинам. Полное единство мнений может оказаться неидеальным вариантом. Мы можем утрачивать из-за него возможность приобщения к иным точкам зрениям и опыту. Я не отбрасываю этот вариант, поскольку я уже приводил практические обоснования, подтверждающие, что вторым по оптимальности решением будут скорее уступки, чем метафизические причины, почему мы должны поступать определенным образом, а не иначе.

Гиббард выделяет два типа уступок: modus vivendi и толерантность. По словам автора, между этими двумя видами уступок есть много точек сопряжения. В обоих случаях мы говорим о группах, которые стремятся к согласию по не самым оптимальным нормам во избежание издержек, связанных с неспособностью договориться. Ценой могут стать потери в ходе военных действий, затраты на поддержание общественного правопорядка и невозможность продолжения сотрудничества [Gibbard 1990: 244]. Именно недопущение подобных издержек является мотиватором modus vivendi (лат. ‘образ жизни’). Как мы уже отмечали, Гиббард также полагает, что за принуждение мы платим огромную цену в виде потерянного уважения. Философ отмечает, что истинная толерантность становится возможной, когда стремление к уступкам сконцентрировано на восстановлении взаимоуважения:

Modus vivendi может выступать первичным поводом [для уступок]. Такого повода может быть достаточно для обеспечения договоренностей. Частью вознаграждения за уступки явлется достигнутое взаимоуважение. С течением времени это может показаться достаточным основанием для введения уступок. Тогда и наступает толерантность [Gibbard 1990: 244–245].

Мы можем предположить, что толерантность возникает, скорее, от того, что мы видим нравственную ценность в уступках, а не просто избегаем некоего ущерба. Впрочем, и здесь мои доводы по поводу представлений Гиббарда об уважении остаются актуальными. Я не согласен с ним в том, что уважение – это то, что мы все должны ценить. Однако, с другой стороны, уважение – ценность, за которую в наши дни выступают многие люди, поэтому оно вполне может послужить мотивацией для уст упок.

Разграничение, которое Гиббард проводит между позитивной нравственной мотивацией пойти на уступки и негативной рестриктивной мотивацией, находит отражение в эссе Бернарда Уильямса. Автор настаивает, что толерантность будет ценна для человека в той степени, насколько для него важна индивидуальная автономия. Ведь лишь позволяя другим людям принимать собственные решения, мы уважаем их автономию. Однако Уильямс подчеркивает, что эта позитивная оценка толерантности основана на признании иных существенных ценностей, в том числе автономии. Толерантность не «поднимается над битвой ценностей» [Williams 1996: 25]. Автор продолжает:

Люди, которых либералам в особенности приходится терпеть, – это именно те люди, которые с наименьшей вероятностью разделят мнение либералов о пользе автономии, собственно, составляющей основы терпимости в тех пределах, в которых мы воспринимаем последнюю как благо. В таком прочтении толерантности либералы не дают противоположной стороне повода ценить толерантность, если только та уже не разделяет иные их ценности [там же].

Таким образом, Уильямс более явственно, чем Гиббард, осознает возможность существования тех, кто не рассматривает толерантность как благо, но утешает себя мыслью, что, помимо восприятия самой толерантности как ценности, существуют и иные мотиваторы для так называемой «практики толерантности». В частности, он предполагает, что такая практика может быть «подкреплена… подразумеваемым балансом сил» [Williams 1996: 22]. Здесь речь идет о «гоббсовском балансе, когда принятие одной группы другой – лучшая из возможностей» [там же: 21]. Таким образом, «практика толерантности» в рамках такого равновесия в целом состыкуется с modus vivendi Гиббарда.

Очевидно, что из всех статичных подходов, которые мы рассмотрели в этом разделе, уступки представляются наиболее привлекательным вариантом в силу сложности или нежелательности достижения изоляции в современном мире. Однако в большинстве случаев будет нецелесообразным останавливаться лишь на одной из этих статичных стратегий. Ценности могут меняться, иногда в результате осознанных усилий, иногда как побочный эффект экономических, социальных и иных процессов. Мы должны стремиться по мере возможности оказывать влияние на направление этих изменений. В противном случае мы можем столкнуться с ситуациями, которые будут менее оптимальными (с нашей точки зрения), чем нынешние обстоятельства. Я называю активное стремление влиять на ценности других людей взаимодействием. Далее я представляю типологию и логику такого сотрудничества.

3.3. Динамичное взаимодействие

В настоящем разделе я рассмотрю вопросы, связанные с тем, можно ли взаимодействовать с членами сообщества, чьи нравственные убеждения отличаются от наших, и если да, то как это взаимодействие может происходить. В первую очередь мы рассмотрим случаи, когда концептуальный разрыв между моральными представлениями значителен и возможно лишь ограниченное взаимодействие. Более активная вовлеченность сторон требует достаточно эффективного коммуницирования друг с другом, которое позволит прийти к выводу о признании за другими людьми нормативной компетентности, что является основой для подлинно открытого и разумного дискурса. Наконец, я представлю виды взаимодействия, не предполагающие собственно дискуссию, и нормы, которыми мы должны руководствоваться в таких практиках.

3.3.1. Практические разногласия

Правильным первым шагом будет осознать, достаточно ли хорошо мы понимаем их нравственные суждения, чтобы иметь возможность оценить их с наших позиций. Если нет, то у нас остается существенно меньше пространства для выдвижения аргументов, хотя это не исключает иные варианты взаимодействия, о которых мы поговорим ниже. Представим следующее: мы понимаем, что вторая сторона осуждает действия, которые мы поддерживаем, но при этом существует большая разница в том, как воспринимает эти действия каждая из сторон. Ведь концепты, выраженные глаголами и наречиями, представляют собой результаты умозаключений ничуть не менее наглядно, чем иные концепты. Мы можем обнаружить, что не знаем, как перевести слово или понять концепт, с помощью которого другая сторона обозначает соответствующие действия. В этом случае мы не можем, по крайней мере в данный момент, находиться в состоянии прямой конфронтации со второй стороной, поскольку не знаем, какой вывод мы можем сделать из их концептов с нашей точки зрения. Стороны оказываются в практическом разногласии, поскольку мы заключаем, что вторая сторона осуждает действия, поддерживаемые нами.

Очевидно, что в ситуации, когда мы не способны эффективно выразить, в чем заключаются наши различия и почему они возникли, у нас мало возможностей убедить вторую сторону в ошибочности ее убеждений. Подобные обстоятельства, которые, скорее всего, крайне редко встречаются, – наиболее радикальный случай концептуальных разночтений. Выше я уже предложил в таких случаях называть два языка «несоизмеримыми». В подобных ситуациях перед нами открываются два возможных пути для нахождения точек соприкосновения. Первый вариант – лингвистические новации, которые позволят языкам стать достаточно соизмеримыми для успешной коммуникации. Такие изменения могут быть как целенаправленными, так и произвольными. Им могут осознанно противостоять те люди, которые держатся за существующий социально-концептуальный порядок[55]. Как только изменения произойдут, может начаться взаимодействие по модели, описанной ниже.

Второй вариант – выучить язык второй стороны с нуля, или, как выражается Аласдер Макинтайр, приобрести «второй первый язык» [MacIntyre 1988: 374] и затем начать критиковать их нравственные ориентиры изнутри. Мы рассмотрим сущность такой критики изнутри чуть позже, поскольку она может применяться даже тогда, когда концептуальные различия гораздо менее радикальны. Сценарий с приобщением к их языку и попыткой урезонить их допускает еще одну возможность: если мы изучим их язык и моральные ориентиры до уровня носителей, то разве не создастся идеальная ситуация, когда мы сможем сделать выбор между двумя системами? Разве такие билингвы не будут способны оценить, какие нравственные критерии лучше применить в конкретной ситуации, и понять, действительно ли наши языки несоразмерны? Макинтайр рассматривает подобную «пограничную ситуацию»:

Представим себе, что такое быть человеком, который живет в определенное время и в определенном месте, где он является полноценным членом двух языковых сообществ. Допустим, он говорит на одном языке – зуни или ирландском – со старшими членами своих семей и с соседями по деревне и на другом языке – испанском или английском – с посторонними людьми, которые пытаются приобщить его к своему образу жизни во внешнем мире, где люди изъясняются исключительно на испанском или английском [MacIntyre 1989: 184–185].

Если мы согласимся с возможной несоразмерностью английского и ирландского нравственных языков и предположим наличие некоего практического этического конфликта между носителями этих языков, то нам предстоит ответить на вопрос: сможет ли владеющий обоими языками человек в подобной пограничной ситуации сопоставить противоречащие друг другу доводы обеих сторон?

Представляется весьма возможным, что человек, попавший в подобную пограничную ситуацию, окажется между двух огней крайне разных систем этических стандартов. Иногда такой человек может жить двойной жизнью, руководствуясь одними стандартами в своей родной деревне и совершенно другими стандартами при общении с бизнесменами из Лондона. В схожих ситуациях могут оказываться иммигранты и ссыльные. Я назову таких людей «моральными шизофрениками». Если моральному шизофренику повезет, то он никогда не столкнется с необходимостью делать важный выбор между двумя конфликтующими наборами стандартов. Однако, если выбор должен быть сделан, у него уже не будет возможности просто взвесить одну и другую причину. Выбор между двумя моральными системами зачастую предполагает отказ от одного образа жизни в целом, но не потому, что мы точно знаем, что путь, которому мы отдаем предпочтение, – лучшая альтернатива. Этот выбор в каком-то смысле прыжок в неизвестность, экзистенциальное обязательство. Кому-то, возможно, удается в течение некоторого времени метаться между двумя системами (не был ли таким человеком Оскар Шиндлер?). Однако я полагаю, что для большинства людей подобная изменчивость в базовых нравственных убеждениях окажется психологически невыносимой. Соответственно, когда мы обращаемся к моральным шизофреникам с некими аргументами, не имеет смысла уверять их в том, что именно наш образ мыслей обладает автономностью и рациональным первенством. Вместо этого мы пытаемся убедить их посмотреть на ситуацию не с противоположной точки зрения, а исходя из наших нравственных представлений.

Возможно, это единственное, что можно сказать в случае несопоставимости языков. Но в большинстве случаев коммуникация будет менее проблематичной. Скорее всего, мы не будем абсолютно уверены, что правильно понимаем наших собеседников, но трудности, с которыми мы столкнемся, будут весьма несущественными (в худшем случае). Понятия могут различаться, но, как отмечалось выше, такие языки, как английский, имеют давнюю историю, которая создала для нас ресурсы понимания и перевода слов других людей. Мы можем обнаружить, что «чужие» моральные воззрения созвучны с нашим собственным прошлым. В отдельных случаях мы даже сможем сразу предоставить действенные контраргументы против соответствующих понятий. Порой мы будем осознавать, что старые концепты утратили для нас значимость в рамках социальных изменений нашего общества. Но даже тогда мы, возможно, будем готовы обосновать, почему наши текущие нравственные убеждения и наша нынешняя оценка фактических обстоятельств будут предпочтительнее, чем какие-либо альтернативы. Перейдем теперь к рассмотрению подобных форм более логичного взаимодействия.

3.3.2. Содержательное взаимодействие

Существует множество способов взаимодействия с представителями группы, чьи нравственные представления отличаются от наших собственных. Мы можем общаться друг с другом, вести переговоры, рассказывать истории, ездить на экскурсии, получать образование и т. д. Мы можем делать это вместе и по отдельности, на нашей территории и на чужой. Как мы увидим в последующих главах, взаимодействие подобного рода пронизывает китайский дискурс о правах человека в XX веке. Многие из указанных действий допускают параллельную реализацию иных обозначенных нами ранее стратегий. Это тем более обоснованное предположение в свете того, что группы крайне редко бывают монолитными. В следующем разделе я рассмотрю возможности претворения в жизнь множества стратегий и последствий такого подхода. Может ли человек, например, одновременно взаимодействовать и подавлять? В текущем разделе мы ограничимся вопросами оснований и динамики взаимодействия.

Взаимодействие может принимать три формы. Полноценное взаимодействие предполагает, что я наделяю вас компетенциями нормативного арбитра. Поскольку взаимодействие направлено на изменение ваших моральных представлений, чтобы не подавлять вас, я должен представить обоснования моей позиции, которые вы примете в рамках вашего понятийного аппарата. Соответственно, я должен исходить из предпосылки, что ваш понятийный аппарат настолько же допустим, насколько и мой собственный, и что мы с вами можем признавать одни и те же виды причин. Если это так, то теоретически вы можете вдруг обнаружить нечто, что я упустил из виду, но должен осознать и принять. Мое полноценное взаимодействие с вами может начаться с цели изменить ваши ценности, но в итоге оно может привести к переменам одновременно и в ваших, и в моих ценностях, или даже только в моих.

Я намеренно не конкретизировал отдельные важные категории в предшествующем абзаце, поскольку выводы о том, что наши понятийные аппараты «допустимо» схожи и что наши причины «одни и те же», невозможно делать, пока мы не начали напрямую взаимодействовать друг с другом. Подобное взаимодействие может осуществляться между двумя людьми или группами, чьи моральные убеждения слегка отличаются. Плюрализм не обязательно должен исключать взаимодействие. Я уже отмечал, что сообщества людей с давней традицией нравственного дискурса могут апеллировать к материалам из предшествующих, неканонических моментов собственной моральной истории и перерабатывать их для осознания и оценки утверждений других людей. Взаимодействие может сочетаться с приобретением опыта: возможно, у меня нет концепта, который бы состыковывался с одним из ваших концептов, но я способен и готов приобщиться к вашему концепту и обогатить свой нравственный язык. Вероятно, я даже буду готов заменить вашим концептом свои существующие понятия. Осмыслив убеждения и претензии, которые проистекают из моего нынешнего словаря, я могу сделать выбор в пользу импликаций, составляющих ваш концепт, а не мой. Этот процесс «экспрессивной рациональности», по выражению Брэндома, может привести к изменению моего нравственного языка. По крайней мере, если в результате взаимодействия люди из моего сообщества научатся общаться по-новому, мы сможем заявить о преобразовании «нашего» нравственного языка. Но если обновления, которые я считаю необходимыми, встречают сопротивление со стороны моего родного сообщества, то в силу того, что я принимаю некоторые ваши нормы и понятия, это следует понимать как (частичный) раскол моего собственного сообщества.

Но нам еще предстоит дойти до проблематики разрозненных сообществ. Пока же перейдем ко второму виду взаимодействия, а именно – к внутренней критике. Я могу оказаться непригоден для полноценного взаимодействия в случаях, когда я четко отказываю вам в нормативной компетентности или когда я недостаточно хорошо понимаю вас (в пределах моего понятийного аппарата), чтобы признать вашу нормативную компетентность. Но все же благодаря тщательному изучению материала я могу взаимодействовать с вашими нормами на ваших условиях. Соответственно, моя критика будет исключительно внутренней по отношению к вашей системе ценностей. Для того чтобы вы приняли мои критические замечания как потенциально допустимые, естественно, нужно, чтобы вы признали за мной нормативную компетентность на основе ваших позиций. Вероятно, мне придется приложить существенные усилия, чтобы доказать вам, что я заслуживаю такого признания. В теории у меня, впрочем, имеются шансы приобрести право на взаимодействие с вашими нормами изнутри, если только вы не воспринимаете мои взгляды как исключительно местечковые.

Одно из преимуществ внутренней критики заключается в том, что она дает нам основания надеяться на возможность рационального взаимодействия с другими людьми вопреки радикальным расхождениям, которые могут нас разделять. Конечно, нет никаких гарантий, что внутренняя критика приведет к какому-либо конкретному результату. Аласдер Макинтайр утверждает, что в отдельных обстоятельствах внутренняя критика может приводить нас к рациональному выбору в пользу одной традиции в ущерб другой. Он полагает, что, когда одна традиция разрушается сама по себе, а вторая не только сохраняет (внутреннюю) целостность, но и располагает ресурсами для объяснения причин провала своей предшественницы, последователи первоначальной традиции, весьма вероятно, могут сделать разумный выбор в пользу новой традиции [MacIntyre 1988].

Комментарий Макинтайра звучит разумно и, может быть, даже справедливо. Однако выбор между двумя традициями, к сожалению или к счастью, крайне редко требует такой категоричности. И подтверждение тому – собственные исторические исследования самого Макинтайра. Традиции и нравственность не монолитны. Вне зависимости от того, насколько тесно связаны между собой различные аспекты моральных систем, последние не существуют и не распадаются как нечто целое и неделимое. Критика, уточнения и иные преобразования всегда происходят поэтапно и фрагментарно, поэтому единичное представление о том, как должна осуществляться рациональная кросс-культурная критика, не может быть достаточным. В заключительном разделе настоящей главы мы обсудим, как усложняются все описанные проблемы при наличии внутренне противоречивых концептов и сообществ. В последующих главах мы увидим, что дискурс о правах человека в Китае как раз развивался именно по такой сложной траектории.

Наконец, я хотел бы рассмотреть возможности взаимодействия вне дискурса: туризм, торговлю (особенно культурными продуктами, такими как книги и фильмы), трудоустройство в транснациональных компаниях и т. д. Ричард Рорти замечает, что это наиболее важная, а возможно, и единственная поистине ценная форма взаимодействия. Он называет ее «чувственным воспитанием» и полагает, что в наши дни «большая часть работы по преобразованию моральной интуиции происходит путем манипулирования нашими чувствами, а не за счет увеличения наших знаний» [Rorty 1993: 118]. Я согласен с Рорти, что взаимодействие вне дискурса может быть эффективным. Но здесь важно добавить две оговорки. Во-первых, очевидно, что различные формы дискурсивного взаимодействия, которые мы отметили ранее, представляются важными и явно легитимными. Во-вторых, приходится задаваться вопросом, что думают «они» – противоположная сторона – о взаимодействии вне дискурса, которое описывает Рорти. Если «они» воспринимают его как нелегитимное, то не будет ли такое взаимодействие фактически репрессивным? Если это так, то какие различия мы можем выявить между этой формой подавления и теми, которые основаны на дискурсивных требованиях? Допустим, что некоторые из них выступают против голливудского кино, в то время как другие выстраиваются в очереди у кинотеатров. Как мы должны относиться к такой ситуации? Эта проблематика выводит нас напрямую к вопросу о том, что делать с разобщенными сообществами.

3.4. Множественность стратегий и разобщенность сообществ

Центральной идеей моих представлений о концептах и нормах является предположение о том, что люди способны коммуницировать друг с другом и оставаться членами больших сообществ, несмотря на различные убеждения и разное понимание вещей. В этом разделе я наглядно показываю, как могут возникать расколы в сообществах в зависимости от их реакции на плюрализм. Я также рассмотрю сопредельный вопрос о том, как отдельные люди – не говоря уже о целых сообществах – могут одновременно придерживаться более одной стратегии в ответ на посторонние нравственные требования. Мы можем представить разобщенность отдельного сообщества двояко: сверху вниз и снизу вверх. В первом случае мы видим перед собой огромное сообщество (например, целую страну), внутренняя структура которого обусловлена бесчисленными взаимосвязанными факторами классов, рас, профессий, гендерной принадлежности, благосостояния, образования, политических убеждений и т. д. Во втором случае мы видим множество небольших сообществ, которые одновременно наслаиваются друг на друга и входят в более крупные сообщества. По мере перехода на более высокий уровень сообщества приверженность человека целям и нормам более крупных сообществ постепенно ослабевает. Людей обычно больше волнует то, что происходит в их семье, районе, религиозной группе или профсоюзе, чем в сфере государственной или федеральной политики. О дебатах в ООН и говорить не приходится. В любом случае оба подхода – сверху вниз и снизу вверх – дополняют друг друга, и я буду обращаться к обоим методам.

Еще одно вступительное замечание: разобщенность сообществ, которые мы рассматриваем, зачастую оказывается не столь острой, как мы предполагаем. Например, когда мы изучаем взгляды китайских активистов, принимавших участие в движении «Стена демократии» 1978–1979 годов[56], мы видим, что они во многом были согласны с нормами, озвучиваемыми руководством Коммунистической партии Китая (КПК), и лишь желали добавить к политике «четырех модернизаций» еще одну – демократизацию. Не собираясь принижать значимость этой потенциальной пятой модернизации, я хочу отметить, что в китайском обществе существовало реальное и ощутимое общее стремление к модернизации промышленности, сельского хозяйства, обороны и науки. В отсутствие подобных точек сопряжения нам было бы сложно говорить о наличии некоего единого сообщества. Вместо внутренних противоречий мы бы имели дело с фундаментальным расколом, который можно представить как две или более группы, имитирующие принадлежность к единой большой группе. Но даже здесь важно направление нашего движения: так, использование слова «объединенные» в названии ООН можно рассматривать как подобную имитацию, однако оно выражает, скорее, некоторое стремление к определенным идеалам, а не самообман.

Вернемся к двум моим основным вопросам. Думаю, очевидно, что между случаями множественных стратегий и случаями разобщенных сообществ существует значительное сходство. В первом кейсе мы предполагаем, что некие «мы» будут одновременно претворять в жизнь более одного подхода в отношении неких конкретных «их». Во втором кейсе мы исходим из того, что «мы» (или «они») внутренне разобщены, и, соответственно, будем по-разному реагировать на единую стратегию: кто-то будет воспринимать определенное требование как репрессии, кто-то будет приспосабливаться, а кто-то вообще его поддержит. Структурно эта ситуация напоминает случаи с множественными стратегиями, поскольку здесь мы имеем дело с множеством параллельных требований, например трех требований, одно из которых «они» будут воспринимать как подавление, другое – будут терпеть, а третье – поддержат.

Некоторые сочетания стратегий практически не создают нам никаких сложностей. Так, примирение в сочетании с одной или более формами взаимодействия – естественная комбинация. Примирение служит здесь временны́м мостиком, связывающим наши различные нравственные представления. Его можно представить как набор тонких ценностей, с которыми мы все можем быть согласны и в соответствии с которыми мы можем взаимодействовать друг с другом. Значительная часть действий, разворачивающихся на этом мостике, может быть взаимодействием вне дискурса. Мы неизбежно влияем друг на друга, совершая деловые сделки, путешествуя в другие страны и изучая чужие культурные традиции. В то же время примирение может выступать и мостом к более открытому взаимодействию между учеными, правительственными чиновниками, активистами и другими группами людей. Как мы уже отмечали ранее, это может происходить как при взаимном признании нормативной компетентности, так и без него. Несколько десятилетий назад буржуазное происхождение большинства американских ученых, скорее всего, дискредитировало их и лишало нормативной компетентности в глазах многих китайских коллег. Однако в условиях смены эпистемологических стандартов в Китае указанный критерий с меньшей вероятностью будет иметь значение, хотя я ни в коей мере не могу делать здесь необоснованные обобщения по поводу убеждений всех людей. В любом случае взаимодействие на основе взаимной открытости в целях достижения большего консенсуса прекрасно состыкуется с текущими мерами примирения.

Внутренняя критика заслуживает отдельного осмысления, частично в силу того, что вряд ли многие из «нас» будут претворять ее в жизнь одновременно. Напоминаю, что под «внутренней критикой» я подразумеваю нашу работу внутри их нравственных представлений, основанную на соблюдении их стандартов нормативной компетентности. При этом мы лишены столь необходимой возможности соотнести наши заявления, сделанные в рамках их моральных убеждений, с заявлениями, которые мы могли бы сделать в рамках наших собственных нравственных позиций. Вероятнее всего, наиболее готовы и способны заниматься подобной критикой путешественники, экспаты и ученые. Из-за относительной изолированности таких людей в их собственных сообществах особенно легко представить, что другие члены этих крупных сообществ могут параллельно проводить в жизнь иные стратегии, в том числе такие, которые несовместимы с примирением, а именно подавление и узость мышления. Еще одна очевидная возможность заключается в том, что остальные члены сообщества внутренних критиков более или менее счастливо изолированы от «чужих».

Сценарии с разобщенными сообществами и множеством стратегий делают возможным то, что я назову горизонтальным взаимодействием между подсообществами. Представим себе различные подгруппы сообщества размером с нацию, сложенные друг на друга в единую горку. Напротив них – похожая горка, соответствующая другой стране. Между отдельными группами в наших горках могут возникать горизонтальные связи, столь же прочные или еще более сильные, чем вертикальные связи, установившиеся между ними в пределах их страны[57]. Возможно, китайские феминистки имеют немало общего с американскими феминистками. Они могут обнаружить друг у друга схожие убеждения, не разделяемые другими людьми в их собственных странах. Руководители предприятий, военные, активисты-демократы – все это примеры групп, чьи горизонтальные связи могут открывать нам новые возможности для взаимодействия. Эта перспектива тем более интересна в свете того, что у каждой группы остаются возможности вертикального взаимодействия с другими группами в их родном сообществе. Как я отмечал ранее, двухмерное взаимодействие, происходящее между множеством различных пар групп, может придать импульс для достижения консенсуса между двумя более крупными сообществами в тех пределах, в которых открытое взаимодействие способствует сближению позиций.

Разумеется, у нас нет причин предполагать, что подобные горизонтальные связи будут направлять нравственные дискурсы в собственных странах соответствующих групп в едином направлении. Обсуждение того, следует ли США открыть Китаю режим наибольшего благоприятствования в торговле, растянулось, по крайней мере, на два десятилетия, пока этот статус не был закреплен за страной в 2001 году. До этого момента различные группы, находясь, вне всяких сомнений, под воздействием мнений своих коллег в Китае, действовали в противоположных направлениях. Мой подход не дает мне возможности с полной уверенностью предполагать, что накладывающиеся друг на друга горизонтальные связи каждый раз будут приводить нас к консенсусу, удовлетворяющему все стороны. Впрочем, ничто не мешает нам надеяться на такой исход, поскольку в любом случае здесь мы наблюдаем, как одно из самых проблематичных препятствий на пути кросс-культурных коммуникаций и взаимодействия – внутренняя противоречивость и сложность – трансформируется в преимущество. Мы никогда не узнаем заранее, позволит ли нам горизонтальное взаимодействие продвинуться вперед в каждом отдельно взятом случае. Но вместо того чтобы задерживаться на этом вопросе, я перейду к рассмотрению китайского дискурса о правах человека. В последующих главах я на конкретных примерах буду анализировать подходы, которые мы рассмотрели в этой главе, от первоначальной изолированности в XVII–XVIII веках до подавления и примирения в XIX веке и, наконец, все более активного взаимодействия в XX веке. Конечно, взаимодействие не единственная стратегия, актуальная для XX и начала XXI века. Замечания Лю Хуацю ясно указывают на его беспокойство по поводу репрессивного навязывания чужих стандартов китайскому обществу. В заключительных главах книги я еще вернусь к заявлениям Лю и выдвину предположения относительно некоторых способов содействия китайско-западному диалогу о правах человека.

Глава 4

Переход к легитимным желаниям в неоконфуцианстве

Начнем с бесспорного факта, что до XIX века у китайцев не было слова, которое мы могли бы перевести как «права». Несомненно, были концепты, коннотации которых частично совпадали со значением слова «права». В Китае однозначно существовали идеи и институты, которые выполняли функции, обеспечивающие права. Я исхожу из отсутствия единого перевода, поскольку мне предстоит определиться с тем, что составляет предмет настоящей главы: если это не «права», тогда о чем пойдет речь?

Вместо того чтобы ставить по умолчанию знак равенства между цюаньли и ‘правами’, зададимся вопросом, что это слово могло означать для образованных китайцев XIX века, у которых не было возможности получить особые толкования или объяснения его смысла. Скорее всего, они исходили бы из тех значений, которые имели входящие в слово иероглифы на протяжении двух с лишним тысяч лет: властные полномочия и выгода[58]. Соответственно, заявление «человек должен быть наделен цюаньли» фактически указывает на то, что человек должен пользоваться властными полномочиями и некой выгодой. Что извлекла бы из этой мысли наша гипотетическая аудитория? Чем больше мы задумываемся над этим вопросом, тем явственнее осознаем, сколько проблем предстоит решить, прежде чем мы сможем высказать какое-либо суждение. В частности, о каких полномочиях и о какой выгоде мы говорим здесь? Должны ли их обладатели сначала сделать что-то, чтобы заслужить их? Имеет ли значение, кто, собственно, эти обладатели и какую роль они выполняют в обществе?

Один из очевидных источников для поиска ответов, к которому могла бы обратиться наша аудитория, – это конфуцианство. Суть нашего мыслительного эксперимента, в принципе, и заключается в том, чтобы найти основания рассмотреть, какие властные полномочия и выгоду предписывает конфуцианская традиция и почему. Это важно, поскольку, как я буду отмечать в последующих главах, я полагаю, что люди, которые первыми употребили слово цюаньли, в значительной степени подразумевали коннотации достаточно близкие к тому, о чем подумала бы наша предполагаемая аудитория из предшествующего абзаца. Те, кто начал применять указанное слово, в теоретических и практических познаниях о смысле цюань и ли основывались во многом на конфуцианстве. Соответственно, конфуцианство может выступать отправной точкой в исследовании дискурса о цюаньли.

Наш анализ будет в основном посвящен феномену желаний, а не цюань или ли, поскольку конфуцианские мыслители были склонны концентрироваться на мотивах действий и личных качествах людей, а не на их конкретных целях. Конфуцианцы не рассуждают о том, какие из множества наших желаний должны быть исполнены. Их заботит вопрос о том, какие желания мы должны иметь и, более того, должны ли мы иметь желания в принципе. Ответы на данный вопрос были самыми различными, поскольку на протяжении своей долгой истории конфуцианство представляло собой живую и противоречивую философскую традицию. Точнее говоря, я продемонстрирую, что вопрос о желаниях людей является одним из наиболее коварных для философов-неоконфуцианцев – мыслителей, которые способствовали возрождению конфуцианства с начала правления династии Сун (960–1279) по наше время[59].

Эта глава включает два раздела. В первую очередь мы рассмотрим учение ранних неоконфуцианцев. Именно в их трудах мы найдем доктрину, выступающую за «отсутствие желаний», которая – вне зависимости от ее достоинств – свободно использовалась властями для подавления желаний людей. Затем мы познакомимся с представителями конфуцианской традиции, которые превозносили желания, подчеркивая их принципиальное значение для надлежащего описания нравственной психологии человека. Такие мыслители критиковали ранних неоконфуцианцев, а также своих современников, выступавших за противодействие желаниям. В следующих двух главах мы увидим, что сторонники концепта цюаньли в XIX и в начале XX века придерживаются убеждений, которые схожи, а в отдельных случаях и напрямую взяты у конфуцианцев – сторонников принятия желаний. Соответственно, работы этих более поздних мыслителей составляют важный источник того, что я называю дискурсом о правах человека в Китае. Осознание того, насколько глубоко этот дискурс укоренен в китайских традициях, поможет нам в дальнейшем оценить заявления по поводу особенных представлений китайцев о правах человека.

4.1. Неоконфуцианство против желаний?

В ученых кругах все еще спорят о том, насколько аскетичной была жизнь неоконфуцианцев при династии Сун. Такие лозунги, как «отсутствие желаний», вряд ли предполагают, что их авторов заботило удовлетворение ежедневных потребностей и желаний. Однако некоторые комментаторы отмечают, что поверхностные интерпретации подобных фраз скрывают от нас сущность неоконфуцианства. В настоящем разделе я покажу, что апологеты неоконфуцианства действительно в чем-то правы. Ранние неоконфуцианцы, такие как Чжоу Дуньи и Чжу Си, не призывали к крайним формам самоотрицания. Однако даже при самом благожелательном прочтении их работ мы обнаружим, что в рассуждениях философов кроются два существенных недостатка. Во-первых, они пишут так, будто бы сами напрашиваются на неверные толкования своих слов, и, соответственно, власти могут легко использовать их идеи в своих целях. Во-вторых, они никак не раскрывают положительную роль, которую желания могут играть в надлежащем поведении, что тем более подводит нас к восприятию мыслителей как последовательных противников желаний.

Начнем с Чжоу Дуньи (1017–1073), поскольку именно он первым среди философов, способствовавших возрождению конфуцианства при династии Сун, выдвинул идею «отсутствия желаний» (уюй). Хотя не все конфуцианцы разделяли подобную позицию, взгляды Чжоу являлись весьма авторитетными и были одобрены веком позже великим синтезатором учения неоконфуцианства Чжу Си (1130–1200). Как раз против таких идей, как «отсутствие желаний» Чжоу, была направлена наиболее жесткая критика более поздних конфуцианских мыслителей, в том числе Чэнь Цюэ и Дай Чжэня, с идеями которых мы познакомимся позже[60].

Чжоу наиболее известен двумя своими трактатами: «Изъяснение Плана Великого предела» (далее – «Изъяснение») и «Проникновение в “Книгу перемен”» (далее – «Проникновение»). Обе работы в целом являются абстрактными метафизическими текстами, но они содержат отдельные пояснения о природе мудрости, в которых упоминается и концепт «желания». В «Изъяснении», в частности, мы обнаруживаем следующее:

Мудрец разрешает [человеческие дела], прибегая к принципу золотой середины, правильности, человечности и справедливости. <…> Он воспринимает покой как фундаментальное [состояние]. (В отсутствие желаний он будет покоен.) Он восходит к наивысшему эталону человека [Zhou 1990: 6; Zhu, Lu 1967: 6][61].

Схожим образом в «Проникновении» Чжоу указывает на «сущностный путь» для того, чтобы научиться быть мудрецом:

Единство – вот сущностный путь. Единство – в отсутствии желаний. Когда у человека нет желаний, то человек бездеятелен в покое и последователен в действиях. Будучи бездеятельным в покое, человек становится осмысленным и, соответственно, проницательным. Будучи последовательным в действиях, человек становится беспристрастным и, соответственно, всеобъемлющим. Будучи осмысленным, проницательным, беспристрастным и всеобъемлющим, человек практически превращается в мудреца [Zhou 1990: 29; Zhu, Lu 1967: 123].

Что имеет в виду Чжоу, когда говорит, что люди, вступившие на путь мудрецов, должны «не иметь желаний» (уюй)?

Легко интерпретировать первые абзацы как апологию крайней пассивности, когда человек достигает «покоя», не желая вообще ничего. Однако присутствующая во втором фрагменте отсылка на необходимость быть «последовательным в действиях» помогает нам понять, что здесь далеко не все так просто. Комментаторы давно отмечают, что «покой» в первом отрывке – более фундаментальная категория, чем «покой» во втором отрывке. Эта основополагающая умиротворенность возникает из отсутствия желаний и приводит нас к «единству».

Если мы рассмотрим еще несколько отрывков из «Проникновения», идея Чжоу более понятной станет нам. Начнем с того, что Чжоу пишет об истинной роли музыки в умиротворении желаний:

В древние времена мудрые правители установили ритуалы и ввели нравственное воспитание. <…> Все люди, соответственно, жили в идеальной гармонии, а все вещи были в согласии между собой. И тогда мудрые правители создали музыку, чтобы дать средство выражения ветрам со всех восьми направлений света[62] и успокоить (пин) чувства народа. Вот почему звуки музыки спокойны (дань) и не вызывают боли, гармоничны и не допускают распущенности. Когда звуки музыки достигают ушей и затрагивают сердца, все становится спокойным и гармоничным. В состоянии покоя все желания утихают. В состоянии гармонии исчезает импульсивность [Zhou 1990: 28; Zhu, Lu 1967: 218][63].

Чжоу противопоставляет этот период более поздним правителям, которые «дают волю своим безудержным желаниям» и заменяют музыку предков на современную «соблазняющую, распущенную, вводящую в печаль и сетующую» музыку, «без меры вдохновляющую желания и усиливающую нескончаемую горечь» [там же]. Возможно, никаким правителям не понравится обвинение в слабости, однако им, вероятно, придется по вкусу концепция о едином и «спокойном» народе. Об этом аспекте я напишу отдельно чуть позже.

Еще дальше Чжоу заходит в изображении Янь-цзы, любимого ученика Конфуция. Чжоу цитирует описание Янь-цзы из «Бесед и суждений»: «[он] довольствуется горстью риса, хватает ему ковшика воды, живет в захолустном переулке. Другой не перенес бы этих лишений, [он] же не меняет этих радостей» [Лунь юй 2017, VI, 11: 304]. Чжоу комментирует:

Богатство и почести – вот что нравится людям[64]. Янь-цзы же не любил и не стремился к ним, а жил счастливо в бедности. Что это говорит нам о качествах его единственного в своем роде сердца? Можно любить и стремиться к большим почестям и огромному богатству, но Янь-цзы, в отличие от других людей, различал истинно великое и предельно ничтожное. Осознавая великое, его разум оставался спокойным, а поскольку его мысли пребывали в спокойствии, он не чувствовал нужды в чем-либо. Не чувствуя нужды в чем-либо, он одинаковым образом относился и к богатству, и к бедности, и к почестям, и к покорности. А поскольку он ко всему относился одинаково, он смог трансформировать и уравнять все эти категории. Вот почему Янь-цзы считался достойным последователем мудреца [Конфуция] [Zhou 1990: 31; Chan 1963: 475][65].

Та же самая мысль, что богатство и почести ничего не значат для мудреца, повторяется и в главе 33 «Проникновения»[66].

Если мы соберем указанные фрагменты воедино, возникает впечатление, что есть отдельные желания, которые свойственны большинству людей, но которые мудрецам вообще не следует иметь. В отсутствие этих желаний мы обретаем спокойствие, умиротворенность и покой и ни в чем не испытываем нужды, даже если мы ощущаем сильный голод и живем в грязи. Подобный отказ человеку в возможности удовлетворить свои желания, по всей видимости, даже в отношении пищи и крова, сильно контрастирует с подходом к желаниям, который в дальнейшем переродится в обеспокоенность по поводу цюаньли. Однако перед тем, как мы дойдем до этого момента, следует рассмотреть идеи, которые высказывал Чжу Си, главный поборник Чжоу.

Исследователи, анализирующие воззрения Чжу в отношении желаний и благ, сталкиваются с проблемой иного порядка, чем в случае с требующими расшифровки убеждениями Чжоу. Чжу был плодовитым автором, и сохранился большой объем материала, с которым можно работать. Его многочисленные комментарии, изречения и эссе представляют собой поразительную попытку синтезировать трактаты ранних неоконфуцианцев в некую единую идеологию. Поэтому крайне легко трактовать мысли Чжу неправильным образом, если мы рассматриваем какой-либо фрагмент вне контекста. Но именно так часто действовали поздние критики Чжу, как мы убедимся в дальнейшем. Внимательное и сочувственное прочтение трудов Чжу демонстрирует, что они выглядят достаточно убедительно. Отдельные фрагменты текста наводят на мысль, будто Чжу выступает за радикальное сокращение человеческих желаний, однако более сбалансированная интерпретация доказывает, что Чжу скорее отдает предпочтение введению некоего иерархического порядка наших желаний. Соответственно, Чжу как раз менее экстремален в своих оценках, чем Чжоу. При этом позже в этой главе я все же в чем-то приму доводы критиков Чжу: в своих рассуждениях о человеческой психологии Чжу не находит подходящего места для наших каждодневных желаний.

Самый легкий способ неправильно понять Чжу – решить, что он выступает против удовлетворения любых человеческих желаний, то есть поддерживает доктрину крайнего аскетизма. Этому неправильному толкованию тем более способствует та частота, с которой Чжу противопоставляет «человеческие желания» (жэньюй) «небесному диктату» (тяньли). «Небесный диктат» – высший стандарт системы ценностей, который определяет порядок для гармоничного процветания всего сущего. В сравнении с небесным диктатом, «человеческие желания» выглядят довольно блекло. По словам Чжу:

Ум, никогда не знавший правильного воспитания, запятнан человеческими желаниями. При приобщении к правильному воспитанию естественным образом проявляется небесный диктат, постепенно устраняющий человеческие желания. И это во благо [Zhu 1974 (1710): 99; Zhu 1991: 106][67].

Конечно, многое зависит от того, что именно Чжу подразумевает под «человеческими желаниями». В другом отрывке автор уточняет свое представление о данной категории, а равно и о доктрине «отсутствия желаний» Чжоу:

Чжоу [Дуньи] считал, что человек должен иметь все меньше и меньше желаний, пока их не останется вовсе. Мыслитель опасался, что люди будут держаться хотя бы за небольшой круг своих желаний. <…> Однако полный отказ от желаний зависит напрямую от способности человека иметь небольшое количество желаний. Никто, кроме мудреца, не способен достичь состояния полного отсутствия желаний. [Тогда кто-то спросил] – Но как же следует понимать слово «желание»? – [Чжу ответил] – У него есть различные смыслы. Идея о том, чтобы иметь небольшое число желаний, отсылает нас к ненадлежащим желаниям, в том числе эгоистичным желаниям. Но можем ли мы, будучи голодными, отказаться от желания насытиться, или, испытывая жажду, не хотеть пить? [Zhu 1983: 2414; Chan 1963: 155][68]

Здесь Чжу признает сложность учения Чжоу, которое доступно лишь для самых продвинутых последователей учения. И все же мудрецы в некоторой степени достигают состояния «отсутствия желаний». В связи с этим важно зафиксировать наличие двух видов желаний: благих и дурных. Вполне разумно предположить, что Чжу предлагает нам избавиться от дурных «человеческих желаний». Эта догадка подтвердится дальнейшими текстами. Мы еще не можем объяснить себе, что характеризует эти дурные желания, но, по крайней мере, мы начинаем понимать, что Чжу не призывает нас отказаться от желания есть и пить.

Прежде чем мы предпримем попытку понять, что делает определенные желания плохими, следует рассмотреть любопытный фрагмент, в котором некоторые из наших желаний признаются благом. Комментируя предположение, что «воля человека – это воля человеческих желаний»[69], Чжу отмечает:

Если уж человеческая воля столь дурна, то нам следовало бы полностью изничтожить наши тела, прежде чем явственно откроется правильный путь[70]. <…> Человеческая воля есть наше тело (наша воплощенная самость) с его сознанием и желаниями. Это является воплощением таких заявлений, как «я желаю человечности» и «я следую велению моего сердца»[71]. Как мы можем избежать «желания нашей природы», когда оно «оживает под воздействием внешних обстоятельств[72]? Желание будет пагубно лишь в случае, когда внешнее искушение приводит нас к краху. <…> Возьмем для примера еду. Голод и жажда в совокупности с желанием наесться и напиться – это и есть человеческая воля. Однако здесь должен присутствовать и нравственный диктат. Бывают [моменты], когда следует есть, и бывают [моменты], когда следует воздержаться от еды. <…> Это разумное мышление и есть воля пути [Zhu 1983, chap. 62, sec. 41; Chan 1989: 202].

Это один из трех фрагментов огромного трактата «Беседы Чжу Си», где используется фраза «естественные/природные желания» (син чжи юй) – цитата из «Канона музыки». Чжу соотносит «природу» с «законом Неба», поэтому его признание того, что природа включает в себя желания, по сути, эквивалентно утверждению, что эти желания – обязательная часть нашего этического благополучия. Мы всегда должны придерживаться этих желаний, как в виде константы «я желаю человеколюбия», так и в виде допустимых естественных потребностей в пище и воде.

При рассмотрении трех обозначенных фрагментов в совокупности, я думаю, мы можем увидеть, что желания, а также тесно связанная с ними идея воплощенной самости могут вызывать сомнения у неоконфуцианцев. Этот вывод особенно применим к Чжу, который превыше всех других авторов своего времени стремился обобщить труды своих непосредственных предшественников и классиков. С одной стороны, он привержен мысли о разделении человеческих желаний и закона, с другой – предположению о правильности «желания человеколюбия» и идее существования «естественных желаний». Я не хочу утверждать, что его попытки хоть как-то разобраться во всех этих хитросплетениях терпят полный крах. Как раз наоборот, Чжу создал поразительно успешную философскую систему. Однако в свете всего того, что он заявляет о человеческих желаниях, сложно сказать, что именно мы должны вынести из таких фраз, как «человеческая воля есть наше тело (наша воплощенная самость) с его сознанием и желаниями. Это так в случае с “желанием человеколюбия”». Какова связь между желаниями и человеколюбием? За ответом нам следует обратиться, я думаю, не к Чжу, а к более поздним мыслителям, в том числе к Дай Чжэню.

В любом случае допустим, что Чжу прав и «человеческие желания», заключенные в «человеческой воле», могут быть благом. Проблема заключается в том, что гораздо чаще Чжу дает противоречивые комментарии и подчеркивает негативные аспекты таких желаний. Рассмотрим эти проблематичные аспекты подробнее и постараемся понять, откуда они возникают. Следующий абзац текста допускает два прочтения:

[Ученик спрашивает:] «Как отличить закон Неба от человеческого желания в еде и питье?» Чжу отвечает: «Есть и пить – закон Неба, а вот требование приятного вкуса – это уже человеческое желание» [Zhu 1983: 224; Chan 1989: 200].

При первом прочтении может показаться, что в этом фрагменте, в духе «Книги пути и достоинства» («Дао дэ цзин»), содержится призыв к отказу от любых экстравагантных желаний[73]. Однако при более внимательном прочтении возникает впечатление, что проблема не столько в желании восхитительного вкуса еды, сколько в самом требовании вкусной еды. Иными словами, следует избегать ситуации, когда вкусу еды придается слишком большое значение, из-за чего нарушаются приоритеты человеческих желаний. Из последующего фрагмента становится очевидно, что Чжу выступал за вторую интерпретацию. Здесь рассматриваемые вопросы анализируются более четко:

[Кто-то спросил:] – Можно ли назвать безграничную любовь родителей к детям и желание, чтобы дети были наделены талантами и нашли свое место в жизни, истинной волей пути? – Чжу ответил: – Родителям надлежит любить своих детей, однако безграничную любовь и безусловное желание добиться для своих детей определенных вещей нельзя признать приемлемыми. Следует четко разграничивать небесный диктат и человеческие желания [Zhu 1983: 232].

Частью любви является то, что мы желаем чего-то для любимых нами людей. Это вполне нормально, но человек отступает от небесного диктата и впадает в «человеческое желание», когда начинает «испытывать безусловное желание добиться для кого-либо определенных вещей». Чжу ясно показывает, что проблема заключается не в объекте желания, а в его масштабах – в том, что оно «безгранично». Безграничные желания невозможно выстроить в каком-либо гармоничном порядке, поскольку каждое из них будет стремиться стать наиболее приоритетным.

Наконец, в нижеследующем отрывке Чжу четко формулирует причину искажения порядка желаний человека: наша неизбежная субъективность, которая, в отсутствие кропотливой работы над собой, приведет к предвзятости и эгоистичной расстановке приоритетов:

В любом вопросе существуют два ответа: верный ответ заключен в бесстрастности (гун) небесного диктата, неверный – в корыстности (сы) человеческого желания. Человеку надлежит всецело рассматривать каждый вопрос, расширяя работу по контролю и упорядочиванию [самого себя] на все времена и в любой ситуации. Однако эфир (ци)[74], которым одарены все люди, имеет склонность к предвзятости, поэтому каждый из нас видит мир по-своему. <…> Мы должны приложить все усилия для того, чтобы контролировать и упорядочивать пристрастные веяния эфира в нас [Zhu 1983: 225].

Каждый из нас видит мир со своей точки зрения. Мое удовольствие от сознания, что мне предложили попробовать что-то вкусненькое, не идет ни в какое сравнение (и так будет, скорее всего, для большинства из нас) с моей реакцией на то, что кому-то другому подадут достойный гурмана обед. Конечно, стоит задаться вопросом, как мы можем преодолеть подобную ситуацию, и Чжу много пишет как раз об этом. Впрочем, мы здесь не для того, чтобы рассматривать взгляды Чжу на самосовершенствование человека[75].

Вместо этого давайте обобщим взгляды Чжу на желания. Очевидно, что многие желания безнравственны. Однако при тщательном ознакомлении с работами мыслителя мы можем заключить, что не объект желания делает его дурным, а сила этого желания в конкретное время и в конкретном месте по сравнению с иными желаниями, которые мы можем испытывать. Большинство желаний будут допустимыми при условии, что они будут ощущаться в надлежащих пределах. Соответственно, несправедливо обвинять Чжу в том, что он отстаивает тотальное подавление желаний. При этом, несмотря на отсылки к неясным рассуждениям классических конфуцианцев о «желании человеколюбия», Чжу мало что может рассказать нам о позитивной роли, которую могут играть желания в этически правильной мотивации.

Прежде чем мы перейдем к авторам, которые развивают более позитивные взгляды на сущность желаний, следует отметить, что рассматриваемые вопросы заботили не только ученых. Императоры династий Мин и Цин видели в неоконфуцианском учении о сокращении числа желаний или их устранении доктрину, весьма подходившую их целям, и они сделали все возможное, чтобы эти идеи – в том виде, как они их понимали, – распространились по всему Китаю. Не приходится удивляться тому, что первый император династии Мин заинтересовался работами конфуцианца Сун Ляня (1310–1381), который верил, что «единственное материальное благосостояние, на которое с полным основанием может претендовать человек, – это минимум, необходимый для поддержания жизни» [Dardess 1983: 165]. Изречениям Чжоу об отсутствии желаний было уготовано центральное место в одном из важных императорских сборников трактатов, подготовленном при династии Цин, а на государственных экзаменах чиновникам регулярно задавались вопросы о «самоконтроле», и от экзаменуемых ожидались четкие отсылки на интерпретацию этой идеи в работах Чжу с позиций полного отказа от корыстных желаний[76]. Хотя мы убедились, что взгляды Чжу не были столь экстремальными, как убеждения Чжоу и Суна, факт использования их идей властями предержащими в своих целях привел к тому, что последующие критики начали стричь трех мыслителей под одну гребенку.

4.2. Апология желаний

Рассмотрим теперь труды четырех авторов, которые положили начало развитию конфуцианской традиции, основанной на принятии желаний как существенного элемента нравственного процветания человека. Заостряя внимание на этих четырех мыслителях, я упрощаю реальность в нескольких отношениях, поскольку не уделяю внимания ни их предшественникам, ни современным критикам, ни многим другим из тех, кто высказывал схожие взгляды[77]. В конце предыдущего раздела я выдвинул предположение, что апология желаний была попыткой скорректировать экстремальные воззрения философов эпохи Сун, особенно в той версии, в которой их претворяли в жизнь власть имущие. Еще один фактор, дополняющий эту мысль, – социальные изменения. Начиная с XVI века, Китай переживает поразительное усиление коммерческой деятельности, рост денежной экономики, распространение всеобщей грамотности и приобщение торговцев и других слоев населения к элитарной культуре. Купцы приобрели более высокий статус, и их занятия стали больше цениться. Многие философы-конфуцианцы начали с большей серьезностью относиться к заявлениям о важности выгоды (ли) и удовлетворения желаний[78]. Я не собираюсь предлагать какие-либо упрощенные формулы, которые бы объясняли причины все большего преобладания взглядов в пользу желаний, а для выработки более подробных и отвечающих всем требованиям пояснений потребовалось бы отдельное исследование. У меня нет сомнений в том, что только что упомянутые преобразования общества были тесно связаны с философскими течениями, о которых я расскажу далее, но поиск этой взаимосвязи я оставляю другим исследователям.

Перейдем к четырем героям этого раздела. Чэнь Цюэ и Дай Чжэнь уделяют больше внимания интерпретациям желаний в позитивном свете, в то время как Хуан Цзунси и Гу Яньу обозначают положительную роль желаний в контексте важной традиции искусства управления государством, к которой во многом восходит китайский дискурс о правах человека XIX века. Проанализировав их взгляды, я выделю некоторые сходства и различия между этим течением конфуцианства и дискурсом о правах человека на Западе в XVII–XVIII веках.

4.2.1. Хуан Цзунси

Мы начинаем анализ с Хуан Цзунси (1610–1695) по двум причинам. Во-первых, пример этого философа указывает нам на отдельные проблемы, с которыми сталкиваются неоконфуцианцы при рассмотрении концепта желаний. Хуан ни в коей мере не занимает однозначную позицию в вопросе удовлетворения желаний человека. Во-вторых, именно на его воззрения чаще всего ссылаются ранние участники дальнейшего дискурса о правах человека. Трактат Хуана об управлении государством «В ожидании рассвета» получил широкое распространение в конце XIX века, а его труд об истории конфуцианства эпохи династии Мин был переиздан в 1905 году с новым вступительным словом от одного из ведущих реформаторов того времени[79].

Перед тем как мы перейдем к рассуждениям Хуана, следует сделать краткое отступление, чтобы прояснить смысл термина «управление государством» (цзинши). Это понятие – в буквальном переводе ‘упорядочивать мир’ – неоконфуцианцы используют для обозначения своих соображений по поводу руководства, географии, предупреждения паводков и прочих практических проблем. «Управлению государством» противопоставляется множество более абстрактных идей, которые по большей части нацелены на личное нравственное совершенствование. Хотя расцвет идей об «управлении государством» приходится на конец династии Мин и на династию Цин, однако подобные мысли встречаются еще при династии Сун[80]. «Управление государством» обычно выражается в рассмотрении конфуцианских ценностей с точки зрения их применимости на практике. Мыслители, следующие по этому пути, более склонны писать о государственной политике, чем об онтологических или эпистемологических вопросах. Многие сторонники такого подхода с повышенным оптимизмом рассуждают о роли, которую могут играть в человеческом обществе желания и забота о собственных интересах. В следующей главе мы также отметим, что осмысление вопросов «управления государством» тоже привело, помимо прочего, к первым попыткам перевода западных произведений о правах человека. Но не будем забегать вперед.

Вернемся к Хуану. В самом начале своего трактата «В ожидании рассвета» философ пишет:

В самом начале жизни человечества каждый жил во имя себя (цзысы) и мыслил собственными интересами (цзыли). Существовала, естественно, категория общего блага (гунли), но, по всей видимости, никто не способствовал ее развитию. Существовал и общий вред, но, судя по всему, никто не устранял его. И вот кто-то выступил с предложением о том, что следует думать об интересах не только с позиций собственного интереса, но и с точки зрения претворения в жизнь интересов всех людей Поднебесной. <…> И он призван трудиться с тысячекратным усилием по сравнению с обычными людьми. Но не желает большинство людей работать с тысячекратным усилием в отсутствие личной выгоды [Huang 1985 (1663): 2; Huang 1993: 91][81].

Хуан весьма недвусмысленно признает важность «интереса». Проблема человечества до появления первых правителей-мудрецов заключалась не в том, что люди не думали о собственных интересах, а в том, что не уделялось должное внимание «общему благу». Автор также подчеркивает, что, несмотря на определенную проблематичность концепции, жизнь «ради себя» все же естественное состояние. Хуан заключает представленный параграф следующей фразой: «…любовь к безмятежности и неприятие тяжелого физического труда всегда составляли естественные склонности (цин) человека» [там же]. В этом контексте поразительно, что Хуан выставляет совершенных правителей психологическими диковинками. Большинство людей не желает трудиться в поте лица своего «в отсутствие выгоды». И можем ли мы винить их за это? Хуан даже отмечает, что среди достопочтенных мужей прошлого некоторые отказывались править, а другие, в том числе Яо и Шунь – наиболее известные из ранних мудрецов – брали на себя руководство, а затем оставляли престол по собственному желанию.

То, как Хуан характеризует правителей прошлого, обыгрывается в дальнейших фрагментах текста, где он демонстрирует, как последующие властители жадно захватывали как можно больше державных полномочий и жили в своих интересах, перекладывая все горести на собственный народ. Да, их поведение в некоторой степени вполне естественно, однако оно перечеркивает высшую роль правителя – служить общему благу, а не собственным корыстным интересам. При этом можно задаться вопросом, стали бы комментарии Хуана более убедительными, если бы он допустил, что правители могут удовлетворять свои интересы, но лишь в определенных пределах. Хуан признает вездесущность корыстных желаний, но, возможно под влиянием предшествующих неоконфуцианских трудов, стремится сделать исключение для правителей.

4.2.2. Чэнь Цюэ

У Чэнь Цюэ (1604–1677), современника и товарища по занятиям Хуана, мы обнаруживаем гораздо более правдоподобный психологический портрет мудреца, чем у Хуана[82]. Ключевой чертой воззрений Чэня является его способность демонстрировать, как наши повседневные действия могут быть достойными поощрения с точки зрения нравственности. Так, в своем эссе «Ученые мужи признают упорядочение жизни за фундаментальный постулат» он объясняет этическое значение «упорядочения жизни» (чжишэн) – фактически «изыскания средств к существованию». «Нет ничего странного в пути познания, – поясняет Чэнь. – Он нужен для тех, у кого есть страны, чтобы сохранять свои страны, для тех, у кого есть семьи, чтобы сохранять свои семьи, и для образованных мужей (ши), чтобы они сохраняли свою воплощенную самость (шэнь)». Смысл подобного порядка раскрывается через трактовку шэнь, которую далее представляет Чэнь:

Шэнь не сводится [лишь] к воплощенной самости человека (шэнь). Все дела родителей, родственников, супругов и детей человека включены в шэнь человека. Они проникают сквозь кожу в человека, поэтому подобные обязанности невозможно передать посторонним. Соответственно, для ученых мужей основополагающим выступает тщательное упорядочение собственной жизни [Chen 1979a: 158].

Чэнь четко указывает на то, что современные мыслители называют социальными аспектами самости. Сохранение собственного шэнь предполагает сохранение всех шэнь, с которыми человека связывают важные отношения, поскольку от того, как я живу, частично зависит то, как живут мои родители. Для меня это мое «внутреннее» дело. Следует принимать во внимание, что столь же «внутренними» будут и наиболее насущные для человека вопросы, в частности его желания и устремления. Представления Чэня о нашем психологическом мире охватывают как наши обязательства к другим людям, так и наши базовые обязательства по отношению к нашей собственной воплощенной самости.

Еще более явственно такой подход проявляется, когда мы знакомимся с эссе Чэня «К вопросу о корысти» («Сы шо»). Сы, обозначая в первую очередь сферу личного или корыстного, обычно носит уничижительный характер в конфуцианских сочинениях. Когда Чжу Си хочет подчеркнуть проблематичность желаний, о которых он пишет, он называет их как раз «желаниями сы», что обычно – и это уместно – переводится как «корыстные желания». Однако в своем трактате Чэнь представляет сы как благо и даже одну из важных черт благонравного человека. Чэнь подчеркивает, что забота нравственно возвышенного человека о других людях выстраивается в зависимости от их отношения к нему: «Всех чтит (цзин) совершенный человек (цзюньцзы), но должна быть разница между тем уважением, которое он оказывает своему старшему брату, и тем уважением, которое он уделяет соседу по деревне» [Chen 1979b: 257]. Иными словами, совершенный человек любит свою страну, но больше любит свою семью, и любит свою семью, но еще больше любит свое шэнь [там же].

Чэнь избегает проявления некой узости понимания природы корысти благодаря анализу сущности истинной любви и, соответственно, подлинной заботы о себе и близких. Он сравнивает то, как воспитывают своих детей невежественные и разумные родители [там же: 258]. Несведущие родители стремятся удовлетворить все желания детей, неизменно встают на их сторону, когда возникают споры с соседями, обожают слушать похвалу и раздражаются по поводу любой критики в адрес их чад. Чэнь полагает, что единственное, к чему приводит такое воспитание, – взращивание высокомерия, ненависти и пороков. Помимо этого, из-за чрезмерного внимания к еде и одежде наносится вред селезенке и легким ребенка. Можно ли это назвать истинной заботой о собственных детях?

С другой стороны, мудрые родители не позволяют своим детям переедать и надевать слишком теплую одежду. Чэнь даже замечает, что такие родители, заметив, что ребенок ест тайком, отбирают у него еду. Родителям также следует не придавать слишком большое значение похвалам в адрес ребенка, но воспринимать со всей серьезностью любые критические замечания. В результате дети будут ежедневно следовать по пути добродетели. «Можем ли мы отрицать, что именно это и представляет собой корыстную заботу о наших детях?» – вопрошает Чэнь.

Чэнь приводит следующую аргументацию. «Забота о себе» действительно обозначает любовь к собственной воплощенной самости (шэнь), как все и думают. И это, скорее, хорошее явление, поскольку (1) шэнь отдельно взятого человека является всеобъемлющим благодаря его отношениям с другими людьми и (2) четкое понимание того, что является благом для человека, способствует проявлению сдержанности и добродетели, а не порока и неумеренности. Отсюда Чэнь может заключить, что Шунь – один из древних мудрецов, который, как замечал Хуан, правил вне зависимости от своих собственных интересов, так как «он уважал богатство и предпочитал никого не оставлять без защиты, и это следует признать воплощением заботы о себе».

Я все же должен признать, что для меня представления Чэня о правлении Шуня выглядят довольно близкими к идеям классических конфуцианцев, в том числе Мэн-цзы. Последний, в частности, неоднократно замечал, что для правителя вполне допустимо «любить музыку» и «любить богатства», покуда он «разделяет [это] чувство со своими ста семействами» [Мэн-цзы 1999, II, 2.1: 28; II, 2.5: 35]. Соответственно, в (естественных) желаниях правителя нет ничего дурного, но только до тех пор, пока он не начинает использовать все ресурсы своего государства во имя собственного удовольствия, оставляя народ ни с чем. Правитель должен осознавать, что у его подданных есть желания, как и у него, и предпринимать меры, чтобы они могли исполнять эти желания, пусть и несколько иными способами и не в той степени, что он.

Для Чэня, несомненно, было принципиально важно правильное восприятие воззрений Мэн-цзы. Чэнь был глубоко обеспокоен проблемой искоренения тлетворных, с его точки зрения, веяний, а именно буддизма и даосизма, которые, как он полагал, поразили всех конфуцианцев при династиях Сун и Мин [Chow 1994: 54]. Для наших целей все же наиболее существенно то, что контур весьма правдоподобных умозаключений Чэня о психологии человека присутствует в работах отдельных его современников и более поздних мыслителей. Все эти авторы внесли свой вклад в развитие того ответвления неоконфуцианства, которое заботит меня в первую очередь. Посмотрим теперь, как эти идеи работают в несколько менее абстрактном контексте трудов Гу Яньу о государственном управлении.

4.2.3. Гу Яньу

Гу Яньу (1613–1682) был одним из ведущих мыслителей своего времени. Хотя официальная карьера Гу была фактически пресечена из-за его нежелания служить маньчжурам, которые завоевали Китай в 1644 году, он продолжал много путешествовать и много писать. Его помнят за то, что он отстаивал важность доказательной базы и практических результатов. Ведь замысловатая метафизика не уберегла от поражения горячо им любимую династию Мин. Гу внес большой вклад как в тему государственного управления (цзинши), так и в вопросы «изучения источников» (каочжэнсюэ) с позиций конфуцианства. Во втором случае подразумевается в основном реинтерпретация классических канонов, и мы не будем отдельно останавливаться на этом наследии философа. Для нас большее значение имеют те сдвиги в области осмысления государственного управления, которые я рассматриваю в этой и последующих главах[83].

Пара эссе Гу Яньу явственно демонстрирует существующее между личной выгодой и общим благом противоречие, которое никак не могли разрешить для себя философы того времени. В своем сочинении «О дипломированных специалистах» мыслитель жестко критикует систему экзаменов для поступления на государственные посты, которая существовала тогда в Китае. Он находит первопричину многих проблем Китая в системе, которая нацелена на взращивание корыстных чиновников и, по всей видимости, способствует коррупции. С другой стороны, в работе «О системе округов и уездов» Гу замечает, что главный недостаток существующей административной системы заключается в недостаточной «корысти» (сы). Может создаться впечатление, будто бы два данных трактата обозначают прямо противоположные воззрения на феномен эгоизма: в первом эссе автор его порицает, во втором – сокрушается, что его не применяют более эффективно. Однако более тщательное знакомство с текстом демонстрирует, что Гу гораздо более последователен, чем может показаться на первый взгляд. Конечная цель обоих эссе – способствовать формированию мира, где все люди будут процветать, свободные от злоупотреблений со стороны высокопоставленных лиц. Себялюбие в обоих случаях воспринимается как важное легитимное средство достижения этой цели.

Гу полагает, что дипломированные специалисты (люди, выдержавшие государственные экзамены на местном уровне) должны возлагать на себя самые различные обязанности – от нравственного и интеллектуального воспитания молодежи до непосредственного исполнения административных функций и содействия императору в поддержании порядка в империи. Гу с сожалением отмечает, что представители именно этой ключевой группы оказываются неспособны выполнять свой долг. Немногие чиновники знакомы с классическими канонами, тем более редки случаи, когда официальное лицо способно применить эти знания во благо государству. Вместо этого, по словам Гу, эти в основном безнравственные дипломированные специалисты предпочитают проводить время в тяжбах и пренебрегают своими обязанностями [Gu 1959b: 22]. В результате чиновников все чаще подвергают дисциплинарным взысканиям, что, впрочем, не препятствует желанию всех и вся пойти на государственную службу.

Квинтэссенция воззрений Гу заключается в разъяснении того, по каким причинам статус дипломированного специалиста является столь вожделенным. Людьми здесь движет не желание приобрести доброе имя, что в целом было бы допустимым источником мотивации. Речь идет, скорее, о стремлении «оградить самих себя и свои семьи» (бао шэнь цзя) от злоупотреблений и унижений со стороны мелких чиновников на местах. Гу готов принять такой подход и задается риторическим вопросом: «Неужели найдутся люди, которые будут отдавать предпочтение чувствам иных людей вместо защиты собственных интересов и интересов своей семьи?» Проблематичность ситуации сводится к тому, что сами экзамены первоначально не были нацелены на самосохранение экзаменуемых. При подобной направленности вся система оказывается извращенной. Весьма распространены взяточничество и мошенничество, и огромные толпы дипломированных специалистов в таком случае не принесут никому ничего хорошего.

Высказав указанные мысли, Гу незамедлительно подчеркивает, что в данном случае проблема заключается не в желании людей сохранить самих себя. Даже мудрые «правители прошлого» не могли отказаться от эмоциональной привязанности, присущей каждому человеку в отношении самого себя и собственной семьи. Даже если бы просветленные мужи Яо и Шунь вновь вступили на землю, они бы не смогли покончить со взяточничеством и мошенничеством, которые поощряются существующими порядками (фа) [Gu 1959b: 22]. Достижение официального статуса чиновника представляется единственным средством защитить собственную семью, и Гу не может винить народ в стремлении к получению этого статуса и дальнейшему злоупотреблению им. Автор предлагает двунаправленное решение. Он считает, что следует изменить систему отбора чиновников, дабы официальные лица выполняли возложенные на них функции, и косвенно указывает на необходимость в проведении иных структурных нововведений, чтобы устранить основания к злоупотреблению государственной службой. Гу в первую очередь говорит о преобразовании системы отбора чиновников и предлагает две реформы: во-первых, повышение уровня требований к сдаче экзаменов, что должно резко сократить число успешных кандидатов и, соответственно, повысить качество их подготовки; во-вторых, более широкое использование личных рекомендаций, а не результатов экзаменов в качестве основания для продвижения на государственной службе. Ни то, ни другое предложение не является абсолютно беспроблемным. Снижение числа успешно сдающих экзамены лишь обострило бы ситуацию в системе, в которой и без того бо́льшая часть экзаменуемых многократно терпела неудачу на экзаменах (если вообще была способна их сдать) [Elman 2000]. Что касается рекомендаций, то они действительно позволяют нам делать выводы о нравственных качествах человека так, как это не делают безликие экзамены. Но чтобы эта реформа работала, а не создавала дополнительные условия для злоупотреблений, действующие чиновники должны стать особенно добросовестными в своих рекомендациях. Как мы вскоре убедимся, Гу полагает, что существуют разнообразные пути к обеспечению этой добросовестности.

Для наших целей еще важнее, чем реформы экзаменационной системы, более масштабные изменения, о которых Гу лишь намекает выше и которые четко определяются в его эссе «О системе округов и уездов». Без разрешения проблем, которые побудили людей добиваться статуса дипломированного специалиста, любые экзаменационные реформы обречены на провал. Все будут стремиться к статусу чиновника, если это единственный путь к собственному спасению. Центральная идея этой работы заключается в том, что в отличие от древней феодальной системы, в которой местная знать отвечала в первую очередь перед людьми, проживающими в регионе, и лишь затем перед центральными властями, в существующей системе округов и уездов местные официальные лица становятся практически полностью подотчетны центральным властям. Чиновники находятся под постоянным контролем вышестоящих лиц и должны первым делом всегда стремиться к исполнению задач, которые ставит перед ними их руководство, в частности к получению доходов для центральных бюрократических структур. По словам Гу, в результате местные чиновники вынуждены быть жестокими по отношению к своему народу вплоть до того, что официальные лица «отказываются удостоить людей благами (ли) даже на один день» [Gu 1959a: 12].

Очевидно, что здесь Гу наталкивается на те же проблемы, которые, как он отмечает выше, приводят к злоупотреблениям в экзаменационной системе, но во втором эссе он ищет более фундаментальное решение. Теоретические основы его воззрений нам уже знакомы, поскольку он и здесь будет исходить из принятия и поддержания эгоцентричности людей. Гу указывает:

Все люди под Небесами постоянны в своих желаниях заботиться о собственных семьях и быть корыстными во всем, что касается их детей. Даже до [первых] трех династий [Ся, Шан, Чжоу] было известно, что желание Сына Неба служить собственному народу было не столь сильным, как его готовность служить собственным интересам. Мудрецы используют корыстность всех людей под Небесами, чтобы добиться беспристрастности (гун) одного человека, тем самым обеспечивая упорядоченное управление империей [Gu 1959a: 15].

Этот фрагмент можно сравнить с ранее представленной критической оценкой правителей со стороны Хуан Цзунси. Хуан полагал, что предшествующие правители (и все хорошие правители) были способны подавлять собственную корысть во имя всей страны. Гу же предполагает, что с самого начала правители были больше озабочены собственным благосостоянием, чем благосостоянием собственного народа, и он исходит из этой реальности, используя всеобщую озабоченность собственными интересами таким образом, чтобы действия «одного человека» (императора) объективно приносили благо всем.

Как это может быть достигнуто? Чуть ранее в своем эссе Гу призывает обеспечить поиск уездных начальников среди местных жителей и отказаться от правила «отвода», согласно которому чиновники не должны служить в родных уездах. Гу полагает, что чиновников не следует отдалять от людей, управление которыми им вверено. Обратная политика будет более эффективной. Сразу же после только что процитированного фрагмента про «использование корыстности всех людей под Небесами» Гу поясняет:

Если начальник уезда будет испытывать личный интерес к территории площадью в сотню ли земли [то есть равной одному уезду], то жители уездов будут ему как родня, а земли уезда – как его собственные поля. <…> Если он будет относиться к жителям уезда как к родственникам, то он, конечно, будет заботиться о них и не причинит им вреда. Если он будет видеть в землях уездов собственные поля, то он, разумеется, упорядочит их и не позволит им быть заброшенными. <…> Вот что есть корысть с точки зрения начальника уезда. С позиции же Сына Неба, который обеспокоен упорядоченным управлением всеми под Небесами, в этой ситуации ничего более делать не нужно [Gu 1959a: 15].

Иными словами, если император дозволит каждому региону легитимно беспокоиться о собственных интересах, то в результате мы получим беспристрастную заботу обо всех регионах в целом, а значит, и об интересах всей империи. Предположительно, император должен обеспечивать баланс взаимоисключающих интересов, хотя, судя по всему, Гу исходит из посыла, что легитимные интересы не могут конфликтовать между собой. С этой мыслью нам еще предстоит не раз столкнуться и поработать в последующих главах.

Исследуя взгляды Гу на корысть, современный исследователь Чэн Ифань заключает, что

Гу полностью отказывается от следования принципу беспристрастности (гун) конфуцианства времен династии Сун, ведущему к некоему идеальному состоянию. Напротив, Гу, в сущности, относится безразлично к себялюбию, которое составляет природу человека. В равной мере его не беспокоят потенциальные конфликты между благами людей в мире. Для него главное – жестко и систематически использовать корысть всех и каждого для всеобщего блага. Если желания не будут растрачиваться впустую или подавляться, то мир станет упорядоченным и умиротворенным [Cheng 1984: 92].

Столь смелая интерпретация сразу же навлекла на себя критику[84]. Я также полагаю, что здесь Чэн несколько гиперболизирует. Но если мы допустим более благосклонное прочтение текста, то придем к выводу, что Чэн довольно близок к истине. Даже из процитированных мной фрагментов эссе «О системе округов и уездов» становится очевидно, что Гу, исходя из понятия беспристрастности (гун), предполагал своей конечной целью именно достижение всеобщего блага и удовлетворение интересов всех людей. В пользу версии Чэна говорит то, что Гу не отстаивает беспристрастность исключительно как путь к достижению такого состояния. Тщательное и систематическое использование себялюбия людей оказывается основным инструментом для реализации беспристрастности. В равной мере, хотя в работе «О дипломированных специалистах» Гу и заявляет, что корыстные желания ведут к возникновению проблем, которые он ассоциирует с успешно сдавшими экзамены чиновниками, здесь Гу порицает не эти желания сами по себе, а социальный контекст, который приводит многих людей к сдаче экзаменов на государственную службу. Таким образом, доктринальные заявления, к которым Гу приходит в своих сочинениях, состыкуются друг с другом и дают основания для интерпретации, с которой выступает Чэн. Я бы лишь заметил, что в эссе «О дипломированных специалистах» мы все же видим определенные намеки на беспристрастность как средство достижения определенных целей, а не цель саму по себе. В частности, здесь следует сослаться на то, как Гу описывает новых дипломированных специалистов, которых должна произвести на свет система экзаменов после предлагаемых им реформ.

4.2.4. Дай Чжэнь

Дай Чжэнь (1723–1777) – один из величайших философов времен династии Цин и один из немногих мыслителей своего времени, кто сочетал разработку практических принципов управления государством с более абстрактными рассуждениями о нравственной психологии и человеческой природе. Дай резко критиковал философов времен династии Сун, в том числе Чжу Си, утверждая, что их воззрения были запятнаны идеями буддизма и даосизма, что, с его точки зрения, лишило их связи с классической традицией конфуцианства и ее ценностями. Предположу, что иногда замечания Дая несправедливы или гиперболизированы, но в его работах находит свое наиболее яркое выражение новый взгляд на природу желаний, развитие которого мы отслеживаем в настоящей главе.

Дай выражает суть своих представлений о желаниях в одной фразе: «все, что происходит из желания, всегда идет во благо жизни и воспитания» [Dai 1995: 160][85]. По крайней мере, на уровне риторики это полная инверсия тенденции мыслителей времен Сун воспринимать желания в первую очередь как нечто проблематичное. Как мы скоро увидим, Дай полагает, что, конечно, желания могут завести нас чрезмерно далеко. Однако истоки желаний сами по себе представляются благими. Желания побуждают нас стремиться к вещам, значимость которых не вызывает разногласий. Дай в основном продолжает использовать «себялюбие» (сы) как технический термин для обозначения слишком сильного желания, однако в отдельных случаях он использует это понятие как взаимозаменяемое с «желанием», тем самым устраняя холодную практичность слова и воспринимая этот феномен как суть человечности:

Корысть в отношении собственной воплощенной самости (сы юй шэнь) и распространение [подобного себялюбия] на своих близких – аспекты человечности. Корысть в отношении собственной воплощенной самости – это проявление гуманности по отношению к самому себе; распространение [подобного себялюбия] на свое ближайшее окружение – проявление гуманности к собственному ближайшему окружению [Dai 1995: 181][86].

«Себялюбие» основывается на желаниях в отношении самого себя, стремлении заботиться о себе на протяжении всей жизни. Как и в случае с желаниями, себялюбие изначально направлено на универсальные ценности. Кроме того, в этом фрагменте Дай указывает на себялюбие как на «аспект человечности». Что он подразумевает под этим, остается довольно туманным. На мой взгляд, следующий пассаж, где речь идет уже о желаниях, четко обозначает мысль философа:

[Мэн-цзы понимал, что невозможно устранить желания.] Не может быть большего горя в жизни человека, чем отсутствие средств для осуществления собственных жизненных устремлений (суй ци шэн). Человечность – возможность следовать своим жизненным устремлениям и таким образом давать другим людям следовать их собственным жизненным устремлениям. Бесчеловечность – стремление следовать собственным жизненным устремлениям вплоть до безотчетного уничтожения других людей. Эта бесчеловечность исходит из желания следовать своим жизненным устремлениям. В отсутствие подобного желания не было бы и бесчеловечности. Однако в таком случае мы воспринимали бы печали и беды других людей в мире с безразличием. Невозможно отказаться от следования своим жизненным устремлениям и при этом исполнять жизненные устремления других людей [Dai 1995: 159][87].

В последних двух фразах делается существенный вывод: мы должны быть мотивированы нашими желаниями, в противном случае мы не позаботимся ни о себе, ни о других людях. В отсутствие желаний (иными словами, без любви к себе), как следовало из предшествующего фрагмента, не может быть гуманности.

Это самое четкое заявление, которое мне удалось обнаружить в произведениях Дая о произошедшем в философии того времени сдвиге. У Чжу мы не видели даже намека на то, что желания не просто неустранимы, но однозначно составляют часть человеческой природы, которая при этом не столь существенна для самосовершенствования и упорядочения мира. Возможно, Дай переосмыслил то, что представляет собой «желание человеколюбия» в свете коммерциализации и иных процессов, о которых мы упоминали в начале этого раздела. Философ критикует конфуцианцев эпохи династии Сун следующим образом:

[Мастера династии Сун заявляли:] «Если начало происходит не из диктата, то оно происходит из желания, если начало происходит не из желания, то оно происходит из диктата». Когда они видят людей, плачущих от голода и холода, или [ощущающих] печаль и горечь безответной любви, или надеющихся на жизнь, несмотря на близость смерти, они относят это все к [проявлениям] «человеческого желания». При этом они абстрактно признают, что чувство без эмоций или желаний – это «первозданная сущность небесного диктата», и удерживают его в своих сердцах [Dai 1995: 211][88].

Дай задается вопросом: в свете всех нападок, которые мыслители времен Сун направляли в адрес «человеческих желаний», остается ли что-то от «человечности»? Что значит, в частности, «желать человеколюбия»? Дай полагает, что представления философов Сун о человечности «абстрактны» и «пусты» (кун), оторваны от желаний плоти и крови, которые на самом деле заботят человека и которые являются единственным основанием для совершения блага во имя нас самих и окружающих нас людей. По мнению Дая, нравственная мотивация происходит из наших каждодневных желаний. Желание человеколюбия может быть уподоблено потребности в пище, а в соответствующих условиях и желанию вкусной еды.

Особенно важен как для интерпретации Даем сунского неоконфуцианства, так и для моих собственных более далеко идущих целей вывод о том, что извлекают правители из трактатов Чжу и иных мыслителей времен династии Сун. Дай отмечает:

Мудрецы, управляя империей, олицетворяли чувства людей и выполняли желания народа, тем самым полностью претворяя в жизнь путь мудрейшего правителя. <…> В наши же дни те, кто управляет другими людьми, воспринимают олицетворение чувств людей и выполнение желаний народа со стороны достойных и мудрых правителей древности как проявления низменности, мелочности и вымученной неразборчивости и игнорируют [этот предшествующий опыт]. Что же касается осуждения других людей [на основании] диктата (ли), [современные правители] находят весьма удобным для себя размахивать как флагом самыми возвышенными принципами в обширном мире, величать их «праведностью» и порицать людей с точки зрения этой самой «праведности». <…> Когда кто-то обращается к диктату, чтобы осудить человека ниже себя по положению, то оказывается, что у подчиненного оказывается бесчисленное множество недостатков. Если человек умирает по закону, то остаются те, кто будет печалиться о нем. Но если человек умирает по диктату, то кто будет оплакивать его? [Dai 1995: 161][89].

Предположение, что люди могут «умирать по диктату», – одно из самых известных изречений Дая, которое возмущенно оспаривают сторонники Чжу [Chan 1989: 207]. Как я отмечал выше, власти предержащие смогли сделать акцент на те элементы в учении Чжу, которые были полезны им лично, но никак не способствовали росту благосостояния народа. И это противоречие, по всей видимости, было очевидно для Дая. Трактовку идей Чжу, которую разделяют Дай и императоры, можно признать несколько преувеличенной и не особенно благожелательной. Однако трактаты Чжу допускают подобную интерпретацию как раз потому, что Чжу не обозначил четкую, позитивную роль, которую могут играть желания, в отличие от Дая и многих других конфуцианцев XVII и XVIII веков.

При этом я не хотел бы гиперболизировать тот сдвиг, который символизируют идеи Дая о желаниях. Ведь в тех же трактатах мы находим следующие мысли:

Корысть происходит из чувств и желаний, а затуманенность – из веления сердца. Не иметь корысти – человечность, не иметь затуманенности – мудрость. Но человечность возникает не из отказа от чувств и желаний, а мудрость происходит не от избавления от душевных волнений [Dai 1995: 211][90].

В этом пассаже «корысть» (сы) используется как технический термин для обозначения ошибочных желаний. Это разночтение еще более явственно проявляется в таких фразах, как «две главные напасти всех людей во все времена – корысть и затуманенность – имеют очевидные два корня: корысть происходит из ошибочного желания, затуманенность – из ошибочного знания» [Dai 1995: 160][91]. Здесь применение слова в его техническом значении контрастирует с более общими коннотациями, которые мы видели ранее, где о себялюбии говорилось, что это «аспект» человечности.

Разница между двумя такими представлениями о «корысти» возникает из-за того, что, заботясь о себе, мы должны делать это в соответствии с контекстом, в котором мы оказываемся, и с нашей сущностной социальной природой. Мы живем в обществе и связаны самым различным образом с другими людьми, представляющими группы самого различного размера. Как и все конфуцианцы, Дай подчеркивает, что мы должны исходить из наших взаимоотношений с другими людьми, чтобы понять, насколько успешна наша жизнь. Наши достижения как родителей зависят от того, как живут наши дети. Наш успех в качестве сыновей и дочерей, соответственно, зависит от того, как складывается жизнь наших родителей. Как Дай упоминал в ранее процитированном фрагменте, «человечность – это возможность следовать своим жизненным помыслам и таким образом давать другим людям следовать собственным жизненным устремлениям» [Dai 1995: 181]. Эта мысль созвучна с умозаключением Чэнь Цюэ о том, что мудрец Шунь «уважал богатство и предпочитал никого не оставлять без защиты, что следует признать воплощением заботы о себе».

Как мы уже видели, Дай иногда использует слово «себялюбие», или «корысть», схожим расширительным образом. При этом Дай обозначает как «себялюбие» и желание обладать вещами, несовместимыми с социальной природой человека. Как и Чэнь, Дай полагает, что человек может достичь удовлетворения в собственной жизни только при условии, что и все окружающие достигли удовлетворения в жизни. Допустим, человеку выделяют деньги и отправляют его купить еды для всей семьи. Желание вкусно поесть выходит за пределы допустимого, если этот человек, даже не дойдя до рынка, потратит всю сумму в чайном домике на всевозможные лакомства. Проблематичность такого поведения проявляется различным образом, в частности в долгосрочном воздействии на личное благосостояние человека. Но еще очевиднее проявляется проблема с родственниками этого человека, который таким образом перестает вести себя как хороший сын и брат. В зависимости от того, насколько другие люди готовы жертвовать ради этого человека и насколько недалек этот человек сам по себе, проблемы с благосостоянием родственников могут затронуть личное благосостояние провинившегося лишь через какое-то время. Однако, с позиций конфуцианского анализа, это ни в коей мере не влияет на тот факт, что достижение удовлетворения в жизни затрагивает как благосостояние окружающих нас людей, так и индивидуальное благополучие. Ненадлежащие желания не отвечают целям достижения нашего истинного общего благосостояния как членов общества.

Убежденность одновременно в возможности мира, где будут процветать все и вся, и в необходимости такого мира лежит в основе конфуцианства. В отличие от многих своих предшественников, каждый из четырех философов, идеи которых мы рассмотрели в настоящем разделе, настаивал на понимании процветания и удовлетворения желаний человека с точки зрения его конкретных фактических желаний. Этот тезис подчеркивается идеей, что человек, несмотря на свою истинную социальную природу, также обладает материальным телом. Каждый из мыслителей по-своему разъяснял, что наши ежедневные желания не следует ни отвергать, ни просто терпеть, но воспринимать как составную часть нашего благосостояния и нравственного совершенствования. Во всяком случае, Чэнь, Гу и Дай из нашей четверки видели желания как необходимую частичку надлежащей нравственной мотивации. Стремление к человечности проистекает напрямую из желания есть, пить и спать. Желая вещей для самих себя, мы желаем вещей и для других людей. Общество, в котором мы можем достичь осуществления наших надлежащих желаний, – это общество, в котором то же возможно и для других людей. Мы несем ответственность за то, чтобы желания других людей были реализованы в той же мере, в которой мы стремимся к реализации наших собственных желаний.

4.3. Выводы

Итак, конфуцианцы, идеи которых мы рассмотрели выше, полагали, что у нас есть законные желания и что мы ответственны за содействие другим людям в достижении их легитимных желаний. Это сочетание идей имеет поразительное сходство с одним из основополагающих для западного дискурса о правах человека текстов – «О праве войны и мира» Гуго Гроция (1583–1645). Гроций считал, что естественное право кроется в общительности человека. Мы стремимся к общению и, соответственно, мы стремимся, как того требует наш разум, уважать права друг друга. В отсутствие взаимных прав не могло бы существовать и общество [Гроций 1994 (1625): 45, 68–69][92]. Однако Гроций сочетает эти мысли с несвойственными конфуцианству идеями, что мы можем обменивать наши права через договор, ведь, с его точки зрения, даже право на самооборону может быть передано суверену. В рассуждениях конфуцианцев, которых мы упоминали выше, нет схожих категорий, и я подозреваю, что они отвергли бы подобную идею, если бы кто-то решился поспорить с ними на эту тему. Китайские философы воспринимали природу и потребности человека как части единого целого. Как может потребность человека в обеспечении собственной безопасности вдруг стать нелегитимным желанием в результате какого-либо соглашения, особенно гипотетических соглашений, о которых рассуждают Гроций и все последующие сторонники теории общественного договора?

На Западе теория прав человека формировалась по нескольким направлениям на протяжении XVII–XVIII веков. Джон Селден (1584–1654) и Томас Гоббс (1588–1679) ограничили значение естественного закона, или права, и утверждали зависимость прав, которыми люди располагают как члены общества, от законов, устанавливаемых сувереном. Предполагалось, что власть суверена, в свою очередь, происходит из гипотетического общественного договора, в рамках которого было образовано общество как таковое [Tuck 1979, chaps. 4, 6][93]. Подобные рассуждения логически наводят на мысль, которую мы находим у ряда философов, от Самуэля фон Пуфендорфа (1632–1694) до Иеремии Бентама (1748–1832): права существуют только при наличии соответствующих обязанностей. Права пассивны и основаны на законе, а не на каких-то естественных или нравственных представлениях о человеческом благосостоянии [Tuck 1979: 160]. При этом в трактатах мыслителей от Пуфендорфа до Бентама отмечались значительные разночтения, главное из которых заключалось в ответе на вопрос о том, могут ли законы, из которых происходят наши обязанности (права), быть естественными или только установленными человеком. По этому пункту современная юриспруденция придерживалась позиции Бентама, согласно которой права могут исходить только из созданного человеком «позитивного права». В главе 5 я еще обращусь к Рудольфу фон Иерингу, одному из ведущих представителей подобных течений в XIX веке, и сопоставлю его теории о правах человека с тем, как их интерпретировал известный китайский мыслитель.

Тем не менее не стоит умалять значение альтернативного тезиса Пуфендорфа о том, что права происходят из естественных обязанностей, которые, в свою очередь, связаны с естественными (или божественными) законами. Подобная точка зрения нашла наиболее полное отражение в трудах Джона Локка (1632–1704). Частично взятая у Локка теория о том, что отдельные права могут быть неотчуждаемы, постепенно была объединена с некоторыми другими утверждениями и сформировала то, что современные ученые обозначают как «субъективную теорию прав». Для всех этих изменений ключевой стала идея, что нравственный мир не может быть упорядоченным даже гипотетически: «столкновения прав [возможно] не являются результатом лишь человеческой блажи или безрассудства, но [могут быть] окончательными и неразрешимыми» [Haakonssen 1996: 312]. В последующих главах я подробно остановлюсь на корреляции этой идеи с китайской философией. Мы увидим, что даже в наши дни многие китайские теоретики прав продолжают видеть в основе своих представлений о правах гармонию, а не конфликт.

Принятие ценности желаний – одна из возможностей отстоять легитимность эгоистических интересов людей. Другой способ решения этой проблемы – утверждать, что люди могут пользоваться этими интересами. В следующих главах я рассмотрю некоторые сложности, с которыми мы сталкиваемся, с точки зрения китайских мыслителей, когда мы идем по второму пути. Пока же стоит уделить внимание тем неоднозначным ситуациям, которые могут возникать, когда мы действуем в соответствии с подходом четырех героев настоящей главы. В частности, можно задаться вопросом, могут ли желания быть институционализированы таким образом, чтобы люди в действительности ощущали на себе их действие. Это особенно важно, учитывая кажущуюся прямолинейность институционализации прав человека благодаря их тесной связи с законодательством. Еще один вопрос, с которым мы могли бы обратиться к нашим коллегам-конфуцианцам, заключается в том, не приведет ли принятие желаний к произволу? И Чэнь, и Дай рассуждали о негативных аспектах себялюбия, но достаточно ли этого, чтобы при необходимости сдерживать желания?

Есть достаточные основания полагать, что все четыре философа, рассматриваемые здесь, были обеспокоены этими двумя проблемами. У Гу много написано по поводу того, как реформировать институты так, чтобы склонности людей к себялюбию вступали скорее во взаимодействие, чем в конфликт. Хуан посвящает значительную часть трактата «В ожидании рассвета» указанной проблематике и, в частности, предлагает обеспечивать ротацию кадров среди сборщиков налогов, оформителей патентов и прочих чиновников низшего и среднего звена. По его мысли, краткосрочное пребывание официальных лиц на постах не позволит им злоупотреблять властью, поскольку им будет заведомо известно, что на смену им придет кто-то другой, а этот кто-то может позже злоупотребить своей новоприобретенной властью уже против своих предшественников [Huang 1993: 161–162]. И Дай, и в особенности Чэнь выступают за иной метод продвижения сдержанности: они подчеркивают важность конфуцианских ритуалов. Чэнь наставлял своего сына: «Человека от зверя отличает способность посвящать себя ритуалам, а также готовность практиковать ритуалы с искренними намерениями»[94]. Эта мысль о сдержанности через ритуал имеет давние корни в классическом конфуцианстве, в частности в трудах Сюнь-цзы (III век до нашей эры). Однако здесь большинство китайских теоретиков прав человека расходятся со своими предшественниками-конфуцианцами, вплоть до жесточайшей критики культа ритуалов. Впрочем, не стоит забегать вперед. Следующая наша задача – рассмотреть, как китайские представления соприкасались с трактовками западного дискурса о правах человека в Китае на протяжении XIX века.

Глава 5

Истоки: XIX век

Довольно часто представляется сложным выявить истоки вещей. Спросите, когда начался дискурс о правах человека в Европе, и вы можете получить ответы, отличающиеся на целые столетия. Ведь точка отсчета будет зависеть от того, какой этап продолжающейся эволюции концепций и практик, связанных со словом «права», его аналогами и предшественниками в полудюжине языков, мы будем считать началом. Казалось бы, с китайским дискурсом о правах человека все должно быть проще: ведь если в традиционной философии Поднебесной не было концепта прав, то, возможно, достаточно найти тот момент, когда идея прав была привезена в Китай из Европы? К сожалению, точно установить этот «момент» оказывается весьма сложной задачей. Да, нам нужно будет тщательно изучить ранние переводы на китайский язык европейских текстов о правах человека, однако в ходе их рассмотрения мы обнаружим, что эти материалы не столько инициировали новый дискурс, сколько являются частью уже существующего.

Кроме того, важно проявлять осторожность в заявлениях, что дискуссии, инициированные соответствующими текстами, были посвящены именно правам человека. Поскольку здесь я буду апеллировать к некоторым из выводов, сделанных в главе 2, надеюсь, читатель не будет возражать против краткого обзора наших предшествующих умозаключений. В главе 2 мы пришли к выводу, что концептуальное содержание основано на дедуктивных умозаключениях, которые мы делаем во время использования любого языка. Более того, нормы, устанавливающие логику этих умозаключений, заложены практикой поведения групп, к которым мы принадлежим. Иными словами, смысл наших слов зависит от того, что подразумевают под этими словами сообщества, к которым мы принадлежим. Убеждения каждого отдельного человека в большей или меньшей степени отличаются от убеждений всех остальных людей, поэтому в смыслах, которые мы вкладываем в наши слова, существуют значительные различия. При этом мы зачастую предполагаем, что говорим об одном и том же, и требуем от других, чтобы они признавали определенные умозаключения, которые, как мы считаем, следуют из наших слов. Если я заявлю, что осень следует за весной, то вы вполне можете меня поправить; но если я буду настаивать на своих словах, то вы будете вынуждены заключить, что я подразумеваю под «осенью» нечто иное, чем вы (а возможно, и под «весной», или даже под тем и другим). Иными словами, мы по-разному воспринимаем понятие «осень».

С учетом этого, кросс-культурные сопоставления концепций редко дают нам основания для однозначных выводов. Исходя из предпосылки, что до XIX века в Китае не существовало понятия прав, я рассмотрю, как язык позволял китайцам выражать убеждения, близкие к тому, что я связываю с «правами». В XIX веке никто в Поднебесной не использовал формулировки, которые бы точно состыковались с тем, что я считаю сущностью «прав». Но то же самое можно сказать даже о моих современниках в США на рубеже XXI века. Да, мы не можем говорить о полной сопоставимости Китая в XIX веке и США сегодня. Еще больше различий на уровне сообществ. Мы с моими согражданами предполагаем, что придерживаемся одной и той же концепции и, соответственно, привержены одним и тем же нормам. При этом наши несопоставимые убеждения приводят к тому, что некоторые вещи, которые следуют из этих норм, будут различаться[95]. Когда я интерпретирую слова, которые использует китайский мыслитель XIX века, я должен принимать во внимание те убеждения, которые он и его сообщество связывает с этими словами. Иногда мы обнаруживаем значительное совпадение с тем, что я имею в виду под «правами». Однако в силу того, что нормы, которые направляли китайский дискурс, связаны с контекстом, сильно отличающимся от моего собственного, я могу с гораздо меньшей уверенностью рассуждать о том, что китайский философ вкладывает в концепт «прав» тот же смысл, что и мои соотечественники.

Я постараюсь проиллюстрировать свои мысли на конкретных примерах. Современный ученый, изучающий работы японского философа XIX века Като Хироюки, который сыграет существенную роль далее в настоящей главе, должен в полной мере осознавать опасность предположений о том, что все люди черпают идеи из некоего единого набора концепций. Като получил каноническое конфуцианское образование, однако в 1870-х годах выступал за либерализм и конституционализм по западной модели. Исследователь пишет:

На первый взгляд, эти западные идеи кажутся несовместимыми с конфуцианством. <…> Однако либерализм, естественные права [и] конституционализм… которые Като воспринял, не могут считаться готовыми концепциями, которые он заимствовал за рубежом и принимал или отвергал в зависимости от требований ситуации. <…> Как раз наоборот, я полагаю, что эти западные идеи в трактовке Като согласуются с основополагающими постулатами конфуцианства о сущности человека и общества [Wakabayashi 1984: 473].

Назовем это угрозой «готовых концепций». Идеи не падают на нас с небес – и не прибывают к нам из Европы – в виде неизменных постулатов. Концепты приобретают ту форму, которую им придает сообщество людей. Даже если Като и его коллеги использовали слово, которое мы бы перевели как «либерализм», само значение этого слова зависело от того, как оно используется Като и его сообществом, а точнее, от того, как сообщество Като сочло бы допустимым его использовать.

Я постараюсь обойти эту проблему принятия «прав» как готового концепта, когда буду рассматривать идеи китайских и японских мыслителей, в том числе Като. Упомянутый выше исследователь отвергает возможность существования готовых концептов, но сам попадает в ловушку иного порядка. Наиболее очевидно это проявляется в том, как он пытается объяснить причины отличий «либерализма» и «естественных прав» в интерпретации Като от понятий, представленных в европейских первоисточниках, на которых основывался японский теоретик. Наш исследователь указывает:

Когда Като и другие японские мыслители середины XIX века переводили западные философские концепты, они использовали сочетания иероглифов из классических китайских канонов или придумывали неологизмы, основанные на классических китайских оборотах. Таким образом, японские мыслители могут неосознанно привносить [в философские рассуждения] негласные предположения и ментальные ассоциации из конфуцианской традиции. В результате японские концепты расходятся с западными [Wakabayashi 1984: 491].

Проблематичность такого подхода заключается в том, что носители японского (и китайского) превращаются в пассивных жертв своих языковых и прочих традиций. Я исхожу из противоположного предположения: эти мыслители говорили то, что они хотели сказать. В недавнем исследовании Лидии Лю о «межъязыковой практике»[96] в Китае в XIX–XX веках автор пишет о переводе с «гостевого языка» на «хозяйский язык», а не о более знакомых нам категориях «исходного языка» и «целевого языка». Тем самым она подчеркивает активную роль китайского языка и его носителей в процессах, которые составляют предмет ее исследования. Лю настаивает на допустимости такой терминологии (и я согласен с ее позицией):

Переводчик или иной представитель хозяйского языка всегда инициирует лингвистический обмен посредством добавления, отбора, сочетания и переосмысления слов и текстов из гостевого языка, и, более того… потребности переводчиков и их аудитории суммарно определяют и согласуют значение (в частности полезность) текста, взятого из гостевого языка [Liu 1995: 27].

В следующих разделах мы рассмотрим подобную динамику на практике. Да, мы будем фиксировать различные веяния китайских традиций в соответствующих трудах, однако они не будут заслуживать такого уничижительного описания, как «неосознанно привнесенные негласные предположения».

Разнообразные взаимодействия между гостевым и хозяйским языками возникают в различных контекстах. Свою роль сыграли переводы и религиозные тексты, созданные миссионерами, а также трактаты китайских чиновников и других деятелей о том, как лучше развивать китайскую экономику и реформировать китайское правительство. Значительное влияние оказывают как попытки китайских мыслителей понять и применить на практике международное право, так и политические устремления и теоретические доктрины японских деятелей. Дискурс также во многом сформировался под влиянием произведений и переводов, выполненных китайцами, которые какое-то время учились в Европе или Японии. Моя цель в настоящей главе – рассмотреть, какие высказываются мысли и как проявляется понятие прав в каждом из этих контекстов, а также как в целом эволюционировал общий дискурс с середины до конца XIX века.

5.1. Международное право в переводе

Переводы не возникают из ниоткуда. Кто-то должен знать о существовании иностранного трактата и желать перевести его. Кто-то должен захотеть опубликовать перевод. Должны существовать или быть созданы языковые средства для перевода на новый язык. Эти факторы влияют на то, что переводится, как переводится и кто читает переводы. Ранние переводы трудов, связанных с понятием права, одновременно составляют часть существующих дискурсов и обозначают начало абсолютно нового дискурса. В этом разделе я рассмотрю эти идеи на примере двух наиболее ранних переводов на китайский язык западных терминов, связанных с понятием «права человека».

5.1.1. «Иллюстрированный компендиум»

Начнем с самого начала: с разгара нарастающего противостояния между китайскими властями и английскими торговцами из-за опиума. Китайский чиновник Линь Цзэсюй (1785–1850), обращаясь к многовековым теориям государственного управления[97], пытается разобраться с агрессивно настроенными иностранцами и поддерживает деятельность наиболее известного государственного теоретика того времени, Вэй Юаня (1794–1856), который стремится к изучению и продвижению западных идей и методов. Вэй Юань, в свою очередь, опирался на таланты небольшой группы китайцев и иностранцев-билингвов. В результате этого взаимодействия в 1840 году публикуется «Иллюстрированный компендиум прибрежных стран». Издание содержит большой объем материалов более чем на трех тысячах страниц – от карт и инструкций по производству пушек до размышлений о сущности дипломатии. Среди них мы находим поместившийся на восьми страницах выборочный перевод сочинения швейцарского мыслителя Эмериха де Ваттеля – «Право народов» («Le Droit des gens»). Этот учебник по международному праву впервые увидел свет во Франции в 1758 году.

В общей сложности «Компендиум» содержит пять фрагментов из труда Ваттеля, причем все они основаны не на оригинальном тексте автора, а на английском переводе 1833 года [Svarverud 2000]. Два фрагмента переведены Питером Паркером, американским миссионером и врачом, жившим в Кантоне – современном Гуанчжоу. Оставшиеся три фрагмента, два из которых уже имелись в переводе Паркера, переведены Юань Дэхуаем, бывшим придворным переводчиком и одним из подчиненных Линя. В наши дни было выдвинуто вполне правдоподобное утверждение, что в своих более развернутых текстах Юань использовал в качестве основы краткие переводы Паркера [там же]. Первые фрагменты для перевода Паркер и Юань взяли из раздела, который Ваттель посвящает запретам на иностранные товары. Соответствующий фрагмент у Ваттеля открывается следующей фразой: «Вследствие вышеизложенного каждое государство вправе запретить ввоз иностранных товаров; народы, которых затрагивает это запрещение, не имеют никакого права жаловаться, какое они имели бы, если бы им отказали в услугах человечности» [Ваттель 1960: 91]. Вполне очевидно, почему Вэй и его покровитель Линь интересовались западными воззрениями на природу подобных запретов: Линь хотел ввести такой запрет в отношении западных торговцев. В любом случае Паркер переводит лишь первое из двух упоминаний «права» и обозначает его как ли, что может пониматься как «обычай» или «правило». Обозначая отличия правил подобного типа, Паркер достаточно четко следует оригинальному тексту, указывая, что страны могут запрещать торговлю из желания избежать потерь за счет других людей. И такие запреты не могут опротестовываться через отсылки к «гуманности» или, в интерпретации Паркера, жэньцин – ‘человеческим чувствам’. Здесь нет «гуманности», лишь соображения прибыли [Wei 1840: 3031].

Затем Паркер обращается к вопросу о том, когда война может быть оправдана. В разделах трактата Ваттеля, на которых основывается перевод, постоянно упоминаются «право» и «права», однако у Паркера нет единого термина, который соответствовал бы этим словам. Паркер пишет, что справедливые войны «отвечают небесному диктату (тяньли)» и ведутся в духе «справедливости (и)». Однако в следующем фрагменте отсутствуют слова, которые бы отражали смысл двойственности «прав» в оригинале: «Говоря о праве на безопасность, мы показали, что природа дает людям право применять силу, когда это необходимо для их защиты и для сохранения их прав» [Ваттель 1960: 425]. Стоит отметить, что Паркер использует термин бинцюань – ‘военная власть / право’ – для обозначения властных полномочий по ведению войны. Мы проследим, как в1860-е годы слово цюань начнет использоваться для обозначения ‘прав’ [Wei 1840: 3032]. Однако у самого Паркера такого намерения, по всей видимости, не было. Более того, будет преувеличением предположить, что Паркер в принципе использовал ли как перевод слова ‘права’. Лишь один раз из восьми при переводе соответствующих разделов Паркер ставит в китайском языке ли там, где в английском тексте указаны ‘права’. Это приводит современных исследователей к очевидному выводу: Паркер не «вводил ли как технический термин, обозначающий ‘права’» [Svarverud 2000, note 29].

Следуя примеру Паркера, Юань лишь один раз, в самом первом предложении, переводит слово ‘право’. Однако Юань обозначает его через даоли – буквально ‘диктат пути’ или ‘нравственный принцип’. Третий фрагмент Юаня основан на том же разделе, что и перевод Паркера, но Юань вновь несколько раз использует термин даоли, переводя слово ‘право’ [Wei 1840: 3034, 3036]. После ознакомления с текстом Юаня у читателя создается впечатление, что эти принципы обладают тем же статусом, что и любой другой нравственный принцип. В одном месте Юань пишет, что «подобный нравственный диктат вечно живет в сердцах людей, он известен всем и каждому» [Wei 1840: 3036]. В предшествующем абзаце я отмечал, что Паркер один раз использует цюань для обозначения ‘власти’. Юань также применяет этот термин, но в другом фрагменте текста о войне, а также дважды использует цюань в следующей фразе, где первоначально упоминаются именно ‘права’, а не ‘власть’. С учетом постоянного употребления даоли для перевода слова ‘права’ и наличия контекстов, в которых появляется цюань, лучший вывод, который мы можем сделать, заключается в том, что переводчик во всех случаях под цюань подразумевает «власть», то есть прежде всего легитимные правомочия монархов, а не общий концепт прав.

На дальнейший дискурс по правам человека трактовки «прав» Паркера и Юаня очевидного влияния не оказали. Это не связано с тем, что трактат, в котором появляются переводы, был проходным изданием. Напротив, «Иллюстрированный компендиум» был популярной книгой, вызвавшей значительный резонанс [Masini 1993: 23]. Многие термины, которые используются китайцами по сей день, в том числе китайские слова для обозначения ‘импорта’ и ‘торговли’, впервые были использованы в этой книге. Впрочем, тот факт, что ли и даоли не получили широкого применения в качестве переводов слова ‘права’, скорее всего, легко объясним. Проблема не в качестве перевода Паркера и Юаня. Нельзя сказать, что они не смогли точно передать смысл концепта ‘права’, это вряд ли помогло бы нам понять, почему китайцы, которые не имели возможности сопоставить альтернативные подходы к переводу этого слова, не начали использовать соответствующие обозначения. Принципиально другое: ни ли, ни даоли в текстах Паркера и Юаня не представляются чем-то новым или необычным для китайцев. В Поднебесной издавна существовали многочисленные правила, обычаи и принципы, основанные на соображениях целесообразности или нравственности. Оба слова до сих пор используются в своих первоначальных коннотациях. Для того чтобы подчеркнуть новизну и актуальность концепта прав, вне зависимости от допустимости перевода, необходимо было дать более системное представление о правах человека за рубежом и предложить более оригинальную терминологию на китайском языке.

5.1.2. Мартин и «Общие законы бесчисленных держав»

Прошло более 20 лет с момента публикации «Иллюстрированного компендиума», прежде чем была предпринята новая попытка перевести западный трактат о международном праве на китайский язык. В 1862 году американский миссионер Уильям Мартин приступил к работе над переводом книги «Элементы международного права» Генри Уитона – в целом непримечательного текста, впервые опубликованного в 1836 году. Уже в следующем, 1863 году Мартин представил выполненный перевод недавно учрежденному дипломатическому ведомству Китая. Дядя действующего императора и глава новообразованного министерства иностранных дел Поднебесной Айсиньгьоро Исинь, известный на Западе как «князь Гун», принял манускрипт Мартина, однако отдал его на стилистическую доработку своим подчиненным. Текст был опубликован в 1864 году под названием «Общие законы бесчисленных держав» («Ваньго гунфа», далее – «Общие законы»). Издание сразу же оказалось полезным для китайцев. Когда прусский военный корабль захватил три датских торговых судна, пришвартованных в китайском порту, Гуну удалось воспользоваться терминами, позаимствованными у Уитона, и на основе соглашений между Китаем и Пруссией вынудить прусского министра отпустить коммерсантов и выплатить Китаю компенсацию в размере 1500 долларов за нарушение юрисдикции Китая в его территориальных водах. По словам самого князя Гуна, «хотя книга [Уитона] об иностранном праве и правилах не согласуется с системами, принятыми в Китае, периодически из нее можно почерпнуть что-то полезное» [Hsu 1960: 133–134].

Следующие разделы настоящей главы будут посвящены рассмотрению того, как концепты и термины, введенные через «Общие законы», повлияли на дискурс о правах в Китае и Японии. Далее я проанализирую ключевые формулировки трактата в их первоначальном контексте и отвечу, помимо прочего, на вопрос, почему этому переводу удалось более успешно донести концепцию «прав человека», чем текстам Паркера и Юаня.

Чаще всего для перевода слова ‘права’ используется цюань. «Естественные права» превращаются в цзыжань чжи цюань – ‘права от природы’; «личные права» переводятся буквально как сыцюань; «права на равенство» обозначаются как пинсин чжи цюань – ‘права на равное положение’; «права собственности» – чжанъу чжи цюань, или ‘права на обладание вещами’, и т. д. При этом не везде цюань соответствует «правам». В ряде случаев это же слово используется для обозначения «власти» [Martin 1864, 1: 1b, 19b]. Кроме того, цюань применяется в составном понятии цзычжу чжи цюань – этот термин означает буквально ‘право действовать самостоятельно’. Таким образом переводится слово «независимость» [там же: 16a].

Наиболее ранние коннотации цюань связаны, как в буквальном, так и в переносном смысле, с мерами веса. В «Мэн-цзы» содержится известный фрагмент, где цюань обозначает нравственное суждение о добродетельном человеке, который решается пойти на нарушение правила во имя большего блага[98]. Однако в большинстве случаев цюань никак не связано с нравственностью и чаще всего просто обозначает власть как таковую [Zhang et al. 1973, 5: 524–525]. Китайский читатель того времени, знакомясь с «Общими законами», сразу обратил бы внимание, что в тексте к цюань особый подход. Цюань государства или отдельного человека – это не просто властные полномочия, которыми можно обладать. Из текста очевидно, что цюань – нормативная категория, которая выстраивается на разумном поведении, справедливости и договоренностях. Иными словами, мы можем говорить о цюань государства в отношении равноправия или независимости безотносительно того, действительно ли государство пользуется равноправием или независимостью. Этими атрибутами должны обладать все государства. В переводе Мартина четко отражены все эти соображения. Поразительным образом Мартин выражает мысль Уитона о том, что разум и обычай составляют два источника законов государств, через ли (⨶) и ли (ֻ) соответственно. Это практически те же термины, которые использовались для обозначения «прав» как таковых в «Иллюстрированном компендиуме» [Wheaton 1878 (1836): 8–9; Martin 1864, 1: 8–9][99]. Стоит признать, что читателю было бы сложно понять, какую разницу видит Уитон между «правами» и «властью», поскольку в переводе эти слова становятся фактически идентичными. При этом, когда мы говорим о правах или власти отдельного государства, мы, на самом деле, подразумеваем, по сути, одно и то же – легитимные властные полномочия[100].

Связь цюань с «правами» сохраняется по настоящий день. Однако в «Общих законах» упоминается и более конкретный термин, который с течением времени будет еще более важным: составное слово цюаньли, которое в течение XX века станет стандартным переводом для «прав». Цюаньли имеет не менее давнюю историю, чем цюань. Самое раннее использование данного слова найдено в конфуцианском трактате «Сюнь-цзы» (примерно 220 год до нашей эры), названном по имени автора, где указывается, что если человек достиг успехов в своем образовании и самосовершенствовании, то «цюань ли не может заставлять его [творить несправедливость]» [Xunzi 1986, 3/1/49; 47/12/76]. Китайцы чаще всего интерпретируют эту фразу как отсылку к двум элементам: «власти и наживе»[101]. Впрочем, для моих целей несущественно, подразумеваем ли мы под цюаньли лишь что-то одно (а это действительно сложный составной термин) как здесь, так и в других ранних примерах его использования. Самое важное, что цюаньли (или цюань и ли) отсылает к личной выгоде или пользе, а не к более обширному понятию благоденствия, и Сюнь-цзы полагает, что мы не должны поддаваться воздействию таких веяний. Негативные коннотации, которые Сюнь-цзы связывает с цюаньли и которые отражаются в многократных порицаниях ли (выгоды) другими конфуцианцами[102], связаны с уверенностью философа, что человеку следует исходить из ритуалов и этических принципов, а не соображений пользы. Цюаньли будет часто упоминаться в более поздних текстах, но мне неизвестны какие-либо примеры вплоть до XIX века использования этого термина в положительном смысле[103].

В «Общих законах» термин цюаньли претерпевает две трансформации. Во-первых, он регулярно используется в значении, близком к традиционному, но с позитивными коннотациями. Так, Уитон ссылается на определенные «преимущества в торговле», которыми подданный Великобритании, ставший гражданином США, может располагать при совершении торговых сделок с Англией благодаря своему новому статусу. Уитон отмечает, что даже временное возвращение в Англию «не лишило бы такого человека этих преимуществ» [Wheaton 1878 (1836): 118]. В переводе цюаньли выражает как «преимущества» в торговле, так и все дальнейшие «преимущества» [Martin 1864, 2: 24b]. Цюаньли также часто используется для обозначения «привилегий», которыми пользуются послы во время службы за рубежом [там же, 1: 4a, 4b, 5b]. Во всех указанных случаях цюаньли используется как составной термин, указывающий на сочетание властных полномочий и выгод, которые связаны с торговлей или дипломатическим статусом.

Во-вторых, цюаньли временами используется и как прямой перевод «прав». И эта трансформация гораздо более важна, по крайней мере в долгосрочной перспективе. У Уитона мы находим фразу: «Государство – существенно отличающийся от отдельного человека субъект, соответственно, в указанных двух случаях мы имеем совершенно разные обязательства и права» [Wheaton 1878 (1836): 12]. Мартин раскрывает эту мысль следующим образом: «В настоящее время всевозможные государства и множество людей (шужэнь) сильно различаются, а соответственно, также должны отличаться их обязательства (минфэнь) и права (цюаньли)» [Martin 1864, 1: 7b]. Позже, затрагивая «поведение зарубежных держав в отношении другой страны, вовлеченной в гражданскую войну, Уитон указывает, что, когда подобные иностранные державы объявляют о нейтралитете, они должны «беспристрастно позволять обеим воюющим сторонам свободно осуществлять права, которыми война наделяет неприятелей по отношению друг к другу» [Wheaton 1878 (1836): 32]. В переводе Мартин пишет о цзяочжань цюаньли – ‘правах ведения войны’ [Martin 1864, 1: 19b].

Сложно сказать, остался бы читатель, ознакомившийся с текстом Мартина, с ясным пониманием концепта цюаньли, таким, чтобы он был, по крайней мере, сопоставим с представлениями Уитона о правах. Различные контексты, в которых упоминаются цюаньли, создают путаницу по поводу того, является ли эта категория нормативной или исключительно эмпирической. Иными словами, возникают ли цюаньли из некоего нравственного обязательства или просто из случайных обстоятельств? Это просто преимущества или все-таки нечто более существенное? Такая двусмысленность, возможно, объясняет, почему, как мы увидим в следующем разделе, после опубликования «Общих законов» в Китае говорят скорее о цюань, а не о цюаньли. В Японии ситуация несколько иная: как только в 1866 году «Общие законы» были привезены из Китая, японцы достаточно быстро стали использовать цюаньли в качестве перевода слова «права».

Судя по всему, Мартин и сам осознавал сложности, которые могут возникнуть у читателей с парой цюань и цюаньли, поэтому он написал вступительное примечание к другому, чуть более позднему переводу, также затрагивающему проблематику международного права:

Международное право – отдельная область знания, которая предполагает специализированную терминологию. Временами мы не могли найти подходящий китайский термин для выражения первоначальной идеи [автора], поэтому выбранные нами слова могут оказаться не совсем удачными. Возьмем для примера иероглиф цюань. В настоящей книге он обозначает не только власть, которую отдельный человек распространяет на других людей, но и удел (фэнь), который достается каждому человеку от нравственного диктата (ли). В некоторых случаях мы добавляем к цюань иероглиф ли ࡙, как, например, во фразе «первоначальные цюаньли простого народа» и т. д. При первом знакомстве такие слова могут показаться странными и неудобными в использовании, но после многократного употребления вы поймете, что переводчики приняли оптимальное решение в данной сит уации[104].

У нас будет возможность понять, что извлекли читатели Мартина из обозначенных им концептов, в следующих двух разделах настоящей главы.

5.2. Движение за самоусиление

В середине XIX века китайские реформаторы пришли к мысли, что недостаточно просто сделать перевод западных правовых текстов. Они понимали, что западные державы будут продолжать эксплуатировать Китай, если только последний не начнет заявлять о себе как о равноправной нации. В самом деле, пока Китай не добьется пересмотра существующих соглашений, к которым страну заставили присоединиться под дулом пистолета, не могло быть и речи о защите интересов всей Поднебесной. Группа таких идеологов в дальнейшем будет обозначаться как «движение самоусиления [Китая]» (цзыцян юньдун). Рассмотрим, как в их трудах разрабатывался правовой язык. Для простоты я предпочел сконцентрироваться лишь на одном деятеле: Ли Хунчжане. Как мы убедимся, он уделял значительное внимание категории лицюань – традиционному концепту «права на выгоду», который в трактатах философа начинает трансформироваться из «экономического контроля» в «экономические права»[105].

Прежде чем я обращусь к работам Ли, я хотел бы упомянуть о связи, которая существовала между движением за самоусиление и теориями государственного управления в Китае. Читатели, вероятно, помнят, что сторонники последних сыграли важную роль в конфуцианском дискурсе о реализации личных желаний, который мы рассмотрели в предшествующей главе. Эти же мыслители были прямым источником вдохновения для всех тех, кто выступал за самоусиление Китая. В свете очевидного технологического превосходства Запада одна из ключевых идей движения самоусиления заключалась в содействии практическому, то есть технологическому, развитию Поднебесной, которое издавна отстаивали государственные философы-управленцы, обосновывавшие такой прагматизм тем, что они исполняли (легитимные) желания народа. Под влиянием таких текстов, как «Общие законы», некоторые из представителей движения за самоусиление начали по-иному формулировать причины, требовавшие претворения в жизнь их политического курса. Впрочем, эти перемены представляют собой лишь постепенный отход в сторону от их исходных позиций[106].

Ли Хунчжан (1823–1901) обрел известность во время масштабного тайпинского восстания, которое продолжалось с 1850 по 1864 год и которое на своем пике грозило свержением династии Цин. Ли проявил себя и как чиновник, и как военачальник. В 1862 году он был назначен губернатором провинции Цзянсу. Он переехал в Шанхай, откуда руководил региональным сопротивлением против тайпинов. Именно здесь Ли впервые столкнулся с технологической мощью западных держав. Он стремился изучать всевозможные источники, чтобы понять, откуда Запад черпает свои силы и какие намерения он преследует. В последующие 25 лет Ли, занимавший также пост имперского министра торговли северных районов Китая, был одним из лидеров движения за самоусиление Китая[107].

В 1867 году сторонники самоусиления провели ряд дискуссий в преддверии переговоров с западными державами, целью которых был пересмотр существующих соглашений. Дэвид Пан пишет следующее:

Из 17 чиновников, которые принимали участие в подготовке [к переговорам], пять использовали термин цюань. Трое из этих пяти деятелей желали таким образом отстоять власть или контроль Китая в определенных делах. Чунхоу и Ли Хунчжан использовали это слово, чтобы выразить также идею неотъемлемых прав. <…> Так концепт цюань, и в особенности образованный от него термин лицюань, изначально означавший, что за Китаем остается последнее слово в отстаивании его традиционного социально-политического строя перед лицом иностранного вмешательства (оборонительная позиция), стал обозначать также право Китая следовать своему собственному пути развития [Pong 1985: 34–35].

Иными словами, Пан указывает на наличие двух значений цюань в контексте этих дискуссий: более традиционного понимания и новой идеи «неотъемлемых прав».

В предшествующем разделе я уделил внимание истории терминов цюань и цюаньли. Прежде чем продолжить, я хочу рассмотреть и лицюань, которое, как верно отмечает Пан, составляло ядро идеологии движения за самоусиление. Как я отмечал ранее, ли обозначает выгоду или пользу, а базовое значение цюань – ‘власть’. Слова ли и цюань встречаются вместе в классических канонах, хотя, как и в случае с цюаньли, зачастую сложно сказать, образуют ли они в конкретных контекстах новое составное слово или остаются двумя разными терминами[108]. В более поздних текстах, впрочем, лицюань явно выступает как составное слово, которое обозначает что-то вроде «экономического контроля». Приведем один пример. Чиновник и мыслитель XVII века Хань Тань (1637–1704) оставил следующий комментарий о кредитно-денежной политике: «Чем меньше монет чеканит правительство, тем чаще люди будут в собственных интересах использовать поддельные деньги. Следует распространить экономический контроль (лицюань) среди народных масс» [Han 1827][109].

Заявление Ханя интересно тем, что здесь четко указывается на лицюань как на сферу контроля или власти, а не на властные полномочия как таковые. Утрата правительством контроля над выпуском денег не означает, что фальшивомонетчики вдруг приобретут какую-либо легитимность. Соответственно, здесь у нас нет оснований полагать, что Хань рассуждает о правах. В частности, он не утверждает, что в связи с бездействием правительства народ приобрел какие-то экономические права. Если Ли Хунчжан в самом деле использует лицюань для обозначения экономических прав, как указывает Пан, то это действительно означает существенную эволюцию концепта.

Рассмотрим два примера того, как именно Ли использует цюань и лицюань. Во-первых, говоря о разнообразных требованиях западных держав, он замечает следующее:

Помимо этого, есть еще и другие требования. Все предшествующие условия посягали на лицюань нашей страны. В нижеследующих заявлениях целенаправленно предпринимается попытка лишить наших торговцев средств к существованию. Все эти требования могут быть отвергнуты исходя из правильной идеи, высказанной в трактате «Общие законы бесчисленных держав»: «Все державы располагают цюань для защиты своих народов и управления своими финансовыми делами» [Li et al. 1930, 55: 9a (consecutive 5149)].

Вне контекста отсылка к лицюань может быть воспринята как указание лишь на экономический контроль. Однако в сочетании с цитатой из «Общих законов» создается впечатление, что Ли заявляет о том, что все страны располагают неотъемлемым правом на экономический суверенитет. Ведь цюань, o которых пишется в «Общих законах», это все же не власть, которой располагают державы в некой условной реальности. Это полномочия, которые должны возникать с позиций нравственности у всех держав.

Из следующего отрывка становится понятно, что Ли так понимает цюань. Здесь Ли сокрушается, что иностранные торговцы соблюдают лишь требования Таможенного управления, которое контролировалось зарубежными чиновниками, и оставляют без внимания указания китайских инспекторов (цзяньду), которые, помимо прочего, отвечали за сбор внутренних пошлин (лицзинь или ликин):

Таможенное управление присваивает себе цюань, которые должны быть достоянием Китая (чжунго инъю чжи цюань). Те, кто сведущи в [нравственном] диктате, довольствуются естественным положением вещей (бэньфэнь). Те, кто делают ставку на грубую силу, берут все, что им заблагорассудится. В этот период пересмотра соглашений они вознамерились монополизировать все… украсть цюань у Китая и найти способы извлечения прибыли для их торговцев. В ходе пересмотра соглашений мы должны во что бы то ни стало исключить какие-либо слова, дающие особые полномочия Таможенному управлению. Тогда береговые лицюань более не будут отдаваться иностранным державам, а зарубежные торговцы будут знать, что Таможенное управление не располагает подлинными (чжэнь) цюань [Li et al. 1930, 54: 22b (consecutive 5108)].

В этом параграфе содержатся две ключевые мысли. Во-первых, усиливается вывод, к которому мы пришли на основе предшествующего фрагмента: цюань могут регулироваться нравственными нормами (цюань должны быть достоянием Китая), а не только выступать материей, которую можно контролировать. Во-вторых, мы видим, что Ли осознает данное различие. В процессе пересмотра соглашений он ставит перед собой цель показать, что Таможенное управление не располагает «действительными цюань», где, как я предполагаю, цюань означает что-то вроде прав, а не власти как таковой.

Подведем итоги. Ли, по крайней мере частично под влиянием «Общих законов», начинает говорить о цюань вне ценностно-нейтральных представлений о власти и контроле, которые мы находим в традиционных обсуждениях этого термина. Ли в значительной степени отходит от предшествующих смыслов лицюань. Аудитория (как того времени, так и нашего) вправе отнести это к его личным убеждениям и заключить, что чиновник принял решение отказаться от общепринятого понятия лицюань. Кто-то, возможно, воздержится от перехода на такое новое прочтение и будет пренебрежительно говорить о «так называемых лицюань авторства Ли». А кто-то осмыслит старые и новые концепты в контексте обязательств и предпочтет новую интерпретацию, благодаря которой Китай впервые предстает как одна из равноправных наций и становится возможным и необходимым рассуждать о легитимных властных полномочиях Китая и, соответственно, об отсутствии у иностранцев этой легитимности. Этот процесс осмысления концептов и сопровождающих эти концепты убеждений составляет «экспрессивную рациональность», о которой мы говорили в главе 2.

При этом важно подчеркнуть, что в трудах Ли и в размышлениях, которые могли возникнуть под их влиянием, – ведь действительно были те, кто воспринял его трактовку цюань, – нет никаких указаний на возможность применения цюань к людям или даже целому народу как коллективу людей. Эти идеалы относятся к государствам, что, впрочем, неудивительно, учитывая контекст, в котором проходило обсуждение всех указанных терминов. И это заставляет задуматься над тем, не является ли преждевременным переводить цюань как ‘права’. Таким образом, мы могли бы заключить, что здесь цюань включает в себя те же взаимосвязанные убеждения, что и «права». Но ключевая черта известных нам современных интерпретаций этого концепта – его применимость к отдельным лицам. Возможно, более удачным здесь будет понимать «права» как «(властные) полномочия», поскольку Ли и его сообщество в соответствующий момент времени именно так интерпретируют цюань.

5.3. Япония

Дискурс о правах начался в Японии примерно в то же самое время, что и в Китае, но протекал в несколько ином ключе. Мы уже увидели, что в Китае внимание первоначально было сфокусировано на государстве как субъекте права. Как отдельные люди, так и группы людей пока еще не считаются носителями прав, если только они не рассматриваются как часть государства. В Японии люди быстро оказались в центре дискуссий о правах. Отчасти это связано с тем, что японцы придавали большое значение удовлетворению желаний. Эта связь между правами и желаниями предвосхищает схожую динамику, которая будет наблюдаться в Китае чуть позже. В рамках данной книги меня интересует не столько японский дискурс о правах человека сам по себе (хотя подробного описания подобного дискурса на сегодняшний день еще нет), сколько его влияние на китайский дискурс о правах человека и пересечение с ним. Ряд ключевых китайских текстов о правах, созданных в начале XX века, были написаны именно в Японии, куда многие критики династии Цин приезжали, чтобы получить образование и иметь возможность свободно выражать свои мысли, не опасаясь тюремного заключения. Такие китайские мыслители в различной степени попадали под влияние интеллектуального климата Японии: это касается и слов, которые они выбирали, чтобы выразить новые идеи. Японские представления о правах выступают в данном случае справочным материалом для понимания концепций китайских философов.

5.3.1. Переводы

Еще в 1862 году правительство Японии направило двух человек изучать право в Нидерланды. Эти два японца перевели нидерландский термин regt – ‘право’ – как хонбун, что буквально означает ‘предначертанная судьба’ или ‘положение в обществе’ [Yanabu 1994: 2–3][110]. По возвращении в Японию в 1868 году один из учащихся – Ниси Аманэ – написал трактат о международном праве, в котором ‘права’/regt обозначены как кен (кит. цюань)[111]. Автор указывает, что при переводе он сверился с китайским изданием «Общих законов», которое было привезено в Японию в 1866 году [Yanabu 1997: 162–163]. Соответственно, мы можем с уверенностью заключить, что кен впервые было использовано для перевода понятия «права» под влиянием перевода Мартина[112].

Еще в одном тексте от 1868 года для обозначения прав используется слово кенри (кит. цюаньли). В своем эссе «О конституционном правительстве» Като Хироюки (1836–1916) пишет, что при режимах, в которых монархи монополизируют власть, к народу относятся как к прислуге, и «само собой разумеется, они не пользуются никакими правами (кенри)» [Suzuki 1981: 45–46][113]. Поскольку этот текст был опубликован после появления «Общих законов» в Японии, весьма вероятно, что Като позаимствовал кенри у Мартина.

Далее по тексту мы более детально рассмотрим развитие идей Като, поскольку он выступает одной из фигур, оказавших наибольшее влияние на обучавшихся в Японии китайцев. Однако прежде стоит отметить, что в 1870-е годы у кенри была серьезная альтернатива для обозначения слова ‘права’. Авторы нескольких статей, опубликованных в авторитетном журнале «Шестой год Мэйдзи» («Мэйроку Дзасси»)[114], использовали слово, которое также произносится как кенри, но записывается иными иероглифами. В обоих составных терминах первый иероглиф один и тот же – (кен). Однако слог ри в альтернативном варианте обозначается как , а не . Напомним, что последний иероглиф имеет основную коннотацию ‘выгода’ или ‘польза’, а первый – ‘порядок’, ‘диктат’ или ‘принцип’. Насколько мне известно, пока никто не комментировал разницу между этими двумя словами и по меньшей мере один автор использовал в одном абзаце оба слова, и я не вижу разницы в их применении[115]. Как мы увидим позже, авторы, связанные с «Шестым годом Мэйдзи», были склонны рассматривать права как вопрос позитивного или естественного закона, и поэтому для них, скорее всего, более логично звучал перевод, подчеркивающий значение прав в построении упорядоченной системы, а не преимущества, которые человек извлекает из прав. Возможно, отказ от обоснования прав естественными законами, о чем также будет сказано ниже, объясняет, почему не прижился второй вариант кенри[116]. В любом случае альтернативный вариант рассматриваемого здесь основного термина практически не оставил следа в XX веке[117].

5.3.2. Конфуцианцы, либералы, радикалы и бюрократы

В японском языке для обозначения прав используются разные слова, которые восходят к различным европейским языкам. Но еще большее разнообразие мы отмечаем в социально-политических убеждениях людей, которые применяли различные слова. Название данного раздела звучит так, как будто все множество точек зрений можно легко отнести к соответствующим группам. Однако в действительности все было сложнее. Конфуцианские ценности и терминология оказали огромное влияние на труды многих мыслителей, даже тех, кто явно был настроен против конфуцианства. В равной мере даже те мыслители, которые называли себя конфуцианцами, оперировали идеями и словами, которые возникли в результате непрерывного взаимодействия между Японией и западными державами. Я не ставлю перед собой цели полностью прояснить все эти сложности, однако мне все же необходимо кратко обрисовать контекст, в котором обсуждались права, пусть и весьма упрощенно. Руководствуясь этими соображениями, я представлю вниманию моего читателя нижеследующий анализ.

Я полагаю, что для лучшего понимания ситуации в 1870-х и 1880-х годах необходимо выделить три условные группы: находящиеся у власти бюрократы и их консервативные сторонники, стремящиеся к политическому участию радикалы и изначально аполитичные либералы, связанные с «Шестым годом Мэйдзи». Чаще всего о правах, в тех разнообразных формулировках, которые я обозначил выше, писали последние две группы. Если консерваторы и были обеспокоены вопросами прав и независимости, то они, по аналогии с китайскими чиновниками, фокусировались в первую очередь на правах и независимости государства[118].

Радикалы были неустанно политичны и практичны в своей деятельности. Для них основными критериями были политическое участие и народный суверенитет. Они использовали свой знаменитый слоган дзию минкен, или ‘свобода и народные полномочия’, чтобы призвать обычных людей добиваться права голоса в управлении [государством]. Эти требования сочетались и отчасти оправдывались призывами к освобождению желаний от ограничений феодального общества. Так, один из сторонников народного суверенитета в статье под названием «Страсти должны преобладать» пишет, что цель жизни человека – «позволить себе удовлетворить свои желания и ликовать безмерно, и ни в чем другом. <…> Небеса привнесли [в мир вещи], чтобы люди получали удовольствие. Те, кто пользуется вещами, должны иметь возможность идти собственным путем, свободным и неограниченным»[119]. Подобное восприятие человеческих страстей зачастую воспринималось как проистекающее из западных идеалов, и практика удовлетворения желаний регулярно дополнялась демонстративно роскошным образом жизни на западный манер [Motoyama 1997: 241]. Однако, как мы увидим чуть позже, корни позитивного подхода к желаниям укоренены в японской мысли не менее, чем в китайской.

Читатели, несомненно, уже отметили, что я перевел кен (кит. цюань) как ‘полномочия’ во фразе «свобода и народные полномочия». Чаще всего этот фрагмент переводят как «свобода и народные права», но в свете коллективистской направленности движения мне представляется, что перевод ‘полномочия’ лучше передает подразумеваемые убеждения, чем ‘права’, как я уже утверждал ранее в отношении использования слова цюань Ли Хунчжаном[120]. То же самое относится и к китайскому движению за миньцюань (минкен по-японски) в 1890-х годах, которое мы с вами рассмотрим в ближайшее время.

Если мы обратимся к либералам, то увидим, что тема прав и желаний часто фигурировала в их сочинениях. Их работы более сложные, чем трактаты радикалов, и часто демонстрируют тонкие связи с японскими традициями[121]. Для простоты я сконцентрируюсь на двух мыслителях, которые оказали значительное влияние на дальнейшее течение китайского дискурса о правах человека: Като Хироюки и Фукудзава Юкити.

5.3.2.1. Като Хироюки

Я уже упоминал Като как человека, который ввел кенри в Японию. Он не просто использовал это слово. Като давал более широкую трактовку прав, чем кто-либо в Китае. Уже кратко процитированный ранее фрагмент из его сочинения «О конституционном правительстве» продолжается следующим образом:

Область, которая не является частной собственностью суверена и аристократии, составляет «сферу прав». По этой причине подданные располагают правами. Выделяют два вида прав: частные (шикен) и публичные (кокен). Частные права есть права, которые затрагивают самого человека. Некоторые называют их правом на свободу. Публичные права – это права, которые затрагивают общенациональные дела [Suzuki 1981: 46][122].

Далее Като перечисляет восемь частных прав, в том числе «право на жизнь», «право на независимость» и «право на свободу мысли, слова и сочинения». Во всех этих случаях я перевожу как «права» именно слово кенри.

Для того чтобы осознать, что мы можем извлечь из отстаивания Като кенри, мы должны понять, почему мыслитель считал, что у людей есть кенри. Это также поможет нам интерпретировать довольно странный аспект в развитии философии Като: в 1880-е годы он публично отказался от своих предыдущих работ о правах, изъял некоторые из своих трактатов из печати и заявил о поддержке идеи унифицированного государства и участия такого государства в дарвинистской конкуренции на международной арене. Именно с этим поздним Като встретятся в конце 1890-х годов в Японии молодые китайские интеллигенты. Соответственно, будет полезно понять, как из прежнего Като возник более поздний.

Ключом к разгадке оказывается отношение Като к конфуцианству. Такой вывод может показаться удивительным, ведь в нашей загадке нам нужно было объяснить отход от теории прав в пользу дарвинизма. Более тщательное знакомство с трудами мыслителя демонстрирует, что трактаты Като наполнены конфуцианскими идеями и терминами, которые указывают на некоторую преемственность, лежащую в основе последующей резкой смены воззрений. Стоит воздержаться от предположения, что Като был конфуцианцем. Я полагаю, что более правильным является дать каждому человеку возможность самостоятельно определить свою идентичность, а сам Като себя конфуцианцем не называл. Он изучал как классические китайские конфуцианские каноны, так и более современные японские тексты и писал к ним комментарии. Мы можем наблюдать, какую важную роль играли идеи и слова из этих текстов в его собственных рассуждениях. Однако Като, как и многие другие представители его поколения, а равно и китайские философы, о которых мы вскоре поговорим, был заинтересован в формулировании новой политической и нравственной теории, которая в значительной мере отступала от догм и практик конфуцианства.

Ранние труды Като писались в контексте вызовов, которые были брошены Китаю (и опосредованно Японии) западными державами. Автор заявлял, что восточным странам недостаточно просто перенять западные технологии. Важно было также выработать соответствующий дух, который он называл термином, почерпнутым в конфуцианском каноне «Мэн-цзы», – дзинва (кит. жэньхэ) [Wakabayashi 1984: 471; Мэн-цзы 1999, IV, 4.1]. Дзинва указывает на гармонию среди людей. В «Мэн-цзы» эта категория определяется как существенный фактор в достижении успеха на поле брани. Като верил, что эта гармония, в свою очередь, восходит к еще более авторитетному конфуцианскому понятию «гуманного правления» (дзинсэй; кит. жэньчжэн) [Wakabayashi 1984: 474; Мэн-цзы 1999, I, 1.5], что в первую очередь предполагает правление благородных мужей, руководствующихся любовью и заботой о своих подданных. Однако Като указывал, что одного этого посыла будет недостаточно. Он считал, что гуманное правление и, соответственно, дзинва достижимы лишь при установлении конституционного правления и прав по западной модели. Като пишет:

Я никоим образом не хочу сказать, что политическая система мудрых правителей древности не была справедливой, равноправной и основанной на гуманности. Я лишь полагаю, что в том, как они установили эту систему управления, есть определенные недостатки. Именно по той причине, что во главе этой системы стояли мудрецы, эти недостатки не привели к бедствиям во время их собственных правлений. Однако в последующие эпохи, когда на трон вступали безрассудные правители, это приводило к пагубным последствиям[123].

В словах Като отражаются реформаторские идеалы конфуцианских теорий государственного управления. Но то, что он связывает эту проблематику с западными политическими моделями, является новым.

Есть еще одна причина, по которой Като полагал необходимым выступать за конституционное правительство и права подданных. Он исходил из того, что люди наделены правами естественным образом. Однако мы вновь сталкиваемся с тем, что его убеждения по поводу того, что он называл «правами, дарованными небесами» (темпу дзинкен; кит. тяньфу жэньцюань), в значительной мере сформировались под влиянием конфуцианства[124]. Он пишет, что

для человека естественно обладать различными желаниями, сильнейшее из которых – неограниченное стремление к достижению личного счастья. <…> Ни один человек – ни высокого, ни скромного происхождения, ни богач, ни бедняк, ни мудрец, ни невежа – не должен быть ограничен другими людьми. Каждый может следовать собственным желаниям в своих личных делах. Так в гражданском обществе возникают различные права [Wakabayashi 1984: 481][125].

Для нас уже должна быть очевидна связь между признанием желаний и конфуцианством, хотя стоит отметить, что Като высказывается гораздо более определенно, чем любой [классический] конфуцианец. Като и его современники взяли за основу прогрессивный подход к желаниям, выработанный в школе «изучения древности» (когаку) японского конфуцианства, которая находилась под влиянием схожих тенденций в Китае и в то же время развивала собственные идеи. Взаимодействие таких факторов, как культура и ценности торговцев, социально-экономические перемены и развитие конфуцианства при сёгунате Токугава (1568–1868), в Японии проявляется еще более явственно, чем в Китае[126].

Единственное, что нам остается сделать – это рассмотреть, как произошел отказ Като от естественных прав в пользу дарвинизма. Я мог бы следующим образом обобщить представления философа о правах как о даре небес:

1. Все люди имеют желания, к реализации которых они могут стремиться на законных основаниях, если это не препятствует желаниям других людей.

2. Цель государства – культивировать в стране дух единства и гармонии, благодаря которому народ будет обладать еще большими возможностями осуществлять свои желания.

3. Мы не можем полагаться на доброту и гуманность правителей, поэтому для защиты интересов народа нужны институты конституционного распределения власти и прав.

Обратите внимание, что ключевым элементом в этих рассуждениях выступает народ (или граждане): легитимность желаний признается только в контексте группы людей, поскольку желания будут легитимны лишь настолько, насколько их реализация не будет препятствовать претворению в жизнь желаний других представителей группы. Като очень рано осознает важный момент: если нарушаются интересы государства, то страдают и интересы его граждан[127]. Еще в 1872 году он наставлял императора с помощью выполненного им перевода сочинения Иоганна Блюнчли «Общее государственное право» («Allgemeines Staatsrecht»). В этом трактате, который окажет влияние и на китайских мыслителей, государство представляется как организм с собственными правами, во многих аспектах превосходящими права отдельных граждан [Motoyama 1997: 260]. Като пишет в труде 1882 года, который, предположительно, обозначает его переход от естественных прав к дарвинизму: «Войны вспыхивают неизбежно. Когда это происходит, то правам поверженной державы наносится непоправимый ущерб. Это затрагивает не только правительство, но и граждан государства. Соответственно, наличие или отсутствие у народа прав зависит от победы или поражения [их страны]» [Wakabayashi 1984: 490].

В контексте идеологии Като логичным представляется переводить кенри как «права», в том числе и по той причине, что он распространяет эту категорию и на отдельных людей. При этом, в особенности в поздних произведениях, мы видим, что эти права существуют только в контексте процветающего коллектива людей. Соответственно, именно права коллектива приобретают существенное значение. Здесь важно не спорить о том, когда «права» будут наиболее подходящим переводом, а когда – нет, а четко осознать содержание связанных с правами концептов, которые используют такие мыслители, как Като и Фукудзава. Для этого мы должны понимать, какие обязательства возникают из этих концептов.

5.3.2.2. Фукудзава Юкити

Фукудзава Юкити (1835–1901) был ведущим японским либеральным теоретиком и популистом. Он много писал о правах и использовал ряд терминов, которые соответствуют «правам»: в трактате «Об условиях на Западе» 1866 года – цуги и кен; в работе «Поощрение образования» 1876 года – кенри цуги и аббревиатуру кенги; в трактате «Права народа: откровенный разговор» 1878 года – кенри (⁙࡙)[128]. Несмотря на эти терминологические разночтения между Фукудзавой и Като, а также на некоторые другие важные различия между ними, о чем я расскажу чуть позже, есть два важных аспекта, в которых воззрения этих мыслителей на права были близки. Во-первых, Фукудзава также рассматривал «небеса» как источник прав. Как он пишет в своей работе от 1876 года, «все рожденные небесами люди равны», а равенство, в свою очередь, обозначает «равенство в основных правах человека» [Fukuzawa 1969: 1, 10]. Во-вторых, Фукудзава считает, что и дарованные нам небесами природа, и права связаны с желаниями: «Базовое право человека – быть способным достигать того, чего он желает, если это не противоречит правам других людей» [там же: 11].

Фукудзава, так же как и Като, не основывал свои представления о правах исключительно на конфуцианстве. Помимо прочего, на Фукудзаву сильно повлияло знакомство с «Комментариями к английским законам» Уильяма Блэкстона [Tucker 1996: 1]. Впрочем, Фукудзава был человеком своей эпохи в том, как он концептуализировал права (например, говоря о связи с небесами) и проявлял готовность выступать за человеческие желания (даже любовь к деньгам) [Tucker 1996: 19–20]. Как сам автор, так и его аудитория были открыты к осмыслению и отстаиванию выводов из этих концепций во многом потому, что в то время внутри японского конфуцианства уже существовало движение, направленное на поощрение желаний. Ранее мы уже подробно рассмотрели эту тему, поэтому сейчас я не буду на ней останавливаться.

Я не хочу, чтобы создалось впечатление, что Като и Фукудзава были схожи во всем. Оба мыслителя беспокоились о благосостоянии и мощи своей страны, но Фукудзава в большей степени, чем Като, на протяжении всей своей жизни воспринимал личную независимость людей как ключ к национальной независимости [Fukuzawa 1969: 16–20]. Как бы то ни было, основные темы японского дискурса о правах уже понятны. Некоторые мыслители признавали наличие у людей прав, в значительной степени исходя из представлений о потребностях людей, которые, в свою очередь, основывались на позитивном подходе к человеческим желаниям. Однако эти потребности и желания воспринимались как связанные с потребностями и благосостоянием более крупных групп, среди которых наибольшее значение имело государство. Хотя Фукудзава и Като на некоторое время вышли из моды, к концу 1890-х годов, когда такие китайские деятели, как Лян Цичао и Лю Шипэй – герои следующей главы – находились в Японии, труды Фукудзавы и Като были открыты заново и их идеи вновь начали распространяться [Tam 1991: 7]. Концепции японских мыслителей будут соединяться с аналогичными идеями в китайской традиции и дополнять их, способствуя зарождению китайского дискурса о правах человека. Но сначала вернемся в Китай и посмотрим, что там происходило до того, как китайские интеллигенты отправились в паломничество в Японию.

5.4. Реформаторы 1890-х годов

В каждом из предшествующих разделов мы наблюдали за тем, как внутренние тенденции и проблемы в сочетании с внешними текстами и традициями вызвали начальные обсуждения проблематики прав и схожих категорий. Нам уже крайне сложно четко разграничивать «внутренние» и «внешние» веяния, поскольку идеи и словарный запас иностранцев меняются в ходе их жизни на территории Китая, а китайцев (и японцев) – после проживания или обучения за границей[129]. Эта тенденция к стиранию явных границ лишь усиливается в 1890-е годы и остается важной особенностью дискурса о правах человека вплоть до сегодняшнего дня. Он никогда не является спором исключительно о традиционных идеях, нельзя назвать эти дебаты и столкновением исключительно заимствованных концептов и проблем. В 1890-е годы сыграют свою роль все аспекты, которые я связываю с дискурсом о правах: международное право, движение за самоусиление, миссионеры и Япония. Тем самым произойдет смешение старых и новых идей, и возникнут новые площадки для дискуссии. Отличием 1890-х годов является расширенный круг участников в дискурсах о правах. Журналисты, публицисты и не входящие в правительство реформаторы – все присоединят свои голоса к обсуждению. В результате мы получим гораздо более запутанные и спорные концепты, чем когда-либо за предыдущие десятилетия. Однако все эти сложности являются лишь намеком на то, что нам предстоит увидеть в XX веке.

В этом разделе мы будем часто обращаться к термину миньцюань, который в первом приближении мы будем переводить как «авторитет народа». Мы начнем с рассмотрения отдельных направлений в конфуцианской традиции, которые, по мнению других ученых, способствовали развитию концепта миньцюань. Затем я постараюсь увязать эти внутренние веяния с тем, что непосредственно говорилось о миньцюань до 1898 года. После краткого отступления для обозначения другого важного для проблематики прав концепта – цзычжу чжи цюань – я рассмотрю критику, с которой выступил в отношении миньцюань в 1898 году Чжан Чжидун, влиятельный чиновник, высказывавшийся за умеренные реформы. В заключение нашего раздела мы обратимся к реакции на идеи Чжана со стороны двух сторонников миньцюань из Гонконга.

5.4.1. Традиции реформаторской деятельности

О той роли, которую западный империализм сыграл в культивировании осознания китайцами необходимости неких реформ, было сказано много. Многие исследователи подчеркивают, что западные идеи сформировали образ мыслей, лежащий в основе понимания этих реформ. Ранее мы уже отмечали, что как китайские, так и маньчжурские чиновники, связанные с движением за самоусиление, часто действовали, реагируя на военные поражения и неравноправные соглашения. Мы также видели, в какой степени их отклики на эти исторические факты были сформулированы при помощи терминов, развивавшихся на основе интерпретации западных текстов. При этом мы увидели и то, как уже существовавшие в этих кругах интеллектуальные тенденции и веяния сыграли важную роль в мотивации этих людей к взаимодействию с западными идеями и текстами выбранным ими способом. В частности, здесь вновь стоит упомянуть приверженность Вэй Юаня, Ли Хунчжана и иных деятелей концепциям государственного управления. В этом разделе я кратко остановлюсь еще на трех направлениях китайской традиционной мысли, которые непосредственно повлияли на то, как и кем формировался дискурс о правах в 1890-е годы.

Первый аспект – идея миньбэнь сысян в конфуцианстве. Буквально это означает ‘идеология народа как корня [всего]’ или ‘идея о народном главенстве’. Здесь предполагается, что сильное государство возможно только в условиях процветания народа. Благосостояние правителей и чиновников гораздо менее важно, чем благополучие обычных людей. Как пишет один из классических конфуцианцев, «Небеса породили людей не во имя правителей. Небеса породили правителей во имя людей»[130]. Распространено мнение, что в классической конфуцианской политической традиции допускается «право на восстание» против правителя-тирана. Эта мысль основывается преимущественно на фрагменте из «Мэн-цзы», где ясно указывается, что правители, которые «губят [чувство] нелицеприятности» и «справедливость», не могут более считаться истинными правителями. Умерщвление таких людей – наказание отщепенцев, а не цареубийство [Мэн-цзы 1999, II, 2.8: 37]. В этом фрагменте очевидно, что принципиальное значение придается благополучию народа, которое обязан обеспечивать любой правитель, желающий быть достойным своего положения. Однако другие мысли, представленные в «Мэн-цзы», вынуждают меня отвергнуть предположение, что народ в этом тексте наделяется правом на восстание. В частности, позже в трактате указывается, что высшие сановники, в чьих жилах не течет царственная кровь, могут усовещивать совершившего проступок правителя, но не могут сместить его с престола. Такую возможность могут иметь только сановники-сородичи из знатных родов, и только в том случае, если государь не слушает их многократные уговоры [Мэн-цзы 1999, X, 10.9: 155]. Кроме того, в «Мэн-цзы» разъясняется, что, хотя нельзя винить людей, сопротивляющихся плохому правителю, тем не менее их действия нельзя признать правильными. Наиболее очевидным это становится из следующего фрагмента, в котором критикуются правители, забирающие себе все «радости»:

Люди осуждают своих высших правителей, когда им не удается получить такую радость. Но те, кто осуждает высших за это, не правы. Однако не правы и те, кто, будучи высшим правителем народа, не ищет радостей вместе с ним [Мэн-цзы 1999, II, 2.4: 31].

В другом отрывке мы находим мысль о том, что, если правитель, который оказывается неспособен обеспечивать благосостояние своего народа, начинает его наказывать, а люди становятся «разнузданными, распущенными, извращенными и расточительными», пытаясь удовлетворить свои потребности, это означает «ловить народ в сети закона» [Мэн-цзы 1999, I, 1.7: 26]. В любом случае Мэн-цзы подчеркивает ответственность правителя перед народом, а не соответствующие права, которыми народ может располагать. Тот факт, что дурные слова в отношении скверного правителя все же считаются недостойным поведением, исключает общее право высказывать свои мысли, даже если это единственное, что остается у человека[131].

Впрочем, даже если в «идее о народном главенстве» не предполагается право народа на бунт, она все же заложила основу для критики правителей. Наиболее известный из подобных трактатов – уже упоминавшийся в прошлой главе трактат Хуан Цзунси «В ожидании рассвета». Автор отмечает, что для императоров было в порядке вещей воспринимать богатство своей державы как источник собственного обогащения, и поэтому они принимали жестокие законы, чтобы «[никакой] благодати не доставалось низам и чтобы все блага оставались у верхов» [Huang 1985:

2][132]. Хуан призывал к целому ряду институциональных изменений, которые, по его мнению, должны были ослабить способность правителей (и других людей, находящихся у власти) злоупотреблять доверием народа. Конечно, Хуан не зашел в своих мыслях так далеко, как реформаторы 1890-х годов, однако его идеи не пропали даром. Один из лидеров реформаторского движения даже тайно отпечатал и распространил тираж в 7000 экземпляров трактата «В ожидании рассвета» в конце 1890-х годов [Huang 1993: 71–72][133].

Стоит отметить еще один важный момент идеи народного главенства. Интересы и полномочия народа определяются коллективами, а не отдельными людьми. Хуан полагал, что весь народ – то, что он называет «Поднебесной» (тянься), – должен пользоваться благами. Но автор никогда не писал о защите интересов каждого отдельного человека. Как мы вскоре заметим, схожего образа мыслей придерживались и реформаторы 1890-х годов, которые, рассуждая о миньцюань, по большей части имеют в виду полномочия всех людей как представителей единого народа. Мы увидим некоторые намеки на более индивидуальный подход к цюань, однако это были редкие исключения из общего правила[134].

Еще одна важная тенденция, которая подпитывала реформаторское движение 1890-х годов, – все возрастающая социально-экономическая власть местных землевладельцев, мелкой аристократии и торговцев и связанные с этим аргументы в пользу местного самоуправления. Ранее мы уже отмечали, что Гу Яньу выступал категорически против правила центрального правительства, согласно которому чиновникам не позволялось служить в родных уездах, а кроме того, ограничивался срок их службы. Отчасти философ хотел расширить возможности элит на местах оказывать влияние на связанную с ними политику. Учитывая сильное сопротивление со стороны императорского двора, продвижение к местному самоуправлению было медленным, однако институты, обеспечивающие местные нужды, все-таки продолжали создаваться[135]. Практически все предложения, выдвинутые сторонниками миньцюань в 1890-е годы, как-то связаны с этими ранними тенденциями. Эти предложения, в частности, создавали преимущества, скорее, для тех же самых местных элит, а не для населения в целом, поскольку именно элиты, а не «народ», как считалось, могли принять участие, по крайней мере на первых этапах, в распределении властных полномочий и работе представительных собраний. Мы также можем обнаружить явные свидетельства того, что реформаторы стремились через свои инициативы продвигать местное самоуправление и децентрализацию[136].

Последнее важное для реформаторского движения 1890-х годов веяние – так называемая школа «новых текстов». Под «новыми текстами» подразумеваются конкретные редакции конфуцианских канонов и комментарии к ним. В новой интерпретации канонов делался упор на нравственных и политических заветах, которые можно было почерпнуть из древних трактатов, в то время как сторонники «старых текстов» ограничивались лишь исторической составляющей классических сочинений. По мнению представителей школы «новых текстов», Конфуций, уточняя классические каноны, использовал конкретные слова, при помощи которых деликатно выражал свою поддержку или неприятие отдельных явлений. Таким образом, в древних трудах, предположительно, можно было найти основания для критики широкого спектра ненадлежащих управленческих методов[137].

Многие деятели, упомянутые в этой главе, были сторонниками «нового прочтения» классических канонов – от Вэй Юаня, который заказал первый перевод сочинения о международном праве, до Кан Ювэя и Лян Цичао, которые, как мы вскоре убедимся, были ведущими участниками реформ 1890-х годов. Помимо поиска оснований для критики правителей, эти мыслители также пытались найти поддержку самих идей реформ и прогресса, дабы, как предполагали представители школы «новых текстов», человечество смогло в своей истории уйти от эпохи «непорядка» и «устремиться к миру», с тем чтобы прийти в конце концов к «всеобщему миру». В частности, Кан Ювэй воспринимал Конфуция практически как пророка, который предвосхитил потребность в фундаментальных реформах [Chang 1971: 50 and passim; Cheng 1997].

Идеалы «новых текстов» не были так тесно связаны с концептом миньцюань, как две другие концепции, которые я рассмотрел в настоящем разделе. Кроме того, данный подход не оказывал столь длительное влияние, как те другие идеи. Я вижу тому две причины. Во-первых, школа «новых текстов» зависит от глубокого погружения и интереса к сложным и зачастую непонятным классическим канонам, что может быть доступно лишь при удачном стечении социальных и культурных обстоятельств, а они резко изменились на рубеже XIX–ХХ веков[138]. Во-вторых, основная цель школы «новых текстов» – обоснование реформ, прогресса и т. п. Такое целеполагание привело к интерпретации и адаптации китайцами соответствующих западных идей. Однако тем самым движение загнало себя в некий тупик: китайцы удовлетворились обоснованиями реформ (и впоследствии революции), которые были сформированы на новых принципах и, соответственно, могли оставить в прошлом все историческое наследие «трех эпох» – от эпохи «непорядка» и «устремления к миру» до установления «всеобщего мира» – и конфуцианские кодовые слова для принятия и непринятия.

5.4.2. Миньцюань до 1898 года

1898 год – поворотный пункт, вокруг которого будет выстраиваться настоящий раздел. Этот год известен как «Сто дней реформ», когда молодой император Айсиньгьоро Цзайтянь, правивший под девизом «Гуансюй» («Славная преемственность»), выступил на стороне реформаторов и обнародовал ряд широкомасштабных постановлений. По прошествии 100 с небольшим дней дворцовый переворот, возглавляемый вдовствующей императрицей Цыси, положил конец реформам. Были казнены несколько сторонников реформ, многие из них бежали в Японию. Помимо этой неудавшейся попытки институционализации реформ, 1898 год запомнился публикацией важных трактатов в поддержку миньцюань, а также наиболее известного произведения против миньцюань – эссе «Наставление к учению» умеренного реформатора Чжан Чжидуна. Начнем со сторонников миньцюань.

Само слово миньцюань (яп. минькен), изначально придуманное в Японии примерно в конце 1870-х годов, было впервые использовано двумя китайскими дипломатами, знакомыми как с японской терминологией, так и с политическими институтами различных западных стран[139]. Миньцюань получило широкое распространение в Китае сравнительно поздно – в 1890-х годах, когда реформаторы в провинциях Хунань и Хубэй, а также в Шанхае начали использовать данное слово для обозначения одной из целей предлагаемых ими институциональных изменений[140]. Что подразумевалось под этим термином? «Авторитет народа», возможно, наилучшим образом передает его смысл, но я все же отмечу один аспект, который может ввести нас в заблуждение. Миньцюань не предполагало полный суверенитет народа. Никто в Китае в 1890-х годах не ратовал за полноценную демократию. Впрочем, то же самое можно сказать и о Западе того времени. Вместо этого сторонники миньцюань стремились к законодательно закрепленному консультационному статусу в конституционной монархии. Они полагали, что участие в национальных и провинциальных собраниях позволит укрепить страну. Один из реформаторов провинции Хунань высказывается следующим образом:

Если мы не создадим национальную ассамблею, то не будет единства в голосах граждан. <…> На вопрос «Что предполагает сейчас создание национальной ассамблеи?» мы отвечаем: «Национальная ассамблея символизирует общественный долг (гунъи) народа». «Но является ли национальная ассамблея воплощением авторитета народа (миньцюань)?» Мы заявляем, что полученные нами [императорский] наказ и наставления по поводу общественного долга просвещать друг друга и стимулировать образование есть общее начинание народа. С учетом того что общественный долг – общественное начинание, а наше общественное начинание – общественная ассамблея, как иначе мы можем обозначить это, если не «авторитет народа»? Речь идет именно об авторитете народа! Ведь авторитет народа есть долг народа. «Народ» нельзя отделить от «авторитета». Народ посвящает себя своему долгу и претворяет в жизнь свои начинания, а правитель, пользуясь своим авторитетом, собирает воедино все эти бесчисленные начинания. «Авторитет народа» означает, что каждый занимается своими начинаниями. Если у народа отсутствует авторитет, то никто не может посвятить себя своему долгу. Если же каждый занимается своими начинаниями, то одновременно достигает апогея и авторитет правителя [Anonymous 1966 (1897): 821][141].

Иными словами, ответственность за судьбу нации возложена не только на правителя, но и на «народ», под которым автор, очевидно, подразумевал представителей элиты общества, поскольку этим лицам поручается возродить образование. Эти «люди» берут на себя часть «общественного долга», который возможно выполнить только при условии, что они могут реализовывать свои собственные «начинания» во имя общего блага, а это предполагает, соответственно, определенную платформу. Отсюда мы приходим к необходимости национальной ассамблеи и (ограниченного) авторитета народа – миньцюань.

Схожим образом рассуждает о миньцюань и сторонник реформ из Шанхая. Автор решительно отвергает западную модель демократии – «правления народа» (миньчжу) – и делает выбор в пользу совместного правления правителя и народа [Wang 1953 (1896): 147]. Он демонстрирует, что идея правителя, советующегося со своим народом, имеет более чем достаточно прецедентов в конфуцианских канонах, и призывает признать авторитет народа, институционализировав его в виде парламента. Это поддержит государство: власть правителя укрепится, народ будет больше отождествлять себя с интересами и потребностями государства, и страна будет располагать большими возможностями противостоять внешним врагам [там же: 147–148]. Предваряя вопросы тех, кто опасается, что миньцюань означает, что власть просто перейдет к народу, автор замечает следующее:

…[таким людям] неведомо, что в стране, управляемой совместно правителем и народом, парламент обсуждает и принимает решение по любым важным государственным делам, и это решение в дальнейшем исполняется правителем. <…> Высший авторитет по-прежнему остается за правителем [там же: 147].

Как мы увидим позже, действительно были те, кто испытывал опасения по поводу соотношения власти правителя и миньцюань. Однако прежде я хочу рассмотреть, вероятно, одно из наиболее радикальных заявлений о правах, которое было сделано в Китае до XX века, и понять, насколько эта доктрина, придающая большее значение личности отдельного человека, чем все, что мы видели до сих пор, опосредованно восходит к текстам миссионеров-протестантов.

5.4.3. Личные права?

Практически все мыслители, с которыми мы познакомились в настоящей главе, считают именно коллективы субъектами цюань – носителями прав или авторитета. По ряду причин в ходе своего развития китайский дискурс о правах человека в XX веке будет продолжать отстаивать более тесные и гармоничные отношения между индивидуумами и коллективами, чем по крайней мере в некоторых западных теориях о правах. Однако есть одно направление китайского дискурса, уделяющее особое внимание индивидуальным цюань. Центральным элементом таких рассуждений становится предположение, что «каждый человек располагает цюань действовать самостоятельно» (цзычжу чжи цюань).

Ранее мы уже отмечали, что миссионеры-протестанты сыграли определенную роль в формировании китайского дискурса о правах человека. Переводы текстов о международном праве Паркера, Мартина и других внесли свой вклад в развитие терминологии и концептов, связанных с правами. В данном разделе принципиальное значение для нас приобретают трактаты религиозной направленности. В частности, меня интересует журнал «Глобус» («Ваньго гунбао», или буквально «Вестник ста держав»), который выходил на китайском языке в 1874–1883 и 1889–1907 годах[142]. Первоначально издание было преемником «Новой церковной газеты» («Цзяохуэй синьбао»), но в дальнейшем пережило ряд изменений, касавшихся формата и содержания, постепенно становясь все более светским изданием. Журнал «Глобус» был одним из самых читаемых периодических изданий в Китае до 1896 года [Shek 1976: 196].

Мы уже встречали цзычжу чжи цюань в «Общих законах» как перевод слова «независимость». И этот термин – буквально ‘право действовать самостоятельно’ – вполне подходит для истолкования термина «независимость», выражая идею свободы от контроля или авторитета другого человека. В статьях шотландского миссионера Александра Уильямсона (1829–1890) для «Глобуса» термин цзычжу чжи цюань и его вариации постепенно начинают использоваться для выражения идеи свободы воли[143]. Например:

Источник способности [человека] различать добро и зло заключается исключительно в независимости (цзычжу) его воззрений. В отсутствие такой независимости человек не мог бы действовать ни во имя добра, ни во имя зла. <…> Это подобно тому, как Бог сотворил архангелов: он был вынужден наделить их способностью быть хозяевами своих судеб (цзынэн цзочжу чжи цюань). В результате и добро, и зло они творили по своей воле[144].

Один исследователь замечает по поводу этого фрагмента, что «такого рода моральное право на самоопределение является ключевой темой для христианской теологии» [Liu 1994d: 6]. Другой ученый использует для термина, который я перевожу как «право действовать самостоятельно», перевод «право на личную автономию» и заключает, что Уильямсон ввел «концепцию базовых прав человека» [Shek 1976: 198–199].

Я считаю анахронизмом видеть «права» у Уильямсона. Основная идея христианской доктрины свободной воли – это в конечном счете возможность выбора между добром и злом. У каждого есть эта альтернатива или способность. Как указывает Уильямсон в другом фрагменте, «способность делать независимый, свободный выбор без вмешательства извне составляет основу человечности» [там же: 197]. Здесь китайский оригинал не позволяет переводчику заменить «способность» «правами». Соответственно, нет причин полагать, что Уильямсон, выражая схожую со словом цюань идею, подразумевает что-то еще, кроме традиционного значения «способность». Более того, к какому бы выводу ни хотел подтолкнуть нас Уильямсон в своем заявлении, очевидно, что у китайских читателей не возникало необходимости связывать точку зрения автора со специфическим понятием прав. Рассуждения Уильямсона о свободе воли были понятны сами по себе, без концептуальных новаций.

В то же время это не означает, что ученые, полагающие, что Уильямсон сыграл важную роль в развитии китайского дискурса о правах человека, заблуждаются. С учетом всего вышесказанного поразительным является то, что Уильямсон рассуждает о наличии неких «способностей» у отдельных людей. Если кто-то, видящий связь между цюань и легитимностью, захотел бы интерпретировать эссе Уильямсона, то он, скорее всего, использовал бы указанный термин для выражения нового набора убеждений, а именно легитимности индивидуальных способностей.

Наиболее ранний пример такого процесса адаптации заявлений протестантов о свободе воли мы обнаруживаем в замечательном сочинении «Полное собрание сущностных принципов и общих законов», написанном в 1885–1887 годах Кан Ювэем (1858–1927). Кан был одним из интеллектуальных лидеров реформаторского движения как благодаря его прямому участию в продвижении реформ, так и благодаря его преподавательской деятельности. Среди его учеников были выдающиеся мыслители, в том числе Тань Сытун и Лян Цичао[145] (о последнем мы еще поговорим в следующей главе). Кан апеллировал к множеству аспектов китайской традиции и являлся главным проповедником идей «новых текстов» о реформах и развитии Китая. Он также стремился узнать все, что мог, о западной науке, религии и философии. Многие идеи из этих источников Кан в дальнейшем включил в свои труды на самые разнообразные темы. Одним из его основных источников информации о Западе был журнал «Глобус». В частности, понятие цзычжу чжи цюань он взял, скорее всего, из этого издания.

«Полное собрание сущностных принципов и общих законов» имеет необычную организацию, которая основана на представлениях Кана о западной математике. Каждый раздел начинается с одного или нескольких «сущностных принципов» – общеизвестных истин, которые в дальнейшем принимаются за аксиомы. Из этих аксиом Кан выводит несколько «общих законов», каждый из которых сопоставляется с различными «ущербными альтернативами», которые не следуют из аксиом. Естественно, среди таких альтернатив оказываются китайские практики того времени. Иными словами, текст фактически представляет собой развернутую критику китайских обычаев, ценностей и институтов.

В центре всех построений Кана мы находим цзычжу чжи цюань. Указанное понятие вводится в «Общих рассуждениях о человечестве». Ниже представлен отрывок из этого раздела:

Сущностные принципы

[1] Человек возникает, принимая должную долю первородной сущности небес и земли. [2] Каждый человек имеет дух и, соответственно, разум…

Универсальные законы

[1] Люди располагают цюань действовать самостоятельно. Примечание. Этот закон происходит из геометрических аксиом и полностью согласуется с сущностными принципами, согласно которым человек возникает, принимая на себя должную долю первородной сущности небес и земли, и каждый человек имеет дух… [Kang 1978: 699]

Следующий раздел посвящен теме «Муж и жена». Кан в дальнейшем анализирует и иные категории человеческих взаимоотношений (правитель – подданный, учитель – ученик и т. д.). Во всех случаях автор указывает на цюань самостоятельного действия как на основу равных взаимоотношений.

Полагаю, очевидно, что Кан находится под влиянием протестантских учений, которые я рассматривал ранее. Но в контексте сочинений автора я больше склонен воспринимать цюань как концепт, предполагающий убеждения, похожие на те, которые возникают у нас, когда мы говорим о «правах». В частности, Кан тесно связывает цюань с равенством. Он исходит не из того, что мы все обладаем свободой воли, поскольку Бог нас сотворил подобным образом, а, скорее, из того, что поскольку мы все равны, то должны самостоятельно вершить свою судьбу. Иными словами, у всех нас есть право на независимые действия. Несколько лет спустя ученик Кана напишет следующее: «Когда христианство было создано… возникло [понятие] Небесного царства, которое наделяет каждого человека правом на автономию (цзычжу чжи цюань) и устраняет любое неравенство на пути к равенству»[146]. Здесь мы вновь видим смешение христианской доктрины и постепенно развивающихся идей о правах человека. Однако в силу признания нормативного характера цюань в его связи с равенством и очевидной применимостью цюань к индивидуумам, «права» представляются в данном случае вполне допустимым переводом для цюань.

5.4.4. Чжан Чжидун

Как и являвшийся сторонником самоусиления Китая Ли Хунчжан, Чжан Чжидун (1837–1909) был чиновником, который, будучи убежденным приверженцем конфуцианских ценностей, признавал необходимость реформ. Среди многочисленных видов прогрессивной деятельности, которую он развернул в этом направлении, следует отметить покровительство рассчитанной на образованные круги китайского общества новаторской газете «Прогресс Китая» («Шиубао»)[147]. Это издание выходило в Шанхае с середины 1896 по середину 1898 года. Газета закрылась после провала «Ста дней реформ». Чжан видел в «Прогрессе Китая» площадку для сбора и публикации информации о международных отношениях и других темах. На отдельные деликатные вопросы внутренней повестки было наложено табу [Yoon 2000: 12]. Однако у людей, которых Чжан нанял для руководства газетой, были гораздо более радикальные планы, в том числе продвижение миньцюань[148]. Вопреки постоянным попыткам Чжана взять под контроль публикуемые материалы, в «Прогрессе Китая» из номера в номер выходили редакционные статьи, восхваляющие миньцюань. Некоторые из тех статей, которые я рассматривал несколько абзацев назад, также входили в их число[149]. Чтобы внести ясность по поводу своей собственной позиции, Чжан подготовил развернутое эссе «Наставление к учению» (далее – «Наставление»), в котором он выступил в поддержку всевозможных реформ, но раскритиковал идею миньцюань. Работа Чжана была представлена ко двору. На фоне крушения «Ста дней реформ» был опубликован императорский указ об официальной публикации «Наставления» во всех провинциях.

В главе 6 «Наставления» – «Исправление цюань» – Чжан утверждает, что «доктрина миньцюань не приносит никакой пользы и творит сотни бед» [Zhang 1970 (1898): 23a]. На следующих нескольких страницах он приводит ряд причин, по которым предоставление народу цюань могло бы возыметь негативный эффект. Из наиболее интересных обоснований такой позиции следует, что Чжан воспринимает миньцюань как требование властных полномочий или авторитета для народа в ущерб власти правительства. В частности, автор замечает, что люди с деньгами уже сейчас могут открывать предприятия, а люди, обладающие мастерством, – изобретать вещи, и ни тем, ни другим нет нужды в цюань. Если же чиновники утратят свою цюань, то не будет возможности пресекать деятельность преступников, от чего пострадает народ. Иными словами, официальные лица должны располагать полномочиями разграничивать легитимные и нелегитимные действия и подавлять последние. С точки зрения Чжана, миньцюань полностью лишили бы чиновников таких полномочий. В равной мере в отсутствие цюань люди могут, как указывает автор, открывать собственные школы, однако если чиновники утратят цюань, то стремление получить образование и занять официальную должность утратит свою привлекательность, и у людей исчезнет мотивация учиться [там же: 23b–24a]. Чжан явно воспринимает цюань как нечто желанное, если без него работа чиновника теряет всякий интерес.

Как мы уже отмечали, сторонники миньцюань прямо заявляли, что предоставление миньцюань предполагало не узурпацию власти правителя народом, а распределение совместных полномочий, в частности на основе консультаций с национальной ассамблеей. Чжан не считает, что эту власть можно как-то разделить. Если цюань находится в руках народа, тогда она отсутствует у официальных лиц. Перечислив все проблемы, которые он связывает с миньцюань, Чжан добавляет, что, на его взгляд, миньцюань – неудачный термин для обозначения зарубежных идей, которые его вдохновили:

Изучение истоков доктрины миньцюань в зарубежных державах демонстрирует, что государство должно располагать парламентом, в котором народ может выражать свое публичное мнение и свои общие чувства. Желательно только, чтобы народ мог объяснять свои чувства, но не чтобы народ располагал какой-либо властью. Переводчики изменили формулировку, чтобы назвать все это миньцюань, и это является ошибкой [Zhang 1970 (1898): 24b][150].

Транслировать чувства народа его лидерам законно, но не следует это путать с цюань. В конце главы, откуда взят этот фрагмент, Чжан заключает, что, когда уровень образования народа поднимется до достаточного, он будет готов поддержать исключительно консультативный парламент, но не идею миньцюань.

Под цюань Чжан подразумевает законную власть или авторитет. Автор понимает и выступает за установление норм, которые ограничивают и легитимизируют власть. Если мы попытаемся прочитать между строк, то увидим, что Чжан опасается миньцюань как потому, что не существует ограничивающих ее норм (она выродилась бы в абсолютную власть, от которой в первую очередь выиграли бы криминальные элементы), так и потому, что не существует панацеи для признания решения о разделении легитимной власти[151]. В первой части вопроса мы можем отметить изрядную дальновидность Чжана. На чем базируется цюань народа? Мы определенно знакомы с классическими прецедентами ответственности правителя перед народом и даже обязанности правителя в какой-то ограниченной степени советоваться с народом. Но, как я отмечал ранее, идея народного главенства не включает ни политические права для народа, ни какие-либо другие основания для того, чтобы народ обладал легитимной политической властью. Что касается второго тезиса, следует помнить, что чаще всего сторонники миньцюань объясняли потребность в правителях неготовностью народа управлять собой самостоятельно. По их мнению, монархия оправдывает себя уникальной способностью, по выражению упомянутого выше мыслителя из провинции Хунань, вершить «общественные дела»: поддерживать гармонию и порядок в государстве и обеспечивать достаточную мощь государства, чтобы оно могло удерживаться на враждебной международной арене. Если бы народ знал достаточно и был организован, чтобы делать это все самостоятельно, то, возможно, монархи были бы больше не нужны[152].

Разобрав миньцюань, Чжан переходит к связанной с ними идее, которую мы уже рассматривали на примере трудов Кан Ювэя: у всех людей есть цюань действовать в собственных интересах (цзычжу чжи цюань). Это, по мнению Чжана, еще хуже, чем миньцюань. Автор выдвигает против цюань самостоятельных действий схожие претензии, что и против миньцюань. Чжан отмечает, что цзычжу чжи цюань – неудачный перевод на китайский язык христианской идеи свободы воли, где никакой речи о власти как таковой нет [Zhang 1970 (1898): 24b]. Я полагаю, что в целом мыслитель прав. Как мы установили выше, он правильно определяет источник данной фразы и прозорливо отмечает отсутствие какой-либо связи между этим концептом и властью в первоначальном контексте. Чжан, по всей видимости, не выступает против убеждений, связанных с христианским концептом свободы воли, но он отвергает новацию, которую вводит Кан, поскольку считает, что, если бы каждый человек был волен действовать самостоятельно, результатом стал бы корыстный хаос. Чжан добавляет, что во всех западных странах – монархиях, демократиях и конституционных демократиях – установлены законы и иные легитимные средства для обуздания личной власти. Это, с его точки зрения, эквивалентно отсутствию у народа цюань действовать самостоятельно [там же: 24b–25a]. Вновь становится очевидно, что Чжан опасается безграничной власти, не сдерживаемой никакими нормами или институтами. Он понимает, как цюань государства может подчиняться определенным нормам (например, трем устоям – власти государя над подданными, отца над детьми и мужа над женой), но не видит оснований для аналогичного процесса для цюань народа. Соответственно, в первом случае он трактует цюань как авторитет, а во втором – как простую жажду власти.

5.4.5. Глас Гонконга

Хотя провал «Ста дней реформ» свел на нет обсуждение миньцюань на таких площадках, как «Прогресс Китая», самое полноценное и тщательное рассмотрение феномена миньцюань, включая ответ на вызов Чжана найти основания для авторитета народа, появилось на свет позднее, в 1898 году, в Гонконге. Хэ Ци (1859–1914) и Ху Лиюань (1847–1916), находясь на безопасном расстоянии от правительства Китая в британской колонии, составили «Постскриптум к “Наставлению к учению”». Работа была опубликована в 1901 году как часть их совместного труда «Реалистическая интерпретация новой политики». Хэ Ци прожил десять лет в Англии и на момент возвращения в Гонконг в 1882 году уже был дипломированным специалистом в области медицины и юриспруденции. Отказавшись от предложения стать дипломатом при дворе Цин в конце 1890-х годов, Хэ активно работал на государственной службе в Гонконге [Xu 1992: 3–5]. Ху Лиюань получил образование исключительно в Гонконге. Начиная с 1887 года, когда Ху перевел одно из английских эссе Хэ на китайский язык, Ху и Хэ в дальнейшем вместе подготовили целую серию предложений по реформам. Хэ Ци писал на английском, а Ху Лиюань переводил на китайский[153].

Еще в 1887 году Хэ Ци писал – на английском – о том, как зарубежные державы нарушают «суверенные права» Китая. К этому он добавляет следующее: «Если Китай желает выстраивать дипломатические отношения с другими странами на равных основаниях и хочет уважительного отношения к своему суверенитету и правам со стороны иностранных держав, то ему недостаточно просто укрепить себя» [He 1992 (1887): 137–138]. Хэ Ци полагает, что усиления военной мощи недостаточно: Китаю нужно реформировать свою коррумпированную правовую систему, дабы иностранцы были готовы подчиниться ей, а также отказаться от «своей распущенной морали и вредных привычек, как социальных, так и политических» [там же: 138]. При переводе указанных фрагментов на китайский Ху Лиюань использует понятие цюань для обозначения слова «права» [He, Hu 1994 (1901): 86]. За следующее десятилетие Хэ и Ху вместе опубликуют ряд предложений по институциональным реформам, предлагая ввести парламент, кабинет министров и цюань свободно писать и говорить для представителей прессы. За исключением фактического призыва к свободе слова, большая часть идей Хэ и Ху имеет аналоги в трудах сторонников миньцюань внутри Китая[154].

Наиболее оригинальная идея гонконгских мыслителей входит в эссе, в котором они опровергают критику Чжан Чжидуна в адрес миньцюань. Они пишут:

Что касается цюань, это не [слово, обозначающее] военную силу или бюрократическое влияние. Цюань – это то, с помощью чего человек претворяет в жизнь великие законы и уставы и устанавливает величайшую справедливость и правосудие в Поднебесной. Человек нуждается в чем-то, чтобы добиваться всего этого, и, в отсутствие иного имени, мы назовем это цюань. Поскольку мы говорим здесь о великих законах и уставах, а равно о величайшей справедливости и правосудии, цюань должно происходить от самих Небес, а не устанавливаться человеком. Небеса даруют человеку жизнь. И, соответственно, они же даруют людям цюань, чтобы они могли жить этой жизнью [He, Hu 1994 (1901): 397].

Роль, приписываемая здесь Небесам, напоминает схожие заявления, сделанные в Японии многими годами ранее, однако в Китае до сих пор никто ничего подобного не высказывал. Более того, эта логика больше напоминает логику Джона Локка, чем предшествующих сторонников миньцюань, с трудами которых мы уже познакомились. Локк полагал, что наши нравственные обязательства порождаются естественными законами и что этим естественным обязательствам должны соответствовать естественные права, которые позволяют нам исполнять наш долг и закон. Именно в таком ключе Хэ и Ху воспринимают цюань – как средство реализации ниспосланной свыше нравственности.

Гонконгские философы сближаются со своими современниками с континента в других аспектах. Так, они полагают, что миньцюань будут способствовать единению разобщенных людей: «Миньцюань – то, посредством чего правители и народ… страны объединяются в единый коллективный разум» [He, Hu 1994 (1901): 397; 403–404]. Более того, Хэ и Ху отстаивают позицию, что цюань действовать самостоятельно, которое Чжан критиковал как способствующее децентрализации, также объединяет, а не разъединяет народ. Они крайне занимательно обосновывают свои выводы. Хэ и Ху подчеркивают, что только в обществе люди располагают цюань, поскольку, только когда мы являемся частью группы, мы руководствуемся соответствующим нравственным стандартом. Когда человек остается один, то он действует так, как ему удобно, поэтому цюань оказываются ненужными и неважными. В обществе же других людей мы получаем цюань творить благо для самих себя и для группы в целом или, по крайней мере, действовать так, чтобы не навредить группе [там же: 416–417]. Миньцюань – это коллективные цюань, посредством которых люди могут исполнять заветы Небес и добиваться процветания группы в целом. В отсутствие этого начала государство погружается в хаос, а народ страдает.

5.5. Выводы

Труды двух из трех последних героев этой главы – произведения Кана с его фокусом на отдельных людях и доктрина Хэ Ци о естественном праве в духе Локка – дают основания предполагать, что к концу XIX века китайский дискурс о правах человека развивался в соответствии с тем, что многие на Западе сейчас считают мейнстримом международных представлений о правах человека. Однако в действительности все происходило не так прямолинейно, как может показаться, причем не только в Китае, но и в западных державах. В следующих трех главах я буду постоянно проводить параллели между дискурсами о правах человека в Китае и на Западе по мере все большего взаимодействия двух (или более) дискурсов друг с другом.

Мысль о том, что правами могут наделяться индивидуумы, безусловно, будет набирать обороты в Китае с наступлением XX века, притом что практически все теоретики прав все равно будут продолжать наделять правами и группы людей. Однако никуда не уходит признание презумпции прав за коллективами или, точнее говоря, за членами определенных коллективов. Эта идея по соответствующим причинам будет продвигаться сторонниками обеих революционных политических партий, которые действовали на территории Китая в XX веке: националистами (Гоминьдан) и коммунистами (КПК).

С приближением нового века будут продолжаться концептуальные преобразования представлений о правах человека, но постепенно развитие терминологии будет приостанавливаться. В трактате «К вопросу об эволюции» – известном переводе на китайский труда Томаса Гексли о социальном дарвинизме «Эволюция и этика» – «права» переводятся как цюаньли [Yan 1986, 5: 1396][155]. Автор китайского текста, известный переводчик Янь Фу, несколько лет спустя после публикации китайской версии трактата написал письмо литератору Лян Цичао (нам еще предстоит познакомиться с ним в следующей главе). В послании коллеге Янь задается вопросом о том, насколько удачно переводить «права» как цюаньли, и рассматривает несколько возможных альтернатив [Liu 1994d]. Впрочем, эти сомнения не помешают Яню в 1904 году вернуться к цюаньли при переводе «Истории политики» Эдуарда Дженкса[156] [Liu 1994d: 20–21]. Я не буду останавливаться на том, какие концепты Янь хочет донести до читателя, используя цюаньли в различных ситуациях. Следующую главу я посвящу двум современникам Яня, которые писали о цюанли гораздо больше[157]. Именно в их работах мы обнаружим важные новации в сочетании с поразительными в своей очевидности отсылками не только к идеям, которые мы рассматривали в этой главе, но и к конфуцианским идеалам, которые мы анализировали ранее. Китайский дискурс о правах человека остается динамическим процессом с явной, по крайней мере на данном этапе моего повествования, китайской спецификой.

Глава 6

Динамика: начало XX века

С наступлением XX века начинается устойчивое сближение дискурсов о правах человека на Западе и в Китае. В этой главе мы уделим основное внимание трактатам двух китайских мыслителей, которые лучше всего иллюстрируют эту тенденцию на рубеже веков. Первый герой – Лян Цичао (1873–1929), ученик Кан Ювэя, какое-то время сотрудник Чжан Чжидуна и участник «Ста дней реформ», после краха которых он бежит в Японию, где и пишет эссе, которое мы рассмотрим в этой главе. Второй герой – Лю Шипэй (1884–1919). Получив классическое китайское образование, Лю оказался вовлечен в революционную деятельность, развернувшуюся в Шанхае, где он и написал принципиально важные для моего исследования тексты. В определенный момент взгляды Лю стали весьма радикальными, он даже основал в Токио анархический журнал, однако после 1908 года мыслитель оставляет политику и возвращается к своей первой (и неизменной) страсти – к классической науке.

То, что я выбрал для рассмотрения работы Ляна и Лю, означает, что я оставлю без внимания ряд интересных текстов и авторов. Такой подход имеет два аспекта. Положительный аспект заключается в том, что Лян и Лю представляются наиболее последовательными сторонниками так называемой «новой нравственности» и гораздо лучше многих своих современников разбираются в зарубежных идеях, сохраняя глубокие познания и систематическое взаимодействие и с китайскими традициями. Трактаты Ляна и Лю о цюаньли вызывают сильный интерес. Учитывая их интеллектуальный статус, в свое время они имели большой резонанс. Отрицательным аспектом является то, что я опускаю значительное количество мыслителей, и я обосновываю это следующим образом: во-первых, я должен тщательно и глубоко проанализировать выводы моих героев, поскольку только через логические умозаключения по поводу связей между убеждениями людей мы можем понять содержание концептов, которых они придерживаются; во-вторых, начало XX века – принципиально важный период, составляющий тем не менее лишь одну часть более развернутого нарратива, развитие которого интересует меня в первую очередь; наконец, в-третьих, мне известно, что идеи, а зачастую и тексты тех людей, которых я не включаю в этот анализ, доступны для тех, кто хочет углубиться в дискурс о правах человека за этот промежуток времени[158].

Ключевая тема настоящей главы – внимательное прочтение текстов с пониманием того, как их воспринимала предполагаемая аудитория, – позволяет нам восстановить связи между концептами, заключенными в этих текстах, и элементами традиций их авторов. Эти связи утрачиваются, если мы предполагаем, что во всех случаях цюаньли просто обозначают права, а «права» каждый раз означают одно и то же. Я исследую сложные взаимоотношения между текстами и идеями Ляна и Лю, а также зарубежными текстами и авторами, с которыми они открыто взаимодействуют. И, как мы увидим, взаимодействие китайских авторов с немецкими и французскими представлениями о правах оказывается плодородной идейной почвой. Немецкие и французские идеи способствовали значительному динамизму китайского дискурса о правах человека в первые десятилетия XX века. С другой стороны, эти веяния не исключают связи с традициями, которые я уже отмечал. Китайский дискурс о правах человека все же, по всей видимости, идет по своему собственному специфическому пу ти.

6.1. Лян и Иеринг

6.1.1. Обращение к «истории»?

Рудольф фон Иеринг (1818–1892) написал трактат «Борьба за право» («Kampf ums Recht», далее – «Борьба») в 1872 году. На тот момент мыслитель уже считался одним из ведущих философов права Германии, и «Борьба» лишь закрепила за ним мировую славу. Книга была переведена на китайский в 1900–1901 годах [Jhering 1900–1901]. Доктрина Иеринга натолкнула Лян Цичао на публикацию в 1902 году собственного эссе «О правовом сознании», являвшегося частью его манифеста «О новом народе». Лян указывает читателю, что «основные положения» его эссе – одного из самых ранних и полномасштабных исследований концепта прав в китайской литературе – по большей части были взяты из «Борьбы за право» [Liang 1989d: 32]. Мы скоро убедимся, что действительно есть определенные сходства, которые сближают цюаньли в интерпретации Ляна с понятием Recht у Иеринга. Именно эти сходства, в том числе отстаивание своего рода индивидуального самоутверждения, позволяют нам понять интерес Ляна к Иерингу. В моей дискуссии об этих двух мыслителях я намерен обозначить, по крайней мере, зачатки обоснования причин, почему немецкие представления о законе и правах были так привлекательны для китайских интеллектуалов.

При этом, как часто бывает при кросс-культурных сопоставлениях, мы также увидим, что за совпадениями скрываются менее очевидные, но очень важные различия. Иеринг четко обосновывает связь между соблюдением установленных законом процедур и реализацией собственного Recht. Лян же исходит из того, что цюаньли глубоко связаны с нравственностью. Это разночтение, в свою очередь, выливается в различную тональность их рассуждений о действенности индивида, которые оказываются не столь похожими, как кажется на первый взгляд. Все эти несовпадения окажутся вполне объяснимыми, когда мы осознаем, что Recht и цюаньли – отдельные концепты, происходящие из разных контекстов.

Моя цель здесь не ограничивается простой интерпретацией того, что пишут Лян и Иеринг. Как я продемонстрирую далее, значительные и важные концептуальные разночтения могут существовать даже тогда, когда исследователь полагает, что он лишь пересказывает и, по сути, переводит идеи другого человека. Чтобы прояснить, о чем идет речь, предлагаю читателям ознакомиться со следующим фрагментом:

В древние времена Линь Сянжу попрекал правителя царства Цинь: «Разбейте и мою голову, и нефритовый диск!»[159] С учетом того, какие масштабы имело государство Чжао, как же можно было так сокрушаться о такой мелочи, как нефритовый диск? [Линь] хотел сказать, что правитель Цинь мог уничтожить диск, убить его и вторгнуться на его территорию, поставив под угрозу его государство, но он все равно бы не сдался. И это было не что иное, как цюаньли! [Liang 1989d: 33]

Чуть ниже по тексту Лян подчеркивает мысль о том, что Древний Китай может научить нас цюаньли. Автор глубоко впечатлен фразой классика даосизма Ян Чжу, который пишет, что «никто не [должен] уступать ни одного волоса» со своей головы. Лян предполагает, что это воплощение идеи о недопустимости даже мельчайшего вмешательства в легитимные блага человека. Хотя Лян считает ошибочной другую известную мысль Яна о том, что «никто не приносит пользу миру» (к этому мы еще вернемся), автор все же заключает следующее: «Ян Чжу – философ, который выступал за цюаньли и который предлагает нам хороший способ спасения Китая в тяжелый для него момент» [там же].

Вышеприведенные утверждения складываются в некоторую головоломку. С одной стороны, Лян, очевидно, проводит параллели между своими рассуждениями о цюаньли и доктриной Recht у Иеринга. С другой стороны, Лян заявляет, что в Древнем Китае уже существовала и теория, и практика цюаньли. У нас есть по крайней мере три варианта разрешения этой задачи: (1) Лян прав в обоих случаях. Иеринг и Ян Чжу пишут об одном и том же концепте. (2) Лян вправе найти точки соприкосновения между своими идеями и идеями Иеринга, но интерпретировать цюаньли, руководствуясь логикой древних китайский мыслителей, – анахронизм. (3) Лян прав в том, что его мысли схожи с образом мыслей Яна, который, в свою очередь, олицетворяется Линем, но ошибается, считая, что сходство с Иерингом более чем поверхностное.

Известно, что синолог Джозеф Левенсон делал выбор в пользу варианта (2), в котором он видел ключ к пониманию не только идей Ляна, но и «мышления современных китайцев». Левенсон пишет, что

у каждого человека есть эмоциональная приверженность к истории и интеллектуальная приверженность к ценностям, которые он стремится примирить друг с другом. <…> [В самом начале карьеры Лян] мысленно сопротивлялся традициям, видя большую ценность в иных практиках, однако эмоционально он оставался связан со своими традициями, удерживаемый своей историей [Levenson 1967: 1].

В попытке ужиться сразу с двумя наборами убеждений Лян попытался «тайком внедрить западные ценности в историю Китая» [там же: 4].

Я не буду рассматривать соображения Левенсона, которые широко обсуждались у других авторов[160]. Однако у него прослеживается одна идея, с которой я не согласен. Я полагаю, что если мы воспримем с полной серьезностью все слова Ляна, относящиеся к цюаньли, то никакого противоречия между «ценностями» (идеями Иеринга) и «историей» (спасительными отсылками к китайским традициям) мы не обнаружим. Как раз наоборот, перед нами предстает последовательная и стройная доктрина, которая основывается на ориентирах, найденных в конфуцианской традиции. Представления Ляна о способностях и интересах, которыми должен законно пользоваться человек, – именно так я бы охарактеризовал специфику концепции цюаньли у мыслителя – базируются в значительной степени на конфуцианской идее не просто правового, а нравственного миропорядка. Чтобы проследить разночтения между Иерингом и Ляном, нам необходимо рассмотреть обоих авторов, каждого в его контексте. Этим я сейчас и займусь.

6.1.2. Иеринг: борьба за права и закон

«Жизнь закона есть борьба: борьба наций, борьба государственной власти, борьба классов, борьба индивидов», – пишет Иеринг [Jhering 1915: 1]. Здесь мы находим два термина, которые вынесены в название основного труда Иеринга: Kampf – ‘борьба’ и Recht, которое может означать как ‘закон’, так и ‘право’. Как мы убедимся, Иеринг полагает, что борьба за закон происходит через борьбу за личные права. Эта взаимосвязь восходит к тому, как Иеринг понимает Recht. Философ пишет:

Выражение «право», как известно, заключает в себе двойной смысл, право в объективном и в субъективном смысле, под первым мы понимаем совокупность действующих правовых положений, законом установленный порядок жизни, под вторым приложение абстрактного правила к конкретному правовому положению лица [Иеринг 1874: 14].

В философском трактате 1877 года «Цель в праве»[161] (далее – «Цель») Иеринг схожим образом объясняет соотношение этих двух аспектов Recht аналогичным образом[162]. Автор указывает, что «без права нет обеспечения ни для жизни, ни для имущества», и добавляет, что

Форма, в которой право в объективном смысле дает охрану обоим интересам, есть, как известно, форма права в субъективном смысле. Иметь право значит: существует нечто для нас, и государственная власть признает это, охраняет нас [Иеринг 1881: 51–52].

Последнюю мысль Иеринг выражает еще более лаконично, определяя право в субъективном смысле как «законно защищаемый интерес» (rechtlich geschütztes Interesse) [Иеринг 1874: 36].

Чтобы обладать правом, необходимо отвечать двум критериям. Во-первых, у человека должен присутствовать некий интерес, что-то для себя, что-то значимое для него. Во-вторых, этот интерес должен признаваться и охраняться государством. Закон, или Recht в объективном смысле, – систематическая институционализация этих гарантий: «законом установленный порядок жизни». Эта доктрина сейчас известна как «правовой позитивизм», который заключается в идее, что нет ни естественного закона, ни естественных прав, а есть те законы и права, которые обеспечиваются определенной властью[163].

Существенным элементом рассуждений Иеринга является его пояснение по поводу того, как те из нас, кто осознает собственные права, воспринимают собственные «интересы». Показателен следующий фрагмент, который, как мы увидим позже, Лян пересказывает в своем эссе:

…так же точно и крестьянин в таком процессе, в котором [имеются]… неблагоприятные отношения между стоимостью спорного предмета и предвидимыми издержками [для участника спора]… конечно, будет бороться не за один только незначительный, спорный предмет, но и для того, чтобы достигнуть идеальной цели: ограждения собственной личности и своего правового чувства. <…> Не низкий денежный интерес побуждает оскорбленного начинать процесс, но нравственная боль испытанной им неправды; здесь для него дело идет не о том, чтобы снова возвратить предмет… но для того, чтобы заставить признать свое право. Внутренний голос говорит ему, что он не должен поступаться, что дело идет не об одном только не имеющем цены предмете, но и о личности, его правовом чувстве, о том, что он должен поступить так из уважения к самому себе – короче, процесс принимает форму не разрешения только простого имущественного вопроса, но вопроса о его характере [Иеринг 1874: 23–24].

Здесь Иеринг говорит нам, что споры по поводу прав могут выходить за пределы обычного «имущественного вопроса». Это умозаключение может показаться необычным в свете того, что автор ранее обосновывал права как интересы, охраняемые законом. Проблема заключается в том, что Иеринг использует слово «интерес» в двух коннотациях. В процитированном фрагменте под «интересами» подразумевается усеченный список благ, и ориентиром здесь выступают «денежные интересы». Как в «Борьбе», так и в «Цели» Иеринг разрабатывает еще одну, более широкую категорию того, что может представлять для нас интерес. Сюда входят вполне конкретные вещи, такие как «спорный предмет» из вышеуказанного фрагмента, однако сюда же подпадает и то, как другие люди могут быть полезными для нас, например во взаимоотношениях внутри семьи, а также то, как мы сами можем существовать для самих себя [Иеринг 1881: 52]. Иеринг пишет, что «все относящееся сюда [к этому последнему виду интереса] находит выражение в праве личности» [Там же]. Обратите внимание, что, описывая суть гипотетической тяжбы, Иеринг в первую очередь говорит о факторе «личности». Иными словами, обеспечение и развитие нашей собственной личности или характера могут быть важным интересом для каждого из нас, а права, в свою очередь, имеют существенное значение при отстаивании подобных интересов. По словам Иеринга, «у человека этот закон является условием не только физической жизни, но и его нравственного существования, – условие же нравственного существования есть право» [Иеринг 1874: 24–25].

Рамки этого «нравственного существования» могут выходить за пределы отдельной «личности», поскольку посредством своей воли и труда человек может установить связь между собой и чем угодно. Любая вещь может стать «частью собственной или чужой силы и прошлого». Иеринг продолжает свою мысль:

Сделавши ее [вещь] своей, я наложил на нее печать моей личности; кто трогает ее, тот трогает и меня. Удар, направляемый на нее, падает на меня самого, ибо я присутствую в ней – собственность есть только вещественно расширенная периферия моей личности. Эта связь права с личностью придает всем правам, какого бы рода они ни были, несоизмеримую стоимость, которую я в противоположность к чисто вещественной стоимости, какую она имеет с точки зрения интереса, назову идеальной стоимостью [Иеринг 1874: 36–37].

Иеринг воспринимает со всей серьезностью образы, рисуемые в этом фрагменте. Мы ощущаем – или, по крайней мере, должны ощущать – боль, когда наши права нарушаются. Это происходит из нашего «правового чувства» (Rechtsgefühl), в котором Иеринг видит ключ ко «всему таинству права»:

Боль, которую чувствует человек при нарушении его права, заключает в себе насильственно вынужденное инстинктивное самосознание того, что такое для него право, прежде всего что оно для него как отдельного лица, а потом что оно для него как единицы рода. <…> Не рассудок, но чувство может [сказать, что такое закое], поэтому язык совершенно справедливо называет психологический источник всякого права правовым чувством. Правовое сознание, правовое убеждение суть отвлеченности науки, которых не знает народ – сила права лежит в чувстве… [Иеринг 1874: 37–38]

Иными словами, человек, который не испытывал или, по крайней мере, не наблюдал боль от нарушения чьих-либо прав, не обладает реальными знаниями о том, что есть право.

Чуть позже я еще остановлюсь на той связи, которую Иеринг прослеживает между отдельной личностью и человеческим «родом». Но прежде стоит критически осмыслить все вышесказанное. Иеринг целенаправленно демонстрирует нам, что права и закон – это то, чего мы должны добиваться, а не то, что мы можем воспринимать как нечто само собой разумеющееся. В последних двух процитированных абзацах сформулированы идеи, которые наводят нас на мысль, что было бы корректно обратиться к Дарвину и Гегелю, чтобы понять суть приверженности Иеринга идее борьбы за право. Один из величайших вкладов Иеринга в немецкую юриспруденцию было то, что он настаивал на недостаточности концептуального анализа. Философ был убежден, что мы должны обращать внимание на конкретные мотивы и цели, которые стоят за действиями людей[164]. Фраза «психологический источник всякого права – правовое чувство» придает юриспруденции натуралистические черты: борьба отдельных людей и групп людей за признание и защиту собственных прав фактически уподобляется дарвинистской борьбе за выживание. В самом деле, даже название – «Борьба за право» представляется отсылкой к дарвинистскому принципу Эрнста Геккеля – Kampf ums Dasein (‘борьба за существование’)[165]. Борьба, направляемая чувством права, полагал Иеринг, гораздо лучше объясняет генеалогию закона, чем абстрактный концептуальный анализ.

Вне зависимости от того, что мы можем извлечь сегодня из предпосылки, что «правовое чувство» является некой биологической способностью, представления Иеринга о развитии права как о борьбе интересов все же продолжают оказывать на нас влияние. Впрочем, при этом мы, скорее всего, не найдем достаточных обоснований нормативных аспектов права в дарвинистской части размышлений Иеринга: в каком направлении должно развиваться право? Здесь Иеринг обращается к Гегелю, утверждая, что ключевая функция прав и закона – обеспечивать развитие нашей личности. В частности, заявление Иеринга о том, что «собственность есть только вещественно расширенная периферия моей личности», напоминает еще более сильный вывод Гегеля, что собственность есть фактическое «наличное бытие личности» как таковой [Гегель 1990: 108]. Иеринг подходит к этой мысли, когда пишет о том, что в судебном процессе «дело идет не об одном только не имеющем цены предмете, но о личности» [Иеринг 1874: 23–24]. Взятые вместе, эти идеи закладывают, по крайней мере, основу для менее генеалогического и более нормативного подхода к Recht, согласно которому мы должны разрабатывать права и законы, защищающие личность человека[166]. Как мы увидим далее, этот акцент на нормативной сущности личности является одним из многих элементов, которые привлекли Ляна к представлениям Иеринга.

Обобщая вышесказанное, конечный посыл позитивистов о том, что не существует закона или права, которые не обеспечиваются некой властью, не обязательно должен приводить к пассивности. Тому есть две причины. Во-первых, как мы увидим позже, если отсутствует активное стремление к реализации прав, которые признаются государством, то законы, на которых эти права основаны, утратят свою привязку к конкретной реальности. Таким образом, «законный порядок жизни» сам по себе зависит от того, насколько активно люди отстаивают свои права. Во-вторых, поскольку законы по своей природе обеспечивают лишь те интересы, которые признаются государством, единственная возможность реализации новых прав – борьба со статус-кво. Иеринг исходит из того, что чувство права и есть тот психологический механизм, который стоит за обоими мотивами к борьбе. У Ляна эта же идея будет сформулирована как «сознание цюаньли».

Мы уже отметили, что, по мнению Иеринга, наши права – наши субъективные Recht – зиждутся на законе, то есть Recht в объективном смысле. Только те интересы, которые публично признаются как Recht, могут считаться индивидуальными, субъективными Recht. Один из поразительных аспектов доктрины Иеринга – утверждение, что эта зависимость работает и в обратном порядке. Как указывает автор,

Конкретное право не только просто получает жизнь и силу от абстрактного, но отдает ему их назад. Существо права есть практическое одеетворение. Правовое положение, которое не сделалось действующим, или не употребляется, не может иметь притязание на это название, оно не что иное, как сломанная пружина, которая не работает в механизме права и которую можно вынуть, не произведя этим никакого изменения [Иеринг 1874: 41–42].

Хотя этот принцип применим ко всем элементам законодательства, реализация на практике публичного и уголовного права практически гарантирована, поскольку эти положения обозначают явные обязанности, возлагаемые на официальных лиц. Реализация же частного права зависит от действия отдельных лиц. Иеринг не утверждает, что уголовное законодательство всегда идеально претворяется в жизнь. Он лишь отмечает, что тех, кто нарушает соответствующие законы, обычно подвергают наказанию, поскольку за это отвечают официальные лица, в обязанности которых это входит. С другой стороны, отсутствует четкое условие, чтобы индивиды требовали то, что им причитается.

Человек может иметь некий интерес, охраняемый законом – иными словами, обладать правом – и при этом не требовать какого-либо возмещения ущерба, когда это право нарушается. Таким образом, если индивиды «перестанут при каких бы то ни было обстоятельствах долгое время вообще охранять свое право, будет ли это вследствие каких-либо удобств или просто страха, то тогда правовое положение делается негодным» [там же: 42]. Соответственно, с учетом той значимости, которая приписывалась «силе» Recht в предшествующей цитате, такие «беспризорные» права «больше не могут иметь притязание» на то, чтобы их называли правами. Иеринг заключает, что сам факт существования «частного права» зависит от «силы тех мотивов, которые побуждают обладателя права защищать свое право: от его интереса и от его правового чувства» [там же: 42].

Резюмируя, Иеринг исходит из того, что неисполнение Recht в субъективном смысле приводит к ниспровержению Recht в объективном смысле до состояния небытия. Подобное умозаключение связано с очень конкретными представлениями о законодательстве (то есть о Recht в объективном смысле), которые прослеживаются у Иеринга. С точки зрения мыслителя, «естественные законы» невозможно определить лишь силой разума. Это не некие абстракции. Законы на практике защищают интересы людей. Все, что неспособно выполнять эту функцию, даже в ситуации, когда люди просто не требуют соответствующей защиты, не является законом.

От этой тесной взаимосвязи между субъективным, индивидуальным правом и объективным, межличностным законом Иеринг переходит прямо к заключительному выводу «Борьбы». Иеринг утверждает, что

Защищая свое право, он на короткое время становится борцом за право. Интересы и последствия его способа действий не ограничиваются одной его личностью. Общий интерес, который соединен с этим, есть не только идеальный интерес утверждения авторитета и могущества закона, но реальный, в высшей степени практический, который для каждого чувствителен и каждому понятен… а именно интерес упрочения и твердого охранения порядка общественной жизни [Иеринг 1874: 43].

Таким образом, когда человек не отстаивает свои права, страдают как его собственные интересы, так и интересы его группы. Это накладывает на нас, по мнению Иеринга, двойные обязательства: защищать свои права и ради самих себя, и ради общества[167]. Точно так же, как гражданин должен встать на защиту своей страны перед лицом иноземного захватчика, он должен встать на защиту от внутренних угроз общественному порядку и заявить о своих правах. Борьба за наши действительные права – это борьба за закон или право. Отсюда намеренная двусмысленность названия книги Иеринга: «Борьба за право».

Описанная доктрина нашла последователей по всему миру. К 1915 году «Борьба» уже была переведена почти на 30 языков [Jhering 1915: xii]. Идеи Иеринга, особенно интерпретированные и популяризованные Ляном в виде «сознания цюаньли», оказали значительное влияние на Китай. Авторы многочисленных эссе настаивали на необходимости сопротивляться попыткам лишить человека его цюаньли, чтобы потом этот человек не чувствовал свою вину из-за того, что он просто не воспользовался собственными цюаньли. Комментаторы обращались и к другим теориям Иеринга. Однако я не намерен здесь рассказывать о влиянии немецкого правоведа на Китай. Пришла пора перейти к непосредственному переводчику работ Иеринга – Лян Цичао – и проследить, какие связи установились между представлениями Ляна и Иеринга.

6.1.3. Лян и цюаньли

Лян Цичао был одним из ключевых участников некоторых правовых тенденций 1890-х годов, которые мы рассмотрели в предыдущей главе. В 1896 году Лян кратко затронул «силу (или право) действовать самостоятельно» (цзычжу чжи цюань). С этой категорией мы уже сталкивались, когда анализировали работы Кан Ювэя, учителя Ляна. Лян описывает цзычжу чжи цюань как ситуацию, когда «каждый человек делает все, что от него требуется, и получает все блага, которые ему причитаются» [Liang 1989a: 99]. Схожие идеи будут прослеживаться и позже, когда мыслитель будет развивать концепцию цюаньли. В 1898 году Лян активно отстаивал «авторитет народа» (миньцюань) и выражал взгляды, которые состыкуются с мыслями ранее упоминавшихся реформаторов [Yoon 2000].

Впервые Лян использует категорию цюаньли в эссе, написанных в Токио в 1899 году после того, как философ бежал из Китая. Так, в трактате «Цюань силы» он противопоставляет два термина, которые в транслитерации обозначаются как цюаньли: и  В первом случае к цюань добавляется иероглиф, означающий «сила». В результате мы получаем составное слово, однозначно относящееся к могуществу. Во втором случае мы получаем уже знакомый нам термин, за которым уже закрепился перевод «права». Основной посыл трактата отражает то сильное воздействие, которое в этот момент оказывал на Ляна социальный дарвинизм, особенно в интерпретации Като Хироюки (см. предыдущую главу). Лян пишет, что «цюань силы» – это «цюаньли тех, кто силен». Автор отмечает, что эта трактовка идентична английской фразе «право сильнейшего»[168] [Liang 1989b: 29]. Основная идея Ляна сводится к тому, что никто не рождается сразу с цюаньли как полагают идеалисты. Главное – кто сильнее. Соответственно, заключает автор, будет правильнее сфокусировать наше внимание на цюаньли – простом и однозначном обозначении «могущества».

Помимо дарвинистских идей Като, Лян во время пребывания в Японии также заинтересовался работами Токутоми Сохо (1863–1957). Среди прочего Ляна привлекли рассуждения Токутоми о том, что «человеческое желание – естественная категория и движущая сила успеха» [Tam 1991: 18]. Как мы убедились ранее, переоценка важности и допустимости желаний, растущая как из конфуцианских, так и из западных источников, сыграла большую роль в формировании японского дискурса о правах человека в XIX веке. Некоторые работы Ляна показывают, что он знал и принимал взгляды китайских конфуцианцев, которые мы рассматривали в главе 3 [Liang 1959 (1905)]. Мы также обратили внимание на то, что еще в 1896 году Лян связывал цзычжу чжи цюань с «получением благ». Представления Токутоми стали мощным стимулом для движения Ляна в этом направлении. Посмотрим, как все эти разнообразные идеи воплотились в единую теорию в рамках самого обширного труда Ляна на тему прав – в трактате «О сознании цюаньли» 1902 года.

В первой части трактата Лян все еще пишет как социальный дарвинист, которым он был, когда несколькими годами ранее отстаивал «цюань силы». Он пишет, что цюаньли

…рождается из силы. Львы и тигры всегда будут первыми по всем, располагая абсолютными цюаньли по сравнению с мириадами животных. Аналогично положение вождей и королей к подданным, аристократов к простолюдинам, мужчин к женщинам, больших групп к малым коллективам, агрессивных держав к слабым государствам. Это все происходит не из жестокой злонамеренности львов, тигров, вождей и так далее! Для всех людей естественным является желание расширять свои цюаньли и всегда ощущать неудовлетворенность достигнутым. Природа цюаньли требует, чтобы А утратил их прежде, чем Б сможет вмешаться и забрать их себе [Liang 1989d: 31–32].

Если бы мы ограничились знакомством с представленным фрагментом, то очевидным был бы следующий вывод: Лян подразумевает под цюаньли то, о чем говорил за два тысячелетия до него Сюнь-цзы, а именно власть и выгоду. Мысль о том, что для человека естественно стремиться приумножать свою долю власти и выгоды, напоминает нам самое начало эссе Сюнь-цзы «О ритуалах»: «люди рождаются с желаниями» [Knoblock 1988–1994, 3: 55]. Да, Лян затем сразу же обращается к Иерингу, но его отсылки к немецкому правоведу не ослабляют ощущение, что цюаньли сводятся к власти и выгоде. Лян указывает, что «Иеринг пишет, что целью цюаньли является мир, но средство для достижения этой цели есть не что иное, как война и борьба. В условиях взаимных вторжений существует взаимное противостояние, и пока вторжениям не будет положен конец, не завершится и противостояние. По сути, цюаньли рождаются из конкуренции» [Liang 1989d: 32].

Однако при дальнейшем знакомстве с трактатом Ляна мы обнаруживаем, что цюаньли не может означать просто власть и выгоду. Начнем с того, что «сила сознания цюаньли в действительности зависит от характера человека» [там же]. Под характером здесь подразумеваются «[нравственные] качества» (пиньгэ), которые свойственны «благородным воинам» и «чистым коммерсантам», но не «рабам» и «ворам». Как подчеркивает Лян, «иные неверно трактуют подлинные особенности цюаньли, полагая, что это не более чем постоянный расчет физической, материальной выгоды. Небеса! Презренно это!» [там же: 33]. Здесь автор приводит заимствованный из текста Иеринга [Иеринг 1874: 23–24] пример судебного разбирательства:

Допустим, что у меня есть вещь, отнятая у другого человека силой. Человек, который был лишен этой вещи, будет ожесточенно сопротивляться в суде [тому, что я присвоил его собственность]. Причем его цель будет заключаться не в [возвращении] самой вещи, а в [приобретении] полновластия над вещью. Вот почему зачастую перед началом судебного процесса люди объявляют, что все выгоды, приобретенные в предшествующих спорах, были использованы для совершения благотворительных дел. Если человек был одержим лишь жаждой наживы, то для чего же все это делалось? Подобные судебные процессы можно обозначить как вопрос нравственности, а не математического расчета [Liang 1989d: 33].

Лян заключает, что «цюаньли и выгода по своей природе противоположны друг другу». Китайский мыслитель апеллирует к различиям между «физическим» (синэрся – буквально ‘ниже формы’) и «метафизическим» (синэршан – буквально ‘выше формы’), чтобы развить идею о первоочередной связи цюаньли с такими категориями, как благородство, нравственность и этика. Лян пишет:

Причина возвышения человека над мириадами иных вещей заключается в том, что он существует не только физически, но и метафизически. Метафизическое существование предполагает множество аспектов, однако самый важный из них – цюаньли. Животные не несут никакой ответственности перед собой, помимо сохранения собственной жизни, в то время как для того, чтобы те, кто зовутся «людьми», могли полностью выполнить обязательства по отношению к самим себе, мы должны обеспечивать как нашу жизнь, так и наши цюаньли, которые взаимно зависят друг от друга. В противном случае мы немедленно теряем право быть людьми и уподобляемся животным. Поэтому восприятие рабов как животных в римском праве было вполне обоснованным [Liang 1989d: 31].

Этот абзац перефразирует схожий фрагмент в «Борьбе», где Иеринг противопоставляет физическую жизнь и «нравственное существование» (moralische Existenz) [Иеринг 1874: 25]. Читатели, не знакомые с произведениями Иеринга, скорее всего, увидели еще один потенциальный источник сравнения людей и животных у Ляна: утверждение Мэн-цзы, что «расхождение человека» без нравственного долга «с диким животным или хищной птицей не окажется далеким» [Мэн-цзы 1999, XI, 11.8: 163]. Близкое сходство между текстами дает мне уверенность, что Лян пересказывает именно Иеринга, но сам Лян понимал, что в его словах прослеживается параллель с Мэн-цзы. Позже в эссе Лян пишет: «Как утверждал Мэн-цзы, “[если люди] будут жить праздно без образования, то приблизятся к диким животным и птицам”. При рассмотрении принципов римского права… разве не наблюдается здесь сходство с идеей [Мэн-цзы]?» [Liang 1989d: 39; Мэн-цзы 1999, V, 5.4: 82].

Когда Лян приступает к исследованию того, откуда берется сознание цюаньли, мы сталкиваемся с еще одной важной отсылкой к Мэн-цзы. Лян пишет:

В целом люди обладают сознанием цюаньли с самого рождения в силу врожденного понимания добра и способности к добру[169]. Почему же тогда существует значительное неравенство? Почему кто-то силен, а кто-то слаб, кто-то расставляет ловушку, а кто-то попадается в нее? [Нация оказывается ничтожной] в силу собственной истории и постепенного воздействия властей. Мэн-цзы первым заметил, что на горе когда-то росли побеги, но на ней постоянно пасли коров и овец, «вследствие чего она сделалась словно вылизанная» [Мэн-цзы 1999, XI, 11.8: 163]. Рассмотрим историю наций, которые подверглись уничтожению, – как на Востоке, так и на Западе, в древние времена или в наши дни – и мы увидим, что в самом начале всегда были некоторые люди, которые сопротивлялись тирании и искали цюаньли. Власти из раза в раз стремятся их искоренить, и с течением времени сопротивляющиеся становятся слабее и все больше предаются унынию, теряя [свою решительность], пока буйное и одурманивающее сознание цюаньли не оказывается все больше под контролем, разжижаясь и истончаясь до такой степени, что забываются все пути назад, обратно к былой силе, и [люди] оказываются под постоянным контролем. Несколько десятилетий или веков подобных обстоятельств приведут к полному исчезновению сознания цюаньли [Liang 1989d: 38].

Поразительна связь, которую Лян проводит между цюаньли и «прирожденным пониманием добра» (лянчжи). В отличие от многих других мест в эссе, у этого отрывка нет аналога в «Борьбе». Лян обозначает сознание цюаньли как нечто присущее всем людям, хотя оно и может быть постепенно истощено и даже уничтожено тираническим правительством. Как в этом параграфе, так и в предшествующем мы видим, что сознание цюаньли связано с нашими нравственными чувствами гораздо сильнее, чем с какими-либо правовыми соображениями. Таким образом, мы начинаем понимать, что цюаньли, вероятно, меньше коррелирует с Recht Иеринга, чем могло показаться на первый взгляд.

Впрочем, я забегаю вперед. Мы уже успели убедиться, что, вопреки первоначальным намекам на связь борьбы за цюаньли с неиссякаемым желанием материального процветания, взгляды Ляна на нашу мотивацию и его обоснования требования цюаньли оказываются гораздо сложнее. Ссылаясь в той или иной мере как на Иеринга, так и на Мэн-цзы, Лян поясняет, что в человеческом существовании есть «метафизический», этический аспект, который отличает людей от животных. Исходя из всего того, что мы уже обозначили, я хотел бы предположить, что наличие цюаньли указывает на возможность реализовывать способности и отстаивать свои интересы, что является существенным для любой полноценной личности. Представления о том, что делает личность «полноценной», целиком зависят от конкретных нравственных норм. Сознание цюаньли – это наше осознание или ощущение важности этих способностей и интересов. Именно это сознание, при условии его соответствующего развития, должно вызывать в нас боль, когда ущемляются наши способности и интересы.

Эти рассуждения о «полноценных» людях напоминают нам о «личности» у Иеринга и Гегеля. В трактате «О новом народе» Лян также делает упор на «личности», или «личностных качествах» (жэньгэ), хотя этот термин упоминается лишь дважды в его сочинении «О сознании цюаньли». В трактате «О гражданской добродетели» китайский философ замечает, что личная добродетель может быть безупречной, однако если человек не обладает гражданской добродетелью (то есть не ощущает ответственности перед группой, к которой он принадлежит), он не может обладать полноценной жэньгэ. Иными словами, для Ляна «личность» связана с групповой идентичностью. Как и многие последующие мыслители, Лян считает, что личность находится в прямой зависимости как от личного благосостояния и нравственного развития, так и от конструктивного вклада индивидов в деятельность разных групп, к которым они себя причисляют.

До сих пор я концентрировался на тех разделах трактата «О сознании цюаньли», где Лян ссылается на Иеринга, пересказывает его или даже прямо цитирует. Однако в этом сочинении есть и несколько других важных разделов, в которых автор отступает от суждений Иеринга и рассматривает цюаньли в более наглядном для его читателей контексте. Одной из тем таких рассуждений является важность активного стремления человека к реализации собственных нравственно легитимных интересов, то есть важность устремлять взгляд вперед, в будущее, для улучшения собственной судьбы. Нельзя рассчитывать, что мы получим желаемое от других людей без усилий с нашей стороны. Рассмотрим, как Лян опровергает ключевую для конфуцианства ценность – гуманность (жэнь). Автор указывает, что

Китайцы преуспевают в рассуждениях о гуманности, а западные люди – справедливости (и). Гуманность связана с другими людьми. Если я приношу добро другим, то они принесут добро мне. Акцент всегда делается на других людях. Справедливость же связана с самим человеком. Я не причиняю вреда другим людям, и им не позволено причинять вред мне. Акцент всегда делается на мне. Какая из этих двух нравственных систем в конечном счете верна? Я не осмелюсь предполагать, какая из систем будет наиболее правильной в великой утопии, которая будет существовать в отдаленном будущем. Но я хочу сказать, что в сегодняшнем мире спасение сулит именно нравственность, основанная на справедливости [Liang 1989d: 35].

Затем Лян применяет эту идею следующим образом:

Если мы применим [вышесказанное] к гуманному правительству[170], то увидим, что это не оптимальная форма управления. Китайский народ просто надеется на то, что их правители будут управлять по принципу гуманности. В результате, когда к китайцам проявляют гуманность, к ним относятся как к детям, а когда бесчеловечность – как к кускам мяса на колоде мясника. Гуманных правителей во все времена – считаные единицы, а жестокие правители – частое явление. И потому наш народ с тех времен, когда наши предки тысячи лет назад составили эту доктрину, и вплоть до настоящего дня считает, что жестокое обращение с ним, как с кусками мяса, предначертано небесами и является принципом [жизни] на земле. От нашего разума слишком давно был отрезан образ мыслей (сысян), выраженный двумя иероглифами – цюаньли [Liang 1989d: 35–36].

Итак, Лян, по всей видимости, ассоциирует гуманность с пассивным ожиданием, что другие люди поддержат сторонника гуманности, но полагает, что «лучший принцип – дать людям возможность твердо стоять на своих ногах, без необходимости опираться на кого-либо» [там же]. Чувство справедливости, которое, как следует из слов автора, близко к сознанию цюаньли, – является тем, на защиту чего мы должны вставать или, как выразился бы Иеринг, за что нам следует бороться.

Впрочем, недостаточно просто защищать свои собственные интересы. Я уже упоминал, что Лян выступает за доктрину древнего философа Ян Чжу, который учил, что мы не должны «уступать ни одного волоса с головы». Однако Лян с меньшим энтузиазмом отзывается о других заявлениях Яна. В ответ на лозунг Яна, что мир будет упорядочен только в том случае, если «никто не будет [пытаться] приносить пользу миру», Лян замечает:

Ян Чжу не до конца понимал сущность цюаньли. Он осознавал, что цюаньли следует сохранять и никогда нельзя терять, но он не понимал, что цюаньли рождается лишь в результате напористости. Праздность, безделье, упование на судьбу, ненависть к мирским делам – все это палачи, убивающие цюаньли, и все же Ян Чжу пропагандировал их каждый день. Искать цюаньли подобным образом – разве это не все равно, что распитие отравленного вина в поисках долголетия? [Liang 1989d: 36]

«Напористость», или «стремление вперед», (цзиньцюй) – существенная тема в трактате «О новом народе»: этому термину посвящена целая глава под названием «О напористом стремлении к опасностям». На первый взгляд может показаться, что «напористость» никак не соотносится с «нравственной легитимностью» интересов, за которые мы боремся. Однако тщательное прочтение указанной главы раскрывает ошибочность подобного мнения[171]. В самом начале текста Лян связывает «напористость» с «беспредельным духом» (хаожань чжи ци) у Мэн-цзы [Мэн-цзы 1999, III, 3.2: 46–49]. В своем трактате Мэн-цзы положительно отзывается о двух известных примерах храбрости, но подчеркивает связь между справедливостью и лучшим проявлением храбрости, которые он называет «беспредельным духом». Передавая слова Конфуция, Мэн-цзы пишет: «Как мне не быть в тревоге, когда, обратившись к самому себе, я нахожу, что был не прав, хотя бы и перед торгашом в просторной грубой одежде?» [Мэн-цзы 1999: 47–48]. Иными словами, чистая храбрость – положительная черта, которую тем не менее лучше сочетать с нравственной целенаправленностью.

Исходя из рассуждений Ляна, представленных в настоящей главе, мы можем сделать вывод, что автор проводил связь с Мэн-цзы, полностью осознавая нравственную сторону «беспредельного духа». Рассуждая о надежде, которую он называет одним из ключевых аспектов напористого и смелого духа, Лян цитирует стихотворение известного конфуцианца династии Мин – Ван Янмина (1472–1529), в котором, в сущности, высказывается предположение, что любой человек, постоянно движущийся вперед, может претворить в жизнь свои идеалы. Лян восхищается произведением Вана потому, что оно вдохновляет читателя на реализацию его стремлений. Более того, Лян в этом разделе во многом говорит не просто о достижении сегодняшних желаний, а о жертвах во имя «завтрашнего дня» [Liang 1989d: 24]. Заявить об этической нейтральности этого фрагмента означало бы исказить его суть. Если бы Лян хотел похвалить какого-либо деятеля за то, что он достиг выдающихся успехов, игнорируя нравственность, то китайская традиция предложила бы ему более чем достаточно примеров: Цинь Шихуанди, Мин Тайцзу (также Чжу Юаньчжан) и т. д. Однако Лян избирает своим кумиром именно Ван Янмина, известного как поборник личной дисциплины и этики.

Раздел о рвении – еще одном аспекте «духа напористого и смелого» – еще нагляднее демонстрирует постоянную озабоченность Ляна по поводу нравственных вопросов. Он перечисляет типы людей, которыми движет рвение, в том числе «героя» (инсюн), «преданного сына» (сяоцзы) и «верного сановника» (чжунчэнь). Все три типа, и в особенности последние два, – нравственные парадигмы, для конкретизации которых Лян приводит целый ряд примеров как в самом Китае, так и на Западе. Причем все китайские образчики этих архетипов – известные типажи.

Я полагаю крайне важным обратить особое внимание на то, кого из китайских деятелей Лян приводит в качестве примера, поскольку эти исторические фигуры были известны и ему, и его читателю. В то же время следует с осторожностью подходить к каким-либо умозаключениям в отношении избранных Ляном западных деятелей. Так, Лян цитирует известное изречение Наполеона: «Невозможность – слово из словаря глупцов»[172]. Нельзя отрицать, что подобное умозаключение звучит как пример как раз того вида отваги, который Мэн-цзы считал ущербным в сравнении с «беспредельным духом». Однако Лян не сопровождает эту цитату какими-либо развернутыми комментариями, поэтому сложно сказать, что автор на самом деле думал по поводу Наполеона. Иначе обстоит дело с китайскими деятелями. Лян позже упоминает Цзэн Гофаня, военачальника, ученого и реформатора XIX века, известного поборника личной нравственности. По мнению Ляна, Цзэн также верил, что при надлежащем состоянии духа можно достичь чего угодно. Лян ставит Цзэна и Наполеона в один ряд как «напористых и смелых героев, образцов для будущих поколений» [Liang 1989d: 29]. Лян мог бы выбрать любого другого китайского деятеля, чья отвага способствовала большим свершениям, и любого завоевателя с такой же неоднозначной этикой, что и Наполеон. Я полагаю, что то, что он выбрал Цзэна, говорит о многом.

Возвращаясь к сочинению «О сознании цюаньли», мы теперь можем понять, какой урок извлекает Лян из произведений Ян Чжу. Недостаточно сидеть сложа руки, отстаивая собственную принципиальность. Ян Чжу был убежден, что такой подход позволит человеку прожить отпущенное ему на земле время, не подвергаясь опасностям, связанным с политической деятельностью [Graham 1989: 53–64][173]. Проблематичность этого умозаключения состоит в том, что здесь полностью игнорируется тот факт, насколько процветание отдельного человека зависит от благополучия его группы. А благополучие группы возможно, только когда мы реализуем наши нравственные обязательства по отношению к ней. Этот вывод в конечном итоге и составляет ключевую идею трактата «О новом народе»: важность взаимоотношений человека с группой и нравственных обязательств человека перед группой. С позиций современных парадигм, группа здесь – это в первую очередь нация, к которой принадлежит человек.

По этому вопросу взгляды Иеринга и Ляна, по крайней мере на первый взгляд, достаточно близки, чтобы последний продолжил критиковать Ян Чжу, пересказывая фрагмент из главы «Борьбы» под названием «Долг [человека] перед обществом – отстаивать свое Recht». Иеринг иллюстрирует взаимоотношения между индивидом и обществом следующим образом: что будет, если солдаты начнут покидать поле боя. Если дезертируют лишь немногие, то они действительно спасут свои жизни, но только благодаря усилиям оставшихся. Если же побегут многие, то армия будет сокрушена врагом и погибнут все. Лян замечает: «Разве это не равнозначно тому, как если бы беглые солдаты лично зарезали своих соратников из числа непоколебимых воинов?» [Liang 1989d: 36–37].

6.1.4. Цюаньли и закон

Очевидно, что и Лян, и Иеринг считают, что индивиды несут ответственность перед своими нациями. Я уже несколько раз отмечал, что схожие позиции этих двух мыслителей скрывают от нас существенное различие в источниках и обосновании цюаньли и Recht. Проще всего показать это разночтение, противопоставив отношение каждого из философов к закону. Как мы уже видели ранее, Иеринг прослеживает тесную связь между Recht и законодательством, или «субъективным Recht» и «объективным Recht, соответственно. Recht, по своей сути, предполагает интеграцию прав с законом. Однако примечательно, что до настоящего момента мы практически не видели на страницах труда Ляна каких-либо упоминаний закона (фалюй). В трактате «О сознании цюаньли», на самом деле, есть фрагмент, посвященный закону, и мы его рассмотрим далее. Хотелось бы подчеркнуть, что я никоим образом не исказил текст Ляна[174]. Просто связь между цюаньли и законом не была для него принципиальным вопросом. Лян рассматривает цюаньли в контексте, существенно отличающемся от контекста, в котором Иеринг пишет о Recht. Иеринг работает в рамках позитивистской традиции юриспруденции, хотя и стремится расширить ее пределы, признавая те способы, с помощью которых мотивы, лежащие за пределами закона, могут способствовать нашему вниманию к Recht в субъективном и объективном смысле. Лян пытается раздвинуть горизонты совершенно иной традиции: центральными и определяющими факторами здесь становятся нравственные вопросы.

Наиболее очевидный аргумент в пользу того, что Лян основывает цюаньли на этике, а не законе, – его собственные слова о самом законе. В эссе о цюаньли представлен только один фрагмент, в котором уделяется внимание праву в объективном смысле:

Неустанная борьба человека за цюаньли вкупе с [возможным] установлением и защитой цюаньли – все это основывается на законе. Соответственно, люди, сознающие цюаньли, должны считать борьбу за законодательные цюань наиболее важным для них принципом. Когда у группы есть законы, эти законы в любом случае (вне зависимости от того, творят ли они благо или зло) исходят из установок человека, наделенного законодательными цюань, во имя защиты цюаньли людей. Законы гражданского населения с сильным сознанием цюаньли будут всегда совершенствоваться, день ото дня приближаясь к идеалу. <…> По мере развития цюаньли обязанности людей становятся все более определенными. Сила встречается с силой, цюань противопоставляется цюань. Таким образом устанавливается превосходный новый равносильный закон. В периоды, когда распространение получают как новые, так и старые законы, зачастую возникает напряженное и жестокое противостояние. При возникновении нового закона неизбежно наносится большой вред тем, кто в соответствии со старым законом пользовался особыми цюаньли. Соответственно, те, кто проводят в жизнь новый закон, практически объявляют войну против тех, кто прежде располагал властью. Из пререканий между прогрессивной и реакционной властями рождается ожесточенная борьба [Liang 1989d: 37].

С учетом того что Иеринг видел права как законно защищаемые интересы, следует обратить особое внимание на то, как Лян пишет о том, что «установление и защита» цюаньли основываются на законе. Также примечательно важное противопоставление хороших и плохих, а также старых и новых законов. Лучше ли новые законы? Или они хороши для одних людей и плохи для других?

Мы уже убедились, что для Иеринга защита прав по умолчанию основана на законе: права – это просто те интересы, которые защищены законом. Если мы рассмотрим роль, которая отводится закону в трактате «О новом народе», мы придем к иному выводу. «Закон» (фалюй) практически не фигурирует в сочинении «О сознании цюаньли», однако он достаточно часто – 63 раза в полной версии текста – упоминается в трактате «О новом народе». Лян постоянно подчеркивает связь между законом, или главенством закона, и цивилизованностью. Именно главенство закона позволяет людям объединяться и совместно определять свое будущее. Более того, институты, на которые опирается закон, не менее важны, чем сам закон. Так, Лян замечает, что для развития торговли в общенациональном масштабе необходимо защищать коммерческие цюаньли. Для этого требуется сформировать коммерческое право, что, в свою очередь, предполагает наличие полномочий и обязательств у судей и судов, а для этого, соответственно, необходимо существование мощного законодательного органа, который нуждается в ответственном правительстве, и так далее в том же духе [Liang 1989d: 64]. Лян определенно уверен, что Китаю нужны новые законы и институты для защиты цюаньли. Однако, как мы видим из предшествующего фрагмента, мыслитель не считает, что сущность цюаньли определяется их отношением к закону.

Допустим, что ни в трактате «О сознании цюаньли», ни в трактате «О новом народе» нет ничего, что бы свидетельствовало о более тесной взаимосвязи между цюаньли и законом, чем механизмы обеспечения или защиты цюаньли на практике посредством закона. А как тогда быть с напряжением, возникающим между хорошими законами и просто новыми законами? Впрочем, слегка переформулируем вопрос: какие различия Лян проводит между хорошими и плохими законами? Не служат ли «хорошие» законы в первую очередь интересам сильнейших сторон? Или речь идет о некоем нравственном верховенстве? Если я смогу доказать, что мы, скорее всего, говорим о втором выводе, то я укреплю свое умозаключение об этике в противовес закону как ключевому элементу цюаньли, поскольку закон также будет предопределяться этикой.

Значительная часть процитированного ранее фрагмента предполагает, что так называемые хорошие законы – это просто те, которые служат сильнейшей стороне, однако дополнение «таким образом устанавливается превосходный новый равносильный закон», кажется, требует от нас интерпретации с позиций нравственности. Учитывая все вышесказанное, я полагаю, что Лян называл хорошими те законы, которые были не только действенными, но и достойными похвалы с этической точки зрения. В разделе его сочинения «О новом народе», озаглавленном «Об автономии», Лян ссылается на классика конфуцианской традиции Сюнь-цзы и его мысль о том, что для упорядоченной и гармоничной жизни людям нужны искусственные ограничения. Предоставленные сами себе, люди в конечном счете поддадутся своим желаниям, что неизбежно приведет к беспорядку [Liang 1989d: 51]. Если Сюнь-цзы полагал, что сдерживающую роль могут выполнять каноны ритуальных приличий, то Лян обращается к закону. Однако Лян подчеркивает, что законы устанавливаются людьми, а не «вплавлены» в нас извне. «Законы не изобретаются каким-то одним правителем с целью усмирения народа. Законы происходят из присущего всем человеческим сердцам чувства добра (лянчжи)» [там же: 51–52]. Таким образом, все законы – по крайней мере, все хорошие, надлежащие законы – выражают и определяют способы упорядочивания общества, которые сокрыты в наших врожденных чувствах друг к другу. Подобные правила необходимо сделать явными и научить им, поскольку, как мы можем предположить, чувства, на которых эти правила основаны, довольно хрупкие. Люди нуждаются в «искусственных» законах, потому что одной человеческой природы недостаточно. При этом Лян все же предполагает существование безусловного нравственного порядка в жизни – стандарта, которому должны соответствовать все законы, как новые, так и старые, чтобы быть хорошими законами.

Очевидно, что рассуждения о нравственности (или безнравственности) законов плохо уживаются с ранее обозначенными заявлениями Ляна о том, что законы появляются исключительно в результате победы более сильной группы. Лучшим объяснением того, почему Лян рассуждает в обоих направлениях, является его приверженность важности и даже неизбежности прогресса. Соответственно, введение жестоких, деспотических законов в раннем, менее организованном обществе может восприниматься как «благо», по крайней мере, в связи с тем, что в итоге они способствуют дальнейшему (нравственному) развитию[175]. И все же я не могу заключить, что Лян совершенно однозначно связывает закон и нравственность. Если бы у нас были очевидные свидетельства того, что китайский философ считал, что закон является источником цюаньли, то у нас был бы соблазн сделать вывод о большей близости Ляна к Иерингу, чем я допускал в своих предыдущих рассуждениях. Впрочем, очевидно, что Лян мало говорил о связи между законом и цюаньли. Таким образом, при всем сходстве, которое Лян, конечно, видел между своими мыслями и идеями Иеринга, я прихожу к выводу, что между цюаньли и Recht есть существенная разница.

Ляна восхищает агрессивная нравственность: борьба за реализацию тех возможностей и получение тех преимуществ, которых человек заслуживает. Надеюсь, я смог доказать, что цюаньли, за которые ведется борьба, потенциально могут быть защищены законом, но они предопределяются не законом, а нравственными нормами и нашим положением в нравственном миропорядке. Как и многие ключевые концепты из трактата «О новом народе», идея цюаньли, которую Лян развивает в сочинении «О сознании цюаньли», явственно демонстрирует связь с устоявшимися конфуцианскими канонами.

Настойчивое утверждение того, что цюаньли Ляна укоренены в аспектах китайской традиции, а не просто заимствованы извне, не исключает того, что между трактатами Ляна и Иеринга существует важная, глубокая связь. Многие китайские мыслители, которые будут рассматривать цюаньли после Ляна, продолжают воспринимать помещенную в общественный контекст «личность» (жэньгэ) как сущность цюаньли. Более поздние авторы будут также писать о тесной связи между отстаиванием индивидами своих прав и поддержанием общественного – и правового – порядка, которую обозначил Иеринг. Прежде чем мы перейдем к дальнейшему обсуждению этой точки зрения, будет полезно представить еще одного современника Ляна – участника дискурса о правах человека: Лю Шипэя. Лю ссылается на иные иностранные источники и несколько более открыто заявляет о том, что исходит из китайских идеологем. При этом его концепция цюаньли удивительно схожа с идеями Ляна, а это может объяснить нам многое о динамике развития китайской концепции прав человека в рассматриваемый период.

6.2. Лю Шипэй и его концепция цюаньли

Лю Шипэй (1884–1919) родился во влиятельной семье академического склада в городе Янчжоу провинции Цзянсу[176]. В 1902 году, в возрасте 18 лет, он получил степень цзюйжэнь на национальных экзаменах на государственную службу. В 1903 году – всего за два года до отмены экзаменационной системы – он провалил экзамен следующей ступени в Пекине и перебрался в Шанхай. Там Лю прожил два года, занимаясь написанием текстов, которые мы с вами обсудим, и участвуя в революционной деятельности. В 1905 году он бежал из Шанхая, чтобы избежать ареста, вернулся в родные места, женился, а в 1907 году отправился в Японию по приглашению Чжан Бинлиня, ведущего деятеля революционного движения и редактора радикального флагманского издания «Народный бюллетень». На некоторое время взгляды Лю становятся весьма радикальными. Вместе со своей женой Хэ Чжэнь он публиковал и редактировал анархистский журнал «Естественный закон», а также открыл курсы по изучению социализма. Лю и его коллеги-анархисты заложили основу для развития китайской версии марксизма. Однако сам Лю вскоре отказался от радикальной повестки, вернулся в Китай в 1908 году и написал доносы на некоторых из своих бывших коллег по революционному движению. В следующие десять лет он в основном занимался научной деятельностью, однако принял участие в злополучной попытке сделать Юань Шикая императором. В 1917 году Лю становится профессором Пекинского университета. Всего двумя годами позже он скончается от туберкулеза.

Нам остается только гадать о том, какие страсти и личности определяли неустойчивую общественную жизнь Лю[177]. Возможно, столь странный путь от честолюбивого студента к революционеру, а от революционера к реакционеру могут объяснить два фактора: научные исследования в совокупности с глубокими познаниями китайской философской традиции и проницательный ум, склонный к низвержению устоев. В 1905 году Лю помог основать журнал «Национальный дух» и до конца своих дней был предан миссии этого издания, заключающейся в сохранении китайской философии и культуры.

Стоит сказать несколько слов об аудитории Лю и его источниках вдохновения. Как и Лян Цичао, он пытался переосмыслить конфуцианскую этику в свете новых идей и реалий. В некоторых своих работах Лян выступает скорее как журналист-публицист, а не ученый, в то время как Лю был прежде всего ученым и мыслителем. Соответственно, тексты Ляна были понятнее обычному читателю и чаще издавались. Впрочем, вне всяких сомнений, благодаря своему интеллекту Лю стал мощной фигурой среди прогрессивно настроенных интеллектуалов в Китае и Японии. Как заключает Хао Чан в своем исследовании о Лю Шипэе, «он единственный, кто мог бы посоперничать с Чжан Бинлинем в области интеллектуального престижа среди революционной интеллигенции» [Chang 1987: 146].

До того как ненадолго примкнуть к рядам анархистов в 1907 году, Лю уже успел опубликовать четыре крупные работы. В этой главе я сфокусируюсь на двух из них: «Квинтэссенция китайского общественного договора» 1903 года (далее – «Квинтэссенция») [Liu 1936a], которая была написана в соавторстве с Линь Се[178], и «Учебник этики» 1905 года (далее – «Учебник») [Liu 1936b]. Еще два важных трактата Лю, опубликованных до 1907 года, – «Книга изгнания» 1903 года и «Общие пояснения к значениям иероглифов в неокофуцианстве» (далее – «Общие пояснения») 1905 года. В «Книге изгнания», где основное внимание уделяется этническому национализму, цюаньли не упоминается. В «Общих пояснениях» есть место для цюаньли, особенно в рамках осмысления Лю категории и (справедливости) [Liu 1936c: 19b, 20b, 21a]. В силу схожести соответствующего материала из «Общих пояснений» с более развернутыми комментариями, содержащимися в «Учебнике», я в основном буду цитировать последний[179].

«Квинтэссенция» – крайне занимательная выборка и комментарии к целому ряду этических и политических трудов, охватывающих широкий пласт китайской философии. Лю и Линь вырабатывают собственные воззрения через сравнение китайских авторов с Руссо (в трактовке Лю и Линя). Каждый раздел открывается репрезентативными цитатами из классических трактатов и произведений раннего Нового времени. Затем Лю и Линь дают развернутые комментарии, зачастую гораздо более длинные, чем сами приведенные цитаты. По тексту постоянно даются прямые отсылки к фрагментам из трактата Руссо «Об общественном договоре» (в китайском переводе). Читая между строк, можно сформировать общее представление о теории Руссо, однако в первую очередь Лю и Линь исследуют именно китайские источники на предмет упоминаний общественного договора (миньюэ). Полноценное знакомство с данным текстом увело бы нас за рамки моего исследования. Я ограничусь одной мыслью: я не полагаю, что Лю и Линь задним числом вычитывают в китайских исторических канонах западные этические и политические идеи ради того, чтобы успокоить свою оскорбленную национальную гордость. Лю и Линь занимаются законным исследованием и осмыслением китайских традиций с точки зрения таких концептов, как миньюэ, которые, хоть и соотносятся с западными представлениями, но во многих случаях не идентичны им[180]. Поскольку моя интерпретация того, как Лю понимает цюаньли, точно иллюстрирует этот момент, мы на время отложим дальнейшие рассуждения по этой теме.

6.2.1. Личные интересы

Свидетельства того, как Лю понимает цюаньли, можно найти во всех его трактатах по этике. Удачно будет начать с параллели, которую он проводит между цюаньли и более обширной категорией интереса. Шестой урок «Учебника» Лю посвящен обоснованию цюаньли и иу. Второй термин обычно переводится как «долг» или «обязанность» (об этом я еще упомяну отдельно). Лю отмечает, что легистский текст «Хань Фэй-цзы» (около 200 года до нашей эры) фиксирует понятия «личного» (сы) и «общего» (гун)[181]. «Личное есть стремление к самости (цзыин)», а «общее значит отворачиваться от [буквально ‘становиться спиной к’] личного (бэйсы)». Лю связывает эти категории с цюаньли, отмечая, что «концепция “стремления к самости” весьма близка западной идее цюаньли» [Liu 1936b: I, 6b]. На первый взгляд, такой вывод у Лю может показаться необычным. На протяжении всей истории Китая сы практически неизменно критиковалось как препятствие для нравственного развития. Так, Мэн-цзы писал, что одно из проявлений сыновьего непочитания – пристрастие к удовлетворению прихотей жены, когда человек не заботится о прокормлении отца и матери [Мэн-цзы 1999, VIII, 8.30: 126]. Связывая цюаньли и сы, Лю, как кажется, противится конфуцианской традиции и повышает ценность сы или же косвенно порывает с тем пиететом, с которым западная традиция обычно говорит о правах – ведь именно так, предположительно, переводится слово цюаньли.

Ранее мы уже отмечали, что для таких классических конфуцианцев, как Сюнь-цзы, цюань и ли – и в равной мере сы – обозначали личные факторы, которые человеку следовало игнорировать. Однако сразу после упомянутого выше фрагмента Лю пишет, что проблема всех традиционных китайских этических теорий – в пренебрежении цюаньли [Liu 1936b: II, 6b]. Из этой мысли, а также из других комментариев Лю в «Учебнике» и «Квинтэссенции» становится понятно, что Лю воспринимает цюаньли, а соответственно, косвенно и сы, как некое благо – элементы нашей жизни, которые мы должны ценить. Дальнейшее исследование воззрений Лю на природу человека поможет нам понять, какие мотивы стояли за его положительным восприятием цюаньли и сы.

В «Квинтэссенции» Лю рассматривает «Лекции по Четверокнижию»[182] конфуцианского философа и чиновника Люй Люляна (1629–1683). Люй полагал, что все проблемы Китая заключались в неправильном воспитании умов, и клеймил свою эпоху как «мир прагматиков» [Liu 1936a: III, 16a]. Люй писал, что выход из этой ситуации следует искать в единении правителя и подданных. Правитель должен стремиться только к общему благу, подавляя все корыстные личные интересы. Лю реагирует на эти замечания двояко. С одной стороны, он поддерживает критические комментарии Люя в адрес правителей, которые следуют во всем своим личным интересам, и добавляет, что схожая мысль о единстве властей и народа отражена у Руссо в его трактате «Об общественном договоре». С другой стороны, Лю полагает, что предложение Люя, чтобы правители (а заодно и подданные) отказались от личных интересов – или, как выражается Лю, «уничтожили разницу между общим и личным», – ошибочно. «Нет человека, который бы с самых первых мгновений жизни не руководствовался собственными интересами», – пишет Лю [Liu 1936a: III, 17b]. Невозможно свести на нет эту основополагающую черту человеческой природы. Впрочем, этого, к счастью, и не требуется. «Если мы хотим взять под контроль стремление к личной выгоде как для представителей народа, так и для правителя, то лучшее, что мы можем сделать, – провести границу между общим и личным» [там же: 17b]. Я рассмотрю представления Лю о разграничении этих сфер чуть позже, когда мы перейдем к категории «распространения».

Пока же отметим, что Лю делает аналогичный вывод при рассмотрении древнего утопизма, выраженного в главе «Действие ритуалов» из «Книги ритуалов» («Ли юнь» в «Ли цзи»). В «Действии ритуалов» нам рассказывается о некоем замечательном времени, когда все во вселенной следовало «Великому пути» и стремилось лишь к общему благу. Не было грабителей. Никто не запирал двери [Liu 1936a: I, 8b]. Лю не отрицает занимательность такой прекрасной картины мира, но указывает, что за ней скрывается ошибочное представление о человеческой мотивации. Автор отмечает, что, по мнению Руссо, «помыслы о претворении в жизнь всеобщего блага происходят из создания единой цепочки из множества мыслей людей о собственном благе» [там же: 9a][183]. Здесь угадывается параллель с идеей Мэн-цзы о том, что распространение милосердия от наших ближних – и нас самих, добавляет Лю – до более отдаленных от нас людей является источником гуманности (жэнь)[184].

Крайне важно четко сформулировать ту проблему, которую Лю находит в идеализме Люя и в указанном фрагменте «Книги ритуалов». Лю не имеет в виду, что люди движимы лишь тем, что приносит им прямую пользу. Речь о том, что личные интересы являются изначальной, естественной частью нашей системы мотивации, которую нельзя игнорировать. Лю противится идеализму «Книги ритуалов», поскольку древний трактат не обозначает личные желания как первое, что должно беспокоить индивида. Гуманная этическая система должна выстраиваться на фактических мотиваторах поведения человека.

Лю хорошо понимает, что конфуцианцы уже разрабатывали эту мысль до него. Замечание Лю, что люди «с самых первых мгновений жизни мыслят собственными интересами», напоминает нам известные первые строки сочинения Хуан Цзунси «В ожидании рассвета»: «В самом начале жизни человечества каждый жил во имя себя (цзысы) и руководствовался собственными интересами (цзыли)» [Huang 1985: 2][185]. Как мы уже отметили в главе 3, Хуан на самом деле довольно неоднозначно воспринимал личные интересы, поскольку он исходил из того, что мудрецы должны игнорировать этот посыл ради благоприятного правления. Лю ближе к таким конфуцианцам, как Чэнь Цюэ и Дай Чжэнь, которые относятся к желаниям и личной пользе еще более терпимо, чем Хуан. В дальнейшем одной из моих целей в настоящей главе будет подчеркнуть связь между этим ответвлением неоконфуцианской традиции и воззрениями Лю на цюаньли.

6.2.2. Легитимные возможности

Второй лейтмотив в нарративе Лю о цюаньли – позитивная нравственная роль, которую он, по всей видимости, приписывает цюаньли, заявляя, например, что цюаньли фактически есть «знание добра», как формулировал это явление Ван Янмин[186]. Посвятив определенное место в «Учебнике» положительной оценке концепции Вана, которая «вынуждает человека воспылать духом решимости (чжици)» [Liu 1936b: I, 24b], Лю пишет следующее:

Все китайцы полагают, что мудрость – это нечто, ниспосланное с небес (тянь), а не нечто, что человек может ухватить, потянувшись за ним самостоятельно. С самого момента введения доктрины знания добра они полагают, что все воспринимают добро схожим образом и что все люди получают одни и те же [дары] от небес. Эти самые [дары] как раз подразумеваются во фразе «Яо и Шунь такие же, как и все остальные люди». Таким образом смиренные и обездоленные люди могут заглянуть внутрь себя и попытаться вступить на Путь. <…> Западный [мыслитель] Руссо придумал доктрину «дарованных Небесами цюань человека». Добродетель здесь обозначается как источник человеческой природы. [Руссо] надеется, что все люди будут добровольно желать общего [добра], и тогда все вернутся к равенству (пиндэн). Хотя Ван Янмин не высказывался [именно таким образом], на практике доктрины «знания добра» и «дарованных Небесами цюань человека» – одно и то же. Люди получают от небес одно и то же. Следовательно, то, чего они достигают [своими] цюаньли, также не должно различаться [Liu 1936b: I, 25a].

Лю схожим образом подходит к рассмотрению идей Вана в «Квинтэссенции». Автор отмечает, что доктрина «знания добра» восходит к учению Мэн-цзы о сущностной добродетели человека и что Руссо также верит в присущее человеческой природе добро в духе Мэн-цзы. В позициях Руссо и Мэн-цзы в самом деле можно отметить некоторое сходство по этому вопросу. Проблематичным является, конечно, приписывание Руссо категории «знания добра». Лю пытается сделать это, подчеркивая, что знание добра – нечто общее для всех людей, вне зависимости от уровня интеллекта, положения в обществе и т. д. В равной мере Руссо, со слов Лю, делает упор на том, что в природе все люди располагают равной возможностью действовать свободно (цзыюцюань, или буквально ‘право свободы’) [Руссо 1938, I, 2: 4]. После учреждения общественного договора закон никак не разделяет людей по признаку интеллекта или властных полномочий. Таким образом, заключает Лю, Ван и Руссо «следуют по одному пути» [Liu 1936a: III, 3a].

Я не ставлю перед собой цель сопоставлять Вана и Руссо, поэтому я не буду подробно останавливаться том, как Лю сравнивает этих мыслителей. Приведенные мной фрагменты важны тем, что они позволяют нам понять смысл, который Лю вкладывает в цюаньли. В обоих указанных случаях Лю заявляет, что все люди, исходя из вывода Вана, обладают способностью к осознанию добра, поэтому мы все можем действовать в соответствии с нормами морали. Нет людей хороших или плохих от рождения, даже «смиренные и обездоленные люди могут заглянуть в себя» и понять, на что наставляет их присущее им знание добра, а соответственно, «попытаться вступить на Путь». Соотнося такое умозаключение с «дарованными Небесами цюань человека» Лю, по всей видимости, проводит знак равенства между цюаньли и нашей способностью действовать в соответствии с нормами морали.

Для наших целей особенно важно последнее предложение, которое я процитировал из «Учебника». Все люди располагают равным нравственным потенциалом и нравственными способностями. «Следовательно, то, чего они достигают [своими] цюаньли, также не должно различаться». Вспомним, что одно из базовых значений цюань – «власть». В контексте рассуждений Лю «то, чего они достигают [своими] цюаньли», судя по всему, соотносится как раз с идеей «власти» или «способности». Все мы властны стремиться к морально благим целям. Все мы способны делать позитивный вклад в нравственное совершенствование как нас самих, так и наших сообществ.

Этот момент наводит нас на два взаимодополняющих умозаключения по поводу наших нравственных способностей. Во-первых, здесь фактически отвергается любое патерналистическое разделение на нравственно безупречных и нравственно ущербных людей, когда первые призваны наставлять вторых. Что бы мы ни заключили об отношении Лю к «конфуцианству», мыслитель, очевидно, не питал симпатии к тому ответвлению этой философской традиции, посыл которого лучше всего обозначает сам Конфуций: «Народ можно заставить следовать [нашему пути], но невозможно заставить постичь это» [Лунь юй 2017, VIII, 9: 320].

Во-вторых, заметно, что Лю не готов терпеть никаких оправданий неспособности быть политически и нравственно вовлеченным в будущее китайского (да и в принципе человеческого) общества. Если цюаньли одного человека позволяют ему достичь меньшего, чем цюаньли другого, то, по мнению Лю, проблема кроется в недостаточности усилий первого человека. Лю заключает соответствующий раздел «Квинтэссенции», обобщая двойные преимущества доктрины «знания добра» Вана и представлений Руссо о цюаньли: «доктрина знания добра не только ускоряет проявление духа действенности среди погруженных во мрак масс, но и [проявление] готовности обычных людей конкурировать за цюаньли» [Liu 1936b: I, 25b]. Лю рассчитывает, что следуя таким идеям, как идеи Вана и Руссо, люди осознают собственные легитимные интересы и стремятся к их претворению в жизнь, и в то же время понимают связанные с этими интересами обязанности. Важно как пробуждать, так и надлежащим образом использовать дух действенности человека.

6.2.3. Расширение

Конечно, Лю заботят не только наши личные интересы. Так, в его комментариях к «Беседам и суждениям» мы обнаруживаем, как мыслитель связывает личные и общие интересы. Лю указывает на взаимность как ключевую черту отношений между людьми, описанных Конфуцием, и на основе этого разъясняет специфическое представление об «общем», содержащееся в «Беседах и суждениях». «Хотя подход конфуцианцев заключается в признании ценности общего, – пишет Лю, – сущность ценности общего заключается в том, чтобы делать как можно лучше другим (чжун) и использовать себя в качестве мерила (шу)» [Liu 1936a: I, 11b][187]. Затем Лю приводит несколько цитат из «Бесед и суждений», в которых подчеркивается, что для того, чтобы человек развивался и достигал своих целей, он должен помогать другим людям развиваться и достигать своих целей. По аналогии с неоконфуцианцами, с которыми мы познакомились в главе 4, Лю обращается к «восприятию себя через социум» – этот концепт лежит в основе конфуцианства. Мы не просто раздробленное общество отдельных индивидов. Сущность каждого из нас составляют взаимоотношения с другими людьми, от которых зависит и наше собственное благополучие. Таким образом, мы должны расширять сферу наших интересов, чтобы включить в нее других людей.

Лю полагает, что рефлексия по поводу нашей жизни, самих себя и своих интересов должна привести нас к выводу о том, насколько важны цюаньли в нашей самооценке и нашей способности играть позитивную роль в сообществе, в котором мы живем. Если во взаимоотношениях с другими людьми мы будем исходить из себя как некой базовой модели, то мы осознаем, что других людей заботят те же личные интересы, что и нас. Проявление заботы о других людях подразумевает, что мы должны делать все возможное, чтобы они достигли той же личной удовлетворенности, что и мы. Эта идея, скорее всего, хорошо знакома всем родителям (как, впрочем, и супругам или братьям и сестрам). Частично успех жизни каждого из нас зависит от того, насколько удачно складываются жизни наших детей (а также супругов или братьев и сестер) и насколько они преуспеют в реализации тех цюаньли, которые мы ценим. Иными словами, Лю наводит нас на мысль, что Конфуций не требовал фокусироваться на общем в ущерб личному, а учил нас воспринимать общее как производное от личного. Соответственно, цюаньли предстают как личное благо, с которого должна начинаться любая этическая система.

Расширение не единственная метафора, которую Лю применяет для обозначения необходимости обращать внимание и на наши собственные, и на чужие интересы. Автор также пишет об ограничении или сдерживании. Так, Лю отмечает, что

свобода (цзыю) во взглядах и свобода в действиях – это определенно цюаньли отдельного человека. Именно свободу Чжуан-цзы имел в виду, говоря: «Оставь это, не трогай это»[188]. Но не может быть свободы без ограничений. По этой причине наши предки всегда говорили одновременно о гуманности (жэнь) и справедливости (и) [Liu 1936b: I, 27b].

В дальнейшем Лю описывает справедливость как «достижение соответствия в делах» и связывает такую трактовку с «ограничением нашей собственной свободы», чтобы мы не «снижали уровень благосостояния других людей» [там же: 28a]. Чуть позже он добавляет, что «справедливость есть благо, поскольку она [способна] ограничивать свободу человека и не давать ей посягать на свободу других людей» [там же: 28b].

В «Учебнике» Лю указывает, что «все действия, в которых человек оказывается неспособен воспринимать себя в качестве мерила (шу), есть выход за пределы законных личных интересов и возможностей человека (цюаньсянь, буквально ‘пределы прав/ полномочий’)» [Liu 1936b: II, 31b]. Подобное правонарушение может возникать из двух обстоятельств: (1) мы «посягаем на цюань других людей, совершая действия, которые преступают границы допустимого», или (2) мы «посягаем на ли других людей, стремясь к получению запрещенных благ» [там же]. Обратите внимание, что Лю анализирует здесь цюаньли исходя из двух терминов, которые входят в это составное слово. Цюань, по всей видимости, отсылает нас к абстрактным аспектам интересов человека, к «пространству», в котором человек полагает для себя возможным действовать, и к сфере, над которой человек хотел бы иметь некоторый контроль. Ли, со своей стороны, обозначает материальные блага и интересы. Позже мы убедимся, что отдельные китайские теоретики 1990-х годов трактовали цюаньли похожим образом.

На первый взгляд, все эти рассуждения об ограничении и сдерживании могут показаться диаметрально противоположными категории расширения, которую мы рассмотрели ранее. Если расширение побуждает нас развертывать сферу наших интересов и даже предлагать наши ценности окружающему нас миру, то ограничение требует от нас сдержанности и отказа от посягательства на способность других людей следовать по тому пути, который они сами для себя определяют.

Ключ к пониманию того, почему эти два образа, по крайней мере в глазах Лю, не противоречат друг другу, а являются взаимодополняющими, лежит в весьма традиционалистском определении категории справедливости: «достижение соответствия в делах». Расширение и сдерживание вовсе не обязательно вступают в коллизию. Основная мысль Лю достаточно очевидна: мы хотим, чтобы люди заботились о других и относились к ним исходя из собственных представлений о справедливости, но лишь в известных пределах. В некоторых взаимоотношениях мы чаще всего ожидаем безграничную заботу. Например, мы принимаем довольно значительную долю наставлений и указаний от наших родителей. Но даже здесь мы сталкиваемся с определенными границами и ощущаем себя «под ударом», если кто-то их нарушает. В других видах взаимоотношений мы, скорее всего, будем воспринимать заботу со стороны старшего родственника (или супруга) как чрезмерную в зависимости от того, насколько настойчиво эти люди будут добиваться того, чтобы мы ценили то, что ценно для них.

И все же в такой системе есть очевидные проблемные места. Где проходит грань между распространением своей заботы на других людей и вторжением в их жизнь? Как понять, что мы проявляем достаточную долю заботы и что эта забота уместна? Лю предупреждает эти вопросы, опираясь на центральную тему конфуцианства, которая, с его точки зрения, находит отклик и подтверждение в трудах Руссо. Как полагает китайский мыслитель, во взаимоотношениях между людьми существуют определенные устои, которые позволяют нам создавать гармоничное и счастливое общество мотивированных индивидов. Конфуцианцы обозначали такие устои ли, Руссо – «общая воля». В обоих случаях предполагается, что есть некий порядок, благодаря которому общество функционирует с учетом (или вопреки) природы человека.

Стоит обратить особое внимание на то, что Лю не соотносит ли и общую волю в контексте дискуссии с наиболее известными поборниками ли, в том числе с Чжу Си, философом времен династии Сун. Вместо этого он обращается к трактатам Люй Куня (1536–1618), чиновника эпохи династии Мин. Джоанна Хэндлин, биограф Люя, замечает, что тот пессимистически «капитулирует перед “себялюбием, которое естественным образом сопровождает человеческие желания”», и

напоминает своим коллегам-чиновникам об их обязанности «обеспечить, чтобы во всех вещах в мире было достигнуто то, что причитается». «Если невежественные мужчины и женщины… не осуществят отведенные им желания, то мир не будет знать покоя», – предупреждает Люй. Сознавая, что «те, кто не живет в достатке, будут добиваться своей доли вплоть до гибели», Люй призывал к сбалансированному и равномерному распределению материальных благ [Handlin 1983: 134].

Для наших целей здесь наиболее существен не пессимизм Люя, а его признание – пусть с неохотой – важности одобрения человеческих желаний. По комментариям Лю о Люе заметно, что более поздний философ видел в своем предшественнике родственную душу, особенно в том, как Люй связывает ли и ши – силу, влияние или могущество. В интерпретации Лю, Люй утверждает, что эффективные и надежные политические инициативы исходят из соблюдения надлежащих устоев по ролям и обязанностям, которые возлагаются на людей (собственно ли), и что сюда в обязательном порядке включаются легитимные желания, интересы и сферы деятельности обычных людей [Liu 1936a: III, 1b][189].

Подобное понимание связи между расширением и сдерживанием – то есть предположение о существовании оптимального устройства деятельности людей, которое обеспечивает гармонию между расширением и сдерживанием, – возвращает нас к идее знания добра Ван Янмина. Последний писал, что эта наша способность позволяет нам найти себе место в общем порядке не только человеческих, но и вселенских событий. Таким образом, отсылки Лю к знанию добра в рамках обоснования своих представлений о наших цюаньли и наших обязанностях в очередной раз подтверждают, что Лю мыслил именно в категориях подобного оптимального порядка.

6.2.4. Цюаньли и ответственность

Лю уделяет повышенное внимание связи между цюаньли людей и их способностью играть позитивную роль в своих сообществах. Мыслитель видит взаимность между цюаньли и нашими нравственными обязанностями (иу). Очевиднее всего такое умозаключение представлено во фрагменте, посвященном правителям:

Древние мудрецы рьяно заявляли о том, насколько сложно быть правителем. Народу должны были предоставляться отдых и радость, а правителю доставались все хлопоты и волнения. Поэтому естественные желания человека (жэньцин) таковы, что никто не хотел бы быть правителем. Соответственно, правители, наделенные нравственными обязанностями, которые они призваны исполнять, [должны также] располагать цюаньли, которыми они могли бы наслаждаться [Liu 1936a: III, 21b].

Правители заслуживают получаемые цюаньли в силу обязанностей, которые они на себя принимают. В равной мере, и это даже более существенно, эти цюанли мотивируют их выполнять эти управленческие обязанности. При этом важно понимать, что Лю не воспринимает цюаньли лишь как награду или стимул для правителей надлежащим образом выполнять свою работу. Ключевая мысль здесь – правитель берет на себя сложную, но приносящую удовлетворение роль. Цюаньли теоретически отделяются от сопровождающих их иу, однако в действительности эти две категории составляют единое целое. В другом фрагменте «Квинтэссенции» Лю цитирует известное высказывание Ван Фучжи (1619–1692), конфуцианского мыслителя времен династии Цин. По мнению Лю, в этой идее обозначается связь между ответственностью и наградой [за ее реализацию]: «небесный канон (тяньли) заключен в человеческие желания» [Liu 1936a: III, 20b]. Лю одобряет эту мысль в силу тех же причин, по которым он упоминает Люй Куня. Ван здесь сопротивляется склонности большинства конфуцианцев относиться с подозрением к человеческим желаниям (юй), вместо этого предлагая признать тесные связи между претворением этих желаний в жизнь и обеспечением нравственных обязательств.

К сожалению, недобросовестные правители – длинная череда государей, фигурировавших в истории Китая, – воспользовались вверенными им властными полномочиями, чтобы получить доступ к большим благам, чем заслуживало их обычно весьма посредственное исполнение собственных обязанностей. Лю пишет, что так «сильные преобразуют свою власть в цюаньли» [Liu 1936a: III, 20b], и замечает, что воспринимает китайскую доктрину «трех устоев» как пример этой зловредной тенденции, поскольку «три устоя» трансформируют изначально взаимные отношения в односторонние [там же: 21a][190]. «Три устоя» не дополняют преданность подданных к правителям обязанностями правителей по отношению к подданным. Вместо этого упор делается только на преданности подданных. «Три устоя» – попытка через искажение цюаньли придать легитимность незаработанным и незаслуженным благам, которые требуют себе безответственные правители.

Критические замечания Лю в адрес «трех устоев» напоминают схожие умозаключения, к которым пришел за несколько лет до этого один из его современников, Тань Сытун (1864–1898). Взгляды Лю перекликаются с воззрениями Дай Чжэня, основного представителя ответвления неоконфуцианства, выступающего за легитимизацию личных желаний, которого мы уже рассмотрели ранее. Непосредственно перед разделом, посвященным «трем устоям», Лю цитирует отдельные трактаты Дая, где последний выступает за признание того, что у всех людей есть схожие потребности и желания, и отмечает, что каждый человек допускает демонстрацию своих устремлений лишь в тех пределах, которые не препятствуют аналогичным проявлениям желаний других людей. Дай сокрушается по поводу того, что современные правители игнорируют подлинные манифестации нравственного диктата (ли), под которым он подразумевает следование желаниям народа и их реализацию, и предпочитают говорить о «диктате», чтобы обосновать всевозможные репрессии [Liu 1936a: III, 20b].

Я уже отмечал, что Лю солидарен с позицией Ван Фучжи по поводу связи между человеческими желаниями и небесным диктатом. Однако Лю добавляет, что Ван слишком оптимистичен в отношении того, что правители смогут противостоять соблазну легитимизировать за собой незаслуженные блага. Ван ограничивается мыслью, что правители должны действовать исходя из чувств своего народа и тем самым брать на себя надлежащие по небесному диктату обязанности, и игнорирует область легитимных личных интересов обычных людей, в том числе основополагающую «возможность действовать свободно» (цзыюцюань) [Liu 1936a: III, 12a].

Если кратко, проблематичность представлений Вана заключается в том, что он не готов воспринимать народные массы (минь) как людей (жэнь). Лю же полагает, что притязания правителей на подобающие их цюаньли блага лишь частный случай ситуации, в которой рождаются все люди. Все мы располагаем способностями (собственно цюаньли), которые, при должном развитии, позволяют нам достигнуть состояния удовлетворенности и одновременно способствуют общему благосостоянию. Именно через развитие и реализацию этих способностей мы претворяем в жизнь нашу возможность действовать свободно. Вновь ссылаясь на Руссо, Лю заявляет, что «те, кто лишают себя возможности действовать свободно, отвергают то, что делает их людьми» [Liu 1936a: III, 12a]. Правитель, который навязывает людям некие роли или отказывает им в их цюаньли, де-факто не видит в своих согражданах людей.

Впрочем, не стоит забывать, что, как уже отмечалось ранее, возможность действовать свободно всегда сопровождается важными обязанностями. Соответственно, не только правители повинны в том положении, в котором оказалось китайское общество времен Лю. Большинство людей оказались неспособны реализовать свои возможности, поэтому, скорее всего, они тоже не заслуживают тех цюаньли, которые им удалось заполучить. Как поясняет Лю,

У всех людей есть возможность (цюань) выбирать собственную работу (чжие)[191]. Пусть каждый человек сам определяет, в какой области его природа [делает его] целостной [личностью], и избирает [сферу], где его таланты достаточно сильны, чтобы он мог упорядочить свою жизнь (шэн). [Когда] все люди упорядочат свою жизнь, никто больше не будет зависеть от того, что дают другие. Все люди будут «крепко стоять на собственных ногах» (цзыли чжи минь)… Соответственно, власти не смогут посягать на собственность людей, а сам выбор работы станет обязанностью, которую должны исполнять все индивиды, а равно основанием цюаньли, которыми наделены все люди [Liu 1936b: I, 39a].

Лю вновь предполагает, что наше встраивание в собственные возможности, чувства, желания и мотивации – одним словом, в нашу природу – и составляет должный путь по поиску нашего достойного места в социальном устройстве в более широком плане.

6.3. Выводы

Понять все, что Лю хотел сказать о цюаньли, нам помогает следующее замечание: введя в свой словарь термин цюаньли, Лю смог подчеркнуть важность признания как индивидуальных интересов и возможностей людей, так и удовлетворения от исполнения обязанностей. Скорее всего, без концепта цюаньли философ не смог бы в полной мере выразить свои идеи. Мысль о том, что индивиды имеют легитимные интересы, никоим образом не является новацией в конфуцианстве. Это существенная тема в том ответвлении конфуцианской традиции, с которым вполне осознанно идентифицировал себя Лю. В то же время устоявшиеся негативные коннотации слов «личное» и «желание» усложняли для конфуцианцев признание легитимных интересов людей. Здесь крайне легко было оказаться неправильно истолкованным. Цюаньли дают Лю новые средства для разрешения этой проблемы.

Таким образом, я заключаю, что цюаньли в размышлениях Лю не представляют собой некий радикальный разрыв с конфуцианской традицией. Как и другие философы-конфуцианцы, а равно Лян Цичао и Руссо, Лю исходит из предположения, что личные и групповые интересы на самом деле совпадают, при условии, что мы правильно их воспринимаем[192]. Конфуцианцы всегда полагали, что правильное понимание того, какими существами мы являемся, и того, в каком мире мы живем, позволяет нам распознать единый порядок взаимодействия между вещами в мире. В результате мы добиваемся гармоничного процветания всего и вся. В таком мировоззрении есть место для различий между моим и вашим поведением, постольку и поскольку действия людей согласуются с общими устоями человеческих взаимоотношений. Например, возможно, я по своей природе лучше всего подхожу для обучения студентов, а кто-то другой – для работы в качестве предпринимателя или государственного служащего. Правдоподобие подобных представлений о гармонии я рассмотрю в главе 8.

Предположение Лю о том, что на пути к реализации собственной природы люди могут идти различными дорогами, имеет прецеденты в конфуцианской традиции. Еще Мэн-цзы заявлял о допустимости и даже необходимости разграничения между теми, кто занимается умственным трудом, и теми, кто работает, используя физическую силу [Мэн-цзы 1999, III, 3.5: 54–55]. В то же время упор мыслителя на ответственности индивидов (цзишэнь) защищать самих себя может представляться противоречащим канонам конфуцианства. Мэн-цзы возлагает крайне малую долю нравственных обязательств на плечи простого народа (минь). По его словам, если государи оказываются неспособны обеспечивать свой народ и начинают наказывать его за совершенные преступления, то такой народ оказывается пойман в «сети» собственными государями [Мэн-цзы 1999, I, 1.7: 20–27]. В книге Уильяма де Бари «Проблема конфуцианства» подчеркивается именно этот момент. Автор отмечает, что одна из главных слабостей всего конфуцианского учения заключалась в приписывании нравственной ответственности лишь некой моральной элите [de Bary 1991: 21–22, также chap. 6][193]. Поскольку в рассуждениях Лю отсутствует мысль о нравственности как о бремени ответственности исключительно благородных мужей, мы можем заключить, что Лю отступает от конфуцианского мейнстрима.

В годы, последовавшие непосредственно за написанием «Квинтэссенции» и «Учебника», Лю начал придерживаться все более радикально эгалитарных взглядов и стал одним из ведущих сторонников анархизма среди китайских интеллектуалов в Токио. На момент написания тех текстов, которые интересуют меня в этой книге, Лю еще не полностью отказался от идеи иерархичности человеческого общества. Это, в частности, ощущается в его предположении о том, что носителем государственного суверенитета выступает именно отдельный правитель. Взгляды Лю эволюционировали в тот момент. Не стоит забывать, что на момент написания «Учебника» ему был всего 21 год. По меньшей мере мы можем отметить, что Лю связывал себя с той частью конфуцианства, которая выступала с последовательной критикой чрезмерно жесткого иерархического подхода, и что ранние работы Лю о цюаньли уже демонстрируют отдельные свидетельства его выхода за пределы конфуцианского элитаризма.

Впрочем, на этом мы закончим рассмотрение личного жизненного пути Лю. Я полагаю, что даже с учетом разночтений с Лян Цичао очевидны значительные точки пересечения в том, как два мыслителя подходят к концептуализации цюаньли, которые воспринимаются в обоих случаях как легитимные интересы и возможности отдельного человека. При этом легитимность этих интересов и возможностей связана с тем, насколько они способствуют реализации обязательств человека по отношению к себе и другим людям. В настоящей главе я привел доводы, как представления Ляна и Лю о цюаньли вытекали из их взаимодействия с реалиями того времени и определенными аспектами известных философам традиций. Лян и Лю вдохновляются, интерпретируют и реагируют на целый ряд западных трактатов, но это не означает, что они лишь импортируют тот или иной концепт прав с Запада. Концепты, разрабатываемые китайскими мыслителями, заметно отличаются от западных идей, на которых они основаны. Ни законодательство, ни потенциальные конфликты между индивидами и государствами, упоминаемые в работах Ляна и Лю, не занимают такого же центрального места, как у западных исследователей того времени. Как отмечает Марина Свенссон, отчасти это объясняется тем, что для обоих китайских философов цюаньли являются в некоторой мере частичной возможностью разрешить потребность Китая в построении более мощного государства [Svensson 1996, chap. 5]. Надеюсь, что мне удалось продемонстрировать, как Лян и Лю уделяют внимание личным цюаньли как средству достижения легитимных благ для индивидов. Теперь настало время рассмотреть, как развивался китайский дискурс о правах человека и как изменились представления китайцев о цюаньли к середине XX века.

Глава 7

Преобразования, преемственность и конвергенция до 1949 года

В течение двух десятилетий – с середины 1910-х до середины 1930-х годов – в Китае наблюдался как некоторый прогресс, так и значительное разочарование на пути к стабилизации и укреплению государства и общества. Почти на 15 лет, с 1935 по 1949 год, Китай окажется в тисках зарубежной агрессии и гражданской войны. Однако период с 1915 по 1935 год оказался временем значительной активности китайских интеллектуалов, страстно обсуждавших и тщательно анализировавших теории, которые могли бы помочь людям понять и улучшить окружающий их мир. Это также было время все более глубокой проработки и восприятия западной философии в Поднебесной. Множество молодых людей учились в западных странах и затем возвращались с полученными знаниями в Китай. В свою очередь, ведущие американские и европейские мыслители посещали Китай и читали там лекции.

В таких условиях дискурс о цюаньли претерпел важные изменения. Во многом были утрачены недвусмысленные отсылки к конфуцианской традиции, которая тогда подвергалась резкой, хотя и часто упрощенной критике. Оборотной стороной все большего отхода от конфуцианских терминов и авторитетных источников стало все более очевидное и полномасштабное взаимодействие китайских писателей с проблематикой современного западного дискурса о правах человека. В предшествующие периоды, которые мы рассмотрели ранее, конфуцианские истоки рассуждений о цюаньли и западные стимулы к этой дискуссии воспринимались в Поднебесной с равным вниманием. Однако эта динамика изменяется в 1910-е годы, когда западные трактаты перестают быть лишь точками вдохновения и становятся полноценными участниками споров о цюаньли.

Разумеется, это не означает, что дискурс проходил абсолютно вне конфуцианских воззрений и позиций. Во время антииностранных демонстраций, которые вспыхнули в мае 1919 года, именно Лян Шумин – в ближайшем будущем известный поборник конфуцианских ценностей – встал на защиту гражданских прав китайских чиновников, которых протестующие обвинили в предательстве интересов Китая [Alitto 1979: 72]. Работы Ляна представляют собой занимательное обоснование частичной конвергенции взглядов о содержании и объеме прав человека, которая начинает проявляться в это время. В своем эссе «Восточная и западная культуры и их философии» 1921 года Лян заявляет, что западная культура проходит «китаизацию» в ответ на излишества индивидуализма. Я полагаю, что представления Ляна о культурах Востока и Запада как неких монолитах не выдерживают критики, однако существенным является то, что в этот период многие европейские и американские авторы выдвигали теории прав человека, в которых было гораздо меньше индивидуализма и политичности, чем у их предшественников. Сложно оценить, насколько на мыслителей повлиял в этом отношении Китай, но нетрудно понять, почему такие западные работы привлекали внимание китайских философов, даже тех из них, которые открыто порицали конфуцианство. Я рассмотрю эти совпадения несколько позже в этой главе, сопоставляя китайские идеи с идеями Джона Дьюи, влиятельного западного мыслителя, который приобрел известность в Китае.

В предшествующей главе мы выявили некоторые убеждения, которые составляют ядро общего концепта цюаньли: (1) цюаньли основаны скорее на нравственности, чем на праве; (2) цюаньли начинают восприниматься в позитивном ключе при сохранении ограничительных негативных коннотаций; (3) презюмируется гармония между личными и групповыми цюаньли; (4) между цюаньли и обязанностями выстраивается соотношение взаимности. В настоящей главе я буду утверждать, что большинство участников дискурса о цюаньли будут придерживаться этих убеждений вплоть до 1949 года. Ключевыми репрезентативными фигурами этого периода в рамках моего исследования выступают Чэнь Дусю и Гао Ихань – плодовитые авторы, которые обратились к проблематике цюаньли в середине 1910-х годов. Если обобщить их выводы, Чэнь и Гао полагают, что цюаньли – это возможности и преимущества, которыми должны пользоваться индивиды и группы, чтобы достичь своей конечной цели: полноценной реализации своих личных качеств (жэньгэ).

Из множества авторов, внесших конструктивный вклад в китайский дискурс о правах человека в рассматриваемый период, я выбрал Чэня и Гао, потому что они выступают центральными, репрезентативными фигурами, чьи работы демонстрируют высокий уровень изысканий. Были и другие мейнстримовые мыслители, с которыми я мог бы вас познакомить. Хороший пример – упоминаемый мной вскользь Ло Лунцзи (1896–1965). Важно также подчеркнуть, что Чэнь и Гао отображают далеко не все аспекты дискурса о правах того времени. В частности, важно сопоставить их взгляды с убеждениями других философов, которые приписывают права лишь сторонникам определенных идеологий, представителям конкретных социальных классов или последователям определенной политической партии. Я кратко рассмотрю эти идеи ближе к концу данной главы.

Заметно, что Чэнь и Гао не видят существенных концептуальных разночтений между своими представлениями о цюаньли и концепциями прав, используемыми западными авторами, которых они читали. Это может показаться странным для того, кому известны лишь те теории о правах человека, которые получили распространение в конце XX века. Рассуждения Чэня и Гао иногда отличаются от того, что мы могли бы назвать концепцией прав человека в глазах «политических индивидуалистов», которые признают имманентные права за отдельными людьми, но не за группами людей и которые ограничивают права негативными политическими свободами. В отличие от них Чэнь и Гао видят цюаньли по большей части как средство для достижения конкретных целей и считают, что права принадлежат как группам, так и индивидам. Кроме того, трактовка цюаньли китайскими мыслителями шире, чем интерпретация прав политическими индивидуалистами. Наряду с такими политическими свободами, как свобода слова и свобода участия в принятии решений, Чэнь и Гао включают в цюаньли экономические свободы и иные преимущества. Тем не менее я в целом буду довольствоваться переводом в данном контексте цюаньли как «права», поскольку, как мы увидим из основного текста настоящей главы, Чэнь и Гао достаточно близко подходят в своих представлениях о цюаньли к взглядам на права, которых придерживались многие их современники – европейские и американские авторы (сюда также можно было бы включить и современных нам мыслителей, но об этом мы поговорим в главе 8). Под понятие «права» подпадают самые различные концепции, в том числе идеи Дьюи, Хобхауса и Ласки. Отказ Чэню и Гао в этом термине был бы верхом педантизма с нашей стороны.

Чэнь и Гао начинали как близкие коллеги с весьма схожими воззрениями, однако карьеры мыслителей сложились кардинально различным образом. Гао был социал-либералом и ученым, который оставался максимально независимым от политических веяний своего времени. Чэнь же чувствовал себя обязанным принимать участие в политике и в 1921 году стал одним из основателей Коммунистической партии Китая (КПК). Подъем марксистского движения в Китае, вступительным аккордом к которому стало учреждение КПК, – последняя тема, которую я буду рассматривать в настоящей главе. В трактатах марксистов того времени о цюаньли можно обнаружить две темы: критическое восприятие цюаньли как классового концепта и приписывание цюаньли лишь прогрессивным революционным силам. Вторая мысль сильнее всего проявляется в трудах сторонников Националистической партии (Гоминьдан, или ГМД), которые разделяли с приверженцами КПК представления о себе как о ведущей революционной партии в духе ленинизма. В заключительном разделе этой главы мы проанализируем каждую из этих идей и контекст, в котором они возникли, а также кратко упомянем неоднозначное отношение к правам самого Карла Маркса.

7.1. Чэнь Дусю

Получив полноценное классическое образование, Чэнь Дусю (1879–1942) в дальнейшем стал передовым писателем-реформатором, активистом, лидером «Движения за новую культуру»[194], деканом факультета искусств и наук Пекинского университета и одним из основателей КПК. Последняя часть его жизни была менее славной. В частности, в 1927 году его смещают с поста председателя Центрального исполнительного комитета КПК. Впрочем, меня в первую очередь интересуют работы, написанные Чэнем в период подъема его карьеры. Труды Чэня этого времени представляют читателю несколько иные проблемы, чем произведения других мыслителей, которые я рассматриваю в этой книге. Часто эссе Чэня метко характеризуют следующим образом: «скорее [набор] слоганов, чем полноценная философия» [Zarrow 1996]. Он обычно пишет кратко, в полемическом стиле, крайне редко делая паузы для пространного обсуждения ключевых теоретических терминов, которые он использует. При этом я воспринимаю Чэня как проницательного и последовательного автора. Я считаю, что не стоит навешивать на него ярлыки «националист», «индивидуалист», «космополит» или любой другой из множества категорий, которые приписывают ему исследователи.

Так, Чэня часто записывают в радикальные антитрадиционалисты [Lin 1979]. Он действительно больше времени посвятил нападкам на различные аспекты конфуцианства[195], чем многие из его современников, в том числе Гао Ихань, который практически игнорировал конфуцианство. Однако Чэнь через всю свою жизнь пронес богатые познания из области китайской традиционной культуры. Он был дружен с Лю Шипэем, и, хотя их жизненные обстоятельства складывались по-разному (напомню, что Лю с течением времени становился все большим консерватором), вполне допустимо предположить, что корни интереса этих двух мыслителей к правам были схожими [Feigon 1983: 11–15; Bernal 1976: 111].

Как и у многих современников, стартовой точкой публичной карьеры Чэня было глубокое беспокойство по поводу будущего его страны. В ранней статье «Утрата нации», опубликованной примерно в 1904–1905 годах, Чэнь выделяет три вещи, которые потерял Китай: территорию, экономический контроль (лицюань[196]) и суверенитет. Это взаимосвязанные процессы, поскольку первые два вытекают из потери суверенитета, который Чэнь трактует как «власть личности действовать самостоятельно» [Chen 1984b (1904): 51]. Эта фраза, которая также встречается в чуть более раннем эссе «О нации» [Chen 1984a (1904): 40], примечательна отсылкой к «власти» (цюаньбин), в то время как другие авторы зачастую сохраняют двусмысленность в отношении того, понимают ли они цюань как власть или нечто большее, например полномочия или права. Вспомним, что Ли Хунчжан применял термин лицюань как нормативную категорию. Однако в этих ранних работах Чэнь использует цюань, по всей видимости, не предполагая каких-либо нормативных обязательств. И все же Чэнь глубоко обеспокоен утратой самоконтроля, которую предвещали Китаю успешные вторжения иностранных держав. Примечательно, что он возлагает вину за это не на иностранцев и не на китайских императоров, а на китайский народ. С его точки зрения, причину краха следует искать в фатализме китайцев и в их склонности фокусироваться на семье в ущерб государству [Chen 1984b: 53–55].

Обвинение, предъявляемое китайскому народу, в пренебрежительном отношении к своей стране напоминает диагнозы, которые ставили Поднебесной многие современники Чэня (мы уже рассмотрели известный пример Ляна в его трактате «О новом народе»), и предвосхищает детализированный анализ отношений между индивидом и нацией, к которому Чэнь обратится в последующие годы. Даже на этом раннем этапе мы видим у автора две мысли, которые он всеми силами желает соединить друг с другом. С одной стороны, Чэнь полагает, что индивид должен быть предан своей стране, и воспринимает такое чувство как абсолютно естественное в свете того, что истинные нации состоят из людей, связанных общностью расы, истории и культуры. Граждане одной страны в самом прямом смысле связаны друг с другом узами родства [Chen 1984a: 40]. В уставе «Аньхойского патриотического союза», который был учрежден при участии Чэня в 1903 году, указывается, что индивидуальная свобода, которая «мешает росту национального благосостояния», непозволительна [Chen 1993 (1903): 17–19]. С другой стороны, в статье от 1904 года Чэнь хвалит педагогическую методику Ван Янмина, конфуцианца эпохи династии Мин, которая делает возможным «свободное развитие способностей человека», что является единственным средством для «полноценного развития индивида» [Chen 1984c (1904): 62]. Это, в свою очередь, «естественным образом приводит нас к [формированию] граждан, которые приносят пользу [своему государству]» [там же: 61]. Предположение о том, что свободное развитие естественным образом приводит к возникновению добропорядочных граждан, – основное интеллектуальное измышление, которым в тот момент оперирует Чэнь. Он вполне справедливо считает, что тех же взглядов придерживался и Ван. Хотя Ван никогда не мыслил категориями «граждан», он полагал, что свободное развитие под воздействием ритуалов и музыки (Чэнь одобряет и то, и другое в своей статье) «естественным образом» приводит человека к мудрости и нравственности[197].

В течение десятилетия, последовавшего за написанием этих ранних статей, Чэнь взаимодействовал с разными исследователями «национального духа», в том числе с Лю Шипэем и Чжан Бинлинем, провел два года в Японии, дважды краткое время работал в революционном правительстве провинции Аньхой и принял участие в учреждении Аньхойского университета [Feigon 1983: 74–95]. Следующий этап его карьеры открывается серией эссе, которые он публиковал сначала в журнале «Тигр», а затем, начиная с 1915 года, в основанном и редактируемом им журнале «Новая молодежь». Знаменитые статьи Чэня, написанные для «Новой молодежи», задали тон и во многом определили повестку «Движения за новую культуру».

Во вступительной статье к первому номеру «Новой молодежи», озаглавленной «Призыв к молодежи», Чэнь описывает общество как тело, которое увядает, если ему дать состариться, и которое нуждается в свежести молодости. Чэнь дает следующие рекомендации молодым людям своего времени: (1) быть хозяевами своей жизни, а не рабами; (2) мыслить прогрессивно, а не консервативно; (3) быть скорее агрессивными, чем уступчивыми; (4) быть космополитами, а не изоляционистами; (5) быть прагматиками, а не абстрактными пустышками; (6) мыслить научно, а не наивно-идеалистично. Для моих целей принципиально важен первый пункт, который открывается следующими словами:

Все люди располагают возможностью действовать самостоятельно (цзычжу чжи цюань) и никоим образом не имеют права (цюаньли) делать из других людей рабов, а также должны быть полностью лишены обязанности (иу) лично становиться рабами [для других].

Это означает сбрасывание оков в политике, религии, экономике, а также избавление от патриархата [Chen 1984d (1915): 73–74]. Чэнь положительно характеризует освобождение как «завершение создания свободной, самостоятельно действующей личности». Дополняя эти темы самопознания и внутренней свободы, мыслитель называет главной целью каждого человека становление себя в качестве «индивидуальной, независимой и равноправной личности».

Хотя в этом эссе уделяется мало внимания взаимодействию с согражданами и совместной работе на общее благо собственной страны, мы вскоре убедимся, что эти вопросы всегда волновали Чэня, несмотря на то что его позиция по этому вопросу стала более зрелой. Важно также подчеркнуть, что за всеми рассуждениями о необходимости освобождения человека от различных ограничений – неизменно обозначаемых как рабство – скрываются намеки на позитивный идеал, к которому, с точки зрения Чэня, мы все должны стремиться. Ранее процитированные фрагменты содержат три указания на светлую перспективу освобождения. Во-первых, слово «завершение» (вань) во фразе «завершение… личности» указывает на некий условный оптимум, которого все люди должны стремиться достичь. Во-вторых, и это прекрасно согласуется с первым утверждением, слово «личность» (жэньгэ) имеет давние корни в истории европейской мысли, в частности в философии позитивных идеалов Гегеля. Конечно, конфуцианство также делает упор на позитивных качествах личности, но не посредством слова жэньгэ – неологизма, завезенного в Китай из Японии. Мы уже посвятили значительное внимание тому, какую роль сыграла категория жэньгэ в представлениях Лян Цичао о цюаньли. Этот «импортированный» термин в принципе широко ассоциируется с цюаньли с начала XX века [Svensson 1996: chap. 5]. В-третьих, как в европейском, так и в китайском контексте теории владения собой или самостоятельности в действиях зачастую объясняют, как некоторые (высшие) аспекты личности управляют иными, менее важными элементами «самости». Иными словами, самостоятельные действия здесь могут трактоваться, в зависимости от точки зрения человека, как призыв к обретению свободы или как требование к саморазвитию и самоконтролю[198].

Рассмотрим один из примеров конкретизации Чэнем – пусть и несколько однобокой – этого идеала личности. В статье «Различия в фундаментальных идеях людей Востока и Запада» Чэнь пишет о двух основных расах мира, разделенных географически: белая раса на Западе и желтая раса на Востоке. Расы отличаются по следующим параметрам: (1) Запад стремится к войне, а Восток – к миру; (2) Запад основан на индивидуальности, а Восток – на семейственности; (3) Запад действует исходя из закона и прагматичности, Восток – из чувства и обходительности [Chen 1984f (1915): 97–98]. В статье воспевается «индивидуализм» (гэжньчжуи) и подчеркивается, что цели государства и общества на Западе сводятся к обеспечению индивидуальной свободы, прав и счастья – не более того. Свобода убеждений и самовыражения существуют для развития индивидуальности (гэсин). Чэнь добавляет, что западные теории «национального интереса» и «общественного интереса», на первый взгляд противоречащие индивидуализму, в действительности нацелены именно на укрепление интересов отдельного человека [там же: 98]. Наибольшее впечатление производит заключительный раздел статьи, где Чэнь описывает, насколько жестко упорядоченную законом жизнь ведут западные люди.

На Западе любовь и брак – две разные вещи. Любовь – [чувство] к которому от природы склонны все мужчины и женщины, однако отношения мужа и жены – это юридические отношения, основанные на правах, это не просто эмоциональные отношения [там же: 99].

Автор продвигает идею, что отношения между всеми людьми на Западе, даже близкими родственниками, основаны на обезличенных правовых стандартах, и заключает следующее:

Первостепенный акцент на верховенстве права и прагматических соображениях, способствуя жесткости и недостатку эмпатии, неизбежно приводит к взаимному неприятию [между людьми]. Однако в результате каждый индивид в обществе будет полагаться только на самого себя, будет готов вести войну, рассчитывать свою собственную выгоду и сохранять собственную независимую личность (жэньгэ), отстаивая ее для себя и не вторгаясь в [личные дела] других людей [Chen 1984f: 100].

Чэнь делает вывод, что «имея в начале маленьких людей, мы в конечном счете получаем джентльменов», – это является прямой противоположностью тому, что возможно при следовании восточной традиции к поверхностной учтивости[199].

В настоящем эссе представлена гораздо более экстремальная картина индивидуализма, чем в иных работах Чэня этого периода, однако автор в целом привержен идее, что корыстный интерес – важное и допустимое индивидуальное устремление. В статье, опубликованной несколько месяцев спустя, Чэнь пишет: «Во всех действиях человека самость выступает центральным элементом: что можно сказать о человеке, который утрачивает этот элемент [следуя рабской нравственности в конфуцианском ключе]?» [Chen 1984g (1916): 103]. Чэнь подчеркивает, что отказ от самости делает невозможным формирование «независимой, самостоятельно действующей личности». Ведь, как отмечает автор, «люди от рождения думают о себе»[200]. Здесь стоит сделать паузу и напомнить, что тема чувства собственного достоинства человека не является чем-то новым или несовместимым с различными ответвлениями конфуцианской традиции. В главе 6 мы рассмотрели явно навеянные конфуцианством размышления о «национальном духе» Лю Шипэя, друга и коллеги Чэня. Лю, скорее всего, был бы потрясен строгим легизмом межчеловеческих отношений, которые описывает Чэнь, однако многие другие элементы, приводимые Чэнем, вполне бы вписались в картину мира Лю. При этом я не имею в виду, что сам Чэнь воспринимал свои идеи как основанные на конфуцианстве или даже совместимые с ним. Так, в эссе 1916 года он настаивает, что конфуцианство никоим образом не согласуется с полной нравственной и экономической свободой индивидов [Chen 1984h (1916): 153]. Чэнь добавляет, что западные теории индивидуальной свободы выстроены на экономической независимости людей, в данном контексте подразумевается владение собственностью. Это последнее замечание окажется существенным, когда мы начнем рассматривать взаимосвязь между категорией цюаньли и переходом Чэня к марксизму [там же].

В любом случае сбалансированная трактовка представлений Чэня требует, чтобы мы принимали во внимание его иногда утрированные заявления о природе индивидуализма. При этом мы не можем игнорировать и множество более социально ориентированных утверждений, которые зачастую сопровождают подобные домыслы. Например, утверждение, что «люди от рождения думают о себе», помещена в контекст, где автор рассуждает, что люди при этом должны выходить за пределы сравнительно узких рамок политических партий и посвящать себя «гражданским движениям» [Chen 1984g (1916): 103]. В 1910-е годы китайские политические силы по большей части представляли собой коррумпированные и недееспособные фракции в парламентской системе, которая являлась, скорее, фикцией. «Движение за новую культуру», в котором Чэнь играл существенную роль, было настроено против политики как таковой. Чэнь подчеркивает, что только инклюзивные гражданские движения способны приводить к масштабным социальным преобразованиям. В качестве примеров он приводит французскую и американскую революции, а также реставрацию Мэйдзи в Японии. Идея о необходимости объединения людей во имя прогресса нации еще более явно рассматривается в статье «Направление современного образования». В частности, Чэнь считает, что китайская система образования должна вести учащихся к «идеологии “только народ”» (вэйминь чжуи) – в сущности, к популизму. Мыслитель поясняет, что в феодальные времена Китаю (как и другим странам) не хватало «группового мышления», поскольку каждый отдельный человек находился под властью правителя. Групповое мышление вырабатывалось постепенно, сначала – на семейном уровне, затем – на местном, наконец – на национальном. Чэнь указывает, что Китаю еще только предстоит достичь этой последней стадии. «Национализм» (гоцзя чжуи) может приводить к чрезмерной концентрации властных полномочий в руках правителей, а соответственно, к вмешательству в цюаньли народа. Отсюда порождается популизм, при котором суверенитет остается всегда за народом вне зависимости от того, правит ли в стране монарх или нет [Chen 1984e (1915): 87].

Чэнь особо отмечает, что он не исповедует национализм, недостатки которого уже давно проявились в продвинутых странах. Однако он не видит для Китая пути вперед без формирования полноценной нации, которая посвятила бы себя благосостоянию всего народа и «приносила бы в жертву часть индивидуальных цюаньли, чтобы защитить цюаньли всех граждан в целом» [там же: 87]. Полагаю, что обозначенные здесь рассуждения помогают нам понять, как сочетаются друг с другом разнообразные замечания Чэня об индивидах и нациях, и могут положить конец некоторым излишним спорам о том, был ли Чэнь «националистом» или «космополитом».

Из всего вышесказанного мы можем сделать следующий вывод. Чэнь воспринимает нации как коллективы, состоящие из множества индивидов. Сила коллектива зависит в первую очередь от способностей и решимости отдельных людей. Как указывает Чэнь, когда люди собираются вместе, чтобы образовать нацию, «если индивиды [включенные в коллектив] наделены возвышенным характером, то столь же духовной по характеру будет и их нация. Если силы индивидов консолидированы, то столь же сплоченными будут и силы нации» [Chen 1984g (1916): 103]. Неудивительно, что Чэнь уделяет повышенное внимание наличию независимых благородных людей для формирования нации. При этом автор все же признает, что государственное строительство будет временами требовать жертв от этих индивидов. В интересах отдельных людей посвящать себя коллективным действиям, поскольку только после создания нации со всеми характеристиками, которые Чэнь в течение многих лет приписывал нациям (включая территориальную целостность и контроль над собственной экономикой), будет существовать субъект, достаточно стабильный, чтобы сформулировать и защитить конституцию и правовую систему. Оба последних фактора необходимы для успеха «популизма».

Я пишу именно «сформулировать и защитить», поскольку очевидно, что Чэнь не верит, что у человека есть права до момента их социальной артикуляции. Этого убеждения он придерживался вопреки своему (достаточно неординарному с позиций того времени) частому употреблению слова жэньцюань, которое часто переводится как ‘права человека’. Иными словами, Чэнь не полагает, что у людей есть «естественные права». Права мы приобретаем в обществе. Это не означает, что государство просто предоставляет нам права или что права просто происходят из закона. Такие позитивистские воззрения мы уже рассматривали в главе 6 в связи с Иерингом. Чэнь пишет, что

закон существует для сохранения нынешней цивилизации, а свобода слова – для создания будущей. Нынешняя цивилизация и закон возникли благодаря свободе слова из критики предшествующей цивилизации и закона. Свобода слова – родитель, цивилизация и закон – дети [Chen 1984i (1919): 440].

Очевидно, что текущее законодательство неспособно оправдать наше право на свободу слова; именно против таких законов и должна применяться свобода слова. Но что тогда дает нам основания высказывать наше мнение? Я ранее отмечал, что в одном из своих эссе Чэнь четко указывает, что целью свободы слова является развитие «индивидуальности». В той же статье автор подчеркивает важность формирования собственной личности [Chen 1984f (1915): 98, 100]. Соответственно, я заключаю, что, с точки зрения Чэня, цюаньли принадлежат нам не просто как некое естественное и врожденное благо, а, скорее, как средства, принципиально нужные для достижения иных существенных для нас целей. Как мы увидим в дальнейшем, такое представление о цюаньли разовьет в своих работах Гао Ихань.

Прежде чем я обращусь к исследованиям Гао, мне нужно рассмотреть один заключительный аспект представлений Чэня о цюаньли, а именно их связь с обращением мыслителя к марксизму. С течением времени Чэнь все больше верил, что за невозможностью для большинства китайцев достичь его идеала независимой личности стояли социальные и в особенности экономические ограничения. В статье от 1919 года, посвященной концепции демократии Джона Дьюи (мы еще вернемся к этой теме), Чэнь отмечает, что «социальная демократия», направленная на ликвидацию классового неравенства, составляет ядро теории Дьюи, которая отмечена стремлением к равенству между людьми. В равной мере Дьюи выстраивает свои идеи на размышлениях об экономической демократии, нацеленной на обеспечение равных условий для богатых и бедных. Чэнь подчеркивает, что его истинной целью является социальная демократия. Остальные элементы воззрений Дьюи – экономическая, политическая и гражданская демократия – важны, но в конечном счете они «не более чем инструменты для достижения нашей главной цели» [Chen 1984j (1919): 429–430].

В работах 1920 года Чэнь еще более очевидно обозначает ключевое значение социально-экономических вопросов для своей теории. Здесь вспоминается его умозаключение 1916 года о том, что экономическая независимость является более существенной, чем нравственная. Автор пишет, что трудящихся мира ожидает просветление в два этапа. Сначала они будут требовать улучшения отношения к себе, в частности сокращения времени работы, а затем будут добиваться права на управление политикой, производством и военными делами. На первом этапе «мы пока еще только выпрашиваем себе еду. Только когда индивиды обретут пропитание, а заодно и масло, и соль, и хворост, и рис, и прочее… наконец-то наступит время обеспечения прав трудящихся» [Chen 1984k (1920): 520]. В совокупности с размышлениями, которые мы рассматривали ранее, это заявление подтверждает мнение некоторых современных исследователей, которые утверждают, что интерес Чэня к марксизму во многом был связан с его убеждением в том, что марксизм позволит гарантировать лучшие условия для развития и защищенность независимых личностей [Ip 1994: 48–49; Svensson 1998].

После того как Чэнь открыто вступил на путь марксизма в 1921 году, он отказался от разговоров о правах трудящихся. Теперь, с его точки зрения, после того как произойдет столь необходимая революция рабочих, права, по сути, будут уже не нужны, поскольку в новом государстве рабочих установится гармония всех интересов [Chen 1984l (1921)]. Тем самым Чэнь фактически вторил Марксу, который считал, что в коммунистическом государстве права как таковые излишни. Мы вернемся к этой мысли в заключительном разделе настоящей главы.

7.2. Гао Ихань

Темы, которые беспокоили Чэня применительно к правам человека, занимали не только его ум. Это важно, поскольку язык других людей в нашем сообществе формирует нормы, задающие концепты, которые составляют основу наших собственных рассуждений. Обратимся теперь к Гао Иханю (1884–1968) – практически современнику Чэня. Взгляды Гао на цюаньли помогут нам выявить некую консолидированную позицию по правам человека в рассматриваемый период.

Гао был одним из китайских философов, наиболее хорошо знакомых с западной политической мыслью. Он закончил японский Университет Мэйдзи в 1916 году, вернулся в Китай, где с 1918 по 1926 год служил в качестве профессора политических наук Пекинского университета[201]. Позже Гао преподавал в Школе права при Китайском национальном институте в Шанхае (сейчас Шанхайский университет права и политики), работал в Контрольном Юане[202], а после 1949 года был назначен деканом Школы права Нанкинского университета. Гао много писал о политической теории, оценивая и обобщая различные направления западной мысли. Права часто упоминаются в его работах. Гао был не только одним из самых тщательных толкователей общей категории прав, работавших на территории Китая, но и одним из самых ранних и самых влиятельных защитников экономических прав в Поднебесной. Труды Гао, на которые я буду ссылаться, охватывают довольно широкий период – от 1915 года, когда он пишет свои первые эссе о правах, до 1930 года, когда он публикует свою книгу «Очерк о политической науке». Как я продемонстрирую несколько позже, взгляды Гао в определенной мере эволюционировали за эти 15 лет, однако мыслитель никогда не изменял своим представлениям о значимости и важности прав человека.

С точки зрения Гао, права являются в большей степени средством к достижению целей, чем целью. В 1915 году, критикуя теории, которые считают полноценную защиту прав народа целью существования государства, Гао пишет следующее: «Не являются права и целью человеческой жизни. Это, скорее, дорога, по которой человек, желающий достичь своих жизненных устремлений, должен пройти» [Gao 1915c: 5]. В статье 1918 года Гао в равной мере указывает на проблематичность обоснований популизма в работах европейских философов XIX века, которые мыслили правами и интересами. Гао определенно выступает за участие народа в государственном управлении, однако он настаивает, что «права и личные интересы (сыи) – это то, на чем зиждется человеческая жизнь, но они не являются самоцелью человеческой жизни» [Gao 1918: 7]. Популистские правительства должны служить конечным целям народа, чтобы их нахождение у власти оказывалось полностью оправданным. Позже я еще вернусь к вопросу о наших конечных целях. Пока же достаточно отметить, что пользование правами, с точки зрения Гао, есть процесс, ценность которого заключается в тех задачах, которые он позволяет нам решать, а не собственно в тех правах, которыми мы располагаем.

Хотя Гао приписывает правам лишь внешнее значение, философ все же исходит из их важности для достижения счастливой жизни, к которой стремятся все люди. Лучше всего это проявляется в том, как Гао подходит к «праву действовать самостоятельно» (цзычжу цюань), которое составляет, с его точки зрения, сущность прав. Это и есть цюань в слове цюаньли. Гао осознает, что для реализации этой возможности на практике человеку также нужны соответствующие материальные средства. В своих ранних работах автор довольно абстрактно описывает это состояние, рассуждая о «возможности быть самостоятельным» (цзыли чжи нэн) [Gao 1916: 32]. К 1921 году Гао смог конкретизировать эту мысль и уже пишет о важности – помимо политических прав – экономических прав. Только благодаря им люди смогут быть хозяевами своей жизни [Gao 1921: 5]. В одном из своих эссе мыслитель подчеркивает, что условное «право быть свободным» (цзыю цюань) бессмысленно в отсутствие материальной возможности обеспечивать себя, получать образование и т. д. Гао отмечает, что бесполезно говорить обездоленным людям, лишенным возможности быть даже рикшами (а это, добавляет автор, бесчеловечно тяжелая работа), что они должны свободно выбирать себе занятия по душе. Прежде чем твердо встать на ноги, людям нужно определенное материальное благосостояние, которое позволило бы им получать необходимую профессиональную подготовку или образование. Гао называет эту предпосылку «правом на средства к существованию» (шэнцунь цюань) [Gao 1921: 6][203].

Таким образом, право действовать самостоятельно означает возможность следовать велению собственной воли, которая отличает нас от животных и рабов [Gao 1915b: 6]. При этом важно подчеркнуть, что Гао, не будучи последователем Канта, не считает это состояние конечной целью. Люди должны стремиться к формированию полностью развитой «личности» (жэньгэ), для чего им необходимо быть хозяевами собственной жизни. На протяжении всей своей карьеры Гао делал упор на обнаружении и обеспечении личностных качеств человека. В ранней статье (за 1915 год) он указывает следующее:

[Во имя спасения страны] государство может просить у своего народа приносить в жертву свою жизнь, но не личность. <…> Личность – владычица всех прав. В отсутствие личности правам человека не на что опереться, а без прав человек [ничем не лучше] животного… и не может быть гражданином [Gao 1915c: 4][204].

Что подразумевается под фразой «личность – владычица всех прав»? Лишь то, что права служат личности человека и позволяют ей добиваться счастья [Gao 1916: 4–5]. Реализуя свои права, человек выражает свою волю, которая, в свою очередь, отражает личность человека. Иными словами, в отсутствие прав люди оказываются неспособны проявлять свою волю и свою личность. Без прав наши личности были бы подавлены. Это принципиально важно в силу того, что мы не получаем наши личности готовыми извне. Каждый из нас располагает потенциалом, к которому следует стремиться, чтобы жить полноценной жизнью и достичь счастья. Без прав мы не можем саморазвиваться и, соответственно, оказываемся обречены на убогое существование.

Личностью обладают не только индивиды. С точки зрения Гао, государство и, как автор особо подчеркивает в поздних трудах, самые различные группы также наделены своими «личностями», которые они желают воплотить. Как и люди, такие группы также располагают правами, от которых зависит их способность развивать свои личности. В равной мере индивиды – социальные существа, чье благополучие и личности неразрывно связаны с группами, к которым они принадлежат. Гао воспринимает как должное, что группы, как и государство, имеют права и обязанности. Так, в статье 1918 года мыслитель указывает, что сторонники laissez-faire – идеологии максимального невмешательства государства в жизнь людей – уверены, что «права государства (гоцзя цюаньли) и права народа мешают друг другу, и когда права государства (гоцюань)[205] увеличиваются, права народа (миньцюань) не могут не сокращаться» [Gao 1918: 2]. Гао не считает, что эти две группы прав должны вступать в противоречие, но признает, что у государства есть права. В другой статье автор замечает, что «государство обладает правами по отношению к народу, а народ – по отношению к государству. У народа есть обязательства перед государством, а у государства – перед народом» [Gao 1915c: 4]. Наконец, в своей книге по политологии 1930 года Гао ясно обозначает, что группы людей, как и государства, имеют свои собственные личности, которые, как уже отмечалось выше, выступают основой для обладания правами [Gao 1930: 72].

Взаимные права и обязанности государств и народов по отношению друг к другу происходят из того факта, что государства и народы являются составной частью друг друга. Государства – это группы, которые создаются людьми во имя реализации своих целей. Государства не есть «физические» лица, чьи устремления можно было бы установить научным путем, а выступают добровольными собраниями людей. Для выявления целей государства нам необходимо исходить из целей человеческой жизни в целом [Gao 1915c: 1–2]. Гао отвергает представления, которые требуют, чтобы личные права людей приносились в жертву ради усиления государства. Если, как полагает мыслитель, государства и иные группы все же обладают собственной волей и личностью, то они должны служить коллективным целям. В то же время существенная часть личностей индивидов обнаруживается в государствах (а также, как будет утверждать в дальнейшем Гао, и в социальных группах), поэтому люди неизменно имеют некоторые обязательства по отношению к своей стране. Индивиды очевидным образом связаны друг с другом через группы, к которым они принадлежат. Так, я – американец. Отчасти мое жизненное благополучие и реализация моей личности зависят от благосостояния США и претворения ими в жизнь их (читай: наших) коллективных целей. США – совокупность американцев, поэтому большинство целей США будут недостижимыми, если только такие американцы, как я, не вознамерятся их достигнуть[206].

Гао в одном из своих ранних эссе представляет данные взаимоотношения между индивидом и группой с позиций развития «свободной воли» человека таким образом, чтобы она выражала «общую волю» [Gao 1915a: 1]. Такая формулировка может вызывать некоторые вопросы. Так, лично я являюсь не только американцем. Моя воля и выражаемая ею личность по многим пунктам отличаются от воли и личности других американцев. Именно в силу этого Гао, как мы скоро увидим, с самого начала своей деятельности всеми силами старается воздержаться даже от намеков, что индивиды должны жертвовать всем ради государства. Гао не считает, что все люди должны мыслить и действовать одинаково. В своих первых сочинениях мыслитель рассуждает о том, что результатом свободного, хотя и социально обоснованного права, олицетворением независимой личности станет гармоничное общество, выражающее общую волю. Попытки властей подавить взгляды или действия отдельных членов общества, с точки зрения Гао, неизбежно приводят к социальному конфликту [Gao 1915b: 6]. В 1916 году автор пишет, что индивиды должны сами принимать решения о своих потребностях и, участвуя в государственном управлении, вносить свой вклад в принятие решений, касающихся населения страны [Gao 1916: 4–5]. Таким образом, суть деятельности государства – обеспечивать гармонию между различными людьми, группами и чувствами во имя всеобщих интересов. Эту цель Гао называет «справедливостью».

С течением времени Гао постепенно перестает верить в то, что государство способно гармонизировать разрозненные интересы своего народа. Например, в статье 1926 года Гао несколько умеряет свой прежний энтузиазм по поводу умозаключений Руссо о суверенитете и общей воле[207]. Ключевое замечание мыслителя в адрес Руссо – чрезмерное стремление французского философа гармонизировать свободы всех людей, что на практике приводит к передаче всего суверенитета в руки государственных властей [Gao 1926: 69]. Любое правительство в этой ситуации, вне зависимости от формы организации государственного управления, скатится таким образом (если мы воспринимаем идеи Руссо всерьез) в авторитаризм. Гао продолжает отмечать историческую важность теорий Руссо для единения народов под флагами государств, однако подчеркивает, что в современном мире потребность в этом отсутствует, и поэтому предлагает выйти за пределы однобокого подхода к вопросам суверенитета.

Противостояние монистической концепции суверенитета составляет ключевую тему книги 1930 года «Очерк о политической науке». Сам Гао заявляет, что его трактат является лишь обобщением недавних тенденций в европейской политической мысли [Gao 1930: preface], однако здесь проявляется чрезмерная скромность философа. В книге оцениваются, сопоставляются и критикуются европейские школы политической мысли, и автор в конечном счете приходит к собственной синтезированной теории. Симпатии Гао оказываются на стороне плюралистических подходов к суверенитету, то есть доктрин, которые обозначают множество источников власти. Не только государство, но и другие группы, такие как профсоюзы, могут стоять у истоков суверенитета[208]. Гао поясняет, что «человечество имеет всевозможные общественные функции», лишь часть из которых подлежит политическому, а значит и государственному, надзору. «Соответственно, должны существовать различные группы [каждая из которых будет обладать суверенитетом в собственной сфере]. Только так будет возможно реализовать все [общественные функции]» [Gao 1930: 76]. Гао добавляет, что государство по-прежнему выступает медиатором, обеспечивающим гармонию между различными функциями:

С одной стороны, мы должны признать, что суверенитет государства не является абсолютным, с другой – что он может быть в какой-то мере полезным. Очевидно, что каждый человек связан чувством преданности с определенными группами, и поэтому государство не может ожидать полной лояльности от какого-либо отдельного человека. Однако в равной мере очевидно, что чувство преданности любого человека не может избежать взаимного конфликта с лояльностью любого другого человека. Ведь интересы групп, которым мы посвящаем себя, не могут не вступать в противоречие с интересами других групп, к которым причисляют себя другие люди. Эти факты суть причины существования государств [Gao 1930: 87].

В одной из следующих глав Гао пишет, что назначение государства – обеспечивать гармонию между противоборствующими интересами [там же: 111]. Гао полагает, что представление о государстве как о медиаторе различных (пусть и зачастую пересекающихся) источников суверенитета существенно отличается от передачи всего суверенитета властям. В дополнение к упомянутому положению о том, что плюралистический суверенитет позволяет лучше добиваться различных «общественных функций», Гао отмечает, что теории в духе монизма приводят к разобщению и в конечном счете к конфликтам между индивидами, в то время как плюралистический подход содействует сотрудничеству и взаимопомощи [там же: 79]. Судя по всему, Гао исходит из того, что, хотя у людей редко бывают одинаковые интересы и привязанности в силу лояльности различным накладывающимся друг на друга источникам [суверенитета], совместные усилия позволят всем сторонам более эффективно добиваться своих целей. Отказывать же в помощи другому человеку, по крайней мере в некоторых случаях, представляется столь же бессмысленным, как отрезать нос назло своему собственному лицу.

Как и Чэнь, Гао осознает, что гармоничное развитие человеческой личности не столь простой процесс, как это представляли их предшественники, в том числе Дай Чжэнь и Лю Шипэй. Впрочем, Гао, естественно, не ссылается ни на кого из конфуцианцев. Ранее мы уже видели некоторые сложности, с которыми сталкивался Чэнь, пытаясь обосновать необходимость как индивидуальных свобод, так и процветающей и независимой нации. Воззрения Гао менялись с течением времени, и он не сразу пришел к теории плюрализма суверенитета, которую мы только что рассмотрели. В обоих случаях философы считают, что взаимная реализация личностей индивидов и групп является базовым основанием прав. Права – это полномочия, которыми мы должны обладать, и преимущества, которыми мы должны пользоваться, если хотим раскрыть свой потенциал. Политические права, в частности право высказывать собственное мнение, и экономические блага, такие как питание и одежда, в которых мы нуждаемся, примерно эквивалентны по значимости. В свою очередь, неизбежность нашего существования в обществе проясняет взаимную важность индивида для группы и группы для индивидов, а также тесную связь между использованием своих прав и принятием на себя обязанностей.

7.3. Конвергенция: Джон Дьюи

Настало время рассмотреть труды Чэня, Гао и их современников с компаративистской позиции. Ранее я уже отмечал, что мы можем обнаружить определенную степень конвергенции между китайскими авторами, писавшими в рассматриваемый период о цюаньли, и их современниками – западными мыслителями. Прежде чем мы сделаем выводы о том, как можно трактовать этот феномен, давайте сначала проанализируем один из наиболее заметных примеров этой тенденции.

Влияние большинства западных философов на Китай в основном проявлялось через переводы их трактатов. Причем зачастую переводы выполнялись без ведома авторов оригинальных текстов. Исключение составляет Джон Дьюи (1859–1952), и я беру его в качестве примера именно по этой причине. Созвучность его идей с умозаключениями Чэня и Гао невозможно списать лишь на то, что они читали и впитали мысли из переводов его трудов. До прибытия Дьюи в Китай в мае 1919 года мыслитель привлекал сравнительно мало внимания в китайских научных кругах. Ни одна из его книг и статей не была переведена[209].

За два года пребывания в Китае Дьюи прочитал множество лекций (всегда при содействии переводчика). Расшифровки лекций часто перепечатывались в газетах и журналах. Идеи Дьюи перекликались с отдельными направлениями уже существовавшего в Китае социально-политического дискурса. Причины этого станут очевидны по мере нашего ознакомления с представлениями автора. Формулировки Дьюи были восприняты многими китайцами. При этом, как очевидно для нас в ретроспективе, Китай в то же самое время продвигался в сторону все большей внутренней политической поляризации, где эмпиризм Дьюи не мог найти применения.

Наиболее известны лекции Дьюи по социальной и политической философии, с которыми он выступил в Пекине в ноябре 1919 года. Содержание выступлений философа было зафиксировано Гао Иханем и прочими участниками. Знакомство с воззрениями Дьюи позволит нам понять, что привлекло к ним Гао. Однако здесь важно отметить, что большинство уже рассмотренных нами трактатов были написаны Гао еще до приезда Дьюи в Китай. Иными словами, Гао не подпал под влияние Дьюи, а нашел в нем родственную душу. Я также должен отметить, что Дэвид Холл и Роджер Эймс сравнительно недавно указали на близость идей Дьюи китайскому менталитету: «социальные теории Дьюи… поразительным образом состыкуются со значительной частью традиционных и современных представлений о китайском обществе, по меньшей мере в пределах конфуцианства» [Hall, Ames 1999: 117]. Исследования основываются на сопоставлении опубликованных работ Дьюи с их собственной трактовкой классического конфуцианства. Соответственно, применимость их выводов к китайскому обществу XX и XXI веков зависит от несколько спекулятивного предположения, что конфуцианство «влияет» на данное общество. Я обозначаю эту мысль не как опровержение обозначенной гипотезы. Я лишь допускаю, что мой анализ может дополнить мысли коллег и продемонстрировать, на чем строят свои теории Гао и другие китайские мыслители в рамках дискурса или традиции, по крайней мере частично исходящих из конфуцианства.

В наши дни читатели лекций Дьюи, скорее всего, столкнутся с раздражающей уклончивостью автора в отношении того, что касается источников или обоснования целей, которые он ставит. Так, Дьюи заявляет, что его социальная философия превосходит предшествующие, поскольку она «делает возможным рациональное и беспристрастное рассмотрение противостоящих друг другу задач, а также их оценку с точки зрения вероятной выгоды для всего общества»[210]. Это критерий, пусть и расплывчатый, однако философ практически не объясняет нам, почему наш выбор должен пасть именно на него. Дьюи лишь ограничивается мыслью, что такой метод приведет нас к конкретным решениям по конкретным проблемам. Но даже если мы допустим, что он прав, то почему мы должны считать умозаключения, на которые направляет нас его теория, верными решениями? В равной мере следующую лекцию Дьюи начинает с замечания, что «конечным критерием» всех привычек, обычаев и социальных институтов является «степень, в которой рассматриваемый предмет способен содействовать развитию и качественному улучшению ассоциированной жизни» [Dewey 1973: 90]. Опять мы имеем достаточно четкий критерий. Но почему мы должны его безоговорочно принять? Через несколько абзацев Дьюи отмечает: «В этом, как и во всех других аспектах, общество, к которому мы стремимся, – это общество, где существуют максимальные возможности для свободного обмена и коммуникации» [там же: 92]. Кого он имеет в виду, говоря «мы»?

Я не хочу создать впечатление, будто бы тексты Дьюи не содержат никаких намеков на то, как мы можем разрешить эти сомнения. Но прежде чем мы обнародуем выводы Дьюи, я хотел бы рассмотреть один возможный ответ, который будет хотя и неправильным, но поучительным. Может быть, Дьюи считал такие вещи, как «улучшение ассоциированной жизни», существенными, потому что они позволяют нам претворять в жизнь основные права человека? Философ часто упоминает права, рассматривая этапы социальных реформ. Общество исходит из безмолвного принятия статус-кво, которое затем оспаривается по мере изменения общества, и наконец реформы приносят свои «плоды» [там же: 76–78]. Дьюи отсылает нас конкретно к движениям за права женщин и права трудящихся, замечая, что центральный компонент деятельности этих групп – «провозглашение доктрины естественных прав» в первом случае и «убеждение в том, что люди наделены определенными правами» во втором. Из этих отрывков можно легко заключить, что права человека составляют стандарт, по которому оцениваются общества.

Такое умозаключение будет заблуждением. «Права человека» играют принципиальную роль для риторики стадии конкуренции со статус-кво, поскольку они выступают в качестве стандарта, не зависящего от ценностей, которые могут царить в обществе. Именно поэтому права удобны для обоснования необходимости реформ или революций. Однако это свойство прав исключает возможность их включения в прагматическую систему Дьюи. Автор не принимает в расчет существование каких-либо общепризнанных и нейтральных с точки зрения культуры прав, которыми люди наделены от природы. Мы познакомимся с этим на практике на третьей стадии социальных реформ. Комментируя движение за права трудящихся, Дьюи пишет, что «на третьем этапе люди приходят к осознанию, что труд – это проблема общества, а не отдельных индивидов. Удовлетворение требований движения способствует не только повышению благосостояния отдельных людей, но и росту благосостояния всего общества» [там же: 78–79]. «Только по мере того, как подчиненная группа набирает численность, обретает мощь и общественное признание, становится очевидным, что ее требования могут быть обозначены как истинные социальные потребности» [там же]. Существенно, что Дьюи не считает этот заключительный этап признанием реальных прав человека. Вместо этого он говорит о «социальных потребностях». Мы возвращаемся к нашему первоначальному вопросу: что такое социальные потребности и по какому стандарту мы должны их оценивать?

Как я уже отмечал, пекинские лекции Дьюи все же содержат несколько намеков на то, какому стандарту он в конечном счете следует. Так, в лекции по ассоциированной жизни он пишет следующее:

Невозможна интеграция общества, когда люди существуют в условиях, когда кто-то правит, а кто-то находится под чьим-то управлением, кто-то распоряжается, а кто-то подчиняется. Такое общество также не может рассчитывать на сохранение стабильности, поскольку неравенство статусов и функций [среди людей] порождает конфликт и разлад. Это сочетание доминирования и подчинения в значительной мере усложняет, если не исключает в принципе развитие личности. И, как ни странно, это касается как доминирующей группы, так и подчиненной [Dewey 1973: 92].

В этом отрывке содержится критика определенных социальных механизмов сразу по двум направлениям: они делают формирование интегрированного и стабильного общества невозможным, а «развитие личности» – практически нецелесообразным для всех членов общества. Через несколько страниц Дьюи возвращается ко второй части этого утверждения. Философ приводит более конкретные аргументы против авторитарного общества: «Теперь мы перейдем к рассмотрению воздействия, оказываемого на человеческую личность в обществе, которое пренебрегает ценностями ассоциированной жизни и не дорожит ими» [там же: 96]. «Личность» в первом отрывке и «человеческая личность» используются в равной мере как переводы жэньгэ [Dewey 1919: 179, 181].

Судя по всему, процветание личности – жэньгэ в терминах слушателей Дьюи – выступает, по крайней мере частично, в качестве стандарта для оценки всех общественных практик. Изучение английских текстов Дьюи демонстрирует, что это именно так, и свидетельствует, что для мыслителя социальная интеграция связана с удовлетворительным развитием личности. Дьюи считал, что нравственные проблемы возникают лишь в случаях, когда человек сталкивается с выбором между двумя и более несовместимыми ценностями. Выбор между двумя действиями с точки зрения того, какое из них принесет человеку большее удовольствие, – по сути, является «техническим» выбором, а не нравственным. Нравственный выбор – ситуация, когда человеку приходится оценивать альтернативы, которые нельзя измерить по единой шкале. Дьюи пишет, что именно в таких обстоятельствах «на кону оказывается вопрос: что будет нашим проводником?» Он продолжает: «Когда наши цели поистине несовместимы, невозможно найти общий знаменатель, кроме как определив, какие черты характера ценятся превыше всего и будут поставлены во главу угла» [Dewey 1978 (1908):

194–195][211]. Дьюи не ограничивается тем, что целью наших моральных поисков является улучшение качеств нашей личности. Мыслитель задает нам общие стандарты, которые могут помочь нам в этих изысканиях. Как подробно разъясняет Дженнифер Уэлшман, Дьюи рекомендует нам выбирать цели, достижение которых будет способствовать формированию гармоничного, гибкого и стабильного характера, поскольку именно такие черты приводят нас к «подлинному или нравственному удовлетворению» [Dewey 1978 (1908): 259; Welchman 1995: 163]. Добавлю только, что Дьюи приходит к такому выводу, исходя из представлений о том, что «хорошая жизнь» – это не какая-то статичная цель, а преодоление непрекращающегося ряда проблем. Философ считает, что люди, обладающие характером и личностью, которые он считает предпочтительными, лучше всего справятся с превратностями нашего изменчивого мира и общественного устройства [там же: 162–166, 191]. Для Дьюи «личность» и «характер», по сути, эквивалентные понятия, поскольку в обоих случаях имеются в виду черты, которые определяют то, как мы взаимодействуем с нашим миром[212].

А что же делать с правами? В его эссе «Этика» они не имеют существенного теоретического значения. Впрочем, Дьюи косвенно поясняет свое понимание прав, заявляя, что высшая добродетель социальных институтов – «действительная свобода», под которой он подразумевает «как свободу от вмешательства со стороны других, так и свободу распоряжаться ресурсами, необходимыми для реализации собственных желаний и целей» [Welchman 1995: 194]. Таким образом, действительная свобода сочетает в себе то, что мы считаем как позитивными, так и негативными аспектами. В свете этого умозаключения мы можем предположить, что, по версии Дьюи, права предполагают как негативное ограничение, так и создание благоприятных условий.

Возвращаясь к пекинским лекциям Дьюи по социально-политической мысли, мы обнаруживаем, что наше предположение верно. Дьюи пишет следующее:

Право есть полномочие, которое индивид получает на исполнение чего-то в соответствии с законом. Человек может делать то, что он делает, поскольку таким полномочием его наделил закон, который, в свою очередь, обеспечивается и поддерживается полномочиями общества в целом. Иными словами, общество служит опорой закону и тем самым подтверждает полномочия, которыми закон наделяет индивидов. <…> [Соответственно] свобода индивида в законе и политике – это совокупность его различных прав [Dewey 1973: 148].

В подобной концепции прав как «полномочий» заключены сдвоенные позитивные и негативные аспекты, которые мы упоминали выше: право как полномочие указывает, что мы одновременно получаем разрешение и возможность что-то сделать.

Заключительная важная особенность представлений Дьюи о правах – соотношение прав и обязанностей. В пекинских лекциях указывается следующее: «Каждое право, которым пользуется индивид, имеет оборотную сторону – обязанность. Так, человек имеет право на владение собственностью, однако это право накладывает на него обязанность уважать то же право у его собратьев» [там же]. Дьюи развивает этот пример, отмечая, что соблюдение права собственности может сопровождаться такими действиями, как использование договора при купле-продаже, оплата налогов по сделкам, оформление письменных документов и т. д. В этом заключаются последствия воззрений Дьюи на права как полномочия, использование которых предполагает поддержку со стороны всех правовых механизмов общества. Чтобы располагать соответствующими правами, мы должны быть членами общества, которое претворяет в жизнь подобные права, а это требует от нас активного участия в обеспечении прав. Это и есть «обязанности», которые соотносятся с каждым правом[213].

Близость взглядов Дьюи на права к идеям Чэнь Дусю и Гао Иханя очевидна и ощутима. В начале этой главы я отмечал, что ни один из указанных китайских мыслителей не читал труды Дьюи. Впрочем, сам Дьюи также не был знаком с работами китайских коллег. Это не значит, что не было общих факторов влияния, которые могли бы объяснить эти точки соприкосновения. По меньшей мере нам известно, что Чэнь и Гао были прямо или опосредованно знакомы с трудами тех же западных философов, что и Дьюи: Гоббса, Локка, Руссо и т. д. Существует также предположение, что западная мысль того времени становилась все более – пусть и незаметно – «китаизированной», что мы уже отмечали во вступлении к этой главе. В определенной мере конвергенция возникла по воле случая: два течения в рамках двух традиций, которые в тот момент и в силу собственных причин имели тенденцию выделяться на локальном уровне и были схожими на глобальном уровне. Из подобных совпадений и рождаются крупные сообщества. В деятельности и карьере Дьюи, Чэня и Гао мы прослеживаем мысль, что люди живут в целостном мире с общими заботами, которые могут быть выражены во вполне конкретной форме. Поиск возможностей для обеспечения этого ощущения содружества может сыграть ключевую роль в сохранении консенсуса по ценностям и не позволит конвергенции завершиться. К этим темам мы еще вернемся в заключительных главах книги. Теперь же нам следует обратиться к аспекту мировой глобализации, который привлек внимание Чэня, а именно к марксизму.

7.4. Марксизм и ленинизм

Марксизм по вполне очевидным причинам имеет огромное значение для Китая XX века. В рассматриваемый нами период марксизм находит почву и начинает процветать в Поднебесной. Помимо прочего, напомню, что в 1921 году Чэнь Дусю и его единомышленники учреждают КПК. В настоящем разделе я хочу исследовать, в какой степени марксизм и производные от него учения повлияли на дискурс о правах человека в Китае до 1949 года. В частности, я намерен задаться вопросом, изменили ли эти идеологии сами концепты цюаньли. Один возможный ответ предлагает Роберт Уэтерли: марксизм главным образом придавал валидность устоявшемуся способу говорить о правах, который, в свою очередь, восходит в основном к конфуцианской традиции [Weatherley 1999]. Я не отрицаю, что марксизм в определенной мере усилил звучание некоторых тем, уже существовавших в китайском дискурсе о правах человека. Но, на мой взгляд, здесь мы упускаем из виду наиболее интересные аспекты взаимосвязи марксизма и дискурса о правах до 1949 года. Во-первых, ряд выдающихся марксистов критиковали тех мыслителей, которые в течение 1920-х и 1930-х годов выступали за права и, в частности, за права человека. Во-вторых, та версия марксизма, которая привела к победоносной революции в соседствующей с Китаем России, – ленинизм – пользовалась достаточно большим влиянием и в Поднебесной, причем не только в КПК, но и в Националистической партии Китая (Гоминьдан, или ГМД). Мы рассмотрим имевшую хождение в обоих движениях идею о том, что правами располагают лишь люди с историей участия в революции, а также кратко рассмотрим дебаты между сторонниками такого подхода и сторонниками более широкой трактовки прав. Как марксистская критика, так и ленинские новации сыграли существенную роль в будущем китайского дискурса о правах человека.

Прежде чем мы обратимся к указанным вопросам, будет полезно проанализировать достаточно сложное отношение самого Маркса к правам[214]. Начнем с того, что в лучшем случае у философа был неоднозначный взгляд на права в докоммунистических обществах. В одном из своих самых известных трактатов «К еврейскому вопросу» Маркс критикует большую часть прав за разобщение и без того эгоцентричного буржуазного общества. Здесь мыслитель противоречит своему собственному фундаментальному убеждению, что люди – «родовые существа», которые могут процветать в обществе только через взаимоотношения с другими людьми [Marx 1955 (1843): 406]. Права в этом случае усиливают барьеры между индивидами: эти барьеры и защищают, и изолируют нас от других людей. Я полагаю, что вне зависимости от нашей веры в сущностную взаимосвязанность всех людей мы будем вынуждены признать верность рассуждений Маркса. Наиболее очевидный пример – современное американское общество. Возможно, доминирование в США терминологии прав человека, которая обеспечивает деятельность индивидов и паттерны их поведения, параллельно приводит к снижению желания и возможностей людей взаимодействовать друг с другом на глубинном уровне[215].

В других трактатах Маркс все же признает важность отдельных видов прав в докоммунистических обществах, в том числе право человека получать в соответствии с его трудом. Но даже здесь философ замечает, что такое право, в сущности, ведет к неравенству, поскольку способности к труду у людей разные [Marx 1961 (1875): 19]. Однако на «высшей фазе коммунистического общества»,

…после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы и все источники общественного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: Каждый по способностям, каждому по потребностям! [Маркс 1961 (1875): 20].

В условиях изобилия товаров нужды всех людей будут удовлетворены и никому не будет надобности истребовать себе что-то в силу личных прав. Возможно, права были полезны, несмотря на свою амбивалентность, для обществ, которые не достигли истинного коммунизма, однако Маркс предполагает, что в долгосрочной перспективе сама потребность в правах указывает на социальные проблемы, которые еще предстоит преодолеть[216].

Мы уже убедились, что по мере продвижения к марксизму Чэнь Дусю делал все больший упор на потребности рабочих пользоваться социально-экономическими условиями, которые будут способствовать реализации личности человека. К 1921 году, когда мыслитель принимал участие в учреждении КПК, он вообще прекратил говорить о правах как таковых. Подобный исход, конечно, никоим образом не следует из учения Маркса, поскольку Китаю требовалось пройти долгий путь к истинному коммунистическому обществу. Иными словами, последовательный марксист все равно мог требовать предоставления всем людям экономических (и иных) прав. Мы также отмечали, что Гао Ихань, никогда не состоявший в КПК, хотя и чувствовавший, вне всяких сомнений, солидарность с социалистами, отстаивал важность фундаментальных экономических прав. Тань Минцянь, который, как и Чэнь, был среди первых членов КПК, пошел дальше и Чэня, и Гао, прямо критикуя права, ставшие возможными благодаря Великой французской революции, и косвенно критикуя многие предложения по правам человека, с которыми выступали его современники-либералы. Революция во Франции свелась к тому, что буржуазия отвоевала себе часть привилегий аристократии, но не привела к установлению истинной демократии, поскольку не реализовала подлинного равенства и свободы. Несмотря на жертвы, принесенные во имя революции, пролетарии не получили каких-либо политических прав. Как раз наоборот, подъем капитализма лишил пролетариев всех возможностей действовать самостоятельно (цзычжу), которые у них когда-либо были[217]. Тань замечает, что дух современной демократии заключается в двух вещах: равенстве и свободе. Подлинное равенство предполагает равные возможности для всех людей. Соответственно, истинная свобода требует возможности удовлетворения как наших собственных корыстных желаний, так и эгоцентричных желаний других людей. Свобода приобретает осмысленность, когда у всех людей есть равные возможности [Tan 1920: 588–589]. Таким образом, Тань, как и его предшественники, стремится найти баланс между самостью человека и индивидуальностью других людей, между индивидом и группой. Мыслитель нигде не указывает на преимущество групповых интересов над личностными.

Спустя десять лет другие члены КПК обратились с критикой в адрес возобновившихся требований либералов в области прав человека. Три ведущих либеральных деятеля того времени написали серию статей для журнала «Полумесяц», в которых порицались крайне умеренные усилия правительства ГМД по обеспечению институтов для защиты прав человека. Об этом «движении за права человека» уже подробно писали несколько исследователей, поэтому я не буду уделять данной теме особое внимание в этой главе. Ограничусь замечанием, что в целом эти эссе продолжали олицетворять тенденции и концепты, которые я обозначил в предыдущих разделах этой главы [Svensson 1996; Narramore 1983; Spar 1992; Fung 1998][218]. Существенно то, что критика в адрес прав человека, озвученная в 1931 году, кристаллизует вывод, который можно опосредованно сделать из нежелания Чэнь Дусю рассуждать о правах человека десятью годами ранее: революция, а не конституционные реформы – единственный путь к полному равенству и свободе пролетариата [Peng 1983 (1931): 111–112][219].

Не менее важной чертой критики либеральных инициатив в сфере прав человека со стороны коммунистов в 1931 году была идея о том, что КПК должна бороться за права членов определенного класса, а не за права всех людей в целом. Упомянутая статья Тань Минцяня четко осуждает гегемонию одного класса над другим. Однако в дальнейшем коммунисты постепенно отходят от этой позиции. Во множестве статей, опубликованных в 1920-е годы, отстаиваются так называемые «революционные гражданские права» (гэмин миньцюань), которые противопоставляются «правам человека» (жэньцюань). В свете ожесточенной борьбы, которая происходила между ГМД и КПК и которая в конечном счете вылилась в гражданскую войну 1945–1949 годов, вызывает удивление факт достаточно плотного взаимодействия между партиями в первой половине 1920-х годов и их первоначальная идеологическая близость. Да, в дальнейшем между ГМД и КПК возникли большие разночтения, но в начале 1920-х годов обе партии были явно революционными, и обе развивались, при консультационной помощи и финансовой поддержке Коминтерна, по линии ленинизма [Spence 1990: 334–341].

«Революционными гражданскими правами» наделялись лишь те, кто был привержен целям революции. В декларации первого Всекитайского съезда представителей ГМД [в 1924 году] указывается, что «люди и группы, которые на деле борются против империализма, могут пользоваться всеми свободами и правами. Те же, кто предает нацию, обманывает народ и проявляет лояльность к империалистам и милитаристам, лишаются возможности пользоваться этими свободами и правами, вне зависимости от того, идет ли речь об отдельных людях или группах»[220]. Как поясняет Чжоу Фохай, который участвовал в основании КПК, но в дальнейшем перешел в ГМД,

идеалом [для ГМД], несомненно, выступает претворение в жизнь политического равенства, однако для достижения подлинного равенства необходимо пройти через период временного неравенства. <…> Мы понимаем, что для реализации истинного равенства необходимо прежде всего устранить преграды на его пути и покончить с теми, кто вредит равенству [Zhou 1928: 13].

Схожая мысль – права предоставляются лишь лицам с должными революционными идеалами – обнаруживается в отдельных документах, связанных с КПК. Однако стоит отметить, что лидеры КПК в ходе дальнейшей борьбы с ГМД постепенно выработали более инклюзивный подход. Смену позиций они объясняли тем, что революция должна была пройти в своем развитии различные стадии. Как напишет Мао Цзэдун в 1940 году, «нужно установить, что все помещики и капиталисты, не выступающие против сопротивления [китайского народа] японским захватчикам, пользуются наравне с рабочими и крестьянами личными и имущественными правами, избирательным правом, свободой слова, собраний, союзов, убеждений и верований» [Мао Цзэдун 1969: 576].

В китайской и российской культуре нет конкретных целевых установок, которые могли бы дать нам основания предсказать конвергенцию политических дискурсов в середине XX века. И все же сближение произошло, результатом чего стало довольно продолжительное взаимодействие между китайскими и российскими (советскими) учеными, авторами, деятелями искусств и другими представителями двух держав. Как и в случае с конвергенцией Чэнь и Гао с Дьюи, это сближение оказалось недолговечным. Обе страны по мере изменения их политических и других обстоятельств в своих подходах все больше отдалялись друг от друга. В главе 8 я рассмотрю, как более современные нам западные теоретики прав человека могут взаимодействовать со своими китайскими коллегами. На мой взгляд, снова наблюдаются основания для конвергенции. Однако, с учетом описанных факторов, следует принимать во внимание, что такие моменты сближения могут быть быстротечными. Конвергенция в действительности лишь начало процесса формирования и поддержания консенсуса по ключевым нормативным вопросам.

Глава 8

Взаимодействие вопреки различиям

Дискурс о правах человека продолжал развиваться в Китае и после образования КНР в 1949 году. Как и следовало ожидать, в свете амбивалентного отношения марксизма к данному вопросу, эволюция подходов к правам человека не была ни простой, ни последовательной. Кроме того, хотя мы и до 1949 года отмечали антагонизм различных представлений о правах, с образованием «Нового Китая» полемика о том, что представляют собой права и кто ими наделяется, становится еще более явной. При этом большинство участников китайского дискурса о правах человека продолжают воспринимать права в соответствии с теориями начала XX века.

В настоящей главе я преследую две цели. В первую очередь я намерен оценить, насколько текущие представления китайских философов о правах человека подтверждают первое утверждение Лю Хуацю, с которого мы начали эту книгу: действительно ли в Китае в данный момент существует особенная концепция прав? Предшествующие главы продемонстрировали нам, что осмысление прав человека в Китае происходило и развивалось по особому пути. Мы находим здесь параллели с отдельными, но не со всеми процессами, которые происходили за пределами Поднебесной. Помимо прочих факторов, в китайском дискурсе существенную роль играла озабоченность по поводу удовлетворения легитимных желаний, формирования нации, в которой индивиды могли бы процветать, и защиты возможности для индивидов развивать собственную личность. Я буду приводить доводы того, что вся эта специфика сохраняется по настоящий день. Я проанализирую три аспекта китайского дискурса о правах человека, которые нам уже знакомы по предыдущим главам и которые, несмотря на дебаты, сохраняют значение для концептуализации прав в Китае. Это (1) то, как соотносятся права и интересы, (2) степень гармонизации прав различных людей и (3) взаимосвязь между экономическими и политическими правами[221].

По каждому из этих аспектов мы будем выявлять некоторые вариации и споры. Вспомним, что такие разночтения могут отражать два противостоящих друг другу процесса. С одной стороны, то, как сплетаются воедино наши многочисленные убеждения, указывает нам на то, что, возможно, существуют различия в коннотациях, хотя, как мы убедились в главе 2, эти различия вовсе не обязательно должны препятствовать успешной коммуникации. С другой стороны, успех коммуникации во многом зависит от взаимодействия в рамках коллективной структуры норм. Когда происходит раскол сообществ, а ключевые позиции убеждений людей оказываются под вопросом, на первый план выдвигается иное расхождение в коннотациях, которое потенциально ставит под угрозу успешную коммуникацию, особенно в тех случаях, когда отдельные стороны разногласия отказываются признать факт существования разных языковых сообществ. Хотя мы увидим некоторые намеки на последний процесс, в целом мы убедимся в совпадении мнений по широкому кругу вопросов.

Китайский дискурс о правах человека выделяется не только наличием значительного консенсуса, но и большим числом кросс-культурных точек сближения, чем это допускают некоторые исследователи. «Специфичность» китайского дискурса о правах человека не означает, что он является «уникальным». В прошлых главах мы убедились, что китайские философы, размышляющие о правах, часто обращались к разнообразным западным трактатам и концепциям и предлагали свою интерпретацию. В главе 7 я отмечал факт заметной конвергенции восточного и западного дискурсов о правах человека в 1920-е годы. Соответственно, мы не можем считать первое утверждение Лю Хуацю несокрушимым аргументом. Китайский дискурс о правах человека не столь фундаментально отличен от западных подходов. С другой стороны, китайский дискурс о правах человека нельзя свести к неудавшейся попытке скопировать западные идеи. Мы в полной мере можем признать первое утверждение Лю, если будем трактовать его слова как указание на то, что китайские убеждения о правах развивались, исходя из китайских проблем и практик, что представления китайцев о правах человека с течением времени существенно разошлись с аналогичными западными концептами и, наконец, что в пределах китайского дискурса о правах человека есть свои континуумы, которые продолжают действовать по сей день.

Помимо осторожного принятия первого утверждения Лю Хуацю, в этой главе мы продолжим анализировать и второй его тезис: не следует навязывать Китаю западные представления о правах. Как я уже отмечал ранее, китайский дискурс о правах человека ни сейчас, ни когда-либо в истории не был полностью оторван от схожих дискурсов в других культурных традициях, вопреки выводу Лю Хуацю. Китайский дискурс о правах человека имеет свою последовательную историю и выражает китайские концепты и заботы, однако это не означает, что китайский и западный дискурсы о правах обязательно должны быть «изолированы» друг от друга, в том смысле, как это было описано в главе 3. Более того, во всех аспектах дискурса о правах, на которых я фокусируюсь, существует значительное пространство для кросс-культурного диалога и, может быть, взаимного обучения. В этой главе мы увидим, что полноценное взаимодействие не только возможно, но и желательно.

Прежде чем я перейду к трем конкретным аспектам представлений о правах человека, которых в последнее время придерживаются китайцы, было бы полезно быстро пройтись по историческим обстоятельствам, на фоне которых разворачиваются соответствующие дискуссии. На протяжении всей книги я очень избирательно подходил к выбору персоналий и текстов, которые я рассматривал. Моя цель – проиллюстрировать (зачастую весьма детально) важные темы, а не представить полную историографию. За последние 25 лет развернутые дискуссии о правах человека проходили в контексте нескольких феноменов. Наиболее очевидными и известными являются два политических движения, которые были в дальнейшем подавлены правительством: «Стена демократии» зимы 1978–1979 годов и акции в поддержку демократии на площади Тяньаньмэнь весной 1989 года. Второй набор обстоятельств связан с деятельностью ООН, где Китай выступал и как подвергающийся критике агрессор (например, в связи с конфликтом в Тибете в 1959 году), и как лидер не присоединившихся ни к каким блокам государств и стран третьего мира, стремящихся пережить колониальное наследие и сформироваться в независимые нации, и как участник усилий азиатских стран по формированию международного дискурса о правах человека через призму «азиатских ценностей». Именно в последнем качестве Китай через Лю Хуацю озвучивал утверждения, которыми открывалась моя книга. Наконец, еще одно важное обстоятельство – академический дискурс, в первую очередь после 1990 года. Написанные с того времени трактаты олицетворяют широкий спектр подходов – от следования позиции правительства КНР, которая была обозначена в «Белой книге» 1991 года, до множества менее ортодоксальных мнений, в том числе довольно критичных по отношению к официальной позиции. Я намерен в дальнейшем обратиться к нескольким эссе, которые относятся ко второй категории[222].

8.1. Права и интересы

В своей новаторской статье «Что не так с правами в Китае?» американский философ и правовед Рэндалл Пиренбум замечает, что современные китайские теоретики прав человека воспринимают права как некий интерес. Этому он противопоставляет точку зрения многих американских мыслителей, что права по природе деонтологичны (основаны на нравственных обязательствах), а не утилитарны (основаны на интересах). Иными словами,

права предшествуют интересам, как в том смысле, что права [как козыри] «бьют» интересы, так и в том смысле, что права основаны не на соображениях пользы или социальных последствий, а на моральных принципах, чье обоснование протекает независимо от блага [Peerenboom 1995: 361].

Пиренбум также отмечает и критикует склонность современных китайских теоретиков презюмировать отсутствие противоречий между индивидуальными и коллективными интересами, а соответственно, и между индивидуальными и коллективными правами. Философ четко связывает эту мысль с по-прежнему привлекательными конфуцианскими идеалами и предполагает, что ведущая роль ритуалов (ли) в традиции объясняет «немеркнущее очарование утопического мифа о гармонии», который «настолько ослепляет и правителей, и реформаторов, что они не видят фактическую дисгармонию и [соответственно] препятствуют формированию сильной теории прав человека» [Peerenboom 1998: 251].

В этом разделе я рассмотрю взаимосвязь между правами и интересами. Гармонию мы отложим до следующего раздела. Пиренбум, вероятно, одобрил бы идею, что связь между правами и интересами гораздо более сложная, чем того допускает простое противопоставление утилитаристских и деонтологических теорий. Выяснение этих различных возможных отношений поможет нам понять, что именно подразумевают китайские теоретики прав человека, когда они соединяют права и интересы. Я намерен также продемонстрировать, что умозаключения китайских философов можно рассматривать с позиций, схожих с одной известной западной теорией, которая, на мой взгляд, по ряду аспектов превосходит концепции, упоминаемые Пиренбумом. При этом я отмечу одно возражение, которое делает данную альтернативную теорию уязвимой и на которое ей могут помочь ответить китайские мыслители.

8.1.1. Западная теория о правах как охраняемых интересах

Многие современные западные теоретики прав человека воспринимают интересы как ключевой фактор в правах. Среди таких мыслителей мы находим и утилитаристов (об этом чуть позже). Но для целей моего исследования важно подчеркнуть, что большинство философов, тесно связывающих права и интересы, утилитаристами не являются. Чтобы лучше понять и в конечном счете вступить во взаимодействие с китайскими мыслителями, которые пишут о правах как о разновидности интересов, будет полезно рассмотреть точки зрения западных авторов на этот счет.

Утилитаристы полагают, что (1) правильно предпринимать такие действия, которые наилучшим образом обеспечивают интересы людей, и (2) все интересы можно оценить по единой шкале, которая обычно рассчитывается по степени пользы или удовлетворения. Таким образом, утилитаристы исходят из того, что уважать чьи-то права возможно в том случае, если эти права максимизируют интересы[223]. Согласно этой точке зрения, мы должны уважать права собственности, поскольку институт собственности приносит нам больше пользы (или удовлетворения), чем любой другой институт. Будет не совсем корректно заключить, что для утилитаристов права – это интересы. В наших интересах располагать правами, поскольку, с позиций правового утилитаризма, соблюдение прав максимизирует наши интересы. Иными словами, наши права – определенный способ продвижения или защиты наших интересов. Естественно, под «нашими» правами здесь подразумеваются права членов некоторой группы. Возможно, для максимизации моих собственных интересов было бы здорово обладать исключительным правом на собственность какого-то другого человека, но такое право вряд ли максимизирует все наши интересы в совокупности, поэтому утилитаристы отвергают его.

Современные западные философы выдвигают ряд возражений против утилитаристского подхода к правам. Помимо прочего, ставится вопрос о том, существует ли в действительности единая шкала, по которой можно оценить все наши разнообразные интересы, а также могут ли права, которые обосновываются лишь с позиций продвижения наших интересов, в достаточной мере защитить нас от противостоящих интересов других людей. Это сложные вопросы, и, хотя вполне очевидно, что некоторые формы утилитаризма не смогут вразумительно отреагировать на эти вызовы, возможно, лучше себя проявят иные формы этого подхода[224]. Вместо того чтобы углубляться в эту проблематику, для моих целей будет удобнее обратиться к представлению того, как права могут защищать интересы, которое не базируется на утилитаристском подходе.

Начнем со следующего утверждения Рональда Дворкина, которое Пиренбум цитирует как пример западного (антиутилитаристского) дискурса о правах: «Право – это требование индивида, отказывать в исполнении которого правительству было бы несправедливо, даже если бы этот отказ отвечал общим интересам» [Дворкин 2004: 361–362]. Дворкин часто заявляет о том, что права «бьют» интересы, как козыри в картах. Пиренбум также ссылается на Джеймса Роланда Пеннока в качестве сторонника американского дискурса о правах человека: «Права – одно, интересы – другое. Если между ними происходит столкновение, то козырями являются права» [Pennock 1981: 5].

Простая теория, которую задают указанные две цитаты, представляется достаточным обоснованием того, как чье-то право может обеспечивать чьи-то интересы. Представим себе Мэри, владелицу жилого дома с гаражом и подъездной дорожкой[225]. У нее есть право пользоваться этой дорожкой – это ее частная собственность. И, по крайней мере при обычных обстоятельствах, ее соседи не могут нарушать это право, даже если бы им было удобно парковаться на дорожке Мэри. С позиций Дворкина, право Мэри «бьет» интересы других людей, поэтому ей не нужно каждый день согласовывать собственные интересы с интересами соседей. Даже если их интерес к тому, чтобы припарковаться на дорожке Мэри, оказывается в какой-то день сильнее ее интереса, все равно ее право бьет их явные интересы.

Однако в действительности эта простая теория слишком прямолинейна. Это фактически карикатура на реальные воззрения Дворкина, хотя этот пример мог бы вписаться в парадигму других философов, которых цитирует Пиренбум[226]. Некоторые виды интересов должны доминировать, по крайней мере, над некоторыми видами прав. Так, водители спецтранспорта, например пожарных машин, по общему правилу будут вправе парковаться на дорожке. Общий интерес, который обеспечивается такими нарушениями прав, слишком важен, а обеспечиваемые в данном случае личные интересы потенциально слишком несущественны, чтобы право было беспроигрышным козырем в этих случаях. Внимательное ознакомление с представлениями Дворкина подтверждает его позицию, что права не всегда являются козырями:

Человек, который заявляет, что граждане обладают каким-либо правом по отношению к государству, совсем необязательно заходит настолько далеко, чтобы утверждать, будто у государства никогда нет оправдания для несоблюдения этого права. Он может сказать, например, что, хотя граждане имеют право на свободу слова, правительство может не принимать это право в расчет в случае необходимости защитить права других граждан, предотвратить серьезную катастрофу или хотя бы обеспечить какое-то очевидное и важное общественное благо (но если он признает эту последнюю причину в качестве возможного оправдания, значит, он не причисляет то право, о котором идет речь, к числу наиболее важных или основных). Но этот человек никак не может оправдать действия правительства, когда оно пренебрегает некоторым правом на минимальных основаниях, которых было бы достаточно и в том случае, если бы такого права вообще не существовало [Дворкин 2004: 262][227].

Одно дело, когда мы утверждаем, что одно право может превалировать над другим. Любители бриджа знают, что более крупная карта бьет более мелкую карту. Однако допущение, что некоторые серьезные интересы могут быть превыше по крайней мере некоторых прав, заставляет нас задуматься, насколько корректно говорить о «козырях» в рамках представлений Дворкина о правах. Во всяком случае, в бридже даже туз некозырной масти проигрывает двойке козырной масти.

Мы еще вернемся к этому моменту, но прежде стоит отметить, что Дворкин признает, что права должны служить защитой. Помимо удобства парковки на дорожке в определенный день, у соседа должны быть достаточные основания, которые должны оказаться выше чьего-то права. В то же время Дворкин полагает, что всеобщие интересы могут превалировать, по крайней мере, над некоторыми правами (но не фундаментального характера). Вернемся к цитате Дворкина, с которой мы начали: «Право – это требование индивида, отказывать в исполнении которого правительством было бы несправедливо, даже если бы этот отказ отвечал общим интересам». Вне контекста эта фраза оказывается туманной и неясной. Возможно, подразумевается, что никакой общий интерес не может быть превыше права, и, судя по всему, Пиренбум именно так трактует эту цитату. Но можно предположить и то, что права не могут быть перевешены обещанием лишь минимальной выгоды в рамках общего интереса. Мы уже убедились, что Дворкин ориентируется как раз на вторую интерпретацию.

Если кратко, суть воззрений Дворкина сводится к тому, что мы должны стремиться к (ограниченной) защите интересов. Однако метафора с правами-«козырями» вводит нас в заблуждение. Она может быть уместна для «фундаментальных» прав, но нам нужно понять, как права могут защищать интересы в целом, а не просто в ряде ситуаций. В поисках более широко применимого мнения обратимся к Иосефу Разу. В нашем случае его работы актуальны по трем причинам. Во-первых, хотя Раз выступает ведущим поборником точки зрения, что права основаны на интересах, мыслитель является не утилитаристом, а ценностным плюралистом: он верит в наличие неизменного количества благ (например, удовольствий, автономии, добродетелей и т. д.) и невозможность оценить индивидуальное благосостояние исходя из каких-либо расчетов возможных последствий [Raz 1986, chaps. 11–13]. Во-вторых, философ вводит понятие «обеспеченной причины», которое может нам дать вполне удовлетворительное представление о том, как права защищают наши интересы. В-третьих, Раз имеет конкретные взгляды на гармонию между индивидуальными и коллективными интересами, которые будут важны для моего анализа соответствующих тем в последующих разделах настоящей главы.

Раз определяет «право» следующим образом: «“У X есть право” в том случае и только в том случае, если… аспект благосостояния X (его интерес) выступает достаточной причиной для заключения, что некий другой человек (или некие иные люди) имеет определенные обязательства [перед X]» [Raz 1984: 195][228]. Иными словами, человек располагает правами, когда у него есть интересы, которые обосновывают соответствующее обязательство[229]. Права – это не то же самое, что интересы, но они тесно связаны друг с другом. Мы можем сказать, что, хотя сами права не являются защищенными интересами, это то, что защищает интересы. Они выполняют эту функцию через обоснование соответствующих обязательств. Раз раскрывает свою идею, используя термин «обеспеченная причина». Как следует из названия, это не любая потенциальная причина. Интерес Мэри к тому, чтобы иметь возможность парковаться на своей подъездной дорожке, когда она захочет, – причина, по которой ее сосед не будет парковаться там же. Но это не обеспеченная причина. Обеспечение возникает в результате того, что Раз называет «ограничительной причиной» – причиной воздерживаться от действий исходя из неких иных оснований [Raz 1990: 39]. Раз упоминает властные директивы в качестве примеров «обеспеченных причин», поскольку исходящий от руководителя приказ выступает одновременно и причиной для действия, и причиной для воздержания от действия по иным возможным основаниям (например, из-за усталости или несогласия с позицией начальника). Как отмечает Раз,

При решении вопроса о том, следует ли подчиниться властной директиве, необходимо исключить все причины за и против [действия], которые подпадают в юрисдикцию властного лица. Необходимо сопоставить директиву с иными причинами за и против требуемого действия, которые находятся за пределами юрисдикции властного лица, и дополнить их любыми причинами, восходящими к обязательствам обеспечивать правомерные институты в рассматриваемой ситуации [Raz 1990: 192].

Здесь, вероятно, необходимо прояснить мысль о сфере юрисдикции, но в целом ясно, что представленная идея хорошо подходит для обоснования ограниченного обеспечения интересов, которые, как мы уже убедились, исходят из прав.

Вернемся к Мэри и ее подъездной дорожке. Ее интерес к тому, чтобы парковаться на своей дорожке, в совокупности с общими интересами к частной собственности (об этом чуть позже) обеспечивают ее право на парковку. Признавая это право, мы также заключаем, что соседи Мэри (а равно и другие люди) имеют обязательство не парковаться на дорожке Мэри. Теперь мы можем обосновать обязательства соседей исходя из понятия «обеспеченной причины»: обязательства соседей выступают для них одновременно причиной не парковаться на дорожке Мэри и причиной не рассматривать иные основания за и против парковки в этом месте. Соответственно, то, что соседям удобно припарковаться там, чтобы выгрузить покупки, – причина, которую мы могли бы принять во внимание, если бы исходили исключительно из баланса интересов. Однако интерес Мэри обеспечивается правом. Поэтому их удобство не принимается в расчет.

Помимо «юрисдикции» права Мэри, мы могли бы обратить внимание и на иные соображения. Мы можем допустить, что сфера юрисдикции охватывает аспекты каждодневного взаимодействия людей в обычных ситуациях. Машины скорой помощи, пожарные машины и, возможно, даже грузовики для перевозки мебели представляют собой нестандартное вмешательство в повседневную жизнь сообщества. Вполне очевидно, что интересы, которые символизируют эти транспортные средства, могут противопоставляться интересу Мэри к свободному парковочному месту. Иными словами, если мы полагаем, что такие экстраординарные ситуации находятся вне юрисдикции права Мэри, то ее право – только в таких особых случаях – не будет играть никакой роли в обеспечении баланса причин, за исключением простого обоснования для нее возможности припарковаться. Иными словами, в описанных условиях интерес Мэри больше ничем не обеспечен.

Подход Раза к обоснованию обеспечения прав имеет много преимуществ. По сравнению с дворкинскими «козырями» мы находим здесь последовательное объяснение того, как и почему интересы обеспечиваются во всей совокупности прав. Так, становится очевидно, что те права, которые мы считаем «фундаментальными», обладают широкой юрисдикцией и могут обеспечивать отдельные интересы даже при наличии максимальных социальных выгод. Впрочем, я не ставлю перед собой цель отстаивать до победного конца теорию Раза или полномасштабно критиковать позицию Дворкина. Меня интересуют здесь общие представления о взаимосвязи прав и интересов, которых придерживаются ведущие западные теоретики. При переходе к рассмотрению воззрений китайских философов на этот же вопрос мы отметим, что многие мыслители будут подходить к проблематике прав с точки зрения, довольно близкой к умозаключениям Раза.

8.1.2. Интересы в Китае

Как мы уже убедились в предшествующих главах и как я намерен продемонстрировать в этой главе, в китайском дискурсе о правах человека и в наши дни, и в прошлом доминирует позиция о близкой связи прав с интересами. В частности, как мы уже отмечали, сам термин цюаньли был первоначально воспринят в качестве эквивалента «прав», во многом потому, что он отражал представления о наличии легитимных полномочий и легитимных благ или интересов – идеи, которые в течение многих столетий были предметом озабоченности одного из течений конфуцианской традиции.

Признание такой связи между правами и интересами не означает согласия с выводом Пиренбума о том, что китайские теоретики сегодня позиционируют права как интересы, а равно и не предполагает поддержку предположения, что китайские теоретики – утилитаристы в вопросах прав. Как мы видели ранее, есть несколько способов обосновать взаимосвязь прав и интересов. С моей точки зрения, современные китайские мыслители исходят из идей, схожих с выводами Раза о правах как обеспечении интересов. Китайские философы прав не столь уязвимы к критике и не столь слабы в теории, как это предполагает Пиренбум. И я намерен доказать это.

Начнем с рассмотрения взглядов на взаимосвязь прав и интересов у важного представителя активистского направления китайского дискурса о правах человека. На движение «Стена демократии» 1978–1979 годов пришелся самый существенный поток теоретических трудов активистов, критически настроенных к правительству КНР. Сюда входят самые различные произведения – от стенгазет дацзыбао до развернутых эссе в подпольных журналах. Взгляды, высказываемые в этих работах, были не менее разнообразны, чем форма их выражения[230]. Самым известным представителем активистов-радикалов времен «Стены демократии» был Вэй Цзиншэн, редактор журнала «Поиски» («Таньсо»). Вэй считает, что права – «неотъемлемая» принадлежность человека, а не нечто, «дарованное» человеку государством [Wei 1980b: 142]. Как пишет мыслитель, «с момента рождения человек имеет право на жизнь и право бороться за лучшую жизнь». Это не означает, что права существуют от природы и вечны, как это предполагается в западном дискурсе о правах человека. Вэй указывает следующее:

При этом права человека могут существовать лишь в связи с другими вещами, поскольку люди живут не в вакууме, а окружены другими вещами и прямо или косвенно связаны со своим окружением. Таким образом, права человека скорее ограничены и относительны, чем безграничны и абсолютны. Это ограничение постоянно расширяется и меняется по мере развития истории человечества и стремления человека приручить и взять под контроль окружающий его мир [Wei 1980b: 142].

Вэй полагает, что права тесно связаны с идеей равенства. Здесь проявляется относительность прав по отношению к общественным условиям, в которые мы помещены. Вэй считает, что права человека – это те гарантии или обеспечения, которые могут быть предоставлены всем людям на равных основаниях. «Права – это возможность быть признанными внешним миром» [там же: 143]. В другом эссе Вэй указывает, что здесь подразумеваются «условия [необходимые] для ведения нормальной жизни» [Wei 1980a: 65]. Вэй настойчиво отстаивает позицию, что права – это не гарантии чего-либо, а просто равные возможности для всех людей реализовывать свои желания и жить достойной жизнью. Вэй заключает, что демократия и права человека, «основываясь на свободе», «способствуют добровольному взаимодействию и делают возможным единство относительно всеобщих интересов» [Wei 1980b: 145] (я детально рассмотрю это последнее умозаключение позже, когда перейду к вопросу гармонии).

Нигде в других своих работах времен «Стены демократии» Вэй не высказывается так четко по поводу сути и истоков прав. Права – обеспечение фундаментальных возможностей или интересов, которые имеются у всех людей и в которых нуждается каждый для достижения своих целей. При этом указанные возможности и цели могут с течением времени меняться. Соответственно, могут меняться и сами права. Заключительное предположение Вэя о стремлении к единству интересов позволяет нам предположить, что автору приходила на ум идея обоснования прав в соответствии с интересами. Однако четко о такой связи философ нигде не пишет. Вэй находился в тюрьме во время протестов на площади Тяньаньмэнь в 1989 году. 15 июня 1991 года активист направил из заключения обращение о правах человека, которое было опубликовано в США. В своем послании Вэй, отвергая заявления китайских властей о том, что правами наделяют людей лишь установленные государством законы, пишет следующее: «имеются объективные стандарты… прав человека, которые не могут быть изменены законодательно и которые не могут быть преобразованы по воле правительства». Он пишет о таких правах как о «естественных» и «инстинктивных», но все же признает, что они основаны на «первичных социальных отношениях» – социальных отношениях, «вытекающих из исходной природы человека», а не «установленных или созданных человеком» [Wei 1997: 167, 175].

Судя по всему, взгляды Вэя за последующие десять лет в некоторой степени изменились, поскольку его рассуждения об инстинктивных, естественных правах в меньшей степени, чем его предшествующие выводы, допускают обоснование прав с позиций обеспечения или отстаивания интересов. С 1999 года Вэй живет в ссылке и остается важным представителем зарубежного сообщества активистов.

Настало время посмотреть, что пишут об интересах менее радикальные исследователи, которые работают на территории Китая. Начнем с Ли Буюня, правоведа, помощника директора Исследовательского центра прав человека при Академии общественных наук Китая. В известной статье 1992 года Ли пишет: «Основу прав составляют интересы. В сущности, взаимосвязь прав и обязательств между людьми – некое соотношение интересов» [Li 1992: 11][231]. При этом мыслитель делает оговорку, что интересы никогда не следует рассматривать в отрыве от социальных и производственных отношений, которые могут изменяться по мере развития социальных форм. Фактически именно существование общественных отношений напрямую способствует возникновению потребности в правах:

Общественные отношения между людьми являются источником «надлежащих прав» (инъю цюаньли)[232], которыми располагают люди, и основанием для формирования и развития прав человека. <…> Существование общественных отношений – предпосылка существования прав человека как таковых. Если бы человек существовал в полном уединении, то ему не было бы нужды в какой-либо форме прав и обязанностей для урегулирования (тяочжэн) разнообразных противоречий и конфликтов интересов, которые возникают между людьми [Li 1992: 11].

В таком прочтении права «регулируют» различные интересы. Ли не описывает, как на практике должно происходить это урегулирование. Но общая идея понятна: некоторые интересы превалируют над другими благодаря привязке к правам. Соответственно, права могут обеспечивать одни интересы и исключать другие.

Как мы убедились ранее, утверждение «права обеспечивают интересы» не эквивалентно заявлению «права лишь отдельный вид интересов, которые необходимо соотносить с иными интересами». Обеспеченные интересы (как в трактовке Раза, так и в интерпретации других философов) обычно несопоставимы с иными видами интересов. Ли полагает, что «надлежащие права» должны защищать некоторые интересы от вмешательства извне во имя поддержания здоровых общественных отношений. Однако откуда берутся надлежащие права? Ли указывает следующее:

Надлежащие права народа и существующие вместе с ними обязанности возникают частично через конкретное осмысление принципов законов и иных общественных регламентов, а частично – через их проявление в фактических общественных отношениях и социальном взаимодействии по признанию и поддержанию нравственных, социальных и политических представлений народа, а также его традиций, устоев и обычаев [Li 1992: 9].

Иными словами, надлежащие права восходят к социальным практикам, а не к некоему трансцендентному источнику (как в случае естественных прав) или основополагающему нравственному принципу (как в случае идеи утилитаризма о «наибольшем благе для наибольшего числа [людей]»). В поиске норм, которыми мы должны руководствоваться, нам следует обратиться к нормам, заключенным в нашу фактическую действительность[233].

Ли не единственный мыслитель, который четко прослеживает связь между правами и интересами. Чжан Вэньсянь, профессор-правовед из Цзилиньского университета, заявляет, что «права – это средство, при помощи которого государство, принимая законные постановления… позволяет людям выбирать и приобретать интересы, находящиеся в пределах государственных интересов» [Zhang 1992: 38]. Автор заключает:

Вводя или применяя законодательство для провозглашения прав различного рода, государство уже соотнесло индивидуальные, коллективные и общественные интересы с общей волей народа и публично обозначило ценностные стандарты. Таким образом, индивидуальные и коллективные права, по аналогии с общественными правами, внутренне выражают единство индивидуальных, коллективных, национальных и даже фундаментальных общечеловеческих интересов, выступая [соответственно] подтверждением легитимных интересов [Zhang 1992: 40].

Здесь мы находим много моментов, существенных для гармонии, к которой мы обратимся несколько позже. Пока же сконцентрируемся на выводах автора, касающихся интересов. Далее Чжан заявляет, что существуют надлежащие и ненадлежащие интересы, но не постулирует существование ненадлежащих прав. С этой точки зрения, обладание правом сделать что-то дает нам основания заключить, что совершение этого нечто в наших интересах, и ему надлежит исходить из наших интересов, поскольку оно соотносится с общей волей и общественными ценностными стандартами. Мы можем предположить, что интересы, которые были «подтверждены» правами, не могут быть прямо соотнесены с интересами, которые не прошли подобное подтверждение. Как и Ли Буюнь, Чжан рассматривает права не как особый тип интересов, а, скорее, как защитный механизм, который применим к определенным, но не ко всем интересам. Заявление о том, что мы обладаем правами на соответствующие интересы, указывает на то, что их невозможно променять на другие виды интересов. Позже я вернусь к вопросу, возможно ли противопоставить интересам, защищенным правами, такие же интересы с правовым обеспечением или, иными словами, другие легитимные интересы.

Следует отдельно прокомментировать ту роль, которую Чжан отводит государству в установлении прав, а также четкую ссылку на закон. В той же статье Чжан соглашается с другими теоретиками в том, что «надлежащие права» (инъю цюаньли) более фундаментальны, чем права, установленные законом[234]. Если сопоставить идею надлежащих прав с предшествующими заявлениями Чжана, мы увидим, что в ранних цитатах автор подразумевал идеализированные законные права. Чжан поясняет, что

законодатели руководствуются концептуализацией и отстаиванием [представлений о] надлежащих правах. Поэтому [они] должны, пока это позволяют обстоятельства, как можно скорее признавать надлежащие права граждан в качестве законных прав. Если существующая ситуация позволяет людям пользоваться 100 % своих прав, то мы не можем предоставлять им только 90 % [Zhang 1992: 42].

Мыслитель подчеркивает, что нет стран с идеальными системами законных прав. Во всех случаях права ограничены необходимостью дальнейшего экономического развития, последующих политических преобразований и прогресса культуры. К подобным воззваниям мы еще обратимся, пока же я ограничусь следующим замечанием: даже с учетом разграничения Чжаном законных и надлежащих прав логично заключить, что права (в целом) основаны на интересах, но сами по себе интересами не являются.

Как и в случае с Ли Буюнем, теперь мы должны задаться вопросом о том, как можно определить, какими правами надлежит располагать человеку. Чжан пишет, что надлежащие права – это

права-потребности (цюаньли сюйяо) и права-требования (цюаньли яоцю)[235] людей определенного общества, которые вырабатываются исходя из конкретных обстоятельств социально-материальной жизни и культурной традиции [этого народа]. Это права, которыми народ должен обладать, чтобы быть народом [Zhang 1992: 41].

Здесь прослеживается параллель с позицией Ли Буюня. Последний же красноречивый афоризм эхом воспроизводит дискурс о правах, который развернулся ранее в XX веке. Как мы уже убедились в главе 7, китайские теоретики часто полагают, что права определяют круг интересов, необходимых для становления человека в качестве полноценной личности. Чжан дополнительно разрабатывает эту мысль: он пишет, что права «личности и индивидуальности» (жэньшэнь жэньгэ) выступают логически отправным пунктом для прав человека, поскольку первые устанавливают то, что необходимо для естественного и общественного существования [там же: 46].

Третье эссе, в котором также раскрываются рассмотренные нами темы, – «О свойствах прав человека, связанных с личностью» авторства Ло Минда и Хэ Ханчжоу. Мыслители четко фокусируются на склонности своих современников придавать чрезмерное значение коллективным аспектам прав (гун) в ущерб индивидуальным (сы) [Luo, He 1993: 56]. Ло и Хэ отталкиваются от логического аргумента: категория цюаньли представляет собой сочетание двух социальных феноменов, а именно: цюань (власть) и ли (интересы) [там же: 56]. Это умозаключение – хороший пример того, что китайские теоретики явным образом ощущают себя участниками именно китайского дискурса, а не сторонними наблюдателями зарубежного дискурса о «правах». Ло и Хэ заявляют, что цюань и ли тесно взаимосвязаны, поскольку возможность для человека реализовать собственные надлежащие интересы зачастую зависит от наличия у человека соответствующих властных полномочий. Авторы пишут, что «стремление к обретению прав – фактически стремление к интересам, которые соотносятся с [определенной] долей власти» [там же: 56]. Права – средства обеспечения некоторых интересов. Иными словами, права наделяют нас полномочиями защищать эти интересы.

Чуть ранее я отмечал, что Ло и Хэ противостоят склонности [своих современников] игнорировать «корыстные» аспекты существования человека. При этом эгоистами исследователей назвать нельзя, они все равно рассматривают интересы в определенном социальном контексте. Ло и Хэ разграничивают «собственные интересы» (цзыли) и чистую «корысть» (цзысы) следующим образом: «корысть – это когда человек пытается присвоить себе интересы, которые по закону (или по велению разума) принадлежат всем людям или другим людям» [там же: 56]. Я бы предположил, что авторы хотят найти тот же самый баланс, к которому стремились теоретики с самых первых открытых проявлений дискурса о цюаньли в Китае: признание легитимных интересов при отказе от корыстного эгоизма. «Собственный интерес» – судя по всему, легитимный по определению – отличается тем, что он существует в гармонии с благами, которыми надлежащим образом пользуются как другие люди, так и все сообщество людей в целом.

В отличие от Чжан Вэньсяня, Ло и Хэ не ограничивают сферу применения прав легитимными интересами. Права лишь защищают интересы. Если речь идет о «корыстных», а не о «собственных» интересах, то соответствующие права представляются нелегитимными. Ло и Хэ исходят из того, что в любой отдельно взятый период истории «права человека» (жэньцюань) будут одинаковы для всех людей. Де-факто это те права, которыми могут одновременно пользоваться все люди. Если права отдельного человека выходят за пределы тех благ, которыми на определенном этапе истории могут пользоваться все люди, то такие права уже называются не правами человека, а «особыми правами» – привилегиями (тэцюань). Человек может столкнуться с ситуацией, когда он коллективной волей будет лишен своих привилегий [там же: 59]. Ло и Хэ прямо связывают наличие привилегий с корыстью (сы) [там же].

Таким образом, нечто становится правом человека при выполнении двух условий. Во-первых, это нечто должно на определенном этапе развития человечества быть доступным для всех людей. В этой формулировке скрыта мысль, что это нечто может быть в интересах каждого отдельного индивида, то есть оно является достаточно базовым, чтобы быть актуальным не только для некоторого числа людей, а для любого человека в принципе. В силу этого умозаключения Ло и Хэ часто указывают, что права человека основаны на тех интересах, которые необходимы для того, чтобы «люди были людьми» (жэнь чжи вэй жэнь), например [там же: 56]. Это практически та же формулировка, которую мы только что видели у Чжана. Во-вторых, чтобы что-то было правом, оно должно иметь надлежащее обеспечение, дабы им действительно можно было пользоваться. В противном случае мы имеем дело не с правом, а с интересом человека.

Одна из ключевых мыслей в эссе Ло и Хэ – мы должны воспринимать «права человека» именно таким образом, потому что подобный образ мыслей дает нам наиболее полноценное понимание исторического развития и текущих проблем, связанных с правами человека. Авторы заключают, что субъективные личные интересы на протяжении веков, от рабовладельческого и феодального строя до капитализма, выступали необходимым двигателем для развития прав человека [там же: 59]. Уровень интересов повышался от эпохи к эпохе. Отсутствие баланса способствовало дальнейшему историческому прогрессу. Ло и Хэ подчеркивают, что даже в социалистических государствах движения за права человека, базирующиеся на стремлении к реализации собственных интересов, являются необходимым механизмом для борьбы с бюрократизмом, коррупцией и иными явлениями.

В ответ на контрастные заявления о том, что исторический прогресс достигался за счет постепенного осознания людьми своих истинных естественных прав, Ло и Хэ отмечают, что «естественные права» – удобный слоган, но имеет не больше основания в «природе», чем мольба мышки, преследуемой кошкой, о праве на жизнь [там же: 57]. По аналогии со своими предшественниками и современниками, Ло и Хэ хотят обосновать нормативный дискурс с точки зрения реальных материальных интересов, а не спорных метафизических рассуждений. Они также замечают, что собственные интересы (в их трактовке этого понятия) не претворяются в жизнь сами собой, независимо от воли человека. Абстрактные права, основанные на интересах, которые человек не осознает, не могут быть правами, потому что здесь отсутствует элемент «власти». Мысли Ло и Хэ поразительным образом созвучны умозаключениям, к которым пришел Лян Цичао за девяносто лет до них. Мы должны осознавать свои собственные интересы и, соответственно, свои права. Мы должны заявлять о своих правах и реализовывать их. Только в этом случае права становятся реальностью, и мы приобретаем возможность добиться целей, для достижения которых они существуют[236]. Ло и Хэ заключают, что отсутствие правового сознания у граждан Китая является более серьезным препятствием на пути страны к модернизации, чем любые институциональные перегибы. Развитие Поднебесной зависит от пробуждения самосознания ее народа в отношении собственных интересов [там же: 61]. Ло и Хэ во многом солидарны со своими предшественниками-конфуцианцами и коммунистами по поводу превратностей эгоизма, но полагают, что не следует игнорировать благо осознания собственных интересов, которое позволяет людям пользоваться справедливыми преимуществами, а обществу – продвигаться вперед.

8.1.3. Взаимодействие

Мы не выявили единогласия в китайском дискурсе о правах человека ни по поводу взаимосвязи между интересами и правами, ни по общей проблематике истоков прав. На примере Вэй Цзиншэна я показал некоторые изменения, которые произошли за последнюю четверть XX века, в том числе сдвиг в сторону идеи, что мы располагаем правами, поскольку это неотъемлемые атрибуты нашей человеческой сущности. Как я уже отмечал ранее, несмотря на факт пребывания Вэя в настоящий момент в ссылке за пределами родной страны, процитированные работы были написаны им еще на территории Китая и основаны, по словам автора, исключительно на китайских источниках (как марксистского толка, так и иной направленности). Мы вполне можем предположить, что найдем еще большие разночтения с западными теоретиками прав человека у таких мыслителей, как Ли Буюнь.

Действительно, Пиренбум находит именно эти несостыковки между китайским утилитаризмом и западной деонтологией. Однако при более тщательном знакомстве с соответствующими работами мы обнаруживаем несколько иную, гораздо более сложную ситуацию. Начнем с того, что не следует понимать китайских мыслителей как утилитаристов. Многие участники современного китайского дискурса о правах человека действительно верят, что мы обладаем правами, поскольку они необходимы для защиты некоторых интересов, и что, соответственно, права обладают внешней ценностью, поскольку они выступают средствами для достижения важных целей, в том числе для претворения в жизнь наших легитимных некорыстных интересов. Но эти теоретики нигде не пишут, что права следует обосновывать лишь с позиции их вклада в общий котел. Наоборот, они склонны увязывать легитимные интересы с необходимостью быть «человеком» или «личностью». Китайские мыслители поясняют, что люди осознают права, которые им полагаются, по аналогии с восприятием смысла понятия «быть человеком»: через осмысление того, как мы существуем в окружающих нас физических, общественных и культурных условиях. Прямо не прописывается, но предполагается по умолчанию, что описанные практики – идеалы, к которым мы должны стремиться, и нормы, на которые мы должны ориентироваться. Эти идеалы и нормы, а соответственно, права и черты личности, – функциональные плоды того, как мы живем в окружающем нас мире. И авторы уверены, что экономические, социальные и культурные различия между разными группами предполагают по крайней мере некоторые разночтения и в том, каких норм придерживаются эти группы, и в том, как они концептуализируют права.

Поразительно то, насколько сильно при всех кросс-культурных различиях (о них мы еще поговорим) проявляются точки кросс-культурного сближения. Сторонники деонтологии, о которых рассказывает Пиренбум, ни в коей мере не доминируют в западных теориях права. Как мы уже отмечали ранее, работы Иосефа Раза лишь один из ярких примеров западной теории, которая не относится ни к деонтологии, ни к утилитаризму и в которой основа прав лежит преимущественно в интересах. Мы также замечали, что взгляды Раза довольно удачно состыкуются с воззрениями его современников-китайцев. Это приводит нас к вопросам, ответы на которые могут быть найдены в ходе развития представлений китайских теоретиков.

Стоит осмыслить пределы сходства и различия между концептами прав, которые мы выявили в этой главе на настоящий момент: поразительная близость выводов ранних и современных китайских теоретиков; не менее примечательные общие элементы в кросс-культурном дискурсе, которые, впрочем, существуют бок о бок с важными разночтениями, упоминаемыми Пиренбумом. Да и не стоит забывать, что разногласия прослеживаются не только по временной и культурной линиям. Пример Вэя показывает нам, что суть прав человека является предметом споров даже в современном китайском дискурсе и что есть разница в том, как описывают права Ли, Чжан и другие исследователи.

Большое преимущество точки зрения Брэндома заключается в том, что она позволяет нам понять различные динамичные разночтения в концептах. Именно поэтому я обращаюсь к этому философу в поисках абстрактных лингвистических категорий, на которых я мог бы выстроить свои собственные рассуждения. Брэндом подчеркивает, что люди могут подразумевать разные вещи, используя одни и те же слова, но это не препятствует коммуникации – совместной практике взаимодействия. Мы всегда будем отличаться друг от друга по множеству различных факторов, но через взаимодействие друг с другом мы можем изменять и сокращать наши расхождения. Жить в едином сообществе означает следовать общим нормам, даже если эти общие нормы по-разному применимы к нам в силу различных материальных возможностей. Взаимодействие предполагает, что мы стремимся учиться друг у друга, при этом сохраняя приверженность своим сообществам и нормам – особенно если мы допускаем изменение последних, когда это представляется (с нашей точки зрения) допустимым. Я еще вернусь к этим темам в заключении книги. Пока же закончим настоящий раздел примером того, как взаимодействие может приводить к взаимному обучению. Мы убедимся, что не только Ли и его современники могли бы перенять что-то полезное у таких западных теоретиков, как Раз. В свою очередь, Раз может найти что-то достойное внимания в представлениях китайских теоретиков о правах.

Вспомним о том, как Раз определил право: «“У X есть право” в том случае и только в том случае, если… аспект благосостояния X (его интерес) выступает достаточной причиной для заключения, что некий другой человек (или некие иные люди) имеет определенные обязательства [перед X]». Затем мы проанализировали, как защитная функция прав, сформулированная Разом, может быть понята по аналогии с идеей «обеспеченной причины», которая одновременно дает нам основания для выполнения некоего действия и исключает другие причины из рассмотрения. Право Мэри парковаться на собственной подъездной дорожке предполагает, что ее (а равно и наш, как мы убедимся скоро) интерес к частной собственности – достаточная причина для того, чтобы считать других людей обязанными позволять Мэри парковаться на выбранном месте. Иными словами, мы можем заключить, что у других людей есть обеспеченная причина, чтобы позволить Мэри парковаться. У них (1) есть основания для признания возможности Мэри оставлять машину на дорожке и (2) отсутствуют иные основания для препятствования Мэри, например их сиюминутное удобство.

Довольно запутанное разъяснение вроде бы простой ситуации… Но, скорее всего, именно такие хитросплетения позволяют нам осознать суть наших обязательств по отношению к Мэри. В целом здесь отражается ранее рассмотренный аспект о правах как обеспечении интересов. Но стоит обратить внимание, как быстро из наших размышлений выпали собственно «права». По крайней мере, исходя из моих рассуждений, создается впечатление, что права лишь сигнализируют, когда допустимы обязательства и, соответственно, обеспеченные причины. Но нужен ли нам здесь вообще концепт прав? Разве нельзя просто ограничиться умозаключением, что в определенных случаях интересы людей формируют для других людей обязательства защищать эти интересы? Не получается ли, что права вообще третий лишний?

Но Раз не полагает, что права лишь пассивный компонент обязательств. Отчасти он исходит из предпосылки, что права могут в своей динамике формировать новые обязательства в новых ситуациях. Право на образование может служить основанием определенных обязательств для американцев, живущих в престижном пригороде. Однако то же право будет приводить нас к обязательствам абсолютно иного характера в бедных кварталах американских городов [Raz 1984: 199–200]. Мысль Раза ясна, но непонятно, почему мы не можем предположить, что интересы индивидов в получении образования задают разные обязательства в разных обстоятельствах. В теории Раза, как кажется, нет центральной мотивации для рассмотрения собственно категории прав, а с учетом того, что философ ставит перед собой задачу раскрыть феномен прав в каждодневных ситуациях [Raz 1992: 141], такое упущение представляется серьезным пробелом. Зачем говорить о том, что интересы задают основания для прав, если последние затем приводят к обязательствам?

Джоэл Фейнберг в одной из своих статей задается вопросом о том, чего бы лишился нравственно идеальный мир в отсутствие прав как таковых. Его ответ заключается в том, что в подобном мире отсутствовал бы акт «востребования», на котором выстраивается самоуважение каждого отдельного человека. Фейнберг пишет следующее:

Обладание правами позволяет нам «держаться с уверенностью и достоинством, как подобает настоящему мужчине», смотреть другим прямо в глаза и ощущать на некоем глубинном уровне наше равенство по отношению ко всем другим людям. Думать о себе как об обладателе прав – источник гордости, которой достоин каждый человек и в которой нет ничего неподобающего. Минимальная доля самоуважения необходима нам, чтобы мы были достойны любви и уважения других людей. Более того, уважение к другим людям… может быть просто уважением к их правам, и, соответственно, без первого нет второго, а без второго нет первого. То, что мы называем «человеческим достоинством», может быть представлено как признаваемая способность [человека] отстаивать свои требования [Feinberg 1970: 252].

Мир без прав – более того, мир, где мы не могли бы предъявлять требования и отстаивать свои права, – был бы миром, где мы были бы лишены как самоуважения, так и уважения других людей.

Крейг Ихара замечает, что Фейнберг чрезмерно сгущает краски. Признавая, что защита прав может быть одним из способов выработки самоуважения, Ихара отстаивает позицию, что конфуцианство, пусть и без прямого упоминания права, все же представляет «существенную и интересную концепцию человеческого достоинства и равенства» и что «уважение к людям и надлежащее чувство гордости за самих себя, вполне вероятно, происходят из этих человеческих возможностей и их претворения в жизни» [Ihara 2004: 24]. Ихара предлагает нам основываться на идее, что когда «проявляется общая готовность к сотрудничеству и искренность или… присутствуют заслуживающие доверия непредубежденная власть или [иной] механизм», то личные права могут быть менее важны или даже не нужны для обеспечения самоуважения людей [там же]. «Каждому человеку [по] требуются и необходимы индивидуальные гарантии или права» лишь тогда, когда происходит разрушение сообществ, общие цели забываются и [в обществе] «начинают доминировать желание самопродвижения и иные формы конкуренции» [там же]. Ихара заключает, что любые нравственные системы в современном мире, вероятно, были бы «практически нецелесообразными» в отсутствие института прав, но отмечает, что это недостаток иного порядка, чем моральная недопустимость, которую провозглашает Фейнберг.

Я считаю, что нам следует согласиться с предположением Ихары, что защита собственных прав не единственный путь к самоуважению и человеческому достоинству (если только мы не предлагаем слишком узкие определения для этих категорий, фактически ставя под сомнение такие неправовые нравственные системы, как конфуцианство). Однако вывод Ихары основан на чрезмерно оптимистичном взгляде на нравственные реалии. Это становится очевидно, когда мы рассматриваем историю китайского дискурса о правах человека. Уже в начале XX века китайские мыслители утверждали, что китайскому народу необходимо вырабатывать «правовое сознание». Как мы видели ранее, Лян Цичао и другие философы полагали, что их современникам следует уделять больше внимания личным достижениям и индивидуальным интересам. Эта же идея высказывается – практически в тех же формулировках – в статье Ло и Хэ, которую мы рассмотрели чуть ранее. Ло и Хэ отмечали, что права становятся реальностью с момента их истребования людьми. Люди должны прийти к осознанию собственных интересов как во имя самих себя, так и во имя нравственного, социального и экономического развития своей страны.

Возможно, принадлежащая Иерингу мысль о том, что мы располагаем правами, только если мы требуем их для самих себя, представляется разумной в свете прагматических теорий происхождения прав, которых, как мы уже отмечали, придерживается большинство современных участников китайского дискурса о правах человека. Если нормы, которыми мы руководствуемся, сокрыты в нашей практической деятельности, то наши действия приобретают принципиальное значение (причем вне зависимости от того, осознаем ли мы наши интересы и заявляем ли мы о наших правах). Это не означает, что границы наших прав определяются исключительно тем, что мы делаем. Вполне возможно, что у нас существуют важные интересы, которые заслуживают обеспечения, но мы этого не осознаем. Наша приверженность подобным интересам может, по крайней мере на данном этапе, неотчетливо проявляться в наших убеждениях. И все же, как отмечают Ло и Хэ, более убедительной представляется точка зрения, что пределы прав постоянно расширяются не по мере постепенного выявления естественных прав, которыми мы всегда располагали, а по мере того, как новые группы формулируют и отстаивают собственные легитимные интересы, тем самым создавая новые права.

Главная идея всего вышесказанного заключается в том, что Раз мог бы найти ответ на мой вопрос в китайской традиции. Вместо того чтобы вместе с Фейнбергом рассуждать о том, что права важны для нас как единственный путь к самоуважению, Раз мог бы обратиться к Ляну и другим китайским философам и заявить, что нам стоит задумываться о наших правах, поскольку только процесс осмысления обеспечивает существование как прав, так и сопредельных обязанностей, а соответственно, и защиту наших законных интересов. Я не имею в виду, что такой ответ исключает любые дальнейшие вопросы. Так, мое замечание о том, что мы можем не осознавать собственные важные интересы, требует дальнейшей проработки, чтобы мы могли понять, как этот аспект влияет на ход наших мыслей. Впрочем, эта тема заслуживает отдельного обсуждения. Пока же мы можем заключить, что, по всей видимости, существует возможность продуктивного взаимодействия между китайскими и западными теориями.

8.2. Права и гармония

Как я уже отмечал, Пиренбум считает, что повышенное внимание к интересам в китайском дискурсе о правах человека связано с верой в конечную гармонизацию всех интересов. С учетом этого замечания было бы полезно кратко рассмотреть взгляды современных западных философов на гармонию и конфликт применительно к правам. Затем я перейду к рассуждениям китайских теоретиков и, в частности, сделаю особый упор на разночтении, возникающем, когда мы полагаем, что интересы – и обеспечивающие их права – могут быть унифицированы, и когда мы считаем, что интересы и права могут быть гармонизированы. В конце этого раздела я обозначу гармонию как разумную цель для сообщества, которое имеет по меньшей мере некоторые общие устремления или традиции.

8.2.1. Противостояние конфликта и гармонии в западной мысли

Начнем с Дворкина, который заявляет: «Понятие прав и особенно прав по отношению к государству, естественнее всего использовать, когда в политическом сообществе нет единогласия и нет смысла апеллировать к сотрудничеству или к общей цели» [Дворкин 2004: 252]. Этим Дворкин делает недвусмысленный намек, что права в первую очередь находят применение в случаях, когда интересы отдельного человека вступают в конфликт с интересами других людей. Отчасти это правдивое утверждение. Мы уже убедились, что права защищают интересы, и идея «соблюдения прав» теряет смысл, если не требуется защита от конфликтующих интересов. Однако размышления Дворкина о правах как «козырях», превалирующих над обычными интересами, подразумевают нечто большее, чем просто локальный конфликт между двумя людьми; они предполагают, что права регулярно защищают людей от требований, выстроенных на отсылках к общим целям или общему интересу. Ранее мы также отмечали, как Пиренбум указывает на недостаточное внимание в китайском дискурсе о правах человека к реальным конфликтам, лежащим в основе наших прав.

Раз не совсем согласен с такой точкой зрения. Философ полагает, что права обычно естественным образом базируются на гармонии интересов между отдельными правообладателями и другими членами общества, в котором они живут. Раз нацеливает свою аргументацию против предположения, подразумеваемого в заявлении Дворкина, что «особая функция» прав в этической или политической мысли – «обозначать точку зрения или интерес индивида в противовес общему или общественному благу, или в целом требованиям, утверждениям или запросам иных людей» [Raz 1992: 127]. Раз начинает свой разбор, задаваясь вопросом, почему правам придается больший вес, чем, предположительно, того допускают интересы заинтересованных правообладателей. Ранее мы видели, что для идеи прав важно, чтобы право отдельного человека на что-то было чем-то большим, чем просто отражением степени, в которой это что-то обеспечивает интересы человека. Так, право Мэри парковаться на собственной подъездной дорожке мощнее, чем ее простой интерес к тому, чтобы иметь парковочное место (в определенный момент времени). Но почему это так? Ответ Дворкина – фактически ответ, который бы дал любой из теоретиков из списка западных правовых деонтологов, которых представляет Пиренбум, – сводится к тому, что соблюдение прав гарантирует личное достоинство индивида [Дворкин 2004: 271][237].

Раз же идет по другому пути и заявляет, что права обычно служат одновременно как общим, так и индивидуальным интересам и целям. Как указывает философ, «вес права не совпадает с весом интереса правообладателя, которому оно служит, поскольку… право обосновывается тем, что, служа интересу правообладателя, оно в то же время служит и интересу отдельных других людей, а интерес последних должен учитываться при расчете весомости права» [Raz 1992: 133]. Иными словами, интересы других людей служат основанием для права в тех случаях, когда эти интересы «гармонично переплетаются с интересами правообладателя» [там же: 134], что является, по мнению Раза, обычным порядком вещей.

Рассмотрим пример, который приводит Раз:

Право на свободное самовыражение выступает одним из краеугольных камней всех политических демократий. [Оно] защищает интересы тех, кто им располагает и кто может пожелать воспользоваться им, чтобы выразить свои взгляды. Оно также важно для тех, кто заинтересован в получении знания от других людей. Но и здесь это право служит интересам тех, кто не является ни оратором, ни слушателем. Всех людей, живущих в демократическом обществе, затрагивает тот факт, что у этого общества есть доступ к свободному обмену информацией. Мы можем пойти и дальше [в наших рассуждениях]. Если бы мне пришлось выбирать между жизнью в обществе, где все, кроме меня, располагают свободой выражать свои мысли, и в обществе, где такой свободы нет, то я без колебаний посчитал бы, что моим личным интересам больше отвечает выбор первого варианта [Raz 1992: 137].

Раз добавляет, что для некоторых людей, например политиков и писателей, это право играет существенную роль в их повседневной жизни. Однако для большинства людей оно будет не столь важным и «будет, небезосновательно, значить меньше для них, чем успех в избранной профессии, согласие в брачном союзе или необходимость отремонтировать дом» [там же].

Говоря о том, что нашим личным правам придает весомости та степень, в которой они служат общим интересам, Раз исходит из наличия «обширного консенсуса» по вопросам сущности общего блага. Истоки такой договоренности ученый частично находит в «подоплеках общей традиции» [там же: 141]. Стремясь придать убедительность предположению о дальнейшем существовании подобных традиций, Раз подчеркивает, что ожесточенная риторика и публичные споры не равнозначны насущному конфликту. Правовед признает, что периодически индивидуальные и общие интересы могут не совпадать, но отстаивает мнение, что, по сути, личные и общие интересы «поддерживают» друг друга [там же].

Я полагаю, что в выводах Раза много правды. Индивидуальные и общие интересы действительно обычно гармонично дополняют друг друга, и эта особенность позволяет нам понять, почему мы придаем повышенное значение личным правам. Для обеспечения состоятельности нашего аргумента важно разграничить собственно «общие интересы» и «государственные интересы», где под «государством» подразумевается правительство и бюрократия. Интересы правителей отдельно взятой нации обычно будут отличаться от общих интересов всех жителей страны в целом. Наиболее очевидный пример – сохранение власти в руках конкретных правителей может быть в интересах самих властей предержащих, но не населения страны. Как мы позже убедимся, есть допустимые основания полагать, что как для отдельных китайцев, так и для китайского народа в целом важно наличие стабильного и независимого национального государства. И это желание не равноценно утверждению, что несменяемое правительство – благо для тех, кто стоит у власти. Мы должны помнить об этом разночтении, если хотим максимально осознать логику Раза и его единомышленников среди китайских теоретиков.

И все же меня беспокоит один аспект рассуждений Раза. Философ приходит к гораздо более жесткому выводу, чем это объективно необходимо, и этот жесткий вывод уязвим для критики по целому ряду причин. Чтобы четко обозначить разумные зерна в работах Раза, я хотел бы кратко остановиться на этих проблемных моментах. Обобщая свои мысли, Раз замечает, что его аргументация выстраивается на двух уровнях: (1) «защита личных… прав служит общему благу», и (2) «в большинстве случаев общее благо, которое обеспечивается правами, будет важнее для отдельных индивидов, чем пользование собственными… правами». Эти два довода приводят Раза к умозаключению, что (3) «соответственно… значение, которое придается правам в либеральных демократиях, обусловлено их вкладом в общее благо» [там же: 136]. Проблема состоит в том, что такой вывод невозможно сделать из двух представленных аргументов. Да, из пунктов (1) и (2) мы можем сделать заключение о том, что важность прав частично обосновывается тем, насколько они содействуют общему благу, но ничто из предположений Раза не требует столь однозначного вывода, как мы видим в пункте (3).

Более того, пункт (3), казалось бы, в принципе исключает вывод о том, что интерес индивида к поддержанию собственного достоинства или автономии может играть важную роль в обосновании прав. При этом сам Раз в других произведениях отдает приоритет «обязательствам, основанным на автономии» [Raz 1986: 408]. Автономия – ключевой компонент нашего благосостояния, и наше стремление к автономии, соответственно, обеспечивает как наши обязательства, так и наши права. Наконец, пункт (3) у Раза, кажется, не оставляет места для прав в тех ситуациях, когда существует реальный конфликт между личными и общими интересами, хотя, как мы убедились, рассуждения Раза о нашем стремлении к автономии могли бы послужить достаточным обоснованием прав в таких ситуациях.

Впрочем, ни то, ни другое критическое замечание не могут нивелировать основную мысль Раза о «гармоничном переплетении» индивидуальных и общих интересов. По сути, Разу нужно было бы лишь обозначить критерии, на основании которых он приходит к своему выводу. С учетом этого я в целом солидарен со следующей версией аргументации философа:

[Здесь] мало что было сказано, что могло бы напрямую поставить под вопрос такие теории, как рассуждения Нозика в [1974], которые, основываясь на исходных принципах, приводят к предположениям, обеспечивающим такое понимание прав, в котором ключевое место занимает конфликт прав [отдельного человека] с интересами и нравственными притязаниями других людей. Но уже было сказано достаточно, чтобы прийти к выводу, что такие взгляды являются радикально ревизионистскими и что они не основываются ни на сбалансированных представлениях о концепте прав, ни на роли, которую права играют в нашей нравственной и политической культуре [Raz 1992: 141].

Мы вновь видим, что эти умозаключения укладываются в предположение о том, что общие интересы могут в значительной мере (но не полностью) служить обоснованием значимости, которую мы приписываем личным правам.

8.2.2. Гармония в Китае

Обратимся теперь к мыслям китайских теоретиков по поводу соотнесения прав и гармонии. Начнем с активистского дискурса, начавшегося в 1978 году и продолжающегося в наши дни. Исследователь Гуан Лэй отмечает, что при наличии важных различий между движением «Стена демократии» и протестами на площади Тяньаньмэнь существует значительная преемственность в их «недостаточном внимании к конфликтной природе интересов» [Guang 1996: 426]. В обоих случаях, отмечает автор, демократия «стала символом гармонии интересов, а не средством для примирения различий» [там же: 429]. В некоторой степени я согласен с этими выводами, однако по мере рассмотрения того, что именно говорили активисты и ученые в указанном контексте, мы увидим, что преодоление разногласий и формирование единства интересов не то же самое, что уважение хотя бы некоторых различий и установление гармонии интересов.

Вот что Вэй Цзиншэн пишет о демократии в «Пятой модернизации»:

Гармония и индивидуальность выступают для демократии базовыми условиями существования. По сути, демократия – это форма сотрудничества. Тоталитаризм в любой форме сопровождается подавлением индивидуальности и порабощением людей. В равной мере любая форма демократии обязательно выстраивается на фундаменте гармонии индивидуальности большинства граждан [Wei 1980a: 58].

В другой статье за тот же период активист указывает:

В реальной жизни разные люди мыслят по-разному. Если люди не имеют возможности жить свободно и действовать по своему усмотрению, невозможно наладить масштабное сотрудничество на добровольной основе или установить социальные структуры, способствующие сотрудничеству. Следовательно, демократия как социальная система изначально должна отстаивать свободу, поощрять добровольное сотрудничество и стремиться к достижению единства интересов, по которым установлено относительное единодушие [Wei 1980b: 145].

Я предполагаю, что под «единством» Вэй здесь подразумевает элемент общей гармонии, к которой он стремится. Когда люди с разными идеями и интересами достигают гармоничной структуры общества, то, предположительно, может оказаться, что некоторая часть их интересов пересекается и, соответственно, стремится к единству. При этом, как я еще отмечу, подобное единство вовсе не является обязательным условием гармонии интересов.

Процитированный в начале раздела ученый замечает, что активисты движения 1989 года «отвергали “особые права и интересы” и провозглашали себя “рупорами всей нации и глашатаями социальной справедливости”» [Guang 1996: 428]. Он добавляет, что бастующие, объявившие голодовку, в данном случае являли собой крайнюю форму мученического самопожертвования во имя общей цели. Я согласен, что в соответствующих примерах мы обнаруживаем свидетельства веры в единство всех интересов. Однако в то же время исследователь признает, что некоторые представители движения 1989 года прямо говорили о «плюрализме». Жэнь Ваньдин, основавший Китайскую лигу по защите прав человека в 1978 году и принимавший активное участие в движении 1989 года, в одной из своих речей делает упор на плюрализм:

Я настаиваю, что долгосрочной целью демократического движения в Китае естественным образом должно выступать ненасильственное реформирование существующей социально-политической системы унифицированного и централизованного партийного руководства. На смену ей должна прийти плюралистическая социально-политическая структура, плюралистическая демократия, плюралистическая культура и плюралистическая нация [Ren 1990 (1989): 122–123].

Жэнь никак не конкретизирует, что именно он подразумевает под «плюрализмом», а лишь отмечает, что он предполагает необходимость некой формы многопартийной демократии – такая точка зрения не всегда находила отклик у его аудитории [Han 1990: 121]. Жэнь противопоставляет плюрализм единству, но не упоминает категорию гармонии. Обратимся теперь к научному дискурсу 1990-х годов и посмотрим, как развивались обозначенные темы.

К исследователям, которые затрагивают рассматриваемую проблематику, относится и Чжан Вэньсянь, чьи идеи о связях между правами и интересами мы рассматривали ранее. Как мы помним, Чжан пишет следующее:

Вводя или применяя законодательство для провозглашения прав различного рода, государство уже соотнесло индивидуальные, коллективные и общественные интересы с общей волей народа и публично обозначило ценностные стандарты. Таким образом, индивидуальные и коллективные права, по аналогии с общественными правами, внутренне выражают единство индивидуальных, коллективных, национальных и даже фундаментальных общечеловеческих интересов, выступая [соответственно] подтверждением легитимных интересов [Zhang 1992: 40].

Чжан также косвенно подразумевает, что, занимаясь таким соотнесением всех интересов и определением общей воли, государство выявляет «надлежащие права» народа, которые власти затем будут стремиться претворить в жизнь в виде законных прав, насколько это практически возможно.

Что означает «внутреннее выражение» единства всех интересов? Рассуждения Раза о том, как личные и коллективные интересы могут «гармонично переплетаться» друг с другом, дают нам одну возможную трактовку этих слов. Если для Раза обоснованием прав служат различные интересы, которые они символизируют, то для Чжана права возникают, когда одновременно соблюдаются и личные, и коллективные интересы. Однако между этими двумя мировоззрениями есть важное различие. Там, где Раз говорит о «гармонизации», Чжан подразумевает «унификацию». Ближе к концу книги мы рассмотрим, как гармония, в отличие от единства, допускает расхождения между людьми – и даже зависит от них. Из предположения о том, что права основываются на унификации интересов, мы можем заключить, что права будут обеспечивать индивидуальные интересы лишь тогда, когда отсутствует существенное разночтение между этими интересами и стандартом, установленным коллективом (или государством). Кроме того, если исходить из возможности унификации интересов, то может быть утрачена сама потребность в защите своих субъективных прав. Мы скоро убедимся в этом.

Среди современных китайских мыслителей наиболее четко анализирует взаимосвязь между правами и гармонией Ся Юн, профессор Академии общественных наук КНР. В заключительной главе книги «Истоки и основания прав человека: китайское толкование» Ся подчеркивает, что права человека не просто могут, но должны сопутствовать друг другу[238]. Троянским конем Ся становится заявление о том, что внимание конфуцианства к гармонии объясняет отсутствие в китайской философской традиции осмысления прав человека. Ся представляет несколько примеров гармонии в природе и подчеркивает, что гармония выступает действительной основой всей вселенной, в том числе человечества и общества. Тем самым Ся приветствует конфуцианскую идею о тождественности гармонии и «естества», или «природы» (цзыжань). Контрастом здесь выступают западные представления о природе как трансцендентальном источнике смысла и порядка, накладываемые на объективную реальность как бы извне (вспоминается, в частности, естественное право) [Xia 1992: 187].

Вполне очевидно, что имеет в виду Ся, говоря, что естественная гармония является основой вселенной, хотя читатель, возможно, захочет заменить здесь «гармонию» на «равновесие». Любое существо или предмет сохраняют свое место в мире, устанавливая некоторую гармонию с окружающей его обстановкой. Ся приводит в качестве примера взаимосвязь между растениями и временами года. Не могу не отметить, что Ся практически вторит классическому утверждению из «Сюнь-цзы», в котором авторы трактата рекомендуют людям во имя процветания человечества последовать примеру растений и установить гармоничные отношения с временами года (в частности, при посадке растений, а также сборе урожая) [Xunzi 1986: 17]. Конечно, сбалансированная проработка этой темы требует от нас, чтобы мы принимали во внимание перемены, которые происходят с окружающим миром. Эволюция – это процесс постепенных изменений; попытки человека трансформировать материальные условия своего существования или повысить урожайность – пример более быстрых преобразований. При этом эволюция здесь применима только в том случае, если ее успех оценивается с позиций большей гармонизации между человеком и окружающим миром (пусть лишь в сравнении с некоторыми из предшественников), а пример с полями – в том случае, если через новый порядок работы на угодьях устанавливается новое состояние гармонии. В обоих случаях наши примеры вписываются в представления Ся о естественной гармонии, которая проявляется сама по себе, не являясь ни предопределенной, ни вечной категорией.

Ся полагает, что всевозможные виды борьбы или конкуренции (как в теории, так и на практике) занимают центральное положение в политической и нравственной мысли и выступают ключевым элементом для зарождения идеи о правах. Важной предпосылкой прав, с точки зрения мыслителя, является разделение субъектов прав и их независимость друг от друга. Чтобы располагать правами, люди должны отличаться друг от друга и, возможно, даже иметь различные интересы [Xia 1992: 182]. Затем Ся рассматривает традиционные для Китая экономические, политические и культурные реалии и в каждом случае находит в них недостаточное отдаление людей друг от друга, чтобы мы могли в полной мере выстраивать институт прав. Исходя из этого, Ся делает осторожное предположение о том, что чрезмерное внимание к гармонии оказалось преградой на пути развития правового мышления в традиционном Китае. Однако Ся конкретизирует свои выводы в заключительном разделе трактата. Гармонию и права человека нельзя назвать несовместимыми категориями. В конечном счете именно гармония выступает ведущим мотиватором всех природных и социальных процессов. Ся даже подчеркивает, что проблема с правами человека в Китае заключается не в традиционной системе лифа (ритуалов и законов), а в культурной традиции, которая породила ценностные ориентиры лифа и, отчасти при содействии этих ценностей, чрезмерно раздула значение гармонии в обществе, игнорируя существовавшие в реальности конфликты. Ся допускает сосуществование лифа и прав человека в принципе, однако отмечает, что, судя по всему, культурная традиция (а также классовое общество и другие элементы), которая породила идеи, стоящие за лифа, не благоприятствует укреплению института прав человека. Мы можем предположить, что основная мысль Ся состоит в следующем: социальные нормы не пребывают в свободном плавании, а порождаются определенными системами организации общества и экономики и обычно имеют тенденцию усиливать последние. В какой-то мере здесь находит практическое отражение заявление Ся о повсеместной гармонии. Если система ценностей и манифестирующие ее конкретные социальные и материальные условия не находятся в равновесии друг с другом, то они будут подвергнуты изменению или отторжению либо вместе, либо сами по себе. Такие воззрения восходят к марксизму, но вовсе не обязательно быть марксистом, чтобы принять это утверждение.

Что же нам следует думать по поводу прав человека и китайской традиции? Ответ Ся состоит в том, что изначально традиционные социальные, экономические и политические структуры Китая действительно препятствовали выработке на территории страны собственного дискурса о правах человека; однако важно подчеркнуть, что эти преграды заключались, скорее, в существовавших институтах, а не в ценностях [которые они, предположительно, символизировали]. Ся настаивает, что существует нечто очень схожее с этими ценностями (лифа) и совместимое с правами человека. Таким образом, мы можем заключить, что единственное условие для включения прав человека в систему – наличие благоприятной социальной структуры.

Это может показаться смелым предположением, но Ся подразумевает две вполне конкретные социальные структуры в данном случае: современный Китай и современный Запад. Ся подмечает, что гармония возникает из надлежащего баланса между разобщенностью и общностью. Чрезмерная разобщенность приводит к автономности или индивидуализму (в негативном значении); чрезмерная общность – к единению (кит. хэи и итун) [там же: 188–190]. Ся полагает, что на Западе крайне обостренное развитие получили конкуренция и конфликт. Сдвиг в пользу гармонии означал бы обуздание этих склонностей, но не отказ от прав человека. С точки зрения Ся, Китай традиционно не ставил во главу угла противостояние или отчужденность, и это обстоятельство лишь закрепилось за годы коммунистической власти. Теперь, когда Ся обозначил для нас разницу между единством и (обычной) гармонией, мы можем диагностировать истоки проблемы Китая: правильнее будет сказать, что ценности и социальные структуры Поднебесной стремились не к чрезмерной гармонии, а к вынужденному единству. Ся прописывает собственной стране восприятие различий между людьми в той степени, которая способствует одновременному достижению гармонии и прав человека, без полного перехода к корыстному индивидуализму, который, с точки зрения автора, процветает на Западе.

8.2.3. Взаимодействие с гармонией

С учетом обозначенных китайских представлений о правах я полагаю, что основной вопрос, на который мы должны найти ответ, заключается в том, что делать с разночтениями в воззрениях на права, которые, соответственно, нацелены на единство, гармонию или конфликт. Я уже косвенно заметил, что единство должно восприниматься нами, скорее, как проблематичная цель; конфликт, который для моих целей я ассоциирую с теорией Дворкина, очевидным образом не вписывается в логику мышления китайцев по поводу прав. Если китайские теоретики выразят намерение сформулировать и поддерживать собственную концепцию о правах человека, то, на мой взгляд, эта концепция во многом будет выстраиваться на категории «гармония».

По крайней мере, Ся Юн фиксирует существенное различие между единством и гармонией. Единство ведет к стабильности за счет приведения всех людей к единому знаменателю; к стабильности стремится и гармония, но за счет сглаживания разногласий между людьми. В эссе «Конфуцианская гармония и свобода мысли» Пиренбум рассматривает понятие гармонии, которая, как мы уже отметили, по его мнению, лежит в основе проблем Китая с правами человека. Пиренбум представляет проницательные мысли относительно гармонии, и я скоро обращусь к анализу его идей на этот счет. Однако важно заметить, что Пиренбум уверен в конечной трансформации гармонии в единство. Он заявляет, что китайские мыслители предписывали добиваться гармонии путем «убеждения, уговоров и манипулирования другими», дабы те пришли к единому представлению о благе, которое, с точки зрения Пиренбума, заключается в «конфуцианской утопии, где интересы индивида и сообщества совпадают» [Peerenboom 1998: 240, 250–251]. Лишь принятые на Западе деонтологические права, заключает Пиренбум, обеспечивают «плюрализм», выступая «антимажоритарными» козырями, которые не позволяют коллективным интересам подавить разнонаправленные и неоднородные интересы индивидов.

Я не буду отрицать, что некоторые китайские мыслители и многие китайские лидеры на протяжении всей истории Китая пытались добиться единства мышления и системы ценностей. Свою статью Пиренбум открывает цитатой из Дэн Сяопина:

…были выдвинуты вопросы усиления партийного руководства, вопрос усиления демократического централизма и усиления централизации и единства. Что касается централизации и единства, то тут самое важное – это идейное единство. Лишь при условии идейного единства возможно единство действий[239].

Меня интересует следующее: предполагает ли унификация, к которой призывает Дэн, гармонию, или все же гармония и единство – две различные цели, как указывает Ся Юн.

На мой взгляд, зачатки ответа на этот вопрос, которые будут свидетельствовать в пользу точки зрения Ся Юна, содержатся в определении «гармонии», данном Пиренбумом. Западный философ указывает, что

гармония – контекстуальный термин, не состыкующийся с идеей единичного объективного и универсального нормативного порядка. Цель – объединить в единое целое разнообразные аспекты множества членов определенного общества в конкретный период [Peerenboom 1998: 240].

Иными словами, гармония схожа с плюрализмом, поскольку в обоих случаях концепты принуждают нас отказаться от идеи «единичного объективного и универсального нормативного порядка». Многие представления о единстве, напротив, выстраиваются исходя именно из такого видения порядка во имя обоснования собственного целеполагания. И все же Пиренбума беспокоит тот момент, что гармония не устанавливает единый нормативный порядок, который сохранится до скончания времен, но, судя по всему, предполагает возможность примирения всевозможных интересов до состояния «единого целого». С учетом этого второго типа единичности Пиренбум, по всей видимости, считает единство и гармонию одинаково проблематичными.

Но в действительности это не так. В отличие от гармонии, единство предполагает однородность мыслей и интересов. «Разнообразные аспекты», к которым нас отсылает Пиренбум, предполагают разное понимание и несходные интересы. Обратимся к простому примеру. Члены одной семьи имеют всевозможные индивидуальные интересы, которые дополняются интересами, потенциально разделяемыми всей семьей в целом как социальной ячейкой. Однако отдельные члены семьи могут не ассоциировать себя с общесемейными интересами. Джейн и ее муж Тим хотят достигнуть успеха каждый в своей карьере. Ее продвижение по службе мало способствует его карьерному росту и даже может порождать семейные конфликты. Так, частая необходимость для Джейн отправляться в командировки или задерживаться на работе может приводить к тому, что Тиму придется жертвовать своим рабочим временем и заниматься детьми. Если бы Джейн и Тим были лишь двумя успешными специалистами, случайно оказавшимися вместе, то надежды на гармонию в их семействе было бы мало. К счастью, члены семьи (обычно) не ограничивают себя столь узкими рамками. В дополнение к своему профессиональному статусу (допустим) бухгалтера Тим одновременно выступает как муж, отец, брат, сын и т. д. Он осознает те интересы и обязательства, которые сопутствуют каждому из этих статусов. В силу самых разнообразных причин для него важен профессиональный успех жены, еще большим приоритетом для него является благополучие их детей. Джейн связана схожей сетью разнообразных взаимоотношений. В результате супружеская пара, скорее всего, сможет достичь баланса, сумеет прийти к компромиссам, скорректировать и (возможно) закрыть глаза на часть своих личных интересов вплоть до достижения гармоничного состояния «единого целого». По крайней мере, на данный момент. Конечно, и Джейн, и Тиму придется перестроить всю систему семейных взаимоотношений, если, например, она получит повышение по службе, ему предложат новую должность или произойдет что-то еще.

Разительный контраст возникает между этим примером гармонии и перспективной альтернативой единству, если бы возникло требование, чтобы все члены рассматриваемой семьи разделяли одни и те же интересы. Предположим, что все члены семьи были бы вынуждены всецело посвящать себя профессиональному успеху Тима. Иные ценности и интересы были бы допустимы, но лишь в той мере, в которой они не противоречили бы этой доминирующей цели. Для карьеры Тима будет лучше всего, если он согласится поработать в Пекине? Тогда вся семья, не задумываясь, – если она действительно едина в своих интересах и убеждениях – уезжает в Китай, оставив родных, близких, а также собственные проекты и карьеры. В современной американской жизни подобная резкая смена окружения воспринимаются как вполне рядовая ситуация. И все же психологическое состояние, на которое обрекает членов такого семейства подобное единство, производит по меньшей мере удручающее впечатление.

Прежде чем мы сопоставим обозначенные два крайних примера, важно задаться вопросом, насколько релевантен для нашего исследования разбор семейных ситуаций. Не стоит забывать, что вопросы прав чаще всего возникают в контексте неоднородного в своей гетерогенности государства, а не более гомогенного отдельно взятого семейства. Китайские конфуцианцы издавна проводили аналогию между семьей и государством, но современные критики отмечают, что между ними есть существенные различия. Одно из них заключается в том, что государство более склонно становиться площадкой для неразрешимых конфликтов интересов[240]. Более того, государства, даже вопреки отсутствию общности ценностей, скорее всего, лучше справляются с постоянными глубокими конфликтами, чем семьи. Так, государства в большей мере, чем семьи, используют средства принуждения. Впрочем, признание этих реалий не означает, что государства не могут достигать той степени гармонии, которую мы упоминали. Многократное переплетение наших интересов с интересами других людей в контексте государства создает не менее плодородную почву для того, чтобы мы искали баланс, поступались интересами, корректировали их и (возможно) иногда закрывали глаза на наши интересы аналогично тому, как это происходит в семье. Мы скоро обратимся к соответствующим примерам. Наконец, важно не забывать исходные идеи Раза по поводу обстоятельств жизни граждан в государствах.

В какой степени ценности людей могут разниться, не препятствуя достижению гармонии? Для Пиренбума это ключевая проблема. Философ пишет, что для обретения гармонии «необходима общая структура ценностей». «Роль правительства и в особенности правителя заключается в установлении базиса для формирования подобной общей структуры за счет идеологических наставлений и нравственного лидерства» [Peerenboom 1998: 241]. Принципиально важно, что само понятие «общей структуры ценностей» крайне неоднозначно. Не стоит забывать о том, что Раз также рассуждает об «обширном консенсусе» по поводу сущности общего блага, который он частично соотносит с «подоплекой общей традиции». Не приведет ли все это в конечном итоге к единству интересов? Я так не думаю. Гармония – выход из ситуации с потенциально конфликтующими между собой ценностями. Это решение исходит из конкретного сочетания ценностей, традиций и социально-экономических условий. Так, в биологических аналогиях Ся Юна нет оснований полагать, что общие интересы возникают раньше, чем в экосистеме устанавливается гармоничное равновесие. В равной мере, если в текущих обстоятельствах представляется возможным гармоничное примирение разнообразных индивидуальных и всевозможных коллективных интересов, то не возникает нужды в какой-либо предварительной договоренности для претворения такого примирения в жизнь. В самом деле, как отмечает Пиренбум, в традиционном Китае [государственное] руководство, по крайней мере, «выстраивалось на повышенной способности распознавать общие паттерны в различиях и обнаруживать возможности для формирования порядка в тех местах, где другие видели лишь бескрайний хаос» [там же].

Это может прозвучать поразительно идеалистично. Для обеспечения функционирования подобной системы нам, возможно, не обойтись без помощи мудрых правителей. Вероятно, таким рассуждениям было место в неоконфуцианских теоретических построениях. Но я полагаю, что современные китайские теоретики прав человека в своих рассуждениях о гармонии подразумевают нечто иное или, по крайней мере, что в традиции китайского дискурса о правах человека стали допустимы другие, более правдоподобные опции, вне зависимости от того, предполагает ли Ся Юн вводить их в дискуссию. Во-первых, следует принять во внимание достаточно последовательное отстаивание теоретиками прав на протяжении XX века вполне определенных интересов, которым мы должны отдавать приоритет во имя гармонии. Мы постоянно сталкиваемся с отсылками к реализации своей «личности» (жэньгэ) и обеспечения средства для нашего становления в качестве людей (цзожэнь). Я не намерен детально прорабатывать эти критерии в рамках этой книги, однако важно подчеркнуть, что предписываемые нам через эти категории и открытые для всевозможных трактовок наставления могут способствовать достижению гармонии. Наличие общего лексикона для описания наших интересов – один из уровней, на котором большое значение приобретает «подоплека общей традиции».

Во-вторых, вспомним, что писал о гармонии Гао Ихань, к которому мы обращались две главы назад. Очевидный путь к гармонии в моем примере с супружеской парой – это переговоры. Когда мы имеем разные, но пересекающиеся интересы, свободное согласование позиций на основе сотрудничества с большей вероятностью приведет нас к гармоничному выходу из спора, чем иные варианты. Эта идея красной нитью проходит через ранние произведения Гао. Аналогичная мысль прослеживается и в «Пятой модернизации» Вэй Цзиншэна. Однако Гао признает, что переговоры становятся проблематичными, когда присутствует дисбаланс сил. Его решение, основанное на рассуждениях его современников в Англии и других регионах мира, – плюралистический суверенитет: следует наделять различные общественные структуры легитимной властью, а не концентрировать всю полноту суверенитета в руках государства. На мой взгляд, здесь мы вновь наблюдаем разрыв между гармонией и единством как конечными целями. Те, кто преследует единство, хотят вверить все полномочия государству, поскольку лишь полная монополия на легитимную власть может способствовать единству. Такое видение мира подтверждается ранее приведенной цитатой из Дэн Сяопина.

Мы вполне вправе заметить, что категории вроде «личности» чрезмерно туманны, чтобы задавать эффективный режим действия прав. Разве последние три четверти XX века не продемонстрировали в полной мере уязвимость подобных представлений о правах человека под воздействием манипуляций со стороны государственных структур? Пусть не в теории, но разве на практике гармония не вырождается неизбежно в единство? С моей точки зрения, ответы на эти вопросы во многом зависят от того, можем ли мы обеспечить успешную институционализацию правового режима, основанного на идее гармонизации таких интересов, как интерес к развитию «личности». Иными словами, можно ли, как пишут современные китайские философы, трансформировать такие интересы из надлежащих прав в законные. Китай образца XX века сталкивался с множеством сложностей в процессе институционализации прав. В частности, многие люди во власти открыто добивались единства, а не гармонии. Мы уже упоминали, какие проблемы связывает с таким положением дел Пиренбум. Приведем только один пример с Сунь Ятсеном (1866–1925), основателем партии Гоминьдан и общепризнанным отцом Нового Китая, который выступал за «революционные права» – наличие прав только у тех людей, которые участвовали в определенной революционной программе[241].

Описанные сложности с институционализацией правового режима в Китае применимы не только к концептам, основанным на идее гармонии, но и к моделям, основанным на конфликте, поэтому сторонники обеих категорий, скорее всего, условно находятся в одной лодке в этом отношении. Моя ключевая мысль заключается в том, что схожая терминология («личность» и т. д.) указывает на то, что в Китае сложилось достаточно ясное представление об общем благе, чтобы мы могли обосновать широкий спектр прав в духе теории Раза, которую мы рассмотрели ранее в этой главе. Мы можем сказать, что вопросы о том, сколь плотная «общая традиция» необходима для достижения гармонии и в какой мере современных китайцев связывают узы общей традиции, в равной мере заслуживают тщательного исследования и осмысления. По крайней мере, представляется очевидным, что те, кто считает, что Китай может выработать эффективный правовой режим исходя из собственных самобытных воззрений на права, должны будут столкнуться с проблемой обоснования того, что у китайцев есть соответствующая общая традиция или они могут ее воссоздать.

Наконец, предполагает ли упор на гармонизации интересов в обосновании прав, что между индивидами и группами никогда не возникают конфликты интересов? Прежде чем я отвечу на этот вопрос, важно признать, что, несмотря на возможность существенных разногласий по поводу того, как лучше всего добиваться таких целей, как, например, самореализация человека, нам не следует, предостерегает нас Раз, «ставить знак равенства между дискуссией и конфликтом интересов» [Raz 1992: 141]. Активные споры зачастую сводятся к тому, как эффективнее претворить в жизнь идеалы, а не свидетельствуют о фундаментальных расхождениях в отношении самих идеалов. При этом нельзя любое проявление конфликта воспринимать как пустой мираж. Раз ясно показывает, что конфликты не исчезнут. «Разнообразие и сущность общих благ» ограничивает «каналы, которые определяют [пределы] благосостояния индивидов», однако у нас все равно «остается достаточное пространство для случайных конфликтов между индивидуальным благосостоянием и общим благом» [там же]. Интересы, которые входят в конфликт с общим благом, могут обеспечиваться правами в той мере, если для этого есть достаточно убедительные причины. Основное умозаключение Раза, в котором, как я полагаю, он сходится со своими современниками из Китая, состоит в том, что большинство прав, в том числе те права, которые наиболее очевидно защищают индивидов от государства, исходят из принципиального стремления к гармонии, а не из конфликта с всеобщим благом.

8.3. Политические права против экономических

В заключение нашего исследования различий в представлениях о правах человека в Китае и на Западе рассмотрим вопрос о том, уделяют ли китайские теоретики в своих рассуждениях о правах, и в частности о правах человека, большее внимание экономическим правам, чем их западные коллеги. Во-первых, я проанализирую, насколько в действительности разнятся в этом отношении китайские и западные мыслители. Мы отметим, что, несмотря на то что в этом утверждении есть доля правды, ситуация – как в Китае, так и на Западе – гораздо более неоднозначная и сложная, чем можно предположить из этой простой дихотомии. Во-вторых, я рассмотрю аргументы отдельных китайских теоретиков в пользу приоритизации экономического развития, национальной независимости и суверенитета, а не полноценных политических свобод. Западные аналитики редко относятся к таким заявлениям с должной серьезностью и обычно видят в них лишь оправдание политических репрессий со стороны китайских лидеров. Не желая отрицать возможность таких мотивов, я полагаю, что китайская аргументация заслуживает более пристального внимания. Я намерен оценить, насколько существенными являются эти доводы в контексте обоснования традиции китайского дискурса о правах человека.

8.3.1. Сложные реалии

Заявления о том, что китайские представления о правах человека в большей мере выстраиваются на экономических соображениях, чем на Западе, обычно звучат весьма безапелляционно. Сторонники подобной точки зрения провозглашают, что китайцы делают ставку на экономические права в ущерб политическим свободам, в то время как на Западе все внимание уделяется политическим правам при игнорировании экономических. При таком подходе один вид прав неизбежно превалирует над другим – как в Китае, так и на Западе. И в представленной формулировке есть некоторая доля правды. Всю последнюю четверть XX века многие представители властей США преуменьшали или даже отвергали саму идею экономических прав. В свою очередь, китайские чиновники на страницах документов и в своих выступлениях все это время утверждали, что более фундаментальный характер носят не политические свободы, а «права на средства к существованию» (шэнцуньцюань) – преимущественно экономическая категория. Однако рассмотрение обозначенных позиций демонстрирует, что в западном дискурсе о правах присутствуют участники, взгляды которых не совпадают с риторикой правительства США, а в Китае соответствующие представления по этой теме в действительности сложнее, чем это может показаться на первый взгляд, и являются предметом внутренних споров.

Для США одним из краеугольных камней государственной политики в области экономических прав выступает Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах, который был принят Генеральной ассамблеей ООН в 1966 году. В 1978 году администрация Джимми Картера предприняла значительные усилия для того, чтобы Сенат США ратифицировал этот документ, однако успеха в этом не добилась[242]. При этом важно отметить, что, несмотря на желание ратифицировать пакт, Картер и его окружение, судя по всему, не считали, что его положения возводят притязания на экономические, социальные и культурные права до статуса, сопоставимого с политическими правами. На всевозможных публичных мероприятиях представители администрации отстаивали позицию, что пакт – это не более чем «декларация целей, которые будут достигаться постепенно», и что документ ни на кого не накладывает никаких обязательств помимо «стремления к достижению с течением времени… [неких] минимальных стандартов»[243].

Если администрация Картера завуалированно ставила экономические права под сомнение, то администрация Рональда Рейгана делала это явно. Информационное письмо, распространенное Госдепартаментом США в 1981 году, выступает за «безоговорочный отказ от экономических, социальных и культурных прав в качестве собственно “прав”» и указывает, что «для целей внешней политики США права человека должны четко определяться как “политические права и гражданские свободы”» [Alston 1990: 372]. Эта позиция повторяется и развивается, но в целом не претерпела особых изменений с 1981 года.

Таким образом, в «западных» представлениях о правах действительно не находится места для экономической составляющей, если, конечно, мы подразумеваем под «Западом» правительство США и ограничиваем пределы нашего изучения данного вопроса взглядами определенных администраций, оставляя без внимания, например, «Второй [экономический] Билль о правах», за который ратовала администрация Франклина Рузвельта в 1944 году [Alston 1990: 387]. Однако в действительности многие американцы, не связанные напрямую с правительством США, а также многие лидеры и ученые в других западных странах отвергают позицию правительства США. Начнем с того, что практически все западные страны, за исключением США, ратифицировали пакт[244]. Данные государства отстаивают эти виды прав уже многие годы как на международных площадках, в том числе в ООН, так и на уровне национального законодательства. Кроме того, во Всеобщей декларации прав человека четко прописаны всевозможные экономические и иные неполитические права, что никоим образом не предполагает, что экономические права в чем-то ущербны по сравнению с политическими. Наконец, целый ряд западных и, что важно, американских ученых отстаивает точку зрения, что экономические права ничуть не менее важны, чем политические[245].

Иными словами, лишь довольно узкий круг участников «западного» дискурса о правах человека выступает за приоритет политических прав по отношению к экономическим[246]. Примечательно, что правительство США отвергает сам факт возникновения обязательств из экономических «прав». Весьма вероятно, что важным мотивом формирования таких представлений является нежелание нести расходы по реализации экономических прав во всем мире. Возможно, за этим стоит как раз осознание того, что экономические и политические права равнозначны? Впрочем, перейдем к анализу многогранной позиции (или позиций) Китая на этот счет.

Последнее десятилетие XX века большинство китайских экспертов (как в правительстве, так и вне его) заявляло, что политические, экономические и иные права взаимосвязаны и равнозначны. Так, в своем выступлении на Всемирной конференции по правам человека, которую ООН проводила в Вене в июне 1993 года, Лю Хуацю, глава делегации КНР, подчеркивал, что

концепция прав человека является неделимой целостной концепцией и включает в себя как индивидуальные, так и коллективные права. Индивидуальные или личные права охватывают не только гражданские и политические права, но и экономические, социальные и культурные права. Различные аспекты прав человека взаимосвязаны между собой, равнозначны и выступают неотъемлемыми частями [общего целого] [Liu 1995: 214].

Схожие заявления можно обнаружить и в рамках китайского научного дискурса. Так, член Академии общественных наук Китая Лю Наньлай пишет следующее: «развивающиеся страны отстаивают точку зрения, согласно которой [гражданские и политические права с одной стороны и экономические, социальные и культурные права с другой] взаимосвязаны, взаимозависимы и в равной мере необходимы для поддержания [человеческой] личности» [Liu 1996a: 122][247].

Несмотря на то что в целом китайские авторы и спикеры заявляют о соизмеримости различных видов прав по важности, официальные представители правительственных структур и большинство научных исследователей все же в дальнейшем отмечают, что к определенным правам – в конкретной ситуации, в которой находится Китай, – следует стремиться больше, чем к другим. Сразу же после вышеприведенной цитаты Лю Хуацю добавляет следующее: «Для большинства развивающихся стран уважение и защита прав человека в первую и главную очередь заключается в обеспечении полноценной реализации прав на средства к существованию и развитие» [Liu 1995: 214]. В «Белой книге по правам человека», выпущенной правительством КНР в 1991 году, также говорится, что «для разрешения проблем, связанных с правами человека, народу Китая прежде всего необходимо, в силу исторических причин, обеспечить право на средства к существованию» [Information Council 1991].

Прежде чем перейти к рассмотрению того, что конкретно представляет собой «право на средства к существованию», важно подчеркнуть один момент: официальная аргументация китайских властей не исчерпывается указанными фрагментами. В «Белой книге» подчеркивается, что «в отсутствие национальной независимости будут отсутствовать и гарантии человеческой жизнедеятельности» [там же], а Лю Хуацю отмечает: «китайцы, будучи народом, который испытал тяжелейшие мучения из-за агрессии со стороны крупных держав, но теперь пользуется независимостью, осознали в полной мере, что государственный суверенитет является основой для претворения в жизнь прав человека граждан» [Liu 1995: 215][248]. Напрашивается вывод: без права на средства к существованию не может быть других прав человека; без национальной независимости не может быть права на средства к существованию; без государственного суверенитета не может быть национальной независимости. «Белая книга» добавляет к этому списку предпосылок также «национальную мощь» и «национальную стабильность» [Information Council 1991]. Что мы можем извлечь из этих заявлений?

8.3.2. Анализ и взаимодействие

В свете вышесказанного перед нами встает несколько вопросов. Во-первых, можем ли мы надлежащим образом обосновать воззрения правительства США по поводу того, что экономические права не являются истинными правами? Во-вторых, что именно подразумевается под «правом на средства к существованию»? В-третьих, можем ли мы, особенно в свете признания всеми нашими спикерами равенства и взаимозависимости политических и экономических прав, надлежащим образом обосновать право на средства к существованию – по крайней мере, в специфических реалиях Китая и других развивающихся стран – как нечто, к чему китайцы должны стремиться «в первую и главную очередь»? В-четвертых, если нам удастся отстоять право на средства к существованию, то сможем ли мы аналогичным образом обосновать его связь с национальной независимостью и государственным суверенитетом?

Есть три вида аргументов против признания за экономическими правами статуса прав: (1) аргументы, основанные на политических последствиях такого признания; (2) исторические аргументы; (3) концептуальные аргументы. В первой категории мы имеем дело с рассуждениями о том, что признание экономических прав внесет сумятицу в международный дискурс о правах человека, отвлечет внимание от более насущных политических прав и позволит режимам в странах-изгоях допускать нарушения политических прав во имя продвижения экономических прав[249]. В целом эти аргументы можно назвать уклонением от предмета обсуждения. Если уж экономические права существуют, то почему же они не заслуживают нашего внимания?

Исторические аргументы сводятся к тому, что права возникли в контексте англо-американской нравственной и политической традиции, которая не признавала экономических прав. Здесь мы сталкиваемся с двумя проблемами. Во-первых, отсылки к экономическим правам, на самом деле, можно обнаружить в более ранних источниках и, естественно, в таких более поздних документах, как Всеобщая декларация прав человека. Во-вторых, как я доказывал на протяжении всей книги, исторические исследования могут быть крайне ценными для выработки понимания того, как следует воспринимать определенные концепты, однако это не отменяет того факта, что концепты, отражающие нормативные традиции, могут и зачастую должны меняться с течением времени.

Наконец, концептуальные аргументы концентрируются на противопоставлении «негативных» и «позитивных» прав. В первом случае подразумевается, что мы оставляем других людей в покое, воздерживаемся от действий в их отношении. Например, не подвергаем кого-либо пыткам. Во втором случае предполагаются некие позитивные, конструктивные действия в адрес других людей. Например, когда мы предоставляем определенной группе людей образование. Категория «позитивных прав» подвергалась критике как за то, что она допускает вмешательство правительства в сферу частных интересов и выбор человека, так и за то, что, устанавливая наличие некоторых прав, она не обозначает лиц или структуры, которые несут ответственность за их исполнение[250]. С удачным разбором границы между позитивными и негативными правами выступил Генри Шу, который демонстрирует, что практически все права имеют как позитивные, так и негативные аспекты [Shue 1996 (1980), chap. 2]. Мы уже подробно рассматривали взгляды на права Иосефа Раза, который подчеркивает значимость всевозможных обязательств, формируемых правами в различных контекстах. Это умозаключение подрывает заявления о том, что в ситуациях с позитивными правами отсутствует единый четко определенный субъект, на котором лежит ответственность за их исполнение [Raz 1984: 212]. Я прихожу к выводу, что позиция правительства США об исключении экономических прав из списка истинных прав не имеет под собой существенных оснований.

Второй вопрос заключается в том, что именно китайцы подразумевают под «правом на средства к существованию»? Китайский термин фактически расшифровывается как право на шэнцунь – буквально ‘выживать’, ‘существовать’ или ‘жить’. «Существование» и «жизнь» не вписываются в те контексты, в которых предметом дискуссии являются права на шэнцунь. Право на шэнцунь – это не просто право продолжать существовать или оставаться живым. Эта категория предполагает жизнь в гораздо более широком смысле, в том числе доступ к еде, крову, одежде, здравоохранению, а в некоторых формулировках и к существенным политическим и культурным возможностям. В таких публикациях, как «Белая книга» 1991 года, право на шэнцунь трактуется и как «базовая гарантия жизни и безопасности», и как гарантия «базовых средств жизнедеятельности» [Information Council 1991][251].

В Китае важность права подобного толка признается уже давно, с особым упором на его экономическую составляющую. Ранее мы рассмотрели один из первых примеров обоснования шэнцунь цюань, которые присутствуют в трактатах Гао Иханя. Более того, у нас, на мой взгляд, есть множество доказательств того, что еще до появления термина шэнцунь цюань участники китайского дискурса о правах человека воспринимали материальное благосостояние как важную часть категории прав человека. Как мы убедились в главе 4, еще до начала прямого осмысления прав как таковых конфуцианцы четко осознавали, что люди нуждаются в возможности реализовывать свои легитимные желания. Экономическая проблематика составляла ядро большинства дискуссий на тему цюаньли на протяжении XIX века. В начале XX века Лян Цичао подчеркивал, что люди должны бороться за легитимные интересы с позиций нравственности, и уделял большое внимание заботе о достойном существовании. Лю Шипэй говорил о значении обеспечения прав (и обязанностей) во имя становления людей, «способных стоять на собственных ногах». Наконец, Чэнь Дусю указывал, что, помимо политической независимости, индивиды должны располагать и экономической независимостью. Соответственно, в отличие от некоторых из моих коллег, я полагаю, что озабоченность чем-то крайне близким к шэнцунь цюань напрямую связана с богатой традицией дискурса о правах в Китае[252].

Третий вопрос заключается в том, можем ли мы обосновать позицию таких документов, как «Белая книга», относительно того, что право на средства к существованию должно выступать для нас приоритетом. В свете моего ответа на вопрос о возможности признания экономических прав, проблема заключается не в том, существует ли право на средства к существованию, и даже не в том, является ли это право принципиально важным для нас. В обоих случаях я предполагаю утвердительный ответ. Вместо этого нам следует задуматься, должны ли мы отложить реализацию всех иных прав и сконцентрироваться лишь на праве на средства к существованию. Как указывается в «Белой книге», «простая истина заключается в том, что во всех странах и для всех наций право на средства к существованию является самым важным из всех прав человека, и без него не приходится говорить о каких-либо иных правах» [Information Council 1991]. Затем авторы текста доказывают, что долгий период полуколониальной эксплуатации, в дополнение к другим причинам, не позволил Китаю по настоящий момент обеспечить свой народ «базовыми средствами жизнедеятельности». Поэтому он должен сконцентрировать свои усилия на реализации именно этой цели.

Первая посылка описанного умозаключения, заключающаяся в том, что в отсутствие гарантий средств к существованию становятся невозможны иные права, наводит на мысль о Гао Ихане, который выступает за право каждого выбирать себе работу на свое усмотрение, но добавляет, что в отсутствие надлежащей подготовки и свободного времени для поиска работы это право оборачивается для многих людей пустым звуком. Как пишет Гао,

таскать на себе двуколку, будучи рикшей, – само по себе бесчеловечное занятие, однако в условиях современного Китая некоторые не имеют возможности найти даже такую работу. Разве говорить таким людям о свободном выборе работы не то же самое, что советовать беднякам, которым не хватает средств на пропитание, выбирать себе самые изысканные деликатесы к столу? [Gao 1921: 5]

В главе 7 мы также рассмотрели заявление раннего марксиста Тань Минцяня о том, что пролетарии не добились для себя никаких политических прав в результате буржуазных революций, поскольку в реальности не существует подлинного равенства возможностей. Я полагаю, что в целом высказанные замечания убедительны: без уровня экономического благосостояния, который предполагает право на средства к существованию, тяжело, а иногда даже невозможно, на практике пользоваться политическими правами, которые человеку полагаются в принципе.

Однако это не позволяет нам сделать выводы, к которым нас хотят подвести авторы «Белой книги». Аргументация здесь предполагает поиск подходов, которые потенциально позволят нам полноценно располагать нашими правами, и здесь встает вопрос, насколько на практике целенаправленное удовлетворение потребностей в средствах к существованию будет не только способствовать претворению в жизнь самого права иметь средства к существованию, но и впоследствии способствовать реализации иных прав. В этом контексте показательны утверждения представителей правительства США о том, что отстаивание экономических прав может служить отговоркой для игнорирования политических прав. Это крайне посредственный довод против экономических прав вообще, но исходя из этого замечания мы можем с неменьшим подозрением оценивать любые аргументы, которые приводятся против политических прав. И все же пока не стоит воспринимать данное утверждение как довод против идей, представленных в «Белой книге».

Чтобы оценить выводы авторов документа, нам стоит задуматься над следующим вопросом: помогает ли обоснование и обеспечение политических прав реализации базовых экономических прав или препятствует ей? Естественно, это далеко не самый простой вопрос, и ответ на него потребует от нас как тщательной проработки теоретического материала, так и масштабных эмпирических исследований. Общеизвестно замечание Амартии Сена о том, что при демократии не бывает массового голода, поскольку давление со стороны свободной прессы и оппозиционных партий приводит к принятию мер по снижению последствий потенциального дефицита продовольствия. Причем перебои с продовольствием в таких странах могут быть даже более острыми, чем в недемократических странах, испытывающих массовый голод[253]. Наглядный пример тому – ужасающий голод, охвативший Китай в годы Большого скачка (1959–1962). Чиновники, оказавшись в тисках необходимости следовать идеологическим целям, не подавали подлинные данные о производственных показателях. В свою очередь, отсутствие точной информации привело к тому, что правительство не предпринимало никаких действий по снижению дефицита продовольствия. Когда меры все же были приняты, было уже слишком поздно. Как отмечает Сен, сам Мао Цзэдун заявил в 1962 году следующее:

Если нет демократии, нет понимания положения на местах, нет ясности в обстановке, если не полностью собраны мнения из разных сфер деятельности, если нет тесного контакта между верхами и низами, если вышестоящие руководящие органы решают вопросы, опираясь на односторонние либо неверные сведения, то субъективизма избежать невозможно, невозможно также добиться единого понимания действительности, выработать единые действия, невозможно осуществить настоящий централизм [Мао 1976: 9–10].

Очевидно, что представления Мао о демократии крайне далеки от идеала многопартийной партиципаторной демократии. Китайский лидер также не предполагает, что для реализации его воззрений на демократию необходимы какие-либо политические права. С учетом комментариев, которые мы давали ранее в настоящей главе, примечательно, что Мао говорит о «единстве» как о своей конечной цели. В свою очередь, Сен полагает, что одного лишь обмена информацией недостаточно. Права на участие в политической деятельности способствуют формированию у официальных лиц стимулов к действиям на основании получаемой информации. В противном случае им придется столкнуться с гневом электората.

Даже эти краткие комментарии о значении политических прав для обеспечения средств к существованию ясно показывают, насколько в действительности сложна рассматриваемая проблематика. Являются ли политические права единственным средством от голода? Или во избежание бедствия нам будет достаточно демократии по той модели, за которую ратует Мао? Следует ли нам принимать во внимание иные факторы, действующие в том или ином обществе? Мы вполне можем пойти и от обратного: есть ли случаи, когда претворение в жизнь политических прав препятствует реализации экономических прав, как это косвенно предполагает «Белая книга»? И как эти препятствия состыкуются с положительным экономическим эффектом, который мы можем извлечь из наличия политических прав? Должно существовать достаточное пространство для взаимодействия между учеными Востока и Запада по этим проблемам. Ведь в конечном счете они в той или иной мере затрагивают нас всех.

Прежде чем мы перейдем к нашей заключительной теме, я должен отметить, что есть существенная разница между получением средств к существованию и обладанием правами на средства к существованию. Обратимся к образу, который уже встречался нам в раннем китайском дискурсе о правах человека: рабы могут получать средства к существованию от своих хозяев, но правами они не располагают, свободные же люди, согласно распространенной формулировке, имеют нравственные притязания на то, что требуется каждому из них, чтобы «быть личностью». Необходимость встать и потребовать причитающееся – тема, сопровождающая весь китайский дискурс о правах человека XX века. Как мы убедились в этой книге, правовые теоретики Поднебесной всегда придавали большое значение политическим правам. К каким бы выводам мы ни пришли, не найдя взаимосвязи между политическими правами и экономическим развитием, вполне возможно, что для пользования правом на средства к существованию человек должен обладать возможностью заявлять свои требования на материальные блага. А в этом ему не обойтись без политических прав.

Мой заключительный вопрос заключается в том, можем ли мы выявить связь, которая фиксируется во многих современных китайских работах по правам, между правом на средства к существованию, с одной стороны, и национальной независимостью и государственным суверенитетом, с другой? Вне зависимости от того, является ли обеспечение средств к существованию единственной целью всей политики Китая в области прав человека, само стремление к обеспечению права на средства к существованию представляется крайне важным. Ведь экономическое развитие является целью практически всех современных государств. Если экономическое развитие зависит от национальной независимости или государственного суверенитета, то мы вынуждены будем согласиться, по крайней мере, с отдельными выводами «Белой книги». Мы только что отметили разницу между получением средств к существованию и обладанием правом на эти средства. В свете исторического опыта Китая, столкнувшегося с империализмом и колониализмом, нам, скорее всего, необходимо принимать во внимание это различие не только касательно индивидов, но и по отношению к китайскому народу в целом. Китайские интеллектуалы давно полагают, что легитимные интересы китайцев, сведенных практически до статуса рабов, мало принимались в расчет их европейскими «хозяевами». Соответственно, национальная независимость воспринималась и все еще воспринимается как первичное условие обеспечения не просто средств к существованию, но и права на средства к существованию.

Еще одна важная тема китайского дискурса о правах человека – взаимоотношения между индивидами и группами, к которым они принадлежат. В отличие от философов XIX века, китайские мыслители XX века, неизменно признавая важность личных прав, подчеркивали взаимосвязь между индивидуальными и коллективными правами. Личные права могут действовать лишь в оптимально функционирующей группе. Таким образом, частично права каждого отдельного индивида находятся в зависимости от исполнения индивидом своих обязательств перед группой. С этой точки зрения тем более принципиально важно не смешивать государство с нацией, а также принимать во внимание всевозможные группы-посредники, которые способствуют процветанию как индивидов, так и более крупных коллективов. Государственный суверенитет может в значительной мере содействовать национальной независимости, однако ничто в рассмотренных рассуждениях не указывает на то, что государственная власть представляет собой некую конечную цель. Как замечал Гао Ихань еще в 1915 году, государство – средство достижения целей народа, и его надлежит всегда воспринимать именно в таком аспекте.

Суммарно рассуждения из двух предшествующих параграфов приводят нас к мысли, что в современном мире люди приобретают возможность пользоваться правом на средства к существованию только в условиях национальной независимости и государственного суверенитета. Однако сами по себе эти предпосылки не являются достаточными. Всемогущее государство, в котором народ лишен возможности высказывать свое мнение, никак не гарантирует право человека на средства к существованию. Мы вполне можем признать, что при отсутствии права на средства к существованию политические права оказываются пустым звуком, но эффективность действия права на средства к существованию, судя по всему, зависит от наличия политических прав. В равной мере мы можем принять тезис «Белой книги» о том, что права групп позволяют обеспечить не менее важное право на средства к существованию, но я все же выскажу предположение, что большинство из нас воспротивится низведению политических прав до вторичного статуса.

Во всех основных разделах данной главы я рассмотрел позиции, выдвинутые современными западными и китайскими правовыми теоретиками. При этом я поддержал – по крайней мере частично – замечание Лю Хуацю о том, что Китай имеет собственные специфические представления о правах, которые не сводятся к простой имитации тех или иных западных идей. Но если Запад и Китай оперируют несколько различными концептами, то что позволило мне принять во внимание аргументы обеих сторон? Какую точку зрения я взял за основу в своих собственных рассуждениях? Я постараюсь дать ответ на эти вопросы в последней главе книги.

Глава 9

Заключение

В моей книге обсуждение развернулось вокруг двух основных вопросов: располагает ли Китай собственными представлениями о правах человека и могут ли страны, действующие в пределах собственных концептов прав, быть освобождены от необходимости реагировать на критику, сформулированную в риторике зарубежных воззрений на права человека? Лю Хуацю отвечает на оба вопроса утвердительно. Я полагаю, что теперь мои собственные ответы предельно очевидны. Во-первых, в богатой и своеобразной истории китайского дискурса о правах человека мы видим как преемственность, так и изменения в том, как формулируется восприятие прав. Вне всяких сомнений, соответствующие концепции являются «собственными открытиями» для Китая. Эти представления сформировались и оспаривались в контексте существенных событий культурной и политической истории Китая, и китайские авторы всегда обращались к уже имеющимся идеям и решениям, в том числе в тех случаях, когда они критиковали отдельные элементы этих существующих ценностей. Во-вторых, мы убедились, что отдельно взятое сообщество может в одностороннем порядке заявить, что его ценности и практики не подлежат критике извне, апеллируя к своей «местечковости», которая лишает членов сообщества возможности обращаться к сторонним людям и группам с легитимными требованиями. Как я подробнее расскажу далее, деятельность правительства Китая, не говоря уже о других китайских акторах, свидетельствует о том, что китайцы не воспринимают свои ценности в таком парохиальном свете. Это означает, что Китай не может избежать сторонней критики. Впрочем, никто не дает нам каких-либо гарантий, что китайцы будут готовы идти на уступки или конструктивно взаимодействовать по рассматриваемым темам с другими сообществами. Моя цель в этом заключении – дополнить мои ответы на вышеуказанные вопросы, четко обозначив взаимосвязанные философские, исторические и нормативные выводы, к которым я пришел в этой книге, и проработав доказательства и (по мере необходимости) ценности, на которых основываются мои выводы.

Основания для моих выводов и степень их допустимости для читательской аудитории могут сильно отличаться. Рассмотрим для примера следующие два умозаключения: (1) мы должны признать, что существует богатая история дискурса о правах человека «с китайской спецификой», и (2) мы должны стремиться к урегулированию наших различий в духе толерантности и искать пути взаимодействия друг с другом на всех возможных уровнях. Эти два тезиса входят в число выводов, которые я буду отстаивать в заключительной главе, однако важно задаться вопросом, кто такие «мы», упоминаемые в обоих утверждениях. Я надеюсь, что все мои читатели подключатся к этому умозрительному экзерсису и разделят со мной идею (1). Я полагаю, что причины для отстаивания позиции (1), которые я подробно обосновывал на протяжении всей книги и которые я вскоре еще раз кратко продублирую, будут приемлемыми для всех читателей. Да, обнаруженные мной свидетельства исходят из вполне конкретных эпистемологических норм: например, нам не стоит просто презюмировать, что все люди разделяют определенный набор несокрушимых концептов. Но я считаю, что все или практически все мои читатели разделяют мою приверженность этим нормам. Умозаключение (1) может вызывать вопросы, но доказательства, которые я собрал в его пользу, представляются неоспоримыми.

Я также надеюсь, что большинство или все мои читатели согласны с мыслью (2). Однако здесь я исхожу из несколько иных принципов. В отличие от первого умозаключения, которое на схожих основаниях представляет интересы всех людей, второй вывод может быть поддержан представителями двух различных сообществ, по разным причинам. Более того, в данном случае «мы» охватывает более двух сообществ. Я предлагаю подробно остановиться на умозаключении (2) и его универсальной оценке всеми сторонами, имеющими отношение к теории и практике прав человека в Китае. По сравнению с выводом (1), поддержка пункта (2) может относиться к самым различным точкам зрения и быть основана на самых различных факторах. Как я фиксировал еще во введении к этой книге, я не намерен отстаивать мнение, что некий вселенский разум требует от нас, чтобы мы добивались консенсуса. Толерантность, принятие и взаимодействие друг с другом приобретают смысл только в том случае, если мы делаем выбор в пользу этих категорий исходя из наших собственных ценностей. Естественно, эти ценности не могут оставаться неизменными. Сам процесс принятия и взаимодействия, который мы здесь рассматриваем, может приводить нас к серьезным или незначительным изменениям наших ценностей. Более того, сообщества регулярно сталкиваются с неоднозначным восприятием своих собственных ценностей. Некоторые представители отдельного сообщества будут готовы безапелляционно поддержать тезис (2), кто-то примет его скрепя сердце, кто-то вообще сочтет неприемлемым. В любом случае принятие умозаключения (2) предполагает, что наши ценности, в том числе, весьма вероятно, наши нормы разрешения внутренних конфликтов, обеспечивают поддержку обозначенной мысли.

Предлагаемая мной здесь точка зрения относительно того, кто такие «мы» и готовы ли «мы» одобрить мои выводы, в конечном счете основана на моем убеждении, что следует относиться со всей серьезностью к заявлениям людей, которые явным образом не являются частью моего сообщества. Это не значит, что я обязан уступать моим контрагентам, когда те неправы, но это предполагает, что я оставляю пространство для рассмотрения их убеждений в моих представлениях о том, как мы можем коммуницировать и, возможно, даже убеждать друг друга. В главах 2–3 моей ключевой целью было обеспечить такое понимание, которое можно свести к трем философским выводам: концепты – это убеждения, к которым мы приходим в результате умозаключений; плюрализм возникает из концептуального дистанцирования различной степени выраженности; плюрализм открывает для нас целый набор стратегий, которые мы можем, в зависимости от наших ценностей и обстоятельств, принять при взаимодействии с другими людьми.

Принципиально важно подчеркнуть, что я не отстаиваю лингвистический детерминизм в его традиционной интерпретации. Язык – это окно, через которое нам открывается вид на убеждения, формирующиеся из наших практик. Однако язык сам по себе не является решающим фактором. Моя версия «плюрализма» строится на осознании возможностей, которые с учетом наших различных жизненных обстоятельств и историй мы можем со значительной долей вероятности достигнуть на практике, но моя теория ни в коей мере не является обязательной к применению. Как я уже отмечал, у нас всех есть причины стремиться отойти от плюрализма, по крайней мере во многих сферах нашей жизни (с другой стороны, плюрализм может без лишних издержек улучшить определенные аспекты нашей жизни). Стоит также принимать во внимание, что в силу практических соображений я отверг как неполезную точку зрения о «несопоставимости» языков и ценностей других людей с нашими собственными.

Среди стратегий, потенциально применимых по отношению к плюрализму, я фиксировал и узость кругозора: мы отказываем другим людям в нормативной компетентности, основываясь не на некоем универсальном критерии, а просто потому, что они «не мы»[254]. Рассмотрение этого подхода особенно существенно с учетом замечаний Лю Хуацю о том, что Китай не может подвергаться критике извне. Невосприимчивость к посторонним мнениям может достигаться, даже если не рассматривать вопрос о признании нормативной компетентности других людей. Ранее мы приводили пример того, как американцы обращались со своими согражданами японского происхождения во время Второй мировой войны. При этом местечковое мышление не означает, что мы выступаем с требованиями по отношению к посторонним. Если им предположительно отказано в нормативной компетентности, то, соответственно, мы предполагаем, что они не видят причин, по которым они себя должны вести так, как мы от них требуем. Соответственно, если китайцы выдвинули свои требования относительного того, что должны или не должны делать другие люди, то это не означает, что у них зашоренный взгляд. Это свидетельствует о том, что они в принципе не могут отстаивать собственные ценности с позиции узости мышления. Существует более чем достаточно доказательств того, что китайцы, как связанные, так и не связанные с правительством, многие годы дискутируют по поводу ценностей во всевозможных формах, от заявлений на мероприятиях ООН и иных международных организаций до отдельных эссе и научных работ. Китайцы систематически отказываются от местничества и неизменно взаимодействуют с другими людьми. Таким образом, узость мышления не является гарантом иммунитета от критики, за который выступает Лю. Это оставляет за нами целый ряд альтернативных подходов, которые упоминались в главе 3 и подробно обсуждались на страницах данной книги.

В центральных главах настоящей книги я обозначил по меньшей мере четыре ключевых вывода, каждый из которых частично связан с заявлением Лю о специфике Китая. Первый вывод заключается в том, что одна из ветвей неоконфуцианской традиции сыграла конструктивную роль в развитии китайского дискурса о правах человека. Я посвятил этой теме три главы: мы рассмотрели сначала воззрения самих неоконфуцианцев, затем то, как их идеи повлияли на зарождение дискурса о правах в XIX веке, в том числе в Японии, и, наконец, то, как выдающиеся мыслители в начале XX века развивали эти темы. По объяснимым причинам последующий дискурс о правах уже полностью лишен позитивных отсылок к конфуцианству, но все же может восприниматься как преемственность многих из ранее обозначенных вопросов и проблем вплоть до наших дней, как мы убедились в главе 8. В частности, современные китайские правовые теоретики продолжают фиксировать четкую связь между правами и интересами людей.

Мои второй и третий выводы одновременно отражают представления и о методологии, и об истории. Исторические традиции, подобные тем, которые мы рассмотрели в данной книге, являются детерминированными, динамичными и зачастую взаимозависимыми по отношению к другим традициям. Нам следует воспринимать такие традиции «изнутри», применяя то, что Пол Коэн называет «китаецентричным» подходом. Еще во введении к настоящей книге я предположил, что неспособность в достаточной мере принять динамичность и взаимосвязь традиций составляла узкое место теоретических рассуждений Аласдера Макинтайра. Я полагаю, что сильные стороны моей работы заключаются в осознании значения традиций и детальном историческом экскурсе, который показывает, как традиции способствуют друг другу. В рамках моего «китаецентричного» подхода я уделил особое внимание истории анализа китайских концептов в их нативном контексте. При этом я не закрывал глаза на то, как соответствующие идеи были связаны с интерпретацией зарубежных текстов и терминов или даже исходили из них. Конечно, реализации такого подхода зачастую содействовали мои более теоретические умозаключения по поводу сущности концептов и нравственного плюрализма.

Мой заключительный исторический вывод касается отличительных особенностей китайского дискурса о правах человека. Надеюсь, что данное исследование убедительно демонстрирует наличие в Китае активного и во многом своеобразного дискурса о правах. Одним из наиболее наглядных последних доказательств в пользу этого вывода является то, как последние правовые теоретики Китая анализировали составляющие слова цюаньли и рассматривали права именно с точки зрения этих терминов. Мы проследили разработку соответствующих мыслей в предшествующей главе. Однако я постарался говорить именно о «специфике», а не об «уникальности» китайского дискурса о правах. Из моих замечаний по поводу взаимосвязи традиций можно сделать вывод о том, что китайский дискурс о правах человека никогда не развивался в вакууме, отдельно от иных параллельно разрабатываемых традиций правового дискурса. Наоборот, китайцы всегда взаимодействовали с такими традициями через широкий набор источников, которые изучались и признавались релевантными для Китая. Если мы отбросим идею о существовании некоего единственно правильного взгляда на права и осознаем, что коммуникация возможна даже в тех случаях, когда мы не все исходим из одинаковых позиций, то мы придем к умозаключению, что не только китайский дискурс о правах выделяется своей специфичностью. Не менее своеобразны американский, французский и прочие виды правовых дискурсов. Все они взаимодействуют друг с другом, динамично развиваются и вызывают внутренние споры. Некоторые дискурсы ближе друг к другу, отчасти потому, что их связывают родственные отношения, поскольку они восходят к тем же или, по крайней мере, схожим истокам, например к латинской традиции естественных прав или к римскому праву. В то же время многие дискурсы достаточно отличаются друг от друга, чтобы мы могли задаться вопросом о плюрализме: насколько должны взаимодействовать друг с другом приверженцы различных нравственных систем?

Как я уже отмечал, скорее всего, ответы на последний вопрос будут формулироваться несколько иначе, чем умозаключения, которые рассматривались на протяжении всей книги. Проблема заключается не в том, что ответы на этот заключительный вопрос зависят, в отличие от моих предшествующих выводов, от неких общих норм. Мои философские и исторические замечания действительно предполагают, что мы должны разделять общие убеждения по вопросу заслуживающих доверия доказательств и выводов. Проблема сводится к следующему: я более уверен в том, что мои читатели разделяют мои стандарты аргументации и сбора доказательной базы, чем в том, что (все) мои читатели разделяют мои этические убеждения. Соответственно, для кого-то из читателей мои нормативные выводы будут лишь повторным обозначением того, во что они и так уже верят, а для других эти же умозаключения будут выглядеть весьма спорными утверждениями.

Я полагаю, что по некоторым общим положениям должен существовать широкий консенсус. Когда у нас есть основания для взаимодействия, а это определенно тот самый случай, то нам следует всеми силами поддерживать сотрудничество, причем во всех возможных плоскостях. Как я уже отмечал, горизонтальное взаимодействие между членами подгрупп зачастую обеспечивает нам наилучшие возможности для взаимного признания нормативной компетентности и обмена опытом. Так, если речь идет о китайском политике, то, скорее всего, коллега из Швеции лучше всех сможет передать концепты, ограничения и убеждения, которые присутствуют в общем внутренне противоречивом нравственном измерении Швеции. Это связано с тем, что шведский политик будет иметь больше общего с китайским политиком, чем, например, шведский биржевой брокер, а также потому, что шведский политик должен при этом оставаться включенным в свое родное сообщество – этот феномен я назвал вертикальным взаимодействием.

Добавим сюда еще мое замечание, что взаимодействие, по сути, стремится к консенсусу, и станет понятно, в чем заключаются преимущества множества пересекающихся связей, выстроенных на горизонтальном взаимодействии. Взаимодействие стимулирует консенсус, но не гарантирует его, поскольку полноценное взаимодействие предполагает, что люди признают друг за другом нормативную компетентность. Мы обычно ожидаем, что другие люди руководствуются теми же причинами, которые являются убедительными для нас. Если я продумаю выдвинутые вами аргументы, а вы – аргументы, обозначенные мной, и каждый из нас будет (в идеале) подходить к этой задаче без предубеждения, то весьма вероятно, что я приму ваши удачные аргументы, а вы – мои. Помним: признание взаимной нормативной компетентности означает, что мы размышляем о ценностях схожим образом и что, соответственно, мы будет признавать схожие обоснования позиций «надлежащими». Я не делал заявлений о возникновении единого морального идеала у тех, кто разделяет общий образ мышления (возможно, при существующих отправных точках такой определенности просто не может быть), поэтому я не могу заявить, что взаимодействие неизбежно приведет нас к консенсусу. Однако, судя по всему, давление, которые мы испытываем в условиях взаимодействия, вероятно, будет способствовать нашему продвижению в сторону согласия. И в этом процессе есть еще один важный аспект: взаимодействие подталкивает нас в сторону более мощного, более плотного консенсуса. Ранее я уже отмечал, что тонкий консенсус, базирующийся на тонких ценностях, может быть нестабильным. Соответственно, у нас есть основания стремиться к более устойчивым договоренностям[255].

Еще одна мысль, c которой мы все можем согласиться, – разграничение плотных и тонких ценностей может быть полезным инструментом, но это не панацея от всех бед. Да, в принципе все признают, что коррупция – это зло, но попытки международного сообщества как-то воспротивиться ему могут буксовать из-за разнообразия интерпретаций «коррупции» для разных сообществ. Впрочем, разделяемые всеми нами тонкие представления об определении коррупции могут быть достаточны для обоснования отдельных практических мер или, по крайней мере, поощрения местных активистов к реализации собственного антикоррупционного законодательства, как мы уже отмечали во введении. Тонкие ценности также очень близки к тому, что я назвал в главе 3 «нормами примирения», и не следует пренебрегать этой важной категорией. Нормы примирения – это ценности, исходя из которых группы соглашаются взаимодействовать друг с другом даже в ситуации, когда каждая из сторон в отдельности воспринимает эти нормы как ущербные по отношению к ее собственным ценностям. Конечно, взаимодействие – это благо, но оно не обещает немедленных или даже долгосрочных результатов. Поэтому примирение друг с другом будет оставаться важным средством в нашем арсенале.

Позволю себе последнее общее замечание, прежде чем перейти к более конкретным нормативным умозаключениям. Мы не должны игнорировать ту роль, которую власть и политика играют в формировании наших дискуссий о ценностях. Прискорбным, но неизбежным образом соображения властных отношений влияют на то, что люди готовы и не готовы сказать. Еще в рамках моих рассуждений в главе 3 я косвенно выдвинул мысль о том, что такое положение дел может сказываться на принимаемых нами решениях. Как я отмечал, отчасти мы выстраиваем наши суждения о том, какую позицию следует занять по отношению к другим людям, исходя из издержек, которые могут повлечь за собой альтернативные варианты действия. И в отдельных случаях перспектива этих издержек будет удерживать нас от оглашения собственного мнения. Если откровенность может обернуться для меня ущербом, то я могу предпочесть промолчать. Или я могу желать высказаться, но не буду иметь возможностей транслировать свою точку зрения на широкую аудиторию. В других случаях издержки могут оказаться настолько существенными, что, несмотря на угрызения совести, мы посчитаем себя вынужденными говорить или действовать, например, если мы выступаем с репрессивными или даже шовинистическими требованиями в нашем стремлении не дать и без того бесправной подгруппе столкнуться с еще большими лишениями. В последнем случае ситуация осложняется тем, что между нормами членов подгруппы и нормами их притеснителей могут прослеживаться разночтения. Наше вмешательство может быть воспринято первыми как допустимое поведение, а вторыми – как попытка подавления. Это может помочь нам обосновать предпринимаемые нами действия, но не устранит полностью факт их репрессивности. Давление зарубежных стран на правительство КНР от имени диссидентов-интеллектуалов иногда попадает в данную категорию.

Существенная часть выводов, к которым мы можем прийти в связи с необходимостью реагирования на воздействие властных отношений на дискурс о ценностях, должна быть крайне контекстуальной и тщательно выверенной. Впрочем, мы можем выступить по крайней мере с одним общим суждением: у большинства из нас достаточно причин для противостояния любым попыткам монополизировать дискуссию, прекратить взаимодействие или нивелировать все усилия по налаживанию диалога. Нравственные традиции развиваются динамично, а различия между ними зависят исключительно от конкретных обстоятельств их формирования. В связи с этим у всех нас есть основания взаимодействовать с другими людьми в надежде, что они начнут мыслить в том же ключе, что и мы, или что мы обнаружим причины стать ближе к ним, а возможно – что произойдет и то, и другое.

Естественно, это весьма абстрактное соображение, которое, скорее всего, ни в чем не убедит несклонных к рефлексии диктаторов. В этом контексте стоит отметить, что сама идея о необходимости диалога о правах человека в последнее время подвергается некоторой критике со стороны неправительственных организаций, таких как находящаяся в Нью-Йорке НПО «Права человека в Китае» (Human Richts in China, HRIC). Представители структуры опасаются, что диалог «вытеснит иные средства, в том числе международные мероприятия со стороны ООН и общественное порицание» [HRIC 1997]. В правозащитной организации отмечают, что правительство КНР в последние годы приветствует «диалог», отвергая «конфронтацию». Однако деятельность членов международного сообщества, которая привела к улучшению ситуации с правами человека на территории Китая, практически полностью сводится к тому, что власти Китая списывают на конфронтацию. «Права человека в Китае» предлагает целый ряд критериев для успешной реализации диалога, заключая, что «диалог в отсутствие давления – это не что иное, как соглашательство, которое приведет лишь к снижению авторитета международных стандартов в области прав человека» [Ibid.].

В целом я согласен с HRIC в том, как следует вести межправительственные диалоги, и солидарен с правозащитниками в том, что невозможно принять попытки правительства КНР отделить «диалог» от «конфронтации». Открытая критика является допустимой частью взаимодействия, поскольку обе стороны открыты к дискуссии в таком режиме. К чести представителей организации «Права человека в Китае», они признают, что все вовлеченные в диалог правительства «должны быть готовы обсуждать и результаты собственной деятельности в сфере прав человека». С моей точки зрения, здесь обозначается необходимая предпосылка для признания нормативной компетентности наших партнеров по диалогу. В противном случае взаимодействие оказывается невозможным. Мы не должны отказываться от обсуждения наших собственных недостатков, если уж мы требуем этого от других. Правительству США следовало бы прислушаться к этому уроку. Отказ американских властей от всестороннего рассмотрения замечаний со стороны Китая в адрес ситуации с правами человека в США мало способствует тому диалогу, за который я выступаю на страницах этой книги.

Остается только добавить, что дискурс, описываемый представителями «Прав человека в Китае», – далеко не единственная форма диалога, к которой мы должны стремиться. Нам следует добиваться горизонтального взаимодействия везде, где это только возможно. По мере нарастания общемировой взаимосвязанности и совершенствования коммуникационных технологий расширяются день ото дня и возможности взаимодействия. В любом случае во главу угла важно ставить взаимоуважение, которое способствует толерантности, и стремиться к урегулированию наших противоречий в духе толерантности. Ранее я замечал, что Гиббард ошибается, утверждая неизбежность примата взаимоуважения в контексте нормативных дискуссий и общей природы человека. В любом случае я сам ценю взаимоуважение и полагаю, что оно должно быть ценностью и для других людей. Именно взаимоуважение способствует облегчению коммуникации и взаимодействия, а желание относиться к другим так, как те полагают допустимым, формирует определенное чувство эмпатии, которое само по себе имеет значительную ценность. Слишком часто получается так, что люди, способные влиять на восприятие других наций обществом, в том числе ученые, СМИ и власти – как в США, так и в КНР, – склонны демонизировать или поучать противоположную сторону, а не выстраивать открытые, сбалансированные отношения, в которых есть место и взаимопониманию, и взаимной критике. В не меньшей степени, чем баланс власти политических лидеров, следует внимательно отслеживать и то, как рынок задает направления развития наших СМИ. Только так мы сможем начать двигаться к истинному примирению, а вероятно – и к окончательному консенсусу.

Теперь представим себе потенциальные результаты последовательного взаимодействия, которое мы рассмотрели в предшествующей главе. Здесь важно подчеркнуть несколько особенностей такой дискуссии. В первую очередь стоит отметить очевидность того, что я считаю необходимым признать нормативную компетентность современных правовых теоретиков, исследователей и активистов Китая. На мой взгляд, доводы китайских коллег абсолютно доступны нашему пониманию. И я исхожу из того, что они, в свою очередь, признали бы нормативную компетентность как за мной лично, так и за философами, к чьим работам я обращался. Впрочем, произойдет ли это, зависит исключительно от китайской стороны, и для этого, скорее всего, придется подождать публикации предыдущей главы или всей данной книги – желательно на китайском языке[256]. У меня есть три причины полагать, что китайская сторона воспримет мои умозаключения с полной серьезностью: (1) я уделяю повышенное внимание отсылкам к аспектам западного дискурса о правах человека, которые оптимальным образом соответствуют китайским теориям; (2) я стремлюсь продемонстрировать потенциал взаимовыгодного диалога и подчеркиваю свою (нашу) готовность к искреннему двунаправленному взаимодействию, отмечая сферы, в которых западным теоретикам есть чему поучиться у китайских коллег; (3) на мой взгляд, выбранные мной обоснования моих выводов схожи с теми основаниями, на которых они выстраивают собственную аргументацию.

Как я отмечал в предшествующей главе, моя основная цель заключалась в демонстрации реальной возможности и потенциальной продуктивности открытого диалога о правах. При этом я воспринимаю конкретные выводы, к которым я пришел, как первый шаг, а не финал обсуждения. Только в конце XX века, после длительного перерыва, последовавшего за достаточно активным обменом мнениями в начале столетия, начало возрождаться вдумчивое взаимодействие между западными и китайскими учеными. Я уже подчеркивал, что это взаимодействие должно происходить параллельно на всевозможных уровнях и что все мы, взаимодействуя на всех этих уровнях, должны также общаться между собой и согласовывать друг с другом те разнообразные предварительные выводы, к которым мы приходим. Я поддерживаю идею Лю Хуацю о плюрализме, хотя, вероятно, он сам посчитает, что наше понимание данной темы несколько различается. Однако я отвергаю его склонность к изоляционизму. Да, не существует абстрактной позиции, с которой мы могли бы «считать стандарты и модели реализации прав человека в определенных странах единственно допустимыми и требовать ото всех стран их неукоснительного соблюдения». Однако из этого не следует, что я не могу предложить вам или кому-либо другому следовать моим ценностям или убедить меня, почему вы или кто-то другой не должны этого делать. Наши разночтения с китайцами должны быть не поводом сводить дискуссию на нет, а вызовом для всех нас стремиться к согласию, которое, с точки зрения всех участников дискуссии, будет превосходить текущее положение дел.

Библиография

Айер 2010 – Айер А. Дж. Язык, истина и логика / Пер. с англ. В. А. Суровцева, Н. А. Тарабанова / Под общей ред. В. А. Суровцева. М., 2010.

Бенедикт 2023 – Бенедикт Р. Модели культуры / Пер. с англ. А. К. Данильченко. М., 2023.

Берлин 1992 – Берлин И. Четыре эссе о свободе / Пер. с англ. С. Векслер. Лондон, 1992.

Ваттель 1960 – Ваттель Э. де. Право народов или принципы естественного права, применяемые к поведению и делам наций и суверенов / Пер. с франц. В. Н. Дурденевского, Ф. А. Кублицкого, Э. М. Фабрикова. М., 1960.

Гегель 1990 – Гегель Г. В. Ф. Философия права / Пер. с нем. Б. Г. Столпнера, М. И. Левиной. М., 1990.

Гирц 2004 – Гирц К. Интерпретация культур / Пер. с англ. О. В. Барсуковой. М., 2004.

Гроций 1994 (1625) – Гроций Г. О праве войны и мира / Пер. с лат. А. Л. Саккетти. М., 1994 (репринтное воспроизведение издания 1956 года).

Даниленко 2000 – Даниленко Г. М. Международная защита прав человека. Вводный курс: Учеб. пособие. М., 2000. С. 32–33.

Дао де цзин 2015 – Дао де цзин // Лукьянов А. Е. Древнекитайская философия. Часть II. Философия даосизма. М., 2015. С. 174–210.

Дворкин 2004 – Дворкин Р. О правах всерьез / Пер. с англ., ред. Л. Б. Макеева. М., 2004.

Дэвидсон 1986 – Дэвидсон Д. Истина и значение / Пер. с англ. Н. Н. Перцовой // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. XVIII. С. 99–120.

Дэн Сяопин 1995 – Дэн Сяопин. Избранное. Т. 1. (1938–1965). Пекин, 1995.

Иеринг 1874 – Иеринг Р. фон. Борьба за право / Пер. с нем. П. П. Волкова. М., 1874.

Иеринг 1881 – Иеринг Р. фон. Цель в праве / Пер. с нем. В. Р. Луцкого, Н. В. Муравьева, Н. Ф. Дерюжинского. Спб., 1881.

Кун 2003 – Кун Т. С. Структура научных революций / Пер. с англ. И. З. Налетова. М., 2003. С. 9–268.

Лунь юй 2017 – Лунь юй // Лукьянов А. Е. Древнекитайская философия. Часть III. Раздел 1. Философия конфуцианства – «Четверокнижие». М., 2017. С. 268–409.

Мао Цзэдун 1969 – Мао Цзэдун. О политике (25 декабря 1940 года) // Мао Ц. Избранные произведения / Пер. с кит. Т. II. Пекин 1969.

Мао 1976 – Выступления Мао Цзэ-дуна, ранее не публиковавшиеся в китайской печати: в 6 т. / Пер. с кит.; под общ. ред. О. Борисова, М. Титаренко. Вып. IV. М., 1976. С. 567–578.

Маркс 1955 (1843) – Маркс К. К еврейскому вопросу // К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения / Пер. с нем. Т. 1. М., 1955. С. 382–413.

Маркс 1959 (1859) – Маркс К. К критике политической экономии // К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения / Пер. с нем. Т. 13. 1959. С. 1–167.

Маркс 1961 (1875) – Маркс К. Критика готской программы // К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения / Пер. с нем. Т. 19. 1961. С. 9–32.

Мэн-цзы 1999 – Мэн-цзы / Пер. с кит. В. С. Колоколова / Под ред. Л. Н. Меньшикова. СПб., 1999.

Нозик 2008 – Нозик Р. Анархия, государство и утопия / Пер. с англ. Б. Пинскера. М., 2008.

Ролз 2010 – Право народов // Вопросы философии / Пер. с англ. О. В. Потаповой. 2010. № 9. С. 79–105.

Рорти 1996 – Рорти Р. Случайность, ирония и солидарность / Пер. с англ. И. В. Хлестановой, Р. З. Хлестанова. М., 1996.

Руссо 1938 – Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре / Пер. с франц. Л. Неманова. М., 1938.

Уолцер 2000 – Уолцер М. О терпимости / Пер. с англ. И. Мюрнберг. М., 2000.

Финнис 2019 – Финнис Д. Естественное право и естественные права / Пер. с англ. А. В. Панихиной, В. П. Гайдамак. М., 2019.

Хабермас 2022 – Хабермас Ю. Теория коммуникативной деятельности / Пер. с нем. А. К. Судакова. М., 2002.

Чжуан-цзы 1995 – Чжуан-цзы // Чжуан-цзы. Ле-цзы / Пер. с кит., вступ. ст. и примеч. В. В. Малявина. М., 1995. С. 58–284.

Alitto 1979 – Alitto G. S. The Last Confucian: Liang Shu-ming and the Chinese Dilemma of Modernity. Berkeley, 1979.

Alston 1990 – Alston P. U.S. Ratification of the Covenant on Economic, Social, and Cultural Rights: The Need for an Entirely New Strategy // American Journal of International Law. 1990. Vol. 84. № 2. P. 365–393.

Ames 1997 – Ames R. T. Continuing the Conversation on Chinese Human Rights // Ethics & International Affairs. 1997. Vol. 11. P. 177–205.

Ames 1988 – Ames R. T. Rites as Rights: The Confucian Alternative // Human Rights and the World’s Religions / Ed. by L. S. Rouner. Notre Dame, 1988. P. 199–216.

Angle 1994 – Angle S. C. Concepts in Context: A Study of Ethical Incommensurability. Ann Arbor, 1994.

Angle 1998 – Angle S. C. The Possibility of Sagehood: Reverence and Ethical Perfection in Zhu Xi’s Thought // Journal of Chinese Philosophy. 1998. Vol. 25. № 3. P. 281–303.

Angle 2000 – Angle S. C. Review of «The Discourse of Human Rights in China» by Robert Weatherley // Journal of Asian Studies. 2000. Vol. 59. № 3.

Angle 2002 – Angle S. C. Pluralism in Practice: Incommensurability and Constraints on Change in Ethical Discourses // Varieties of Ethical Reflection / Ed. by M. Barnhart. Lanham, MD, 2002. P. 119–137.

Angle, Svensson 1999 – On Rights and Human Rights: A Contested and Evolving Chinese Discourse, 1900–1949 / Transl. and ed. by S. C. Angle, M. Svensson // Contemporary Chinese Thought. 1999. Vol. 31. № 1. P. 3–10.

Angle, Svensson 2001 – The China Human Rights Reader / Ed. by S. C. Angle and M. Svensson. Armonk, NY, 2001.

Anonymous 1966 (1897) – Anonymous. Zonglun. Xiangxue Xinbao. Taipei, 1966.

Asia Historical Dictionary 1960 – Asia Historical Dictionary. Tokyo, 1960.

Baehr et al. 1996 – Human Rights: Chinese and Dutch Perspectives / Ed. by P. R. Baehr, F. van Hoof, N. Liu, and Z. Tao. The Hague, 1996.

Bauer, Bell 1999 – The East Asian Challenge for Human Rights / Ed. by J. R. Bauer and D. A. Bell. Cambridge, 1999.

Bernal 1976 – Bernal M. Liu Shih-p’ei and National Essence // The Limits of Change / Ed. by C. Furth. Cambridge, 1976. P. 90–112.

Biagioli 1990 – Biagioli M. The Anthropology of Incommensurability // Studies in the History and Philosophy of Science. 1990. Vol. 21. № 2. P. 183–209.

Blaustein, Clark, Sigler 1987 Human Rights Sourcebook / Ed. by A. P. Blaustein, R. S. Clark, and J. A. Sigler. New York, 1987.

Bourdieu 1974 – Bourdieu P. The Economics of Linguistic Exchanges // Social Science Information. 1974. Vol. 16. № 6. P. 645–668.

Braisted 1976 – Meiroku Zasshi: Journal of the Japanese Enlightenment / Transl. by W. R. Braisted. Cambridge, 1976.

Brandom – 1994 Brandom R. Making It Explicit: Reasoning, Representing, and Discursive Commitment. Cambridge, 1994.

Brook 1998 – Brook T. The Confusions of Pleasure: Commerce and Culture in Ming China. Berkeley, 1998.

Brooks, Brooks 1998 – Brooks E. B., Brooks A. T. The Original Analects: Sayings of Confucius and His Successors. New York, 1998.

Brown 1999 – Brown C. Universal Human Rights: A Critique // Human Rights in Global Politics / Ed. by T. Dunne and N. J. Wheeler. Cambridge, 1999. P. 103–127.

Chan 1995 – Chan J. The Asian Challenge to Universal Human Rights: A Philosophical Appraisal // Human Rights and International Relations in the Asia-Pacific Region / Ed. by J. T. H. Tang. London, 1995. P. 25–38.

Chan 1997 – Chan J. An Alternative View // Journal of Democracy. 1997. Vol. 8. № 2. P. 35–48.

Chan 1999 – Chan J. A Confucian Perspective on Human Rights for Contemporary China // The East Asian Challenge for Human Rights / Ed. by J. R. Bauer and D. A. Bell. Cambridge, 1999. P. 212–240.

Chan 2000 – Chan J. Thick and Thin Accounts of Human Rights // Human Rights and Asian Values: Contesting National Identities and Cultural Representations in Asia / Ed. by M. Jacobsen and O. Bruun. Richmond, UK, 2000. P. 59–74.

Chan 1963 – A Sourcebook in Chinese Philosophy / Transl. by W. T. Chan. Princeton, 1963.

Chan 1989 – Chan W. T. The Principle of Heaven and Human Desires // Chu Hsi: New Studies. Honolulu, 1989. P. 197–211.

Chang 1991 – Chang C. Elements of International Law: Conditions of Formation and Problems of Translation // Translation Theory. Tokyo, 1991. Vol. 15. P. 381–400.

Chang 1971 – Chang H. Liang Ch’i-ch’ao and Intellectual Transition in China. Cambridge, 1971.

Chang 1987 – Chang H. Chinese Intellectuals in Crisis. Berkeley, 1987.

Chen 1993 (1903) – Chen D. A Draftfor the Anhui Patriotic Society // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Shanghai, 1993. P. 11–14.

Chen 1984a (1904) – Chen D. On the Nation // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Beijing, 1984. P. 39–41.

Chen 1984b (1904) – Chen D. The Loss of the Nation // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Beijing, 1984. P. 42–56.

Chen 1984c (1904) – Chen D. An Explanation of Wang Yangming’s Fundamental Ideas on Elementary Education // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Beijing, 1984.

Chen 1984d (1915) – Chen D. A Call to Youth // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Beijing, 1984. P. 73–78.

Chen 1984e (1915) – Chen D. The Direction of Contemporary Education // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Beijing, 1984. P. 84–89.

Chen 1984f (1915) – Chen D. The Differences in the Fundamental Thought of Eastern and Western Peoples // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Beijing, 1984. P. 97–100.

Chen 1984g (1916) – Chen D. 1916 // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Beijing, 1984. P. 101–104.

Chen 1984h (1916) – Chen D. The Way of Confucius and Modern Life // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Beijing, 1984. P. 230–237.

Chen 1984i (1919) – Chen D. Law and the Freedom of Thought // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Beijing, 1984. P. 440.

Chen 1984j (1919) – Chen D. The Foundation of Practicing Democracy // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Beijing, 1984. P. 429–438.

Chen 1984k (1920) – Chen D. The Laborer’s Enlightenment // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 1. Beijing, 1984. P. 520–521.

Chen 1984l (1921) – Chen D. Discussing Anarchism // Selected Essays of Chen Duxiu. Vol. 2. Beijing, 1984. P. 138–155.

Chen 1999 – Chen L. The Ethics of Confucianists and the Value of Human Rights // International Confucian Research. 1999. Vol. 6.

Chen 1979a – Chen Q. Scholars Take the Ordering of Life as Fundamental // Collected Writings of Chen Que. Vol. 1. Beijing, 1979.

Chen 1979b – Chen Q. Discussion of Self-Regard // Collected Writings of Chen Que. Vol. 2. Beijing, 1979.

Cheng 1997 – Cheng A. Nationalism, Citizenship, and the Old Text/New Text Controversey in Late Nineteenth Century China // Imagining the People: Chinese Intellectuals and the Concept of Citizenship, 1890–1920 / Ed. by J. A. Fogel and P. G. Zarrow. Armonk, NY, 1997. P. 61–81.

Cheng 1984 – Cheng I. Gu Yanwu’s View of Personal Benefit // Proceedings of the Conference on Modern Chinese StatecraftThought / Ed. by Institute of Modern History, Academia Sinica. Taipei, 1984.

Ch’ien 1994 – Ch’ien S. The Grand Scribe’s Records / Ed. by W. H. Neinhauser, Jr.; transl. by T. Cheng et al. Bloomington, 1994.

Chow 1994 – Chow K. The Rise of Confucian Ritualism in Late Imperial China: Ethics, Classics, and Lineage Discourse. Stanford, 1994.

Chu 1998 – Chu R. Rites and Rights in Ming China // Confucianism and Human Rights / Ed. by W. T. de Bary and W. Tu. New York. P. 169–178.

Ci 1999 – Ci J. The Right, the Good, and the Place of Rights in Confucianism // International Confucian Research. 1999. Vol. 6.

Cohen 1984 – Cohen P. A. Discovering History in China: American Historical Writing on the Recent Chinese Past. New York, 1984.

Cole 1995 (1915) – Cole G. D. H. Conflicting Social Obligations // Group Rights: Perspectives Since 1900 / Ed. by J. Stapleton. Bristol, 1995. P. 140–159.

Crawford 1997 – Crawford A. A Revolution of Ideas: The Baba Tatsui Synthesis. Wesleyan University Senior Essay. Unpublished.

Dai 1990a – Dai Z. Evidential Commentary on the Meanings of Terms in Mencius / Transl. by J. W. Ewell, Jr. Ann Arbor, 1990.

Dai 1990b – Dai Z. Tai Chen on Mencius: Explorations in Words and Meaning / Transl. by A. Chin, M. Freeman. New Haven, 1990.

Dai 1995 – Dai Z. Complete Works of Dai Zhen / Ed. by Z. Dainian. Vol. 6. Hefei, 1995.

Dardess 1983 – Dardess J. W. Confucianism and Autocracy: Professional Elites in the Founding of the Ming Dynasty. Berkeley, 1983.

Davidson 1984 (1975) – Davidson D. Thought and Talk // Inquiries into Truth and Interpretation. Oxford, 1984. P. 155–170.

Davidson 1986 – Davidson D. A Nice Derangement of Epitaphs // Truth and Interpretation: Perspectives on the Philosophy of Donald Davidson / Ed. by E. LePore. Oxford, 1986. P. 433–446.

de Bary 1979 – de Bary W. T. Sagehood as a Secular and Spiritual Ideal in Tokugawa Neo-Confucianism // Principle and Practicality / Ed. by W. T. de Bary and I. Bloom. New York, 1979.

de Bary 1988 – de Bary W. T. Neo-Confucianism and Human Rights // Human Rights and the World’s Religions / Ed. by L. S. Rouner. Notre Dame, 1988. P. 183–198.

de Bary 1991 – de Bary W. T. The Trouble with Confucianism. Cambridge, 1991.

de Bary 1998 – de Bary W. T. Asian Values and Human Rights: A Confucian Communitarian Perspective. Cambridge, 1998.

Dewey 1919 – Dewey J. Transcript of Dr. Dewey’s Lectures on Social and Political Philosophy, Part 6 // New Youth. 1919. Vol. 7. № 2.

Dewey 1973 – Dewey J. Lectures in China, 1919–1920. / Transl. by R. W. Clopton, T. Ou. Honolulu, 1973.

Dewey 1978 (1908) – Dewey J. Ethics / Ed. by J. A. Boydston. Carbondale, 1978.

Donnelly 1989 – Donnelly J. Universal Human Rights in Theory and Practice. Ithaca, 1989.

Donnelly 1997 – Donnelly J. Conversing with Straw Men while Ignoring Dictators: A Reply to Roger Ames // Ethics & International Affairs. 1997. Vol. 11. P. 207–213.

Dowdle 2001 – Dowdle M. W. How a Liberal Jurist Defends the Bangkok Declaration // Negotiating Culture and Human Rights / Ed. by L. S. Bell, A. J. Nathan, and I. Peleg. New York, 2001. P. 125–152.

Dworkin 1977 – Dworkin R. Taking Rights Seriously. Cambridge, 1977.

Elman 1984 – Elman B. A. From Philosophy to Philology: Intellectual and Social Aspects of Change in Late Imperial China. Cambridge, 1984.

Elman 1990 – Elman B. A. Classicism, Politics, and Kinship: The Ch’ang-Chou School of New Text Confucianism in Late Imperial China. Berkeley, 1990.

Elman 2000 – Elman B. A. A Cultural History of Civil Examinations in Late Imperial China. Berkeley, 2000.

Fay 1987 – Fay B. Critical Social Science. Ithaca, 1987.

Fay 1996 – Fay B. Contemporary Philosophy of Social Science: A Multicultural Approach. Oxford, 1996.

Feigon 1983 – Feigon L. Chen Duxiu: Founder of the Chinese Communist Party. Princeton, 1983.

Feinberg 1970 – Feinberg J. The Nature and Value of Rights // Journal of Value Inquiry. 1970. Vol. 4. P. 243–260.

Fikentscher 1977 – Fikentscher W. Methoden des Rechts. Tübingen, 1977.

Fingarette 1972 – Fingarette H. Confucius – The Secular as Sacred. New York, 1972.

Fodor, Lepore 1992 – Fodor J., Lepore E. Holism: A Shopper’s Guide. Oxford, 1992.

Fukuzawa 1969 – Fukuzawa Y. An Encouragement of Learning / Transl. by D. A. Dilworth, H. Umeyo. Tokyo, 1969.

Fung 1998 – Fung E. S. K. The Human Rights Issue in China, 1929–1931 // Modern Asian Studies. 1998. Vol. 32. № 2. P. 431–457.

Gao 1915a – Gao Y. On the Republic and Young People’s Consciousness // New Youth. 1915. Vol. 1. № 1–3.

Gao 1915b – Gao Y. The Social Contract and the Basis of the Nation // New Youth. 1915. Vol. 1. № 3.

Gao 1915c – Gao Y. On the Country Not Being the End of Life // New Youth. 1915. Vol. 1. № 4.

Gao 1916 – Gao Y. Utilitarianism and Life // New Youth. 1916. Vol. 2. № 1.

Gao 1918 – Gao Y. On the Changes in the Three Great Political Ideologies in the Modern World // New Youth. 1918. Vol. 4. № 1.

Gao 1921 – Gao Y. The Problem of People’s Rights in Provincial Constitutions // New Youth. 1921. Vol. 9. № 5.

Gao 1926 – Gao Y. Rousseau’s Doctrines of People’s Rights and State Rights // Dongfang Zazhi. 1926. Vol. 23. № 3.

Gao 1930 – Gao Y. An Outline of Political Science. Shanghai, 1930.

Gibbard 1984 – Gibbard A. Utilitarianism and Human Rights // Social Philosophy and Policy. 1984. Vol. 1. № 2. P. 92–102.

Gibbard 1990 – Gibbard A. Wise Choices, Apt Feelings. Cambridge, 1990.

Glendon 1991 – Glendon M. A. Rights Talk: The Impoverishment of Political Discourse. New York, 1991.

Glendon 2001 – Glendon M. A. A World Made New: Eleanor Roosevelt and the Universal Declaration of Human Rights. New York, 2001.

Goodrich, Fang 1976 – Dictionary of Ming Biography / Ed. by L. C. Goodrich and C. Fang. New York, 1976.

Graham 1958 – Graham A. C. Two Chinese Philosophers. London, 1958.

Graham 1989 – Graham A. C. Disputers of the Tao: Philosophical Argument in Ancient China. Chicago, 1989.

Greiff1985 – GreiffT. E. The Principle of Human Rights in Nationalist China: John C. H. Wu and the Ideological Origins of the 1946 Constitution // China Quarterly. 1985. Vol. 103. P. 441–461.

Grice 1989 – Grice H. P. Meaning // Studies in the Ways of Words. Cambridge, 1989. P. 213–223.

Grieder 1970 – Grieder J. B. Hu Shih and the Chinese Renaissance. Cambridge, 1970.

Gu 1959a – Gu Y. On the Prefecture-County System // Collected Prose and Poetry of Gu Yanwu. Vol. 1. Beijing, 1959.

Gu 1959b – Gu Y. On Licentiates // Collected Prose and Poetry of Gu Yanwu. Vol. 2. Beijing, 1959.

Guang 1996 – Guang L. Elusive Democracy: Conceptual Change and the Chinese Democracy Movement, 1978–1979 to 1989 // Modern China. 1996. Vol. 22. № 4. P. 417–447.

Haakonssen 1996 – Haakonssen K. Natural Law and Moral Philosophy: From Grotius to the Scottish Enlightenment. Cambridge, 1996.

Hall, Ames 1999 – Hall D. L., Ames R. T. The Democracy of the Dead: Dewey, Confucius, and the Hope for Democracy in China. Chicago, 1999.

Han 1990 – Cries for Democracy: Writings and Speeches from the 1989 Chinese Democracy Movement / Ed. by M. Han. Princeton, 1990.

Han 1827 – Han T. Five Plans // StatecraftWritings of the Imperial Dynasty / Ed. by C. He and Y. Wei. Vol. 12. Changsha, 1827.

Handlin 1983 – Handlin J. F. Action in Late Ming Thought: The Reorientation of Lü K’un and Other Scholar-Officials. Berkeley, 1983.

Hansen 1997 – Hansen C. The Asian Values Debate and the Moral Synthesis Goals of Comparative Philosophy. URL: http://www.hku.hk/philodep/ ch/aparights.html (дата обращения: 13.01.2023).

He 1992 (1887) – He Q. (Ho K.) To the Editor of the China Mail // Xu Z. The Development and Divergence of Late Qing People’s Power Thought. Taipei, 1992.

He, Hu 1994 (1901) – He Q. (Ho K.), Hu L. True Interpretation of the New Policies. Shenyang, 1994.

Hoh 1982 (1933) – Who’s Who in China / Ed. by C. Hoh. Hong Kong, 1982.

HRIC 1997 – The Dialogue Debate: A Strategy for Advancing Human Rights or a Way of Evading Responsibility? // China Rights Forum. Fall 1997.

Hsu 1960 – Hsu I. China’s Entrance into The Family of Nations: The Diplomatic Phase, 1858–1880. Cambridge, 1960.

Hsu 1983 – Hsu I. The Rise of Modern China. New York, 1983.

Huang 1972 – Huang P. C. Liang Ch’i-ch’ao and Modern Chinese Liberalism. Seattle, 1983.

Huang 1985 (1663) – Huang Z. Waiting for the Dawn // Complete Works of Huang Zongxi. Hangzhou, 1985.

Huang 1993 – Huang Z. Waiting for the Dawn / Transl. by W. T. de Bary. New York, 1993.

Hummel 1970 (1943) – Eminent Chinese of the Ch’ing Period / Ed. by A. W. Hummel. Taipei, 1970.

Hymes 1986 – Hymes R. P. Statesmen and Gentlemen: The Elite of Fu-Chou, Chiang-Hsi, in the Northern and Southern Sung. Cambridge, 1986.

Ihara 2004 – Ihara C. K. Are Individual Rights Necessary? A Confucian Perspective // Confucian Ethics: A Comparative Study of Self, Autonomy, and Community / Ed. by K. Shun and D. B. Wong. Cambridge, 2004. P. 11–30.

Information Council 1991 – Information Council of the State Council. Human Rights in China. Beijing, 1991.

Ip 1994 – Ip, Hung-Yok. The Origins of Chinese Communism // Modern China. 1994. Vol. 20. № 1. P. 34–63.

Jensen 1997 – Jensen L. M. Manufacturing Confucianism: Chinese Traditions and Universal Civilization. Durham, 1997.

Jhering 1872 – von Jhering R. Der Kampf ums Recht. Vienna: Manz, 1872.

Jhering 1900–1901 – von Jhering R. Der Kampf ums Recht. Tokyo, 1900–1901.

Jhering 1915 – von Jhering R. The Struggle for Law / Transl. by J. J. Lalor. Chicago, 1915.

Judge 1997 – Judge Joan. Key Words in the Late Qing Reform Discourse: Classical and Contemporary Sources of Authority // Indiana East Asian Working Paper Series. URL: http://www.indiana.edu/~easc/pages/easc/working_papers/noframe_5_all.html (дата обращения: 18.11.2001).

Kamachi 1981 – Kamachi N. Reform in China, Huang Tsun-hsien and the Japanese Model. Cambridge, 1981.

Kang 1978 – Kang Y. Complete Book of Substantial Principles and General Laws / Transl. by S. Li // Zhongyan yanjiuyuan jindaishi yanjiusuo jikan. 1978. № 7. P. 683–725.

Keenan 1977 – Keenan B. The Dewey Experiment in China: Educational Reform and Political Power in the Early Republic. Cambridge, 1977.

Keith, Ronald C. 1995 – Keith R. C. The New Relevance of “Rights and Interests”: China’s Changing Human Rights Theories. China Information. 1995. Vol. 10. № 2. P. 38–61.

Kent 1993 – Kent A. Between Freedom and Subsistence: China and Human Rights. Hong Kong, 1993.

Kent 1999 – Kent A. China, the United Nations, and Human Rights: The Limits of Compliance. Philadelphia, 1999.

Kitcher 1985 – Kitcher P. Vaulting Ambition. Cambridge, 1985.

Knoblock 1988–1994 – Xunzi: A Translation and Study of the Complete Works. 3 vols / Transl. by J. Knoblock. Stanford, 1988–1994.

Kuhn 1983 – Kuhn T. S. Commensurability, Comparability, Communicability // PSA. 1982, P. 669–688.

Laski 1929 – Laski H. J. A Grammar of Politics. New Haven, 1929.

Lau 1991 – Lau D. C. On the Expression Zai You // Chinese Texts and Philosophical Contexts / Ed. by H. Rosemont. Chicago, 1991. P. 5–20.

Lee 1998 – Lee T. M. L. Local Self-Government in Late Qing Reform // The Review of Politics. 1998. Vol. 60. № 1. P. 31–53.

Legge 1985 (1872) – The Ch’un Ts’ew with the Tso Chuen / Transl. by J. Legge. Taipei, 1985.

Levenson 1967 – Levenson J. R. Liang Ch’i-ch’ao and the Mind of Modern China. Berkeley, 1967.

Lewis 1976 – Prologue to the Chinese Revolution: The Transformation of Ideas and Institutions in Hunan Province, 1891–1907. Cambridge, 1976.

Lewis 1975 – Lewis D. Languages and Language // Minnesota Studies in the Philosophy of Science / Ed. by K. Gunderson. Vol. 7. Minneapolis, 1975. P. 3–35.

Li 1992 – Li B. On the Three Existential Types of Human Rights // Legal Research Institute – Chinese Academy of Social Sciences / Ed. by Contemporary Human Rights. Beijing, 1992.

Li 1996 – Li B. Individual Human Rights and Collective Human Rights // The Universality and Particularity of Human Rights / Ed. by N. Liu et al. Beijing, 1996.

Li 1979 – Li D. Collected Interpretations of Xunzi. Taipei, 1979.

Li et al. 1930 – Li H. et al. The Complete Account of Our Management of Barbarian Affairs. Beijing, 1930. n. p.

Liang 1959 (1905) – Liang Q. Mirror of Ethical Education. Taipei, 1959.

Liang 1989a (1896) – Liang Q. China’s Weakness Comes from Overcaution // Collected Works from an Ice-Drinker’s Studio. Vol. 1. № 1. Beijing, 1989. P. 96–100.

Liang 1989b (1899) – Liang Q. The Right of Strength // Collected Works from an Ice-Drinker’s Studio. Vol. 6. № 2. Beijing, 1989.

Liang 1989c (1901) – Liang Q. Intellectual Biography of Rousseau // Collected Works from an Ice-Drinker’s Studio. Vol. 1. № 6. Beijing, 1989.

Liang 1989d (1902–1903) – Liang Q. On the New People // Collected Works from an Ice-Drinker’s Studio. Vol. 6. № 4. Beijing, 1989.

Liang 1921 – Liang S. Eastern and Western Cultures and Their Philosophies. Beijing, 1921.

Lin 1922 – Lin K. How the Temple of Heaven DraftConstitution Ought to Be Amended // Dongfang Zazhi. 1922. Vol. 19. № 21.

Lin 1979 – Lin Y. The Crisis of Chinese Consciousness: Radical Antitraditionalism in the May Fourth Era. Madison, 1979.

Liu 1936a (1903) – Liu S. The Essentials of the Chinese Social Contract // The Collected Works of Liu Shipei. Shanghai, 1936. n. p.

Liu 1936b (1905) – Liu S. Textbook on Ethics // The Collected Works of Liu Shipei. Shanghai, 1936. n. p.

Liu 1936c (1905) – Liu S. General Explanations of Neo-Confucian Terminology // The Collected Works of Liu Shipei. Shanghai, 1936, n. p.

Liu 1995a – Liu H. Statement by Liu Huaqiu, Head of the Chinese Delegation // Human Rights and International Relations in the Asia-Pacific Region / Ed. by J. T. H. Tang. London, 1995. P. 213–217.

Liu 1967 – Liu J. T. C. Ou-yang Hsiu: An Eleventh-Century Neo-Confucianist. Stanford, 1967.

Liu 1998 – Liu J. The Beijing University Tradition and Modern China: Harbingers of Liberalism. Beijing, 1998.

Liu 1984 – Liu K. Written Opinions on «Gu Yanwu’s View of Personal Benefit» // Proceedings of the Conference on Modern Chinese Statecraft Thought / Ed. by Institute of Modern History, Academia Sinica. Taipei, 1984.

Liu 1990 – Liu K. Introduction: Orthodoxy in Chinese Society // Orthodoxy in Late Imperial China / Ed. by K. Liu. Berkeley, 1990. P. 1–24.

Liu 1994a – Liu K. The Beginnings of China’s Modernization // Li Hungchang and China’ss Early Modernization / Ed. by S. C. Chu and K. Liu. Armonk, NY, 1994.

Liu 1994b (1970) – Liu K. The Confucian as Patriot and Pragmatist: Li Hung-chang’s Formative Years, 1823–1866 // Li Hung-chang and China’s Early Modernization / Ed. by S. C. Chu and K. Liu. Armonk, NY, 1994.

Liu 1994c (1967) – Liu K. Li Hung-chang in Chihli: The Emergence of a Policy, 1870–1875 // Li Hung-chang and China’s Early Modernization / Ed. by S. C. Chu and K. Liu. Armonk, NY, 1994.

Liu 1994d – Liu K. A Preliminary Study of the Ideas on Human Rights in the Late Qing Period – With Comments on the Influence of Christian Thought // New Historiography. 1994. Vol. 5. № 3.

Liu 1995b – Liu L. H. Translingual Practice: Literature, National Culture, and Translated Modernity in China, 1900–1937. Stanford, 1995.

Liu 1999 – Liu L. H. Legislating the Universal: The Circulation of International Law in the Nineteenth Century // Tokens of Exchange: The Problem of Translation in Global Circulations / Ed. by L. H. Liu. Durham, 1999. P. 127–164.

Liu 1996a – Liu N. Developing Countries and Human Rights // The Universality and Particularity of Human Rights / Ed. by N. Liu et al. Beijing, 1996.

Liu 1996b – Liu N. Developing Countries and Human Rights // Human Rights: Chinese and Dutch Perspectives / Ed. by P. R. Baehr, F. van Hoof, N. Liu, and Z. Tao. The Hague, 1996.

Lovibond 1983 – Lovibond S. Realism and Imagination in Ethics. Minneapolis, 1983.

Lufrano 1997 – Lufrano R. J. Honorable Merchants: Commerce and Self-Cultivation in Late Imperial China. Honolulu, 1997.

Lukes 1985 – Lukes S. Marxism and Morality. Oxford, 1985.

Luo, He 1993 – Luo M., He H. On the Individual-based Properties of Human Rights // Zhengfa Luntan. 1993. Vol. 1. P. 56–61.

Luo 1987 – Luo Q. Knowledge Painfully Acquired / Transl. by I. Bloom. New York, 1987.

Lyons 1994 – Lyons D. Utility and Rights // Rights, Welfare, and Mill’s Moral Theory. Oxford, 1994. P. 147–176.

MacIntyre 1988 – MacIntyre A. Whose Justice? Which Rationality? Notre Dame, 1988.

MacIntyre 1989 – MacIntyre A. Relativism, Power, and Philosophy // Relativism: Interpretation and Confrontation / Ed. by M. Krausz. Notre Dame, 1989. P. 182–204.

MacIntyre 1991 – MacIntyre A. Incommensurability, Truth, and the Conversation between Confucians and Aristotelians about the Virtues // Culture and Modernity / Ed. by E. Deutsch. Honolulu, 1991. P. 104–122.

Madsen 1995 – Madsen R. China and the American Dream: A Moral Inquiry. Berkeley, 1995.

Martin 1990 – Martin M. Review of «Thinking Through Confucius» // Journal of Chinese Philosophy. 1990. Vol. 17. P. 495–503.

Martin 1864 – General Laws of the Myriad Nations / Transl. by W. A. P. Martin. Beijing, 1864, n. p.

Martin 1878 – Introduction to International Law / Transl. by W. A. P. Martin. Beijing, 1878, n. p.

Masini 1993 – Masini F. The Formation of Modern Chinese Lexicon and Its Evolution Toward a National Language: The Period from 1840 to 1898 // Journal of Chinese Linguistics. 1993. Monograph Series Number 6.

Matsumoto 1978 – Matsumoto S. The Idea of Heaven: A Tokugawa Foundation for Natural Rights Theory // Japanese Thought in the Tokugawa Period: Methods and Metaphors / Ed. by N. Tetsuo and I. Scheiner. Chicago, 1978. P. 181–199.

Metzger 1977 – Metzger T. A. Escape from Predicament: Neo-Confucianism and China’s Evolving Political Culture. New York, 1977.

Midgely 1999 – Midgely M. Towards an Ethic of Global Responsibility // Human Rights in Global Politics / Ed. by T. Dunne and N. J. Wheeler. Cambridge, 1999. P. 160–174.

Min 1985 – Min, Tu-ki. Late Ch’ing Reformists (1895–1898) and Rousseau: Min-Ch’uan versus Popular Sovereignty. Tsing Hua Journal of Chinese Studies. 1985. Vol. 17. № 1–2. P. 199–209.

Mizoguchi 1991 – Mizoguchi Y. Special Characteristics of Chinese «People’s Right» Thought // Collection of Discussions of Chinese Modernization. Taipei, 1991.

Morsink 1999 – Morsink J. The Universal Declaration of Human Rights. Origins, Drafting and Intent. Philadelphia, 1999.

Motoyama 1997 – Motoyama Y. Meirokusha Thinkers and Early Meiji Enlightenment Thought // Proliferating Talent. Honolulu, 1997.

Munro 1988 – Munro D. J. Images of Human Nature: A Sung Portrait. Princeton, 1988.

Munro 1996 – Munro D. J. The Imperial Style of Inquiry in Twentieth-Century China: The Emergence of New Approaches. Ann Arbor, 1996.

Najita 1987 – Najita T. Visions of Virtue in Tokugawa Japan: The Kaitokudo Merchant Academy of Osaka. Chicago, 1987.

Narramore 1983 – Narramore T. Chinese Intellectuals and Politics: Luo Longji and Chinese Liberalism. M.A. thesis. University of Melbourne, 1983.

Nathan 1985 – Nathan A. J. Chinese Democracy. Berkeley, 1985.

Nathan 1986 – Nathan A. J. Sources of Chinese Rights Thinking // Human Rights in Contemporary China / Ed. by R. R. Edwards, L. Henkin, and A. J. Nathan. New York, 1986.

Ng 1995 – Ng W. The Formation of Huang Tsun-hsien’s Political Thought in Japan (1877–1882) // Sino-Japanese Studies. 1995. Vol. 8. № 1. P. 4–21.

Ng 1998 – Ng W. F. To Rejuvenate an Old Civilization: Philosophical Aspects of Intellectual Change in China, 1895–1898. Wesleyan University Senior Thesis. Unpublished.

Onogawa 1967 – Onogawa H. Liu Shih-p’ei and Anarchism // Acta Asiatica. 1967. Vol. 12. P. 70–99.

Parekh 1999 – Parekh B. Non-Ethnocentric Universalism // Human Rights in Global Politics / Ed. by T. Dunne and N. J. Wheeler. Cambridge, 1999. P. 128–159.

Peerenboom 1993 – Peerenboom R. What’s Wrong with Chinese Rights? Toward a Theory of Rights with Chinese Characteristics // Harvard Human Rights Journal. 1993. Vol. 6. P. 29–57.

Peerenboom 1995 – Peerenboom R. Rights, Interests, and the Interest in Rights in China // Stanford Journal of International Law. 1995. Vol. 31. P. 359–386.

Peerenboom 1998 – Peerenboom R. Confucian Harmony and Freedom of Thought: The Right to Think Versus Right Thinking // Confucianism and Human Rights / Ed. by Wm. T. de Bary and W. Tu. New York, 1998. P. 235–260.

Peng 1983 (1931) – Peng K. The Culture Movement and the Human Rights Movement // Selected Materials on Contemporary Chinese Intellectual History / Ed. by S. Cai. Vol. 3. Hangzhou Zhejiang, 1983.

Pennock 1981 – Pennock J. R. Rights, Natural Rights, and Human Rights – A General View // Human Rights: Nomos XXIII. / Ed. by J. R. Pennock and J. W. Chapman. New York, 1981.

Pettit 1987 – Pettit P. Rights, Constraints, and Trumps // Analysis. 1987. Vol. 47. P. 8–14.

Pettit 1988 – Pettit P. The Consequentialist Can Recognize Rights // Philosophical Quarterly. 1988. Vol. 38. № 150.

Phillips 1999 – Phillips A. The Politicization of Difference: Does This Make for a More Intolerant Society? // Toleration, Identity, and Difference / Ed. by J. Horton and S. Mendus. New York, 1999. P. 126–145.

Pleister 1982 – Pleister W. Persönlichkeit, Wille und Freiheit im Werke Jherings. Ebelsbach, 1982.

Pong 1985 – Pong D. The Vocabulary of Change: Reformist Ideas in the 1860s and 1870s // Ideal and Reality: Social and Political Change in Modern China, 1860–1949 / Ed. by D. Pong and E. S. K. Fung. Lanham, MD, 1985. P. 25–61.

Ramberg 1989 – Ramberg B. T. Donald Davidson’s Philosophy of Language. Oxford, 1989.

Rankin 1986 – Rankin M. B. Elite Activism and Political Transformation in China: Zhejiang Province, 1865–1911. Stanford, 1986.

Raz 1984 – Raz J. On the Nature of Rights // Mind. 1984. Vol. 93. P. 215–229.

Raz 1986 – Raz J. The Morality of Freedom. Oxford, 1986.

Raz 1990 – Raz J. Practical Reason and Norms. Princeton, 1990.

Raz 1992 – Raz J. Rights and Individual Well-Being. Ratio Juris. 1992. Vol. 5. № 2. P. 127–142.

Ren 1990 – Ren W. A Discussion of the Historical Tasks and Objectives of the April 1989 People’s Democracy Movement // Cries for Democracy: Writings and Speeches from the 1989 Chinese Democracy Movement / Ed. by M. Han. Princeton, 1990. P. 121–124.

Rorty 1991 – Rorty R. Cosmopolitanism without Emancipation: A Response to Jean-François Lyotard // Objectivity, Relativism, and Truth. Cambridge, 1991. P. 211–222.

Rorty 1993 – Rorty R. Human Rights, Rationality, and Sentimentality // On Human Rights: The Oxford Amnesty Lectures / Ed. by S. Shute and S. Hurley. New York, 1993.

Santoro 2000 – Santoro M. A. Profits and Principles: Global Capitalism and Human Rights in China. Ithaca, 2000.

Schwartz 1976 – Schwartz B. History and Culture in the Thought of Joseph Levenson // The Mozartian Historian: Essays on the Works of Joseph R. Levenson / Ed. by M. Meisner and R. Murphey. Berkeley, 1976.

Sen 1999 – Sen A. Development as Freedom. New York, 1999.

Seymour 1980 – The Fifth Modernization: China’s Human Rights Movement, 1978–1979 / Ed. by J. D. Seymour. Stanfordville, NY, 1980.

Shek 1976 – Shek R. H. Some Western Influences on T’an Ssu-t’ung’s Thought // Reform in Nineteenth-Century China / Ed. by P. A. Cohen and J. E. Schrecker. Cambridge, 1976.

Shue 1996 (1980) – Shue H. Basic Rights. Princeton, 1996.

Spar 1992 – Spar F. J. Human Rights and Political Engagement: Luo Longji in the 1930s // Roads Not Taken: The Struggle of Opposition Parties in Twentieth-Century China / Ed. by R. B. Jeans. Boulder, 1992.

Spence 1990 – Spence J. D. The Search for Modern China. New York, 1990.

Stout 1988 – Stout J. Ethics After Babel. Boston, 1988.

Suzuki 1981 – Suzuki S. Terminology Surrounding the «Tripartite Separation of Powers» // Japanese Terms in Chinese and China. Tokyo, 1981. P. 3–60.

Suzuki 1997 – Suzuki S. Terminology Surrounding the «Tripartite Separation of Powers» / Transl. by J. A. Fogel. Unpublished.

Svarverud 2000 – Svarverud R. Jus Gentium Sinese: The Earliest Translation of International Law with Some Considerations Regarding the Compilation of «Haiguo Tuzhi» // Acta Orientalia. 2000. Vol. 61. P. 203–238.

Svensson 1996 – Svensson M. The Chinese Conception of Human Rights: The Debate on Human Rights in China, 1898–1949. Ph.D. diss. Lund University. 1996.

Svensson 1998 – Svensson M. An Ambiguous Legacy: Contemporary Lessons from the Chinese Communists’ Debate on Human Rights in the Pre-1949 Period. Unpublished.

Svensson 2002 – Svensson M. Debating Human Rights in China, 1899–1999: A Conceptual and Political History. Lanham, MD, 2002.

Tam 1991 – Tam Y. The Intellectual Impact on Late Ch’ing China from Meiji Japan: The Case of Liang Ch’i-ch’ao Reconsidered. Unpublished.

Tan 1920 – Tan M. The Spirit of Contemporary Democracy // New Tide. 1920. Vol. 2. № 3.

Tang 1995 – Human Rights and International Relations in the Asia-Pacific Region / Ed. by J. T. H. Tang. London, 1995.

Tao 1997 – Tao Q. The Philosophy of Nine Great Ming Loyalists. Taipei, 1997.

Teng, Fairbank 1954 – Teng S., Fairbank J. K. China’s Response to the West: A Documentary Survey 1839–1923. New York, 1954.

Tillman 1982 – Tillman H. C. Utilitarian Confucianism. Cambridge, 1982.

Tillman 1992 – Tillman H. C. Confucian Discourse and Chu Hsi’s Ascendency. Honolulu, 1992.

Tillman 1994 – Tillman H. C. Ch’en Liang on Public Interest and the Law. Honolulu, 1994.

Tuck 1979 – Tuck R. Natural Rights Theories. Cambridge, 1979.

Tucker 1996 – Tucker J. People’s Rights in Early Meiji Japan. Unpublished.

Twiss 1999 – Twiss S. B. Confucian Contributions to the Universal Declaration of Human Rights: A Historical and Philosophical Perspective. International Confucian Research. 1999. Vol. 6.

Wakabayashi 1984 – Wakabayashi B. T. Kato Hiroyuki and Confucian Natural Rights, 1861–1870 // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1984. Vol. 44. P. 469–492.

Wakeman 1972 – Wakeman F. Jr. The Price of Autonomy: Intellectuals in Ming and Ch’ing Politics // Daedalus. 1972 (Spring). Vol. 101. № 2. P. 35–70.

Waldron 1987 – Nonsense Upon Stilts: Bentham, Burke, and Marx on the Rights of Man / Ed. by J. Waldron. London, 1987.

Walzer 1994 – Walzer M. Thick and Thin. Notre Dame, 1994.

Wang 1953 (1896) – Wang K. On the Benefits of Using People’s Authority for China. «Shiwu bao» // Reform in 1898 / Ed. by B. Jian. Vol. 3. Shanghai, 1953. P. 147–148.

Wang 1963 – Wang Y. Instructions for Practical Living / Transl. by W. Chan. New York, 1963.

Watson 1968 – The Complete Works of Chuang-tzu / Transl. by B. Watson. New York, 1968.

Weatherley 1999 – Weatherley R. The Discourse of Human Rights in China: Historical and Ideological Perspectives. New York, 1999.

Wei 1840 – Wei Y. Illustrated Compendium on Coastal Nations. 1840.

Wei 1980a – Wei J. The Fifth Modernization // The Fifth Modernization: China’s Human Rights Movement, 1978–1979 / Ed. by J. D. Seymour. Stanfordville, NY, 1980.

Wei 1980b – Wei J. Human Rights, Equality, and Democracy // The Fifth Modernization: China’s Human Rights Movement, 1978–1979 / Ed. by J. D. Seymour. Stanfordville, NY, 1980.

Wei 1997 – Wei J. The Courage to Stand Alone: Letters from Prison and Other Writings / Ed. and transl. by K. M. Torgeson. New York, 1997.

Welchman 1995 – Welchman J. Dewey’s Ethical Thought. Ithaca, 1995.

Wheaton 1878 (1836) – Wheaton H. Elements of International Law / Ed. by A. C. Boyd. London, 1878.

Wieacker 1995 – Wieacker F. A History of Private Law in Europe with Particular Reference to Germany. Oxford, 1995.

Williams 1972 – Williams B. Morality: An Introduction to Ethics. New York, 1972.

Williams 1985 – Williams B. Ethics and the Limits of Philosophy. Cambridge, 1985.

Williams 1996 – Williams B. Toleration: An Impossible Virtue? // Toleration / Ed. by D. Heyd. Princeton, 1996. P. 18–27.

Wong1984 – Wong D. B. Moral Relativity. Berkeley, 1984.

Wong 2004 – Wong D. B. Rights and Community in Confucianism // Confucian Ethics: A Comparative Study of Self, Autonomy, and Community / Ed. by K. Shun and D. B. Wong. Cambridge, 2004. P. 23–40.

Wood 1995 – Wood A. T. Limits to Autocracy: From Sung Neo-Confucianism to a Doctrine of Political Rights. Honolulu, 1995.

Wright 1992 – Wright C. Truth and Objectivity. Cambridge, 1992.

Wright 1950 – Wright S. F. Hart and the Chinese Customs. Belfast, 1950.

Xia 1992 – Xia Y. The Origins and Foundations of Human Rights: A Chinese Interpretation. Beijing, 1992.

Xia 1996 – Xia Y. Human Rights and the Chinese Tradition // The Universality and Particularity of Human Rights / Ed. by N. Liu et al. Beijing, 1996.

Xu 1981 – Xu S. Annotated Explanations of Words and Phrases. Shanghai, 1981.

Xu 1992 – Xu Z. The Development and Divergence of Late Qing People’s Power Thought. Taipei, 1992.

Xue n. d. – Xue F. Financial Control // StatecraftWritings of the Imperial Dynasty, Third Series / Ed. by Z. Chen. Taipei. 1:5.

Xunzi 1986 – Xunzi Index. Shanghai, 1986.

Yan 1986 – Yan F. Collected Works of Yan Fu. Beijing, 1986.

Yanabu 1994 – Yanabu A. The Concept of «Right» // Conditions Surrounding the Formation of Translated Terms. Tokyo, 1994.

Yanabu 1997 – Yanabu A. The Concept of «Right» / Transl. by J. Fogel. Unpublished.

Yoon 2000 – Yoon S. Limits of Interstitial Bureaucracy: Intern-Commissioners of the «Chinese Progress» («Shiwu bao») in Discord, 1896–1898. Unpublished.

Yu 1987 – Yu Y. China’s Modern Religious Ethics and the Merchant Spirit // The Contemporary Interpretation of the Tradition of Chinese Thought. Taipei, 1987.

Yu 1994 – Yu Y. Roundtable Discussion of «The Trouble with Confucianism» // China Review International. 1994. Vol. 1. № 1. P. 9–47.

Zarrow 1990 – Zarrow P. Anarchism and Chinese Political Culture. New York, 1990.

Zarrow 1996 – Zarrow P. Chen Duxiu: Human Rights and Politics in the New Culture Movement. Unpublished.

Zhang et al. 1973 – Zhang Q. et al. Encyclopedic Dictionary of the Chinese Language. Taipei, 1973.

Zhang 1992 – Zhang W. On the Subjects of Human Rights and the Human Rights of Subjects // Legal Research Institute – Chinese Academy of Social Sciences / Ed. by Contemporary Human Rights. Beijing, 1992.

Zhang 1970 (1898) – Zhang Z. An Encouragement to Learning // Zhang Wenxiang Gong Chuanji / Ed. by S. Wang. Vol. 1. Taipei, 1970.

Zhou 1990 – Zhou Dunyi. Collected Works of Zhou Dunyi. Beijing, 1990.

Zhou 1928 – Zhou F. The Basis and Particulars of the Principle of Democracy // New Life. 1928. Vol. 1. № 2.

Zhu 1974 (1710) – Zhu X. Extended Reflection on Things at Hand / Ed. by B. Zhang. Beijing, 1974.

Zhu 1983 – Zhu X. Classified Conversations of Master Zhu // Wenyuange Siku Quanshu. Taipei, 1983. P. 700–702.

Zhu 1991 – Zhu X. Further Reflections on Things at Hand / Transl. by A. Wittenborn. Lanham, MD, 1991.

Zhu, Lu 1967 – Zhu X., Lu Z. Reflections on Things at Hand / Transl. by W. Chan. New York, 1967.

Примечания

1

Если не указано иное, то книга представлена лишь в английской версии, перевод названий выполнен переводчиком настоящей книги. – Прим. пер.

2

Did Someone Say «Rights»? Lui Shipei’s Concept of «Quanli» // Philosophy East and West. 1998. Vol. 48. № 4. P. 623–625; Should We All Be More English? Liang Qichao, Rudolf von Jhering, and Rights // Journal of the History of Ideas. 2000. Vol. 61. № 2. P. 241–261.

3

Перевод взят из [Даниленко 2000: 32–33]. – Прим. пер.

4

См. [Madsen 1995], где представлен познавательный разбор воззрений американцев на Китай и на самих себя.

5

Я применяю кавычки, когда я хочу выделить само слово, а не концепт, который оно обозначает. Курсивом я обозначаю транскрибированные слова. Китайские иероглифы для соответствующих слов представлены в предметно-именном указателе..

6

Переводы ключевых статей, касающихся китайского дискурса о правах человека начиная с указанного периода по настоящий момент, см. в [Angle, Svensson 2001].

7

Детальный анализ дискуссий по вопросам прав человека, которые продолжались в течение рассматриваемого периода, см. в [Svensson 1996, chap. 8].

8

Речь идет в первую очередь о плакатах, критикующих власти КНР, которые были размещены на кирпичной стене на одной из улиц Пекина. Акция сопровождалась и иными протестными мероприятиями. – Прим. пер.

9

Соответствующие комментарии и переводы ключевых документов см. в [Seymour 1980].

10

В [Baehr et al. 1996] представлены переводы целого ряда недавно подготовленных отличных материалов. [Kent 1999, chap. 5] и [Weatherley 1999, chap. 6] содержат существенную информацию о рассматриваемом периоде.

11

Основные документы и научный комментарий представлены в [Tang 1995].

12

См. [de Bary 1998, chap. 1] и несколько эссе, опубликованных в [Bauer, Bell 1999]. В этих источниках проницательно анализируется сама идея «азиатских ценностей». [Dowdle 2001] предлагает более благожелательную интерпретацию Бангкокской декларации – ключевого документа, на который ссылаются сторонники теории азиатских ценностей.

13

[Kent 1999] детально анализирует участие КНР в международном диалоге по правам человека.

14

Каждое из этих заявлений можно найти в различных источниках. Первое заявление, в частности, см. в [MacIntyre 1991], второе – в [MacIntyre 1988].

15

С точки зрения использования естественных языков обычными людьми. Легко показать, насколько несоизмеримыми могут становиться искусственные языки.

16

Такое представление о человеческой природе находит более чем достаточные основания в современной биологической теории. Лучший имеющийся аналог для природы человека – фенотип человека, который демонстрирует, как генотипы людей находят отражение в конкретных условиях окружающей среды. Культура – часть нашей окружающей среды, поэтому она является частью и нашего фенотипа, и нашей природы.

17

Эта позиция неоднократно озвучивалась различными комментаторами. См., в частности, [Brown 1999].

18

Речь идет о Международном пакте о гражданских и политических правах и о Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах. Оба документа были приняты в 1966 году. В настоящее время Китай является подписантом обоих документов. Хороший источник по этим и иным документам – [Blaustein 1987]. См. также сайт Верховного комиссара ООН по правам человека: http://www.unhchr.ch/data.htm (дата обращения: 13.03.2001).

19

Ричард Рорти пишет о необходимости восприятия «культуры прав человека» за счет расширения нашего видения категории «мы» и указывает на важную роль, которую может сыграть в этом процессе «воспитание чувств». См. [Rorty 1993]. Рорти недооценивает значение аргументации и диалога, но он прав, когда привлекает наше внимание к труду писателей и поэтов.

20

Что такое толерантность, стоит ли ее воспринимать как безусловное благо и как она состыкуется с либерализмом – все это спорные вопросы, о которых исписано много страниц. Среди недавних любопытных работ следует отметить [Phillips 1999]. Я детально рассмотрю эти моменты в главе 3.

21

Бернард Уильямс также писал о «плотных» и «тонких» ценностях, но он акцентирует внимание на несколько иных аспектах. См. для сравнения [Williams 1985, chaps. 8–9]. Уолцер цитирует Клиффорда Гирца, говоря о «плотности описаний», которую он хотел бы видеть в антропологии. См. [Walzer 1994: XI, note 1; Гирц 2004]. Джозеф Чэнь использует идеи «плотности» и «тонкости» применительно к Китаю в [Chan 2000].

22

Описание «минимального универсализма» см., например, в [Parekh 1999].

23

Стоит отметить, что по крайней мере в этом отношении известное критическое замечание Уолцера в адрес Ролза, которого он винил в «процессуальных воззрениях на вопросы нравственности», звучит неубедительно. Сила позиции Ролза о праве народов, на мой взгляд, как раз заключается в том, что автор опирается на основательную либеральную моральную традицию [Walzer 1994: 11–14].

24

См. [Fay 1996: 241–242]: «Не пытайтесь преодолевать различия или укрепляться в них. Вместо этого взаимодействуйте с теми людьми, которые отличаются от вас, используя эти различия, чтобы учиться друг у друга и вместе развиваться».

25

Эти постулаты взяты у Юргена Хабермаса. См., например, [Хабермас 2022]. Подробный разбор теорий Хабермаса см. в [Fay 1987: 184–190]. Когда я начну излагать свое собственное понимание соответствующих концептов и взаимодействия в главе 2, станет очевидно, что мои воззрения в некотором смысле прямо противоположны выводам Хабермаса. Я раскрываю, как коммуникация может быть успешной вопреки сквозным разночтениям и даже различиям в понятийно-смысловом аппарате.

26

См. [Martin 1990].

27

Теория Доннелли о том, что современные государство и мировая рыночная экономика нуждаются в правах человека, по крайней мере, может послужить отправной точкой в такой интерпретации универсализма.

28

Есть основания надеяться, что этому пренебрежению близится конец. Марина Свенссон в книге «Дебаты о правах человека в Китае», основанной на ее прорывной докторской диссертации, представляет поразительно подробный разбор множества авторских трудов [Svensson 2002]. Кроме того, были опубликованы два сборника эссе о правах человека на китайском языке, один из которых вышел в Китае (см. [Liu Junning 1998]), второй доступен онлайн: URL: http://www.igc.apc.org/hric/educ/big5/qishi/mulu.html (дата обращения: 13.03.2001). Наши со Свенссон переводы произведений должны способствовать дальнейшему раскрытию темы. См. [Angle, Svensson 2001].

29

Еще более новый источник, отражающий указанные здесь тенденции, – [Weatherley 1999]. См. в [Angle 2000].

30

Ср. со схожей методологией у [Liu 1995: 26–27]. Как и Лю, я высоко ценю то, что Пол Коэн обозначил как «китаецентричный подход» в китайской истории: прочтение китайской истории изнутри, с должным вниманием к той роли, которую играют некитайские акторы, события и тексты, без ее преувеличения. См. [Cohen 1984].

31

Работы Уильяма де Бари являются здесь важным исключением. См. [de Bary 1988] и в особенности [de Bary 1998]. Чжу Жунгуй также рассматривает взаимосвязь между идеями неоконфуцианства и правами человека в [Chu 1998]. См. также наводящую на размышления заключительную главу в [Wood 1995].

32

На русском языке произведение известно как «Беседы и суждения». Главная книга конфуцианства, составленная, по общепринятым предположениям, учениками Конфуция. – Прим. пер.

33

То же самое можно заявить о таких классических трудах, как «Мэн-цзы». О «популизме» в отдельных главах «Бесед и суждений» см. в [Brooks, Brooks 1998]. Дальнейшую критику идеи о том, что конфуцианство содержит какие-либо комментарии о правах человека, см. в [Donnelly 1989: chap. 3].

34

Джозеф Чэнь [Chan 1999] и Рэндалл Пиренбум [Peerenboom 1993] стремятся внести свой вклад в этот конструктивный проект. Актуальные критические замечания на эту тему см. в [Ci 1999].

35

Английский язык, на котором говорили в cредневековой Англии примерно в XI–XV веках. – Прим. пер.

36

Пример подобной спорной ситуации – текущая дискуссия о преподавании эбоникс, или афроамериканского английского. Очевидно, что ключевой вопрос здесь заключается в том, в какой степени члены афроамериканского сообщества хотят выделить себя в отдельную группу и насколько другие готовы воспринимать их как отдельное сообщество.

37

Любопытный взгляд на некоторые из этих аспектов языковой деятельности см. в [Bourdieu 1974].

38

Здесь важно подчеркнуть, что в китайском языке любой отдельно взятый иероглиф имеет зачастую множество контекстуальных значений и может обозначать абсолютно разные концепты. Так, среди значений ли – ‘польза’, ‘выгода’, ‘прибыль’, ‘интерес’ и ‘преимущество’, а цюань – ‘привилегии’, ‘власть’, ‘авторитет’, ‘сила’, ‘мощь’ и, что существенно, собственно ‘право’ (этот иероглиф зачастую используется самостоятельно как сокращение от цюаньли). И это не исчерпывающие списки. В частности, оба иероглифа могут использоваться как фамилии реальных людей. Соответственно, в настоящем диалоге Ван фактически опирается на наиболее отвечающие ее пониманию «прав» значения иероглифов. – Прим. пер.

39

В данном случае я основываюсь на трудах ряда авторов из обеих стран. Более подробно см. главу 8.

40

Важная работа, в которой предпринимается попытка более тщательно проработать эту идею, – [Grice 1989].

41

Здесь также имеет смысл обратиться к выводам Бьорна Рамберга о вязковатых паттернах практики [Ramberg 1989: 112].

42

В известной работе Дональда Дэвидсона приводится схожее решение, однако автор не отказывается от мысли, что коммуникация предполагает выход на некий общий знаменатель. См. [Davidson 1986, особ. 445].

43

Это упрощение. Мы приписываем друг другу не только убеждения, но и притязания. Брэндом показывает различные способы, с помощью которых могут быть обретены эти два нормативных статуса, а также объясняет, какое значение для наших притязаний имеют рассудочный авторитет и ответственность. См. [Brandom 1994: 168–170].

44

Я согласен с заявлением Брэндома, что его интерпретация объективности дает нам детальный план по расшифровке одного из наиболее существенных предположений Дэвидсона: «концепты объективной истины и заблуждения неизбежно возникают из контекста интерпретации» [Davidson 1984 (1975): 169–170]. См. [Brandom 1994: 599].

45

См. [Davidson 1986]. Хотя взгляды Дэвидсона во многом совпадают с позицией Брэндома, важно подчеркнуть, что последний отверг бы утверждение своего коллеги, что успешная коммуникация предполагает совместное приобщение двух человек к «переходным теориям». См. [Davidson 1986: 442–443].

46

В отдельных случаях мы можем добавить комментарий, который будет подменять собой «недостающее звено». Варианты действия здесь во многом зависят от общепринятых практик в пределах нашего (мета)языка.

47

См. [Stout 1988], где приводятся интересные соображения относительно этой идеи.

48

В качестве примера досовременного общества Рорти приводит кашинава – группу индейцев численностью около 2000 человек, проживающих в Бразилии и Перу. Что интересно, Всеобщая декларация прав человека доступна на языке кашинава в адаптированном переводе. URL: http://www.unhchr.ch/udhr/lang/cbs.htm (дата обращения: 13.03.2001).

49

Как и многие древнекитайские категории, ли представляет собой категорию, которая имеет широкое толкование и может обозначать, помимо прочего, этикет, приличия, обряды и церемонии в зависимости от контекста. – Прим. пер.

50

Схожая дискуссия представлена у Чада Хансена в «Отговорках об азиатских ценностях». См. [Hansen 1997].

51

Стоит отметить, что представления иезуитов о китайских мыслителях в дальнейшем транслировались обратно в Европу и оказали заметное, но относительно слабое воздействие на нравственный дискурс Запада. См. [Jensen 1997].

52

В своей книге Гиббард по большей части весьма искусно разрешает обоснования с позиций эволюции, и эта попытка сделать конкретный нормативный вывод из самой природы человека нетипичен для автора.

53

Учитывая ценность уважения в таких группах, отношения между родителями и детьми можно воспринимать как развивающиеся, причем по мере взросления детей устанавливается все больший эгалитаризм.

54

В социобиологических подходах зачастую игнорируются огромные различия между теми условиями обитания, в которых происходила эволюция людей, и теми, в которых мы сейчас находимся. Поскольку фенотипы – результат того, как генотипы по-разному проявляются в конкретных условиях, эти различия могут иметь существенное значение. См. [Kitcher 1985] по этому поводу.

55

Об этих сложностях см. в [Angle 2002; Biagioli 1990].

56

Стена демократии – длинная кирпичная стена на улице Сидань в пекинском районе Сичэн, где в указанный период граждане размещали тексты, плакаты, изображения и стенгазеты с критическими оценками политики властей КНР. – Прим. пер.

57

В силу желания сохранить этот образ я игнорирую то, как пересекаются и затрагивают друг друга различные подсообщества.

58

Историю термина цюаньли я рассмотрю более подробно в следующей главе.

59

В Китае не было периода, когда конфуцианские тексты не изучались вовсе, однако после пышного расцвета в Древнем Китае конфуцианство переживало упадок на протяжении нескольких веков, уступив место в думах китайских элит буддизму и даосизму. Обратите внимание, что я использую термин «неоконфуцианство» в достаточно широком смысле, чтобы избежать возможных научных разногласий.

60

Роль Чжоу в неоконфуцианской традиции вызывает споры. Чжу Си называл его одним из основателей этой традиции. Отдельные ученые поставили под сомнение это заключение [Graham 1958: 152–175]. В последнее время значение Чжоу оценивается более положительно [Tillman 1992: 60, 115]. Для моих целей важно подчеркнуть, что сами конфуцианцы, начиная с Чжу Си, воспринимали идеи Чжоу как важный источник неоконфуцианских идей и ценностей. По этому пункту разногласий нет.

61

В [Zhu, Lu 1967: 6] несколько иная редакция.

62

По словам Чэня, здесь подразумеваются «чувства народа» [Zhu, Lu 1967: 218, note 3].

63

В [Zhu, Lu 1967: 218] несколько иная редакция.

64

Противоречит «Беседам и суждениям» [Лунь юй 2107, IV, 5: 288], где указывается, что все люди стремятся к богатствам и знатности, но и того, и другого следует добиваться лишь надлежащими средствами.

65

В [Chan 1963: 475] несколько иная редакция.

66

С учетом того, что Чжоу позже будут уличать в чрезмерной приверженности идеям даосизма, поразительно, насколько схоже это описание Янь-цзы с характеристикой, содержащейся в частях 4 и 6 даосского канона «Чжуан-цзы». См. [Чжуан-цзы 1995, особенно 79–80 и 103].

67

В [Zhu 1991: 106] несколько иная редакция.

68

В [Chan 1963: 155] несколько иная редакция.

69

Предшественник Чжу, Чэн И (1033–1107), к чьему мнению Чжу относится с особым уважением, ввел идею разграничения «воли человека» (жэньсинь) и «воли пути» (даосинь) для разрешения отдельных эпистемологических сложностей. [Graham 1958: 64] содержит полезные идеи на этот счет.

70

Чэнь сильно искажает смысл этой фразы в своем переводе. См. [Chan 1989: 202].

71

Фразы «Я желаю человеколюбия» и «Я следую желаниям сердца» приписываются Конфуцию в трактате «Беседы и суждения», см. [Лунь юй 2017, VII, 30: 315; там же, II, 4: 273] соответственно.

72

Фразы «естественные/природные желания» (син чжи юй) и «оживает под воздействием внешних вещей» взяты из «Канона музыки» («Юэцзин»). Интересно отметить, что иероглиф, обозначающий слово «желание» (юй), в «Каноне» может быть на самом деле ошибкой писаря. См. [Dai 1990a: 110, note 4]. Дж. Юэлл предполагает, что подлинные неоконфуцианцы восприняли бы фразу «желание нашей природы» как крайне странное заявление, на грани грамматической ошибки. Вполне очевидно, что здесь он несправедлив по отношению к Чжу Си.

73

См. [Дао де цзин 2015, 12: 178–179].

74

Понятие «эфир» (ци) также переводят как ‘материальная сила’ и ‘психофизиологическая материя’. Это живая материя, из которой формируется Вселенная. В переводах указанная категория, крайне сложная для интерпретации, зачастую просто транслитерируется как ци. – Прим. пер.

75

См. [Angle 1998].

76

По императорскому сборнику рекомендую рассуждения Чэнь Кэмина об «Истинном смысле человеческой природы» («Синли цзюнъи») при императоре Айсиньгёро Сюанье в [Zhou 1990], по экзаменационным вопросам [Elman 2000, chap. 8].

77

Важные предшественники нашей четверки – Чэнь Лян (1143–1194), о котором см. в [Tillman 1982; Tillman 1994], и Ло Циньшунь (1465–1547), о котором см. в [Luo 1987]. Оценка наиболее выдающихся критиков содержится у [Handlin 1983]. В частности, обращаю ваше внимание на материалы о Фэн Цунъу (1566–1627).

78

См. [Yu 1987] – новаторскую работу об этих процессах. Схожие материалы на английском языке представлены в [Brook 1998] и [Lufrano 1997]. Аналогичная динамика сформировалась примерно в то же время во взаимоотношениях между японскими торговцами и конфуцианцами. См. [Najita 1987].

79

Более подробно биография Хуана представлена в [Huang 1993].

80

Оуян Сю и Чэнь Лян – еще два ранних мыслителя, которые писали об искусстве управления государством. См. [Liu 1967; Tillman 1982; Tillman 1994, особенно 80–82], а также [Liu 1990].

81

Перевод взят из [Huang 1993: 91], это несколько иная редакция.

82

По аналогии с Хуаном, Чэнь был учеником самого известного конфуцианского философа своего времени, Лю Цзунчжоу. Подробнее о биографии и воззрениях Чэня см. в [Tao 1997, chap. 9; Chow 1994, chap. 2]. Чэнь также упоминается у [Yu 1987].

83

В англоязычной литературе классическая работа по источниковедению – [Elman 1984]. Подробнее о жизни и интересах Гу см. в [Hummel 1970 (1943): 421–426]. Как я отмечаю в этой книге, существует определенная взаимосвязь между источниковедением и управлением государством. Их объединяет методология и отдельная проблематика. Я концентрирую внимание на управлении государством, чтобы упростить себе задачу.

84

См. комментарий к статье Чэна в [Liu 1984].

85

Ср. [Dai 1990a: 149] и [Dai 1990b: 83].

86

Ср. [Dai 1990a: 241] и [Dai 1990b: 116].

87

Ср. [Dai 1990a: 146–147] и [Dai 1990b: 82].

88

Ср. [Dai 1990a: 387] и [Dai 1990b: 165].

89

Ср. [Dai 1990a: 387] и [Dai 1990b: 84].

90

Ср. [Dai 1990a: 388] и [Dai 1990b: 165].

91

Ср. [Dai 1990a: 149] и [Dai 1990b: 83].

92

См. также [Tuck 1979: 72–73].

93

Тук отмечает, что Селден изучал исторические изменения в законодательстве Англии и заключил: «Если человеческий закон допускал определенную практику в обширных масштабах, то предполагалось, что ни естественный, ни божественный закон не запрещал ее» [там же: 85].

94

Цит. по: [Chow 1994: 48]. Чжоу также рассматривает Дай Чжэня, хотя и совершенно иначе, чем я. Автор указывает, что нравственное учение Дая «направлено на искоренение неблагоприятного поведения и идей, а не на развитие добрых начал в человеке» [там же: 190].

95

Так, возможно, мы согласимся, что наличие у некоего существа разума наделяет его правами, но будем спорить по поводу того, что такое разум и, соответственно, кто может быть наделен правами.

96

Межъязыковую практику она определяет как «процессы, в результате которых новые слова, коннотации, дискурсы и выразительные средства формируются, распространяются и приобретают легитимность внутри хозяйского языка благодаря или вопреки контактам/столкновениям последнего с гостевым языком» [Liu 1995: 26]. О «хозяйском» и «гостевом» языке см. в основном тексте книги.

97

Теории управления государством представлены в предшествующей главе. См., в первую очередь, разделы о Хуан Цзунси и Гу Яньу.

98

См. [Мэн-цзы 1999, VII, 7.17: 111–112]. Лю дает контекстуальный перевод и использует слово «усмотрение» [Lau 1970: 124].

99

Уитон здесь рассматривает взгляды предыдущего автора, занимавшегося вопросами международного права, однако разница между их позициями не столь значительная.

100

Различные любопытные интерпретации «власти» см. в [Wood 1995: 4–8].

101

Например, [Li 1979: 20; Zhang et al. 1973, 5: 525]. Джон Кноблок не использует составной термин, а дает перевод «требования времени и места и соображения прибыли» [Knoblock 1988–1994, 1: 142].

102

См. [Мэн-цзы 1999, I, 1.1] и далее.

103

Более подробно см. в [Suzuki 1981: 49–50]. Перевод на английский в [Suzuki 1997: 45–46].

104

См. вступительное замечание переводчика в [Martin 1878]. Этот параграф представлен в переводе у [Liu 1999: 149], но я несколько изменил перевод.

105

Ли не единственная репрезентативная фигура в данном случае. Еще один важный деятель – Сюэ Фучэн (1838–1894), чиновник и дипломат, который также писал о лицюань в более широком контексте, чем допускала традиция. См. четыре эссе Сюэ о лицюань, где упоминается необходимость «права действовать самостоятельно» (цзычжу чжи цюань) и содержится отсылка к «Общим законам»: [Xue n. d.: 383].

106

Подробнее о связи между государственным управлением и самоусилением см. в [Liu 1994a].

107

См. [Liu 1994b (1970); Liu 1994c (1967)].

108

См. классический трактат «Цзо-чжуань», в котором содержится фраза цзи ю ли цюань, ю чжи минь бин. У Легга эта цитата переведена следующим образом: «поскольку у вас есть подобные преимущества и полномочия, и, более того, – возможность награждать и наказывать народ…» [Duke Xiang 23]. Перевод: [Legge 1985 (1872): 501].

109

Биографию Ханя см. в [Hummel 1970 (1943): 275].

110

Ученики – Ниси Аманэ (1829–1897) и Цуда Синъитиро Ватанабэ (1829–1903).

111

Иными словами, иероглиф, который он использовал, произносится как кен на японском и цюань на китайском. Этот тот же иероглиф, который, как мы знаем, использовался в Китае.

112

«Общие законы бесчисленных держав» были переведены на японский несколькими годами позже, в 1871 году. См. [Chang 1991].

113

Перевод взят из [Suzuki 1997: 41].

114

Журнал выпускался одноименным обществом «Шестой год Мэйдзи» («Мэйрокуся»), занимавшимся просвещением в духе идей западноевропейского либерализма. – Прим. пер.

115

Об использовании альтернативного кенри см. статьи Нисимура Сигэки (1828–1902), Ниси Аманэ и Мори Аринори (1847–1889) в журнале общества «Шестой год Мэйдзи», перевод в [Braisted 1976: 510–513, 40–43 и 78–86 соответственно]. См. также мысли по этому поводу в [Suzuki 1981: 51–53].

116

То же самое, вероятно, можно сказать и о некоторых других переводах слова «права», которые были опробованы в 1860-х и 1870-х годах. В частности, см. далее по тексту комментарии о Фукудзава Юкити.

117

По меньшей мере в одном эссе от 1901 года Лян Цичао, с которым мы познакомимся ближе в следующей главе, использует как раз слово кенри, которое произносится как цюаньли в китайском. См. [Liang 1989c (1901): 106].

118

Например, Коята Торио (1847–1905) выражал беспокойство, что «с помощью двух иероглифов мин и кен [‘люди’ и ‘полномочия’, или ‘права’] [радикалы] вознамерились уничтожить порядок в стране, нарушить политические законы и сформировать партии и классы. <…> В своей слепой гонке друг за другом они только лишат страну независимости и навлекут на нее бедствия». Цит. по: [Motoyama 1997: 249].

119

Сэки Синго (1854?–1915), цит. по: [Motoyama 1997: 240]. Дополнительные свидетельства такого беспокойства представлены в «Диалоге о власти народа». См. [Tucker 1996: 15–16].

120

Янабу схожим образом удерживается от перевода кен как ‘права’ в этом контексте, предпочитая использовать слова ‘власть’ или ‘полномочия’ (в его статье приводятся соответствующие английские переводы) [Yanabu 1997: 168–170].

121

Анализ радикалистского эссе, в котором раскрываются тонкие связи с конфуцианством, см. в [Crawford 1997].

122

Перевод взят из [Suzuki 1997: 41].

123

В [Wakabayashi 1984: 474] несколько иная редакция.

124

Представления о небесном царстве в ранней японской конфуцианской традиции и их связи с ранним дискурсом о правах см. в [Matsumoto 1978; Tucker 1996].

125

Другие примеры того, как либералы подобно Като основывали свои теории прав на желаниях, см. в [Matsumoto 1978: 184].

126

См. [Wakabayashi 1984: 482–483; Matsumoto 1978; Najita 1987; de Bary 1979].

127

В терминологии Като между «государством» и «нацией», а равно «гражданином» и «представителем нации» нет границы. Для наших целей мы можем не принимать во внимание этот момент.

128

Эта тема отлично раскрыта у [Tucker 1996], а также в [Fukuzawa 1969].

129

Особенно яркий пример представлен у Лайонела Дженсена, который рассказывает о том, как ранние миссионеры-иезуиты в Китае постепенно сформировали «китайское иезуитское общество» [Jensen 1997].

130

См. [Knoblock 1988–1994, 3: 224]; цит. по: [Mizoguchi 1991: 10].

131

Любопытное исследование того, должны ли ранние конфуцианцы отстаивать некое право на свободу слова, см. в [Wong 2004].

132

Перевод: [Huang 1993: 98].

133

Больше свидетельств того, что реформаторы 1890-х и начала 1900-х годов считали себя продолжателями идей Хуана и других, см. в [Mizoguchi 1991: 10].

134

Подробнее об этой коллективной концепции цюань см. в [Mizoguchi 1991: 10], а также в процитированных здесь примерах.

135

Данная тенденция наблюдается, по крайней мере, с начала правления династии Южная Сун (1127–1278). См. [Hymes 1986]. В [Chow 1994: chap. 3] показаны соответствующие тенденции начала династии Цин, которые, по-видимому, лишь ускорились во второй половине XIX века. Об этом см. в [Mizoguchi 1991: 6; Rankin 1986].

136

См. [Mizoguchi 1991: 7]. См. также [Lee 1998], где более подробно рассматриваются некоторые аспекты взаимодействия между местным самоуправлением и реформами.

137

В [Wood 1995] представлено тщательное исследование подобных интерпретаций одного и того же текста – анналов «Вёсны и осени» («Чуньцю»). Это позволяет обосновать политическую теорию при династии Сун. В [Elman 1990] рассматривается возобновление интерпретаций в «новых текстах» в середине правления династии Цин.

138

Стоит обратить внимание на события XVIII и XIX веков, способствовавшие развитию школы «новых текстов». См. [Elman 1990].

139

О японском термине минкен см. в разделе 5.3. Го Сунтао, посол Китая в Великобритании и Франции в 1875–1878 годах, использовал это понятие в своем дневнике в записи от 19 мая 1878 года [Judge 1997]. Хуан Цзуньсянь, дипломат, служивший в Японии, Великобритании и США, ссылается на термин в «Анналах Японии» 1879 года. См. [там же], [Masini 1993: 189] и в особенности [Ng 1995]. С 1897 года Хуан работал в провинции Хунань и сыграл свою роль в распространении термина среди местных реформаторов. См. [Min 1985: 200; Kamachi 1981].

140

Полное рассмотрение предыстории этих разнообразных реформаторских движений выходит за пределы моего исследования. [Min 1985: 200] отмечает, что идеи «новых текстов» были одним из наиболее ранних катализаторов реформаторской тенденции. См. также [Lewis 1976; Rankin 1986].

141

Перевод основан на [Wakeman 1972: 65], хотя Уэйкман по непонятной причине расшифровывает миньцюань как ‘права народа’, а цзюньцюань как ‘власть правителя’. Анализ этого фрагмента см. также у [Ng 1998: chap. 6].

142

Редактором журнала выступал преподобный Янг Аллен. Издание в дальнейшем сменило название на «Обзор времен» («Review of the Times»). См. [Shek 1976: 196].

143

Уильямсон был не единственным человеком, который использовал терминологию, близкую к цзычжу чжи цюань на страницах журнала «Глобус», но для моих целей достаточно обращения к его работам. Более подробно см. в [Liu 1994d].

144

Цит. по: [Liu 1994d: 6].

145

См. [Liang 1989a (1896): 99], где Лян сам рассматривает цзычжу чжи цюань. Он описывает эту категорию следующим образом: «Каждый делает должное и получает те блага, которые ему причитаются».

146

Этот ученик – Тань Сытун (1865–1898). Цит. по: [Shek 1976: 198].

147

За основу взят перевод английского названия. Более близкий к китайскому вариант перевода – «Современные дела». – Прим. пер.

148

Юн добавляет, что «образованные журналисты», не являвшиеся чиновниками, воспринимали журнал как средство воздействия на власти [Yoon 2000: 2].

149

Чжан был особенно возмущен редакторскими статьями Ван Канняня, который выступал в поддержку миньцюань и которого Чжан лично назначил на пост генерального директора журнала. Ван как раз является тем «выдающимся сторонником реформ» из Шанхая, которого я упоминал чуть ранее.

150

Перевод адаптирован из [Teng, Fairbank 1954: 168].

151

Так, он пишет, что пока Китай признает конфуцианскую «связь между правителями и подданными, невозможно обеспечить миньцюань» [Zhang 1970 (1898), 1: 13a].

152

Заслуживают внимания мысли Мин Ду Ги о так называемой «подневольной неизбежности» монархов, которая фиксируется в трудах реформистов. См. [Min 1985: 207–208].

153

Современный ученый отмечает, что таким образом Ху «дополняет [текст] своими собственными идеями», но не приводит конкретных примеров [Xu 1992: 7]. Насколько мне известно, никто еще не исследовал различия, которые могут существовать между английской и китайской версиями текстов Хэ и Ху.

154

Их взгляды на парламент и соответствующие реформы см. в [Xu 1992: 48–49]. Цюань на свободу самовыражения, которую они отстаивают, по-китайски обозначается как ю фанъянь чжи цюань – буквально ‘иметь право на свободные высказывания’ [там же: 58].

155

Этот труд был опубликован в 1898 году, но доступен в виде рукописи уже с 1895 года.

156

В России трактат опубликован под названием «Происхождение верховной власти». – Прим. пер.

157

Две разные интерпретации того, что именно имеет в виду Янь, см. в [Liu 1994d; Suzuki 1997: 50].

158

См., в частности, [Svensson 1996; Angle, Svensson 2001].

159

Согласно трактату «Шицзи», в 283 году до нашей эры правитель царства Чжао направил Линя с бесценным нефритом клана Хэ в царство Цинь. Правитель царства Цинь предложил обменять 12 городов на этот драгоценный камень. Когда же Линю стало очевидно, что правитель Цинь вознамерился забрать себе нефрит, не отдавая города, Линь, подобрав камень и отойдя к колонне, произнес процитированную фразу. См. [Ch’ien 1994: 263–264].

160

См., к примеру, [Schwartz 1976].

161

Английское название, данное Хаски своему переводу «Der Zweck im Recht», – «Law as a Means to an End» («Право как средство к достижению цели») – недопустимым образом упрощает концепт Recht. Я предпочитаю вариант «Намерение в праве», который чаще встречается в сторонней литературе. См., например, перевод Т. Вэра в [Wieacker 1995: 355].

162

Ученые отмечают существенные сдвиги в убеждениях Иеринга, произошедшие между «Der Kampf» и «Der Zweck» [из беседы с Дж. Уитменом]. См. также [Fikentscher 1977]. Не желая отрицать существующие различия, я полагаю, что Иеринг в целом был весьма последователен в своих представлениях о Recht.

163

«Позитивизм» по-разному интерпретируется разными людьми. Немецкий правовой позитивизм, обозначаемый «пандектизм», берет свое начало у Савиньи в начале XIX века и в дальнейшем разрабатывается Пухтой, Иерингом (в его ранний период), Лабандом и многими другими мыслителями. Их основной посыл заключался в том, что закон рассматривается как «позитивная наука, где правовые положения и средства их применения происходят исключительно из системы, концептов и доктринальных принципов. Исключалось, что внеправовые ценности или цели, в том числе религиозного, социального или научного характера, располагали какими-либо основаниями для создания или изменения закона» [Wieacker 1995: 341]. Пандектизм как таковой, очевидно, выступает более конкретной формой общего позитивистского течения, которое я упоминаю в основном тексте. При этом можно не быть пандектистом, но отвергать естественное право. Именно таким мыслителем был Иеринг в более поздний период (и именно эти его взгляды мы будем рассматривать далее в книге), после того как он отказался от концептуальной методологии пандектизма и пришел к мысли, что для понимания сущности права необходимо учитывать всевозможные цели и устремления человека.

164

Cм. предшествующее примечание о позитивизме и [Wieacker 1995: 357].

165

Из беседы с Дж. Уитменом; см. также [Wieacker 1995: 357].

166

Более подробное обсуждение см. в [Pleister 1982].

167

Эти обязательства, естественно, могут осложняться в том случае, если защита собственных прав подрывает такие чувства, как доверие или любовь. Два разных толкования того, что права могут иметь подобный пагубный эффект, см. у Джозефа Чэня в его комментариях в духе современного конфуцианства [Chan 1999: 221–222] и мой собственный анализ Маркса в следующей главе.

168

Наиболее вероятно, что Лян действительно почерпнул эту фразу в английских источниках. Однако ее наиболее известная итерация – трактат Жан-Жака Руссо «Об общественном договоре». – Прим. пер.

169

Лянчжи и ляннэн первоначально восходят к [Мэн-цзы 1999, XIII, 13.15: 189]. Лянчжи станет центральным теоретическим термином для Ван Янмина. Знание добра – врожденная способность каждого человека знать (и чувствовать), что есть добро, а что – зло.

170

Речь идет о типе правительства, за который выступает Мэн-цзы.

171

Мой анализ по этому вопросу резко контрастирует с точкой зрения Чан Хао и его в целом отличном разборе «О новом народе». Чан настаивает, что Лян осознанно отвергал нравственный подход и выступал за «политическую» целесообразность в духе Макиавелли. См. [Chang 1971]. Я выступаю с обоснованной критикой этого заявления, включая сравнение с Макиавелли, в [Angle 1994].

172

Примечательно, что Лян вместо «невозможности» указывает «трудность». – Прим. пер.

173

Ср. [Graham 1989: 53–64].

174

Здесь также вспоминается ранее процитированный фрагмент про судебное разбирательство. Упоминание юриспруденции в данном случае представляется в значительной мере случайным.

175

Выражаю благодарность Питеру Зарроу за это предположение.

176

Это описание жизни Лю основано на [Chang 1987; Zarrow 1990; Bernal 1976; Onogawa 1967].

177

[Zarrow 1990: 35] предлагает несколько возможных объяснений отречения Лю от его соратников по революции.

178

Линь был революционером, педагогом и пропагандистом. Мартин Берналь заключает, что Лю был основным автором этой совместной статьи, поскольку именно его имя значится первым, несмотря на то что Линь был старше [Bernal 1976: 92]. Хотя это, конечно, нельзя признать несокрушимым доказательством, однако значительные пересечения во взглядах, которые отмечаются в «Квинтэссенции» и «Учебнике», дают основания для научной полемики относительно того, чьи идеи превалировали в «Квинтэссенции». Поэтому в своем исследовании я буду использовать ее просто как еще один источник идей Лю.

179

Об «Общих пояснениях» см. в [Chang 1987: 150–156].

180

См. также превосходный анализ этого текста в [Chang 1987].

181

Термины сы и гун зачастую переводятся в западных источниках, соответственно, как «частный» и «публичный». Проблематичность такого устоявшегося перевода заключается в том, что «частный» имеет коннотации «скрытый», которых у сы нет. Авторы-конфуцианцы давно отмечали, что их личные чувства – всеобщее достояние, поскольку они открыты и оказывают воздействие на других людей. См., например, [Мэн-цзы 1999, XIII, 13.21: 190–191].

182

Также «Сышу». Свод канонических текстов, которые считаются введением в классическое конфуцианство. – Прим. пер.

183

Лю пишет, что эта идея взята из главы 3 книги 3 «Общественного договора». Хотя в целом Лю достаточно надежен, когда цитирует Руссо, здесь возникает некоторая странность, поскольку указанная глава полностью посвящена различным видам правительственной власти. Мысль, которую выражает Лю, впрочем, не столь уж далека от философии Руссо. Руссо пишет в главе 4 книги 2: «это доказывает, что равенство в правах и сознание справедливости, из него вытекающее, происходят из предпочтения, отдаваемого каждым самому себе, и, следовательно, проистекают из существа человеческой природы» [Руссо 1938, II, 4: 26].

184

См., например, [Мэн-цзы 1999, I, 1.7: 20–27]. Позже я подробнее остановлюсь на этой теме.

185

Перевод взят из [Huang 1993: 91].

186

См. примечание 12 на с. 236.

187

Чжун и шу часто переводят как ‘верность’ и ‘взаимность’ соответственно, однако в конфуцианском контексте использованные мной здесь переводы являются более наглядными. Они адаптированы из перевода «Бесед и суждений» (IV, 15) Лю Дяньцзюэ. См. [Lau 1979: 74].

188

«Оставь это, не трогай это» – так Уотсон расшифровывает цзай ю из «Чжуан-цзы» [Watson 1968: 114]. Я использую этот перевод, поскольку я полагаю, что именно так интерпретировал «Чжуан-цзы» сам Лю. Это традиционная трактовка цзай ю, которая удачно вписывается в текущий контекст. Однако это не является корректной интерпретацией смысла текста «Чжуан-цзы». См. [Lau 1991].

189

Интересно, что это плохо состыкуется с тем, как Хэндлин понимает Люя. Она пишет, что «в своем устремлении найти объективные подходы, которые позволили бы человеку преодолевать противоречивые притязания на знание, Люй… позволял «принципам» [то есть ли], составлявшим доминанту во множестве философских диспутов, уходить на задний план» [Handlin 1983: 141]. Вполне возможно, что Лю искал у Люя подтверждения своим собственным сомнениям. Впрочем, это вопрос для отдельного исследования.

190

Три устоя (саньган) – «подчиненность подданных государю, детей родителям и жен супругам» [Liu 1990: 1].

191

Чжие – стандартный термин современного китайского языка, означающий «профессия», однако в данном контексте Лю использует это слово более широко, поэтому я перевожу его как «работа».

192

Натан отмечал эту презумпцию в работах Ляна и иных конституционалистов XX века. См. [Nathan 1986: 138f.; Nathan 1985: 120–121].

193

О бремени ответственности, которое впоследствии ощущали на себе мыслители-конфуцианцы, см. также [Metzger 1977].

194

Под новой культурой подразумевался отход от традиционных китайских устоев в пользу прогрессивных идеалов того времени, в первую очередь западных. Пик движения пришелся на 1910-е и 1920-е годы. – Прим. пер.

195

Я намеренно не вношу здесь ясность в смысл слова «конфуцианство». Чэнь стремился опровергнуть тех, кто воспринимал конфуцианское учение (или конфуцианство как религию: жуцзяо) как крайне необходимое для Китая. Чэнь также критически отзывался о конкретных аспектах исторической традиции конфуцианства. Самое известное эссе Чэня, направленное против конфуцианства, представлено в переводе в [Angle, Svensson 2001].

196

См. анализ данного термина в главе 4.

197

О воззрениях Вана см. полный фрагмент, который цитирует Чэнь, в переводе в [Wang 1963: 182–186].

198

Классическая работа на эту тему – [Берлин 1992].

199

То, как Чэнь представляет западное общество, одержимое правами, удачно состыкуется с позицией Лян Шумина, который был упомянут во вводном разделе к настоящей главе как конфуцианец, участвующий в полемике по правовым вопросам. Чэнь, очевидно, поддерживает экстремальную форму индивидуализма, которую он описывает. Лян же воспринимает стремление к правам, которому он дает высокую оценку в 1921 году, но позже критикует, в духе западной культуры. См. переводы выборочных фрагментов из трактатов Ляна в [Angle, Svensson 2001].

200

См. также эссе «Траектория современного образования», в котором он настаивает на необходимости развивать как животное, так и человеческое начало в людях, поскольку без первого мы были бы слишком уступчивыми [Chen 1984e (1915): 88–90].

201

Эта биографическая зарисовка основана на [Hoh 1982 (1933): 122; Asia Historical Dictionary 1960, 3: 188].

202

Буквально ‘палата’. Специфическое обозначение исполнительных органов власти в Китайской республике, которое продолжает использоваться на Тайване и в наши дни. – Прим. пер.

203

Требование «права на средства к существованию» становился все более распространенным в 1920-е годы. См. [Lin 1922], где соответствующие проблемы рассматриваются схожим образом. См. также [Svensson 1998: 32–40]. Я расхожусь со Свенссон только в одном: она настаивает на том, что вплоть до 1920-х годов экономические права «практически не фигурировали в китайском дискурсе о правах человека». Я полагаю, что, несмотря на новизну размышлений о «праве на средства к существованию», китайцы давно были обеспокоены материальными условиями, обеспечивающими удовлетворение человеческих желаний.

204

См. также [Gao 1915b: 6].

205

Фактически указанное понятие – аббревиатура первого термина (гоцзя цюаньли), то есть эти две категории отражают единый концепт. – Прим. пер.

206

Есть по крайней мере две ситуации, которые могут представлять собой исключения: во-первых, некоторые цели могут быть достигнуты благодаря действиям людей вне группы, без участия других членов группы; во-вторых, некоторые цели могут быть достигнуты как коллективный побочный продукт различных личных устремлений (например, то, как пресловутая «невидимая рука» должна генерировать коллективное благосостояние).

207

См., например, [Gao 1918], где представлена весьма позитивная оценка воззрений Руссо.

208

Точку зрения европейского теоретика на подобную теорию см., например, в [Cole 1995 (1915)].

209

См. [Keenan 1977: 11]. Ху Ши (1891–1962) учился у Дьюи. После возвращения в Китай в 1917 году он сыграл ключевую роль в приглашении Дьюи посетить Китай, но до 1919 года он мало способствовал распространению теорий Дьюи. См. [Grieder 1970, chaps. 3–4].

210

См. [Dewey 1973: 83]. Китайские переводы лекций Дьюи, подготовленные на основе его оригинальных английских конспектов лекций, публиковались отдельной серией в журнале «Новая молодежь». Эти китайские версии лекций в дальнейшем были переведены обратно на английский. Я в основном цитирую переводную английскую версию, по мере необходимости обращаясь к китайским оригиналам.

211

Цит. по: [Welchman 1995: 154].

212

См., в частности, [Welchman 1995: 80], где эти два слова используются как взаимозаменяемые. В представленном контексте важно отметить, что, хотя изначально жэньгэ переводили словом ‘личность’, в настоящее время обычно это слово переводится как ‘характер’, а для обозначения «личности» чаще используют такие слова, как гэсин или сингэ. Я предполагаю, что это связано с постепенно сформировавшимся представлением о «личности» как достаточно поверхностной категории, не связанной с нравственностью. «Характер» же интерпретируется в более серьезном ключе и имеет нравственные коннотации.

213

См. также [Welchman 1995: 166], где обобщается похожая тема из «Этики» Дьюи: «Становясь агентом нравственности, человек должен одновременно принять решение, чтобы социальные институты, необходимые для становления человека в качестве агента нравственности, существовали во имя обеспечения и обогащения его личности. Эти социальные институты не могут и не будут существовать, если индивиды не будут совместными усилиями формировать и поддерживать их. Таким образом, для достижения и поддержания собственной личности человеку необходимо практиковать социализацию».

214

Уэтерли весьма удачно резюмирует подход Маркса к правам. См. [Weatherley 1999: 84–89]. См. также [Waldron 1987; Lukes 1985].

215

Анализ этой тенденции см. в [Glendon 1991].

216

В другом месте Маркс отмечает, что, несмотря на исчезновение при коммунизме антагонизма, проистекающего из социально-экономических отношений, личностные разногласия (например, размолвки между любящими друг друга людьми) будут сохраняться. Это замечание наводит отдельных исследователей на предположение, что права все еще будут играть ограниченную роль и при коммунизме [Marx 1959 (1859): 7–8].

217

См. [Tan 1920: 586]. Перевод этой статьи см. в [Angle, Svensson 2001].

218

Перевод двух наиболее важных эссе этого движения см. в [Angle, Svensson 2001].

219

Перевод этого эссе см. в [Angle, Svensson 2001].

220

Цит. по: [Zhou 1928], перевод: [Angle, Svensson 2001].

221

Я выбираю эти три аспекта из целого множества существенных, но не уникальных особенностей китайского дискурса о правах человека. Другие особенности – например, внимание одновременно к групповым и личным правам, дуализм прав и обязанностей, приоритет сущности над процессом – будут далее упоминаться по тексту, но я не буду подробно останавливаться на них.

222

Ссылки на отдельную литературу за указанный период см. в разделе 1.1 введения к настоящей книге.

223

Эта фраза проясняет различие, о котором иногда забывают, между тем, что должно сделать по праву, и тем, что составляет права.

224

Традиционный утилитаризм действия кажется наиболее уязвимым для второго вызова. См. [Lyons 1994]. Лучше ситуация может быть с утилитаризмом правил, если последний представляется правдоподобным при иных обстоятельствах. Соответствующие выводы см. в [Gibbard 1984; Pettit 1988].

225

Этот пример вдохновлен [Lyons 1994].

226

Помимо Пеннока, которого мы уже цитировали, Роберт Нозик выдвигал широко известное мнение, которое, на мой взгляд, является по указанным здесь причинам слишком сильным утверждением. См., в частности, [Нозик 2008: 52–54]. Филип Петтит ошибается, когда утверждает в [Pettit 1987], что «козыри» Дворкина эквивалентны «дополнительным ограничениям» Нозика. Петтит походя замечает, что «козыри» Дворкина могут быть частными, а «ограничения» Нозика соотносятся лишь с «полными козырями» [Pettit 1987: 10]. Однако Петтит в дальнейшем игнорирует это различие, поскольку если бы он признал его, то он бы сам опровергнул свой вывод о том, что и в случае Нозика, и в случае Дворкина права «не могут обмениваться на некоторые другие блага» [Pettit 1987: 11]. Это утверждение, по всей видимости, верно для Нозика, но не для Дворкина (за исключением того, что Дворкин обозначает как «фундаментальные права»).

227

См. также [Dworkin 1977: 366]: «Никакое предполагаемое право не может быть (на мой взгляд) собственно правом, если только оно не будет превалировать по крайней мере над маргинальным примером общеколлективных обоснований. Однако одно право может быть важнее другого, если некое принципиально существенное или насущное коллективное обоснование превыше этих рамок возобладает над вторым правом, но не над первым».

228

См. также [Raz 1986: 166]. Глава 7 [1986] идентична редакции [1984].

229

См. [Raz 1984: 199–200] о способах понимания «корреляции» прав и обязанностей – концепция, с которой Раз не согласен. Следует также обратить внимание, что, хотя эта формулировка может подразумевать, что право обосновывается только интересами X, в других отрывках автор четко указывает, что интересы других людей зачастую гармонично переплетаются с личными интересами и что суммарный вес этих интересов обычно обосновывает права. См. [Raz 1992].

230

См. переводы ряда существенных документов в [Seymour 1980], а также полезные комментарии в [Guang 1996].

231

Полный перевод этого эссе см. в [Angle, Svensson 2001].

232

Буквально ‘права, которые должны быть’. – Прим. пер.

233

Западные философы достаточно активно исследовали прагматические обоснования нормативных идеалов, и вполне очевидно, что Ли оставляет простор для фантазии своих читателей. Лично мне в целом нравится такой подход. Альтернативные точки зрения см. в [Lovibond 1983; Brandom 1994].

234

Хотя между современными китайскими учеными существует определенный консенсус по этой теме, сравнительно недавно этот вопрос вызывал большие дискуссии. До 1990-х годов большинство китайских изданий отвергали идею моральных (или нормативных) прав и отстаивали представления о правах как законных грантах, исходящих от государства. См. [Li 1992].

235

Контекстуально также возможен перевод ‘потребности в правах’ и ‘требования к правам’. – Прим. пер.

236

Некоторые права, в частности права детей, потенциально должны реализовываться в их интересах другими людьми.

237

Дворкин полагает, что смысл прав заключается в одновременном обеспечении человеческого достоинства и политического равенства.

238

Эта глава носит название «Права человека и традиции Китая» в репринтном издании [Xia 1996]. Я указываю нумерацию страниц по первоначальному изданию.

239

См. [Peerenboom 1998: 234]. Перевод цитаты взят из [Дэн Сяопин 1995: 400]. Дональд Манро подчеркивает склонность конфуцианских мыслителей стремиться к несгибаемому единству. См. [Munro 1988; Munro 1996].

240

Две точки зрения на проблемы распространения конфуцианских норм с семьи на государство см. в [Yu 1994: 27; Ci 1999: 334–335].

241

О «революционных правах» в теоретических рассуждениях как националистов, так и коммунистов см. в главе 7 настоящей книги. Эссе Сунь Ятсена и Чжоу Фохая см. в [Angle, Svensson 2001].

242

США по настоящий момент не ратифицировали указанный пакт. – Прим. пер.

243

Цит. по: [Alston 1990: 377].

244

Более точные данные о подписании соглашений отдельными странами см. в URL: http://www.unhchr.ch/data.htm (дата обращения: 13.03.2001).

245

Наилучшим образом соответствующие моменты представлены в [Shue 1996 (1980)].

246

Как бы то ни было, китайские авторы регулярно замечают, что Запад сконцентрирован исключительно на политических правах. См., например, [Liu 1996a: 122]. С учетом больших возможностей правительства США воздействовать на международные инициативы такой взгляд на Запад вполне объясним.

247

См. также перевод в [Liu 1996b: 110].

248

Прекрасный анализ подоплеки этих и иных официальных заявлений по представлениям Китая о правах человека см. в [Kent 1999: 155–160].

249

Такие аргументы, в частности, приводил заместитель госсекретаря США Эллиот Абрамс. См. [Alston 1990: 373].

250

Цитаты и критическое осмысление этих заявлений см. в [Alston 1990: 373; Shue 1996 (1980): chap. 2].

251

В [Kent 1993: 223] и [Kent 1999: 157] заявляется о том, что шэнцунь цюань следует переводить как ‘право на существование’, поскольку китайский термин охватывает как телесную безопасность, так и минимальное материальное благосостояние. Однако, поскольку «средства к существованию» включают в себя собственно существование (телесную безопасность), а «существование» не включает в себя средства к существованию (минимальное материальное благосостояние), аргумент коллеги представляется мне дискуссионным и неубедительным.

252

[Kent 1999: 156] предполагает, что китайцы почерпнули идею о праве на средства к существованию в первую очередь из книги 1980 года «Основные права» авторства Генри Шу. Это издание пользовалось достаточно большим влиянием в международных дискуссиях о правах человека. [Svensson 1998] говорит, что термин «право на средства к существованию» возник в 1920-е годы, но отмечает, что эта новая идея была адаптирована из западных социалистических доктрин. Я не хочу отрицать значения указанных источников для формулировки представлений о соответствующих правах в 1920-х или 1990-х годах. Однако я настаиваю на том, что мы не должны рассматривать эту идею как нечто новое и не имевшее прецедентов в самом китайском дискурсе о правах человека.

253

[Sen 1999] представляет одно из самых обширных исследований на эту тему (в частности, см. главу 7).

254

См. раздел 3.1 настоящей книги.

255

См. раздел 3.2.3 настоящей книги.

256

Я представил отдельные части главы 8 под названием «На пути к кросс-культурному диалогу о правах и интересах» на международной конференции по политической философии, которая состоялась в Пекине в апреле 2001 года. Тональность дискуссии вокруг моей статьи указывает на готовность сторон признать взаимную компетентность.

Content

Стивен Энгл
Концепция прав человека в Китае. Кросс-культурное исследование

Предисловие к русскому изданию

Вступление и благодарности

Хронология

Глава 1 Введение

1.1. Недавняя история

1.2. Текущие подходы: инсайты и ограничения

1.2.1. Плюрализм

1.2.2. Универсализм

1.2.3. О плотности и тонкости ценностей

1.2.4. Диалог и трансформация

1.2.5. История и конфуцианство

1.3. Моя книга

Глава 2 Языки, концепты и плюрализм

2.1. Концептуализация

2.1.1. Язык и концептуализация

2.1.2. Стремление к холизму

2.1.3. Общая практика

2.1.4. Объективность

2.2. Концептуальная дистанция

2.2.1. Нарушения в коммуникации

2.2.2. Слова имеют значение

2.3. Плюрализм

Глава 3 Последствия плюрализма

3.1. Наши собственные ценности

3.2. Статичные воззрения

3.2.1. Игнорирование

3.2.2. Подавление

3.2.3. Уступки

3.3. Динамичное взаимодействие

3.3.1. Практические разногласия

3.3.2. Содержательное взаимодействие

3.4. Множественность стратегий и разобщенность сообществ

Глава 4 Переход к легитимным желаниям в неоконфуцианстве

4.1. Неоконфуцианство против желаний?

4.2. Апология желаний

4.2.1. Хуан Цзунси

4.2.2. Чэнь Цюэ

4.2.3. Гу Яньу

4.2.4. Дай Чжэнь

4.3. Выводы

Глава 5 Истоки: XIX век

5.1. Международное право в переводе

5.1.1. «Иллюстрированный компендиум»

5.1.2. Мартин и «Общие законы бесчисленных держав»

5.2. Движение за самоусиление

5.3. Япония

5.3.1. Переводы

5.3.2. Конфуцианцы, либералы, радикалы и бюрократы

5.3.2.1. Като Хироюки

5.3.2.2. Фукудзава Юкити

5.4. Реформаторы 1890-х годов

5.4.1. Традиции реформаторской деятельности

5.4.2. Миньцюань до 1898 года

5.4.3. Личные права?

5.4.4. Чжан Чжидун

5.4.5. Глас Гонконга

5.5. Выводы

Глава 6 Динамика: начало XX века

6.1. Лян и Иеринг

6.1.1. Обращение к «истории»?

6.1.2. Иеринг: борьба за права и закон

6.1.3. Лян и цюаньли

6.1.4. Цюаньли и закон

6.2. Лю Шипэй и его концепция цюаньли

6.2.1. Личные интересы

6.2.2. Легитимные возможности

6.2.3. Расширение

6.2.4. Цюаньли и ответственность

6.3. Выводы

Глава 7 Преобразования, преемственность и конвергенция до 1949 года

7.1. Чэнь Дусю

7.2. Гао Ихань

7.3. Конвергенция: Джон Дьюи

7.4. Марксизм и ленинизм

Глава 8 Взаимодействие вопреки различиям

8.1. Права и интересы

8.1.1. Западная теория о правах как охраняемых интересах

8.1.2. Интересы в Китае

8.1.3. Взаимодействие

8.2. Права и гармония

8.2.1. Противостояние конфликта и гармонии в западной мысли

8.2.2. Гармония в Китае

8.2.3. Взаимодействие с гармонией

8.3. Политические права против экономических

8.3.1. Сложные реалии

8.3.2. Анализ и взаимодействие

Глава 9 Заключение

Библиография

Примечания