Серж Нонте

Париж. Полная история города

Быть парижанином не означает родиться в Париже. Это означает – родиться там заново.

Саша Гитри,

французский писатель и актер

В настоящем издании в качестве иллюстрированных цитат к текстовому материалу используются фоторепродукции произведений искусства, находящихся в общественном достоянии.

© С.Нонте, текст, 2023

© ООО Издательство АСТ, 2023

Хронология истории Парижа

Примерно 4200 год до н. э.

Первое свидетельство о постоянном проживании на территории нынешнего Парижа: во время раскопок в 1991 году в Берси было обнаружено несколько дубовых каноэ, лук и инструменты.

III век до н. э.

Кельтским племенем паризиев было основано поселение Лютеция, располагавшееся на безопасном острове Ситэ, окруженном водами реки Сены (Секваны).

52 год до н. э.

Битва при Лютеции: победа римлян под предводительством Тита Лабиена, гибель вождя паризиев Камулогена. Лютеция была впервые упомянута в сочинении Юлия Цезаря «Записки о Галльской войне».

451

Геновефа (по-французски Женевьева) призвала жителей Паризия не бежать перед ордой гуннов под предводительством Аттилы.

470–480

Хильдерик осаждал Паризий «два раза по пять лет». Но полноценной осады не было, просто город находился в центре непрекращающихся боевых действий между Хильдериком, стремившимся основать собственное королевство, различными римскими полководцами и многочисленными отрядами варваров. Геновефа (Женевьева) спасла жителей города от голодной смерти.

3 января 500 год

Умерла Геновефа (Женевьева). Она была похоронена на вершине горы, которая отныне будет носить ее имя. Хлодвиг, превративший Паризий в столицу Франкского государства, построил там базилику Святых Апостолов, позже переименованную в аббатство Сент-Женевьев. А сама Женевьева вскоре стала святой покровительницей Парижа.

508

Париж стал столицей королевства Меровингов. В это время его население составляло 15 000–20 000 жителей.

28 марта 845 год

Под стенами Парижа впервые появились норманны (викинги). На 120 кораблях прибыли 6000 воинов Рагнара Лодброка: Карл Лысый заплатил им, чтобы заставить их уйти.

877

Чтобы защитить Париж от норманнских набегов, построили два моста и каменную стену.

1163

Парижский епископ Морис де Сюлли начал строительство Собора Парижской Богоматери.

Апрель 1182 год

Изгнание евреев из Парижа и из всей Франции.

1300

Население Парижа оценивалось в 250 000–300 000 жителей.

1345

Завершение строительства Собора Парижской Богоматери.

22 апреля 1370 год

Закладка первого камня Бастилии.

1 декабря 1420 год

Париж был занят войсками английского короля Генриха V, после чего город 16 лет оставался в руках англичан и их союзников.

26 августа–13 сентября 1429 год

Неудачная осада Парижа войсками короля Карла VII и Жанны д’Арк во время Столетней войны.

13 апреля 1436 год

Взятие Парижа французскими войсками в ходе заключительного этапа Столетней войны.

18 августа 1572 год

Свадьба Генриха Наваррского и Маргариты де Валуа.

23–24 августа 1572 год

Варфоломеевская ночь в Париже: резня гугенотов-протестантов, в результате которой за одну ночь погибло несколько тысяч человек.

май – сентябрь 1590 год

Осада Парижа во время Восьмой (и последней) Религиозной войны во Франции, когда французская королевская армия под командованием Генриха Наваррского при поддержке гугенотов не смогла захватить город у Католической лиги.

14 мая 1610 год

Убийство короля Генриха IV на парижской улице Рю-де-ля-Ферронри.

1650

При Людовике XIV в Париже было около 500 000 жителей, 500 главных улиц, 9 пригородов, 100 площадей, 9 мостов и 25 000 домов.

1702

Париж был разделен на 20 округов.

1720

Названия улиц в Париже были указаны на уличных табличках, началась нумерация домов. Свечное освещение заменили освещением масляными лампами.

21 ноября 1783 год

Первый полет человека на воздушном шаре. Француз Пилатр де Розье впервые совершил 28-минутный полет на воздушном шаре, разработанном и произведенном братьями Монгольфье.

14 июля 1789 год

Взятие Бастилии – один их центральных эпизодов Великой французской революции.

10 августа 1792 год

Штурм восставшим народом дворца Тюильри. Начало революционного террора во Франции.

21 января 1793 год

Казнь короля Людовика XVI на площади Революции.

28 июля 1794 год

Казнь Максимилиана Робеспьера на площади Революции. Окончание революционного террора во Франции.

25 октября 1795 год

В знак примирения сословий по окончании революционного террора площадь Революции была переименована в площадь Согласия.

21 мая 1804 год

Открытие кладбища Пер-Лашез.

2 декабря 1804 год

Коронация Наполеона I и императрицы Жозефины в Соборе Парижской Богоматери.

31 марта 1814 год

Вступление в Париж союзных армий в присутствии российского императора Александра I.

1817

Первые испытания газовых фонарей в Париже.

16 июля 1826 год

Вышел первый номер парижской ежедневной газеты «Le Figaro».

22 июля 1830 год

Последнее гильотинирование в Париже.

1836

Население Парижа достигло 900 000 жителей.

15 декабря 1840 год

Возвращение останков Наполеона в Париж: они были захоронены под куполом Дома Инвалидов в присутствии огромной толпы.

20 октября 1843 год

Первые испытания электрического уличного освещения на площади Согласия.

1845

Население Парижа превысило 1 000 000 жителей.

25 февраля 1848 год

Провозглашение Республики.

10 декабря 1848 год

Выборы президента Республики – им стал Шарль-Луи-Наполеон Бонапарт.

2 декабря 1851 год

Государственный переворот в Париже, армия заняла город.

20 ноября 1852 год

В результате плебисцита был восстановлен титул императора, и Шарль-Луи-Наполеон стал именоваться Наполеоном III.

апрель – ноябрь 1867 год

Прошла Всемирная выставка в Париже.

4 сентября 1870 год

Демонстрация и провозглашение Республики после известия о поражении при Седане.

28 января 1871 год

Подписание Версальского перемирия, фактическая капитуляция Франции.

18 марта 1871 год

Новое восстание парижан против правительства. Начало Парижской Коммуны.

1878

Население Парижа достигло 2 миллионов жителей.

1881

Электрическое освещение основных парижских бульваров.

31 марта 1889 год

Открытие Эйфелевой башни.

май – октябрь 1889 год

Прошла Всемирная выставка в Париже.

28 декабря 1895 год

Первый публичный показ в кинотеатре братьев Люмьер.

14 мая – 28 октября 1900 год

Прошли 2-е Летние Олимпийские игры в Париже.

18 января 1919 год

Начало Парижской мирной конференции между победителями в Первой Мировой войне.

1919

Открытие аэропорта «Ле Бурже» в 12 км к северо-востоку от Парижа.

14 июня 1940 год

Вступление немецких войск в Париж. Парад войск вермахта на Елисейских Полях.

19 августа 1944 год

Освобождение Парижа франко-американскими войсками.

26 августа 1944 год

Парад победы на Елисейских Полях, который приветствовал миллион парижан.

6 июля 1951 год

Празднование 2000-летия Парижа.

10 мая 1968 год

«Ночь баррикад» в Латинском квартале.

13 сентября 1973 год

Торжественное открытие башни Монпарнас, самого высокого здания во Франции.

8 марта 1974 год

Открытие аэропорта «Руасси-Шарль-де-Голль» в 25 км к северо-востоку от Парижа (крупнейшего аэропорта Франции).

31 января 1977 год

Открытие Национального центра искусства и культуры Жоржа Помпиду.

2011

Численность населения агломерации Парижа, по данным ООН, составила 10,62 млн. человек.

15 апреля 2019 год

Страшный пожар в Соборе Парижской Богоматери.

26 июля–11 августа 2024 год

Пройдут 33-Летние Олимпийские игры в Париже.

Именитые жители Парижа

Шарль Азнавур

(1924–2018) – шансонье, композитор, поэт, писатель и актер армянского происхождения.

Брижит Бардо

(1934) – киноактриса, певица, фотомодель и писательница, активистка движения за права животных.

Александр-Сезар-Леопольд Бизе

(1838–1875) – композитор, автор оркестровых произведений, романсов, фортепианных пьес, а также опер, самой известной из которых стала «Кармен».

Шарль-Пьер Бодлер

(1821–1867) – поэт, критик, эссеист и переводчик, основоположник декаданса и символизма, повлиявший на развитие всей последующей европейской поэзии.

Пьер Бомарше

(1732–1799) – драматург и публицист, известный в первую очередь комедийными пьесами «Севильский цирюльник» и «Женитьба Фигаро».

Жан Габен

(1904–1976) – актер театра и кино. Дважды лауреат премий Венецианского и Берлинского кинофестивалей, а также премии «Сезар».

Антуан-Жан Гро

(1771–1835) – художник, снискавший себе известность изображениями побед наполеоновской армии и внесший заметный вклад в формирование героического мифа о Наполеоне.

Эдгар Дега

(1834–1917) – живописец, один из виднейших представителей импрессионизма.

Александр Дюма-сын

(1824–1895) – драматург и прозаик, член Французской академии, сын Александра Дюма. Автор романа «Дама с камелиями» и множества пьес.

барон Пьер Фреди де Кубертен

(1863–1937) – спортивный и общественный деятель, инициатор организации современных Олимпийских игр, президент Международного олимпийского комитета в 1896–1916 и в 1919–1925 годах.

Клод Лелюш

(1937) – кинорежиссер, сценарист, продюсер, оператор и актер.

Мольер

(1622–1673) – комедиограф, создатель классической комедии, директор театра, более известного как труппа Мольера.

Оскар-Клод Моне

(1840–1926) – живописец, один из родоначальников импрессионизма.

Шарль-Луи-Наполеон Бонапарт,

(1808–1873) – племянник Наполеона I. Государственный и политический деятель, первый президент Второй Французской республики, император Второй Империи. Был первым президентом и последним монархом Франции.

Эдит Пиаф

(1915–1963) – певица и киноактриса.

Марсель Пруст

(1871–1922) – писатель, получивший всемирную известность как автор семитомной эпопеи «В поисках утраченного времени» – одного из самых значительных произведений мировой литературы XX века.

герцог Арман-Жан дю Плесси де Ришельё

(1585–1642) – кардинал, аристократ и государственный деятель, занимал посты государственных секретарей по военным и иностранным делам, был главой правительства.

Франсуа-Огюст-Рене Роден

(1840–1917) – скульптор, признанный одним из создателей современной скульптуры.

Жан-Поль Сартр

(1905–1980) – писатель, эссеист и философ, представитель атеистического экзистенциализма. Лауреат Нобелевской премии по литературе за 1964 год, от которой он отказался.

Шарль-Морис де Талейран-Перигор, (1754–1838) – князь Беневентский, дипломат, министр иностранных дел, известный мастер политической интриги.

Жак-Рене Ширак

(1932–2019) – государственный и политический деятель, 22-й президент Франции с 1995 по 2007 год.

У истоков

Этимология слова «Париж»

Существует несколько версий происхождения топонима «Париж», и наиболее популярные из них называются «галльской версией» и «римской версией».

Согласно «галльской версии», название «Париж» произошло от латинского Civitas Parisiorium, что переводится как «Город Паризиев». В III веке до н. э. было такое кельтское племя – паризии, и оно основало на месте современного острова Ситэ поселение, получившее название Lutèce (Лютеция) – от латинского слова «lutum», что значит «грязь».

Впервые это название было упомянуто в сочинении Юлия Цезаря «Записки о Галльской войне», датируемом примерно 53 годом до н. э. После превращения Галлии в римскую провинцию (16 год до н. э.), Лютеция стала значительным торговым центром, а с III века уже нашей эры стала называться Parisii (Паризии).

Если быть точным, то Цезарь называл то, что теперь является Парижем, городом паризиев, лежащим на острове реки Секваны и соединенным с ее берегами мостами. Полвека спустя историк Страбон замечал, что паризии живут у Секваны, на которой есть их остров и город – Лукотокия. Астроном и географ Птолемей во второй половине II века привел географические координаты этого города, который он назвал Лукотекией. Большая его часть была в то время левобережной и располагалась на возвышенности, именовавшейся Лукотицийской (Lucotitius).

План древней Лютеции. Реконструкция XIX века

Не кто иной, как Юлий Цезарь, первым разглядел преимущества местности, которую сделало своим домом скромное племя паризиев. К тому времени средиземноморский берег Южной Галлии уже не первый человеческий век являлся римской провинцией; и когда Цезарь решил присоединить к империи беспокойные кельтские племена Северной Галлии, ему не понадобилось на это много времени.

ЭДВАРД РЕЗЕРФОРД

английский писатель

В III веке упоминалась Лютеция, а с начала IV века название «Лютеция» сменилось на дорожных мильных камнях «Городом Паризиев» (Civitas Parisiorium). Император Флавий Клавдий Юлиан в середине IV века писал о дорогой ему Лукетии. Так, по его словам, кельты называли этот город паризиев – речной остров, окруженный стеной, с мостами по обеим его сторонам.

К концу римского времени город назывался уже просто Паризием (Parisius).

В древних текстах отмечалось наличие вокруг города сплошного болота, которое имело спуск в реку Секвану и делало всю местность почти недоступной. Кстати, в центре нынешнего Парижа на правом берегу Сены лежит его исторический район Маре (Le Marais), что переводится с французского как «болото». Лишь с IX века эти сырые и топкие места стали использоваться под выгон, обрабатываться же они начали не ранее XII века.

Париж, рожденный на острове Сены, рос поначалу вдоль берегов реки. И только значительно позднее, плотно зажатый между возвышенностями и рекой, город был вынужден пойти на приступ склонов, занять Мон де Мортир (Монмартр) и холм Святой Женевьевы, а впоследствии – Шайо и холм Монсури.

АНДРЕ МОРУА

французский писатель

Топонимы же Лютеция, Лукотекия и Лукотокия также связаны со словами «грязь», «топкий», «илистый» и т. п. И эти значения преобладают в объяснениях топонимов, связанных с историей Парижа, не без оснований. Об этом подтексте («грязный») в повествовании о том, как улицы Парижа стали сплошь моститься камнем, на исходе XII века писал еще Ригор, монах из Сен-Дени.[1]

Филологи считают, что «Лукотокию» можно, скорее всего, считать наиболее ранним из рассматриваемых имен собственных, а «Лютецию» – как кальку с нее. Что же касается «Паризия», то на севере Париж граничит с ландшафтной зоной и исторической областью Пеи-де-Франс (Le pays de France) или Плен-де-Франс (La Plaine de France). Это низменная равнина между Марной, Сеной и Уазой, с высоким уровнем грунтовых вод и землями, покрытыми илом, которые сейчас дают хорошие урожаи. Иначе она называется Паризис (Le Parisis), то есть «топкие места», «сырые луга».

Вторая – «римская» – версия, которую не без оснований считают излишне надуманной, относит происхождение названия города к имени героя мифа о Троянской войне – Париса, сына троянского царя Приама, похитившего прекрасную Елену у спартанского царя Менелая. По версии Вергилия, спасшиеся троянцы во главе с Энеем приплыли на Апеннинский полуостров, где и основали Рим. Вопрос о том, каким образом родственники Париса оказались на территории нынешней Франции и основали город его имени, ставший впоследствии Парижем, так и остается открытым.

Город, напоминающий корабль, город на воде и богатством своим обязанный воде; даже имя этого города кажется взятым из водяного потока, потому что, вполне вероятно, слово «Париж» уходит корнями в галльское «par», означающее – «корабль».

МОРИС ДРЮОН

французский писатель

История появления города

Итак, Париж вырос на месте поселения Лютеция, основанного кельтским племенем паризиев. Поселение располагалось на безопасном острове Ситэ, окруженном со всех сторон водами реки Сены. В начале II века до н. э. поселение было обнесено крепостной стеной. В 52 году до н. э. паризии присоединились к восстанию галлов против господства Рима под предводительством вождя Верцингеторикса (Vercingetorix). В том же году состоялась битва при Лютеции, в которой римляне одержали победу. К этому времени, кстати, и относится сочинение Юлия Цезаря «Записки о Галльской войне», в котором была впервые упомянута Лютеция.

Карта Лютеции. XIX век

В битве при Лютеции Цезарь разделил свою армию на две части. Одну часть, состоявшую из шести легионов, он сам повел на арвернов (это племя жило на территории нынешней Оверни), а другую часть, состоявшую из четырех легионов под командованием Тита Лабиена, отправил против паризиев и сенонов (сеноны жили чуть южнее паризиев).

Тит Лабиен двинулся к городу паризиев Лютеции, который лежал на одном из островов Секваны (так в те времена называлась река Сена). Командующим войсками Лютеции был выбран вождь Камулоген (по-французски – Камюложен). Лабиену не удалось переправиться на остров, поэтому он решил достичь Метиоседа – города сенонов, также расположенного на острове Секваны. Здесь он захватил около 50 кораблей, с помощью которых переправился на остров, и без сопротивления взял город. Восстановив мост, разрушенный галлами, Тит Лабиен перевел свои легионы на другой берег и пошел на Лютецию. Узнав об этом, галлы сожгли Лютецию и разрушили мосты. Свое войско они расположили против лагеря Лабиена.

В ходе боя римляне опрокинули галлов и обратили их в бегство. Многие галлы погибли, в том числе и Камулоген.

Один из легатов Цезаря Лабиен разгромил на равнине Гренель войско паризиев с Камулогеном во главе, сражение это происходило на территории, где расположены наше Марсово поле и наша Военная школа.

МОРИС ДРЮОН

французский писатель

Кстати, в память о Камулогене в Париже, в 15-м округе, есть небольшая улочка – rue Camulogène.

После победы римская администрация разместилась на острове Ситэ, где продолжил функционировать речной порт.

Римляне быстро сообразили, что во владениях паризиев логично заложить город, так как сюда свозилась продукция с огромных плодородных равнин Северной Галлии; кроме того, через эти земли протекала судоходная река Сена. На юге истоки Сены сухопутными тропами соединялись с могучей Роной, которая вела к оживленным портам Средиземного моря. На севере Сена впадала в узкое море, за которым лежал остров Британия. Это была великая система водных путей, соединявшая южный и северный миры. Греческие и финикийские торговцы пользовались ею еще до рождения Рима. Место было выбрано идеально. Сердце земель паризиев находилось в широкой неглубокой долине, где Сена делала несколько изящных поворотов. В средней части долины река расширялась, и в этой красивой излучине в направлении восток-запад лежало несколько больших заиленных участков и островов, похожих на огромные баржи, бросившие якорь посреди потока. На северном берегу вдаль и вширь тянулись луга и болота вплоть до края низкой гряды пригорков и утесов, окаймляющей долину. Кое-где склоны были покрыты виноградниками..

ЭДВАРД РЕЗЕРФОРД

английский писатель

В III веке город подвергся набегам германского племени алеманнов, что привело к массовому переселению жителей с левого берега Сены на более защищенный остров Ситэ. Тогда же Лютеция стала называться Городом Паризиев (Civitas Parisiorum), а затем Паризием (Parisium).

Форум Лютеции. Реконструкция XX века

В IV веке в городе появилась первая христианская церковь. А на V век пришлась деятельность Святой Женевьевы, ставшей потом святой покровительницей Парижа.

Женевьева, все еще в ореоле воспоминания о своей «победе над гуннами», снова воплотила в себе «дух сопротивления»: она опять призвала своих земляков к борьбе, теперь – с варварами, язычниками, идолопоклонниками-франками. Она не давала угаснуть мужеству соотечественников, она руководила обороной города.

МОРИС ДРЮОН

французский писатель

Звали эту женщину Геновефа (Genovefa), а по-французски – Женевьева. Она жила в римской провинции Галлия. Незадолго до рождения Геновефы Римская империя окончательно разделилась на Западную и Восточную. Риму было не до Галлии, и к середине V века ее территория фактически была поделена между несколькими варварскими королями, лишь формально подчинявшимися Риму. Паризий, где жила Геновефа, оставался до 486 года под властью Рима, но был отрезан от остальной части Империи. А вокруг все воевали против всех. И среди завоевателей, выпавших на век Геновефы, следует выделить орду гуннов под предводительством Аттилы в 451 году. Но Аттила был разбит объединенными силами римлян, вестготов, франков и их союзников, после чего франкский король Хильдерик, не встретив сопротивления, занял в 457 или 458 году Паризий, где жила Геновефа, и включил его в состав вновь созданного Франкского государства. А в 486 году сын Хильдерика Хлодвиг ликвидировал остатки независимости паризиев и включил их территории в состав своего государства.

Столп лодочников. I в. н. э.

Установлена в Лютеции в честь Юпитера гильдией лодочников.

Старейший памятник Парижа

А что же Геновефа?

Она вдруг стала совершать одно чудо за другим, а когда на ее город напали гунны, она якобы спасла его от захвата, хотя на самом деле войско Аттилы просто повернуло в сторону юга и прошло мимо. И, глядя из сегодняшнего дня, в этом не увидишь ничего необычного – Паризий в то время представлял собой небогатый городок средних размеров, и гуннам был неинтересен. А когда началась осада Паризия язычником Хильдериком, Геновефа вновь совершила чудо.

Крещение Хильдерика было произведено в Реймсе (именно поэтому последующие франкские и французские короли короновались именно в Реймсе) в 496 году, то есть еще при жизни Геновефы. И некоторые исследователи даже сравнивают теперь вероятную роль Геновефы в крещении Франции с ролью княгини Ольги в крещении Руси. В любом случае, именно Хлодвиг (сын Хильдерика) и Клотильда заложили основу культа Святой Геновефы.

Неудивительно, что Женевьева была удостоена королевской дружбы и чести стать духовной наставницей короля: она вполне этого заслуживала, ведь о ее храбрости, мужестве, набожности, аскетизме говорили уже чуть не по всему белу свету.

МОРИС ДРЮОН

французский писатель

Примерно в 822 году Париж подвергся страшному наводнению, и практически весь город был покрыт водой. Епископ направил своих служителей на поиски незатопленной церкви, где можно было бы отслужить мессу. Проходя мимо дома, где когда-то жила Геновефа, один из служителей решил заглянуть в него и обнаружил, что волны пощадили смертный одр святой, который все это время сохранялся нетронутым. Он тут же доложил об этом епископу, и тот распорядился отслужить мессу в доме Геновефы (или Женевьевы, как стали называть ее на все более заменявшем латынь французском языке). И вскоре после этого воды отхлынули, и жизнь города вернулась в нормальное русло.

Герб Парижа

Известно, что Хлодвиг начал строить базилику Святых Апостолов. Он хотел быть похоронен в ней, и действительно, скоропостижно скончавшийся в 511 году Хлодвиг был погребен вдовой в незавершенной еще базилике. Там же была погребена в 544 году и сама Клотильда.

Во всяком случае, Григорий Турский в своей написанной между 573 и 575 гг. «Истории франков» говорит так:

«Королева Клотильда была погребена своими сыновьями, королями Хильдебертом и Хлотарем, в алтарном возвышении церкви Святого Петра, рядом с королем Хлодвигом. А это была та самая церковь, которую она сама построила. В ней же погребена и Святая Генувейфа».[2]

В дальнейшем почитание святой, выражавшееся как в массовом паломничестве к ее могиле, так и в поддержке со стороны практически всех правителей Франции, привело к тому, что в скором времени базилика Святых Апостолов стала именоваться базиликой Святой Геновефы (или по-французски – аббатством Сент-Женевьев) и превратилась в одну из наиболее значимых и богатых церковных институций Парижа.

После падения Римской империи германское племя франков завоевало эту территорию и основало Франкское государство. Позднее его стали называть Францией. На эти изобильные края совершали набеги и гунны, и викинги. Однако остров на реке, обнесенный деревянными укреплениями, похожий на старое, побитое бурями судно, выжил. В Средневековье этот остров превратился в крупный город с лабиринтом из готических церквей, высоких деревянных домов, опасных проулков и зловонных подвалов. Со временем город выплеснулся на оба берега Сены, и уже в таком виде его обнесли высокой каменной стеной.

ЭДВАРД РЕЗЕРФОРД

английский писатель

На заре Средневековья

Столица меровингов

В 508 году город стал столицей королевства Меровингов – династии, происходившей от легендарного вождя салических франков Меровея, сыном которого был Хильдерик. В VI веке повсюду сооружались церкви и монастыри. В это время население составляло 15 000–20 000 жителей. На острове Ситэ возвышалась крепость, располагались резиденции короля и церковной власти.

Сена для Парижа то же, что Пятая Авеню для Нью-Йорка, – живая ось города, от которой располагаются кварталы. Нравы и предрассудки не разделяют, как это было в прошлом, левый и правый берега.

АНДРЕ МОРУА

французский писатель

В VII веке Париж утратил столичную функцию после того, как король франков Хлотарь II переехал в Клиши, что примерно в 16 км к северо-востоку от центра нынешнего Парижа. Позднее Карл Великий (основатель империи Каролингов) вообще перебрался в Ахен.

А в конце IX века город подвергся набегам со стороны викингов под предводительством датчанина Гастинга.

В 840–843 гг. Гастинг со своим флотом прошел по течению Сены и Луары, разгромив множество городов, включая Париж. Едва город оправился от этого нападения, как в марте 845 года его ждало еще более страшное нашествие: на 120 кораблях к стенам Парижа пришли около 4000 (по другим источникам – около 5000) викингов.

На Пасху 845 года к Парижу подошли сто двадцать датских барок. Народ в испуге разбежался по деревням, город был разграблен, парижан обобрали дочиста… Словом, когда корабли удалялись от Парижа по Сене, было видно, что под тяжестью груза они едва ли не уходят под воду.

МОРИС ДРЮОН

французский писатель

Руководил ими Рагнар Лодброк (Рагнар Кожаные Штаны), герой известных скандинавских саг. Король Западно-Франкского королевства Карл II Лысый (сын Людовика Благочестивого и его второй жены Юдифи Баварской) попытался оказать сопротивление данам на подходе к городу, но его войска были буквально сметены противником.

Перед тем, как идти дальше вверх по Сене, Рагнар повесил на деревьях 111 пленников. Затем он захватил Париж. Карл призвал свою армию на защиту аббатства Сен-Дени, названного в честь первого епископа Парижа Святого Дионисия. Многие пришли на зов, но не все. Впрочем, и те, кто пришел, отказались воевать и обратились в бегство, советуя королю заплатить викингам выкуп, как того требовал их вождь. По мнению очень многих, это была единственная возможность получить хотя бы хрупкое и непрочное перемирие.

Все эти неудачи заставили Карла Лысого быть более сговорчивым. А в 852 году он заплатил другому вождю викингов – Готфриду.

Переправа через Сену в IX веке

Викинги, обосновавшиеся в долине Луары, последовательно разорили Ангулем, Перигё, Лимож, Клермон и Бурж.

Начиная с 860 года, в течение пятнадцати лет, Карл Лысый вел активную деятельность по вытеснению викингов из своего королевства. Весной 861 года он подкупил датские отряды на Сомме, чтобы они разбили своих соплеменников на Нижней Сене. В начале 862 года он покорил отряд викингов, разграбивших Мо, остановив его на укрепленном мосту на реке Марне. Обращенные в христианство, они стали сражаться на стороне Карла.

Эффективной защитой от викингов стали многочисленные укрепления, возводимые Карлом Лысым, так как скандинавские воины не умели вести осадную войну.

Кстати, Париж в то время еще не имел славы, которую впоследствии приобретет как столица Франции. Благоустройство средневекового Парижа завершится лишь в XIII веке, а пока это было одно из многочисленных ярмарочных поселений на Сене.

Бьёрн Железнобокий[3] вошел в Сену со своими кораблями и обосновался на острове Уассель (немного выше Руана). Карл Лысый <…> не посмел на него напасть и предпочел вступить в переговоры <…> Когда появилась другая шайка во главе с неким Веландом, Карл Лысый предложил ему три тысячи ливров серебра… чтобы тот избавил его от Бьёрна! Веланд не стал отказываться, он даже заломил цену в пять тысяч ливров! Узнав об этом, люди Бьёрна, которых было меньше, предложили ему шесть тысяч ливров, чтобы он позволил им скрыться. Они ушли в 862 году <…> Веланд впоследствии позволил себя окрестить, поступил на службу к Карлу, но был убит в поединке одном из спутников.

РЕЖИ БУАЙЕ

французский историк

Следующий правитель Западно-Франкского королевства Карл III Толстый, сын Людовика II Немецкого и еще один внук Людовика Благочестивого, также был вынужден постоянно отбиваться от викингов, терзавших его территорию. Но он был бессилен. Над его войсками, посланными против викингов с берегов Рейна, из Франции и Италии, скандинавы просто смеялись. И тогда Карл Толстый, не сумев справиться с врагами, приказал тайно убить предводителя викингов Готфрида.

Все викинги, до которых дошла весть о коварном убийстве Готфрида, разозлились и поклялись отомстить императору. Более 700 судов из разных скандинавских стран собрались на Сене, и на них помещалось около 40 000 воинов. В последних числах ноября 885 года флот встал возле Парижа. Тогда Париж, как уже не раз говорилось, располагался на островке посреди Сены, а на берегах находились лишь предместья, где среди пастбищ и лугов стояли монастыри Святого Мартина, Святой Женевьевы и др. Защищенный двумя рукавами реки, город был окружен стеной и башнями. Эти башни прикрывали крепкие мосты, перекинутые на оба берега.

Во главе защитников стояли граф Эд Парижский (сын Роберта Сильного) и парижский епископ Гослен. Им принадлежала главная власть в городе, а кроме них, начальниками были граф Роберт (брат Эда), графы Рагенар, Утто и Этиланг с Сен-Жерменским аббатом Эбло.

Полчищами викингов командовал Зигфрид – человек с титулом короля, но без королевства. Много было и других королей: каждый руководил своим отрядом, но при этом все признавали главнокомандующим Зигфрида. Он попросил, чтобы его пропустили вверх по реке, обещая не причинять никакого зла городу. Храбрые защитники отвечали, что они не допустят разорения государства.

И вот 26 ноября Зигфрид, соединившись еще с одним норманнским войском, пришедшим с Луары, привел свои семьсот парусников, семьсот кораблей с драконьими головами на носу, к мостам Парижа. Если верить современникам, норманнский флот покрывал два лье водного пространства. Зигфрид не требовал капитуляции города – он всего лишь хотел (во всяком случае, говорил, что хочет), чтобы парижане разрушили свой большой мост и дали, таким образом, пройти дальше его судам. Но парижан было не перехитрить, они знали цену словам норманнов, а уж тем более, когда слышали такие слова из уст вождя, за спиной которого виднелись тридцать тысяч воинов в железных шлемах, грозных воителей с загребущими руками. Впервые западный город, не ждавший никакой помощи ни от королей, ни от императора, вместо того чтобы сдаться, выкупить свою свободу или бежать, ответил норманнам «нет». Это решение было принято совместно графом Эдом, епископом Госленом и населением Парижа.

МОРИС ДРЮОН

французский писатель

Тогда Зигфрид пригрозил стрелами принудить Эда и Гослена к сговорчивости, и на рассвете следующего дня викинги напали на башню, на краю большого моста, на правом берегу Сены.

Осада Парижа войсками Рагнара в 845 году.

Реконструкция XX века

Бой был жестокий. Отважного епископа Гослена ранили, и только к вечеру осаждающие прекратили нападение и вернулись на суда, таща за собой тела убитых. Но на другой день атака возобновилсь. Викинги пускали множество стрел, бросали камни пращами и баллистами, пробивали дротиками деревянные укрепления. Осажденные выливали на них кипящее масло и смолу. Но упорные северяне продолжали работу, прорубили отверстие и готовились уже ворваться внутрь укреплений, как вдруг сверху башни на них обрушилось такое множество камней, что буквально за миг было раздавлено более полусотни человек. Это положило конец нападению, и осажденные поспешили забаррикадировать пролом. Но верхняя часть башни была деревянной. После напрасных усилий против каменной башенной стены викинги набросали под ней огромную поленницу дров и развели огонь, чтобы поджечь деревянную часть. Но проливной дождь потушил пламя и помог осажденным спастись от пожара.

Так нападали и оборонялись с одинаковым упорством с обеих сторон до самого декабря. В это темное и холодное время года викинги позволили себе некоторый отдых. Однако же они держали город в осаде: главный их лагерь находился на правом берегу Сены, где, для защиты от нападения, они возвели вал из земли и камня вокруг церкви Сен-Жермен-ле-Ронд. Самые нетерпеливые из них, не вынеся покоя, отправились в набеги по окрестностям: они грабили, жгли, убивали. Короче говоря, делали то, к чему привыкли. Но при этом они прогоняли господ и отдавали их поместья крестьянам, и этим многих привлекли на свою сторону. Так пробрались они по полям и лесам, через реки и горы, в окрестности Реймса и навели страх на всю северную Францию.

Фулько, архиепископ Реймский, не стесняясь в выражениях, укорял императора за медлительность и беспечность в защите государства. Самым настоятельным образом он убеждал его спешить на помощь Парижу.

А пока суть да дело, лагерь викингов под Парижем был оживлен активной деятельностью: там строили две крытые телеги невиданной величины: каждая с шестнадцатью колесами и такая большая, что в ней могли поместиться до 60 человек. А еще они соорудили покровы из воловьих шкур, под которыми могли стоять от четырех до шести человек. Строили также другие осадные приспособления. Плюс день и ночь выпускали новые стрелы, ремонтировали старые щиты.

После таких приготовлений новая битва началась в конце января 886 года. Атаки викингов были смелыми и упорными. Они шли на приступ под непроницаемой крышей из щитов, однако неумение обращаться с осадными орудиями разбивало все их усилия о высокие валы и крепкие стены. Неуклюжие телеги, предназначенные для пробивания стен, застряли в дороге, потому что лошади, их тащившие, возницы и даже сами изобретатели этих «подвижных крепостей» были перебиты стрелами, пущенными с башен.

Альфонс де Нёвиль.

Норманны на кораблях. 1883 год

И тогда викинги нагрузили две барки поленьями, положили на них множество сухих веток, стащили канатами в воду, зажгли и пустили вниз по течению, чтобы сжечь мосты и лишить башню сообщения с городом. При виде этих «горящих пирамид» многие жители города пали духом и в страхе подумали, что на этот раз все погибло. Но Эд и Гослен все же сумели остановить пылающие барки: под их руководством на них набросали столько камней, что они стали опускаться на дно и быстро потонули.

И все же через три дня викинги сумели разрушить мост и сжечь башню. Потом они попытались взять город приступом, однако были отражены с большим уроном.

В то время (это было в феврале) Генрих, граф Саксонский и Гюрингенский, пришел на берега Сены с сильным войском восточных франков. Оно сильно пострадало в походе от дождей и холодов (особенно много было потеряно лошадей), но Генрих доставил много продовольствия, что было очень важно для осажденного города. Он и граф Эд соединили свои силы и решили вместе напасть на укрепления викингов. Но это нападение кончилось неудачнее прежнего: после жестокого боя викинги отразили атаку соединенных войск. В результате через три месяца, не успев ничего сделать для освобождения Парижа, граф Генрих возвратился обратно.

А потом наступила другая беда – голод. Вместе с голодом начались и повальные болезни. Что же касается викингов, то они были снабжены всем необходимым, имели много разного скота и сохраняли его в церкви Сен-Жермен-де-Пре, превращенной ими в скотный двор. Не было также недостатка в оленях и дичи, потому что викинги усердно охотились и безраздельно владели всеми окрестностями.

Между тем Зигфриду наскучила долгая осада: за себя и свой отряд он договорился с епископом Госленом оставить Сену, получил приличную порцию золота и удалился искать счастья в другом месте. Но остальное войско продолжило осаду. Синрик, один из конунгов, дал клятву не оставлять Францию, не доплыв до истоков Сены. Но вскоре он утонул в этой реке с несколькими десятками викингов – вероятно, оттого, что его судно было слишком перегружено.

Недостаток в съестных припасах в Париже с каждым днем становился все чувствительней. Смертность до того усилилась, что для погребения мертвых едва хватало живых. Епископ Гослен, один из храбрейших защитников города, тот, кто ободрял павших духом жителей в самые отчаянные моменты и первый во всех битвах подавал личный пример неустрашимости, «сломался» под тяжестью лишений и умер. Смерть его еще более подорвала мужество парижан: многие из знатных жителей покинули Париж, а бедняки умоляли начать с неприятелем переговоры.

Граф Эд, на котором одном теперь лежала оборона Парижа, всеми силами противился сдаче. Он тайно покинул город, чтобы искать помощи у знатнейших людей королевства и, кроме того, через них уведомить императора Карла III Толстого, что город вскоре непременно будет потерян, если тот не подоспеет ему на помощь. В его отсутствие аббат Эбло принял начальство. С каждым днем осажденные теряли надежду и все настойчивей требовали сдачи Парижа. Как вдруг одному из знатных горожан привиделся сон, в котором Бог указывал ему на небесные силы, защищавшие город. Мужество парижан ожило, потому что этот сон видел человек, разделявший общее мнение народа о переговорах с викингами и хотевший уже спасаться бегством.

Обнадеженные таким образом парижане продержались еще какое-то время. Наконец, в июле настало желанное освобождение. Граф Адальгем счастливо вернулся в город со свежим войском и съестными припасами. И граф Эд вернулся с дополнительными тремя полками. Сам франкский император пришел в Мец со значительным войском. До него пришел Генрих, граф Саксонский и Тюрингенский, с войском из Германии и Лотарингии. Он разбил лагерь на удобном месте и сошел с коня, чтобы осмотреть укрепления викингов. Вокруг своего лагеря те выкопали множество ям, замаскировав их травой и хворостом. В одну такую яму и провалился неосмотрительный граф Генрих, и в то же мгновение из засады выскочили несколько данов и убили его.

Тем не менее, Париж взят не был. И вот еще одно неожиданное последствие викингских набегов, которое, однако, полезно отметить: они, конечно, способствовали росту географического и политического значения Парижа!

РЕЖИ БУАЙЕ

французский писатель

После этого викинги атаковали Париж с восточной стороны. Они сделали это успешней: зажгли башню, защищавшую в этом месте город, и уже готовились взобраться на стены или вломиться в ворота. Стража горящей башни бросилась на викингов.

Жан-Виктор Шнетц. Граф Эд защищает Париж от норманнов. 1837 год

Это нападение было последним за время десятимесячной осады. Вскоре, в начале октября, прибыл император Карл III Толстый с многочисленным войском. Но вернулся и Зигфрид. С его приходом скандинавское войско усилилось так, что император, напуганный прежними неудачными нападениями, не отважился идти в атаку, а вступил с викингами в переговоры и купил у них мир за 700 фунтов золота и 3000 фунтов серебра. После этого между викингами и парижанами, оказавшими взаимное уважение мужеству друг друга, завязались дружеские отношения. Собственно, как и следует между храбрыми людьми. Как будто они никогда и не были врагами.

Типичный пример. Однажды граф Эд и новый епископ Парижа, Аншерик, преемник Гослена, сидели за обедом, когда им сказали, что к городу приближается флот викингов для проезда вверх по реке. Якобы с дозволения императора. В негодовании граф и епископ схватили мечи, призвали к оружию граждан и стражу, поспешили к мосту и не дали флоту проехать. Что это было? Амбиции? Гордыня? Ожидание неожиданного коварства? Или (ничего личного) желание, чтобы все было оформлено так, как следует. В любом случае, викинги повернули назад без боя, не желая нарушать мир с парижанами.

Осада Парижа длилась десять месяцев. Закрепившись на правом берету, вокруг Сен-Жермен-л’Оссеруа, норманны изготовляли военные машины и тараны. Первый раз они попытались взять приступом Большой мост 31 января 886 года, потом – 1 и 2 февраля. К городу летели каменные ядра и пылающие стрелы, загорались дома на острове, деревянные башни, огонь охватил Шатле, тучи стрел носились над Сеной… И тут вдруг – паводок! Вода поднялась 6 февраля, – право, эта дата словно бы специально предназначена для парижских драм. Вода поднялась и снесла Малый мост, который связывал Ситэ с левым берегом, мало того – отдала тем самым один из деревянных замков-крепостей врагу. Вода поднялась опасно: теперь осаждающим стало легче добраться до крепостных стен. Сражались по щиколотку в воде. И к тому же еще начался голод….

МОРИС ДРЮОН

французский писатель

Тогда, кстати, все увидели пример сухопутного передвижения флота викингов. Они вытащили суда из воды и волокли их посуху, потом опять спустили на воду выше Парижа. Пленников гнали, связанных веревками по двадцать человек: вероятно, при таком перемещении требовались также и их усилия. Парижане, не скрывая удивления, смотрели на это зрелище, но для викингов это был самый обыкновенный способ в тех случаях, когда их суда встречали препятствия. Переправив таким образом флот в верхнюю Сену, они быстро поплыли в Санс, город в Шампани, на реке Йонне.

Норманны, неоднократно грабя, сжигая и разоряя церковь и аббатство Сен-Жермен-де-Пре, оставили там одни только пустые гробницы с плохо сохранившимися надписями. То, что уцелело от древней скульптуры, свидетельствует о самом возмутительном варварстве; христианская религия никогда, даже в колыбели, не носила жизнерадостного характера; об этом свидетельствуют и эти обломки исчезнувших веков – странных, несчастных веков, отмеченных всем позором и мраком, свойственным заблуждению и невежеству.

ЛУИ-СЕБАСТЬЕН МЕРСЬЕ

французский писатель

Париж стал столицей Франции и официальной резиденцией французских королей в 987 году, но в течение нескольких последующих веков его положение было неустойчивым.

ДЖОАН ДЕЖАН

американская писательница, историк

Санс был хорошо укреплен, и его граждане защищались так же храбро, как и парижане: викинги целых шесть месяцев осаждали его, но напрасно. Однако жители уже стали опасаться за исход осады. Вступив в переговоры с викингами, они убедили их за определенную сумму отступить от Санса. И те отступили, но опустошили всю округу, разрушив монастыри, замки и церкви. Между тем франкский император оставил Париж и пошел к Суассону. За ним последовал Зигфрид с войском и вошел в Уазу, опустошая все на пути своем. Когда огонь пылающих дворов, деревень и замков возвестил приближение викингов, император поспешно бежал из Суассона в Эльзас. Едва только он успел оставить город, как туда вошли викинги. Они сожгли церковь и монастырь Святого Медарда, разорили все окрестные замки, перебили множество жителей, а остальных взяли в плен.

Анна Ярославна в Париже

Анна Ярославна была младшей из трех дочерей киевского князя Ярослава Мудрого из рода Рюриковичей, и она стала супругой французского короля Генриха I. Поженились они в мае 1051 года (мнение о том, что это произошло в 1049 году, скорее всего, ошибочно).

Соответственно, Анна прибыла в Париж и стала королевой Франции.

Она родилась в 1024 году[4] в Новгороде. Появилась она на свет как раз в то время, когда Ярослав, опасаясь своего младшего брата Мстислава Храброго, скрывался за крепкими стенами этого города. Именно в год рождения Анны Мстислав начал войну с Ярославом, в результате чего тот уступил ему Чернигов и все левобережье Днепра.

Однако потом был подписан братский мир, после чего стало ясно, что Мстислав вовсе не добивается единоличной власти. А в 1036 году он погиб на охоте. До его смерти резиденцией Ярослава по-прежнему был Новгород, в Киеве же управление осуществлялось его боярами. После смерти брата Ярослав перебрался со всей семьей и дружиной на берег Днепра.

Прижизненных изображений Анны не сохранилось, если не считать очень плохого качества фресок. Однако, по свидетельству французских хроник, «золотоволосая» дочь могущественного киевского правителя славилась красотой. И действительно, молва о ней дошла до французского короля Генриха I, и в 1044 году он послал первое свадебное посольство в далекую Русь.

Мерри-Жозеф Блондель.

Портрет короля Франции Генриха I. 1837 год

Вот что пишет об этом Франсуа де Мезере, автор вышедшей в 1717 году в Париже многотомной «Истории Франции»:

«Генрих I не имел ни детей, ни жены. Он, понимая собственный немолодой возраст <…> разделял озабоченность своего Совета, который требовал от него наследника для королевства. До него дошли слухи о прелестях княжны, достойной завоевать сердце великого монарха. То была Анна, дочь Ярослава, прозванного Мудрым, князя Руси, называемой нашими современниками Московией. Воодушевившись от одного рассказа о ее совершенствах, он послал в 1044 году епископа де Мо с большим помпезным посольством, предлагая свою руку».[5]

Но посол этот получил отказ. Возможно, в то время Ярослав надеялся с помощью аналогичного брачного союза закрепить отношения с более близкими к его границам странами. Говорят, например, что он собирался выдать дочь за германского императора, однако немцы от такого династического союза отказались.

С другой стороны, в ту пору Древняя Русь играла заметную роль в формировании облика средневековой Европы, а вот нынешняя Франция в те времена представляла собой скопище феодальных владений, в которых властителями сидели местные герцоги, бароны и графы[6]. Непосредственными же владениями короля, власть которого была во многом номинальна, была узкая территория, тянувшаяся к северу и югу от Парижа. Ее можно было бы разглядеть на карте только под сильным микроскопом, а их тогда еще не существовало. Поэтому нежелание Ярослава Мудрого отдавать свою дочь бог знает за кого было вполне объяснимо.

Тем не менее, бездетному Генриху I был необходим наследник. Зная о молодости и красоте русской княжны, в 1048 году он послал новых послов для новых переговоров.

* * *

Генрих из династии Капетингов, сын короля Роберта II и Констанции Арльской, родился в 1011 году и правил у себя в стране, начиная с 20-летнего возраста.

Когда Генрих I стал королем, Бургундия была отдана его младшему брату, который стал родоначальником особого герцогского рода.

Первоначально, в 1034 году, Генрих был обручен с Матильдой, дочерью императора Священной Римской империи Конрада II, но брак не состоялся из-за преждевременной смерти невесты, которая даже не успела познакомиться со своим нареченным.

В 1043 году Генрих женился на другой Матильде, дочери маркграфа Фризии и племяннице императора Германии Генриха III, однако через год она скончалась в результате неудачных родов.

Фреска в Софийском соборе в Киеве, представляющая дочерей Ярослава Мудрого. Анна, предположительно, самая младшая

Таким образом, к моменту отправки второго посольства в далекий Киев, 37-летний Генрих был вдов и бездетен. Подобное положение его сильно тяготило. Конечно, у короля были весьма прелестные наложницы и это немного успокаивало нервы, но не могло избавить от постоянной тоски, ибо он хотел найти именно законную супругу, способную стать королевой Франции, а его осчастливить наследниками…

Послам было поручено любой ценой получить согласие на брак именно с Анной, ибо, как мы уже говорили, до Франции «дошла слава о прелестях принцессы, именно Анны, дочери Ярослава <…> и он был очарован рассказом о ее совершенствах».[7]

Ко всему прочему, до короля дошли слухи о плодовитости славянских принцесс. Когда умерла королева Матильда, Генрих размышлял недолго. Почти все соседние монархи уже состояли с домом Капетингов в кровном родстве, а церковь сурово карала за браки с родственниками до седьмого колена, называя их кровосмесительными. Эта мера принесла много затруднений королям. Бедняги и на самом деле почти все были родственниками, так что теперь найти достойную супружескую пару стало очень сложно, а для некоторых государей практически невозможно.

Мысль обратиться в поисках невесты к далекому Великому князю Киевскому пришла Генриху практически сразу. К тому же, наведя справки, он узнал, что женой Ярослава была дочь короля Швеции Олафа, и сам он уже выдал одну дочь за норвежского короля Харальда Смелого, а другую – за венгерского короля Андрея. Кроме того, Генриха уверяли, что у Киевского правителя лари набиты золотыми монетами, и это обстоятельство еще более усилило его влечение к далекой русской красавице.

* * *

Несмотря на непредвиденные задержки в пути и огромные расстояния от Парижа до русских границ, послы короля Франции благополучно прибыли в Киев. Посольство возглавлял епископ Шалонский Роже, сын графа Намюрского.

Ценя его дипломатические способности, король Генрих неоднократно посылал Роже с ответственными поручениями в Нормандию и даже к императору Священной Римской империи Конраду II. Теперь, когда король вновь решил жениться, он не мог найти лучшего посредника в таком деле, чем епископ из Шалона.

Вторым послом ехал Готье Савейер, епископ города Мо, человек совершенно другого склада, малопригодный для хозяйственных дел, но весьма ученый муж, прозванный за свою начитанность Всезнайкой (впоследствии он станет учителем и духовником Анны).

Сопровождавший посольство сеньор Жослен де Шони, получивший повеление защищать епископов от разбойных нападений на глухих дорогах, был рыцарем до мозга костей: он отлично владел мечом, метко стрелял из арбалета и считался самым неутомимым охотником в королевских владениях.

Послов сопровождали еще несколько славных рыцарей, а также масса оруженосцев и конюхов. Воины ехали в длинных кожаных панцирях с медными бляхами, в таких же штанах ниже колен и в кованых шлемах, защищавших от удара голову и нос. Копья у франкских воинов были тяжелые, а щиты таких размеров, что хорошо защищали все тело.

Замедляли передвижение посольства тяжелые повозки с дарами, посланными Генрихом отцу своей будущей жены: в подарок князю Ярославу предназначались великолепные боевые мечи, заморские ткани, чаши из драгоценных металлов…

* * *

Две дочери Ярослава Мудрого, действительно, уже были выданы за иноземцев: Елизавета – за норвежского короля, а Анастасия – за венгерского. Эти браки, как считал их отец, укрепляли дружбу и мир.

А теперь вот приехали послы, чтобы увезти его третью дочь во владения франкского[8] короля. Великому князю приходилось подумать о многом: какие выгоды можно было бы извлечь из такого брачного союза и не даст ли новое родство возможность завязать отношения с далеким Римом, чтобы при случае оказывать давление на заносчивый Константинополь? Как поступить? Видимо, следовало бы поскорее послать за сыном Всеволодом, чтобы приготовиться к приему послов, а пока сообщить Ирине (так Ярослав называл свою жену Ингегерду) о предстоящих переговорах. Удивительно, но меньше всего князь Ярослав думал в этот момент о том, чтобы спросить мнение дочери или хотя бы уведомить ее о происходящем. Еще бы, разве не говорили мудрецы, что снисходительные отцы делают детей неблагодарными, а участь всякой девицы – подчиняться родительской воле и жить в послушании…

* * *

А тем временем послы короля Генриха с чувством удивления и восторга рассматривали Золотые ворота столицы Древней Руси. Их встретил брат Анны, Всеволод Ярославич, и легко начал объясняться с ними на латыни.

Вскоре согласие Великого князя Ярослава Мудрого на брак княжны Анны Ярославны с французским королем было получено, и 4 августа 1049 года она, расставшись в слезах и в причитаниях с матерью, отцом и братьями, навеки покинула русскую землю.

Ее будущий муж Генрих не обладал большими способностями или прилежанием в изучении наук, не считался сведущим в богословии или музыке, как его образованный отец, король Роберт, но слыл деятельным человеком, готовым трудиться день и ночь, и терпеливым, как самый обыкновенный скуповатый крестьянин.

Невеселая и мало чем примечательная юность Генриха прошла во время кровавой гражданской войны, осветившей заревом пожаров небеса Иль-де-Франса. Так называлась королевская область, расположенная по обоим берегам Сены, покрытая лесами и пересеченная вечно разбитыми дорогами. Капетинги только по титулу были королями Франции, поэтому всячески стремились расширить границы своих владений. Однако повсюду у них на пути возникали серые громадины замков их вассалов, уже превратившиеся в те времена из бревенчатых в каменные. Генрих в ответ тоже строил крепости, если находил на это средства, и вскоре его земли также покрылись этими мрачными сооружениями. В те суровые времена правителям было не до красот пейзажей. Того же Генриха короновали еще при жизни отца, однако корона едва держалась на его голове.

Заметим, что король Роберт II, сын Гуго Капета, будучи миролюбивым и очень религиозным человеком, всецело поглощенный соборами и церковной музыкой, крайне мало внимания обращал на государственные дела. Последние годы его жизни были омрачены распрей с сыновьями. Виновницей ссоры, как считают, была королева Констанция, желавшая непременно передать престол своему младшему сыну Роберту. Из-за этого два старших сына короля – Гуго и Генрих, лишенные почти всякого содержания, принуждены были вести жизнь бродячих рыцарей. Гуго умер совсем юным, но Генрих, примирившись с отцом, был назначен его преемником.

* * *

В конце концов, Анна прибыла к городу Реймсу. Король Генрих, потеряв всякое терпение и не желая больше ждать ни единого часа, выехал в сопровождении свиты ей навстречу.

Он был тучным и всегда хмурым. Сейчас же ему и подавно было, от чего хмуриться: он ожидал Анну с большим волнением и некоторым беспокойством, раз за разом задавая себе один и тот же вопрос – правильно ли он сделал, пойдя на заочную помолвку, и не придется ли ему до конца своих дней сожалеть о неосторожно сделанном шаге.

Но, как только он увидел дочь Великого князя Ярослава, его опасения рассеялись. Она была так хороша собой, что король сразу влюбился в нее.

Слухи о ее красоте явно не были преувеличенными. Анна же, напротив, была огорчена: она представляла себе своего жениха совсем другим, более красивым и молодым. Неужели это и есть тот самый человек, с которым ей суждено разделить жизнь до гробовой доски? Генрих молчал, не зная, что сказать. Да и на каком языке это делать?

Епископ Роже начал что-то говорить ему на ухо, и Генрих терпеливо слушал. К чести высокообразованной русской княжны, она свободно владела латынью, поэтому и французский начала понимать достаточно быстро.

* * *

Весть о том, что к королю приехала невеста из далеких краев, быстро распространилась из селения в селение. Со всех сторон на дорогу стекались люди. Анна ехала в буре приветствий, и местные женщины что-то кричали будущей королеве, удивляясь ее странному наряду, подобного которому они еще никогда не видели. Народ радовался приезду Анны, словно надеялся, что теперь трудная жизнь станет легче, а урожаи обильнее.

М. Клодт. Отъезд княжны Анны Ярославны во Францию для венчания с королем Генрихом I. XIX век

В Реймсе должна была состояться брачная церемония и коронация Анны. Еще ни одна французская королева не удостаивалась подобной чести, однако Генрих считал, что такой обряд только упрочит права его будущего наследника. Но уже с первых дней пребывания Анны во Франции ему пришлось столкнуться с ее упрямым характером. Так, например, она решительно отказалась присягать, положив руку на латинскую Библию, и заявила, что клятву принесет только на славянском Евангелии, которое она привезла с собой. Очарованный ее прелестями, Генрих вынужден был уступить, несмотря на ворчание епископов.

В Париже и поныне хранится брачное свидетельство, подписанное Анной. Кроме того, там же находится и привезенное ею из Киева Евангелие, которым ее благословил перед отъездом отец. Евангелие это написано на церковнославянском языке. Многие французские короли при помазании давали Богу обет на этом Евангелии, и так как славянская азбука им была совсем незнакома, то они принимали ее за какой-то неведомый магический язык. 22 июля 1717 года, когда император Петр Великий посетил Реймс, ему показали это Евангелие и пояснили, что никто из людей не знает этого «волшебного языка». Каково же было удивление французов, когда Петр начал бегло читать его вслух!

Кстати сказать, в мае-июне 1717 года царь Петр посетил Париж. Петр I, как и его спутники, был наслышан, что «город здешний велик и строением хорош и богат, товаров всяких и гораздо хороших множество, только очень все дорого; правда, есть чего смотреть».[9]

Забегая вперед, отметим, что Париж начала XVIII века был уже совершенно другим городом. При Людовике XIV он значительно изменил свой облик: почти утратил средневековые укрепления, многие набережные были облицованы камнем, в городе появились целые районы регулярной застройки, в том числе площади с памятниками королям, а также несколько общедоступных регулярных садов и бульваров. И Петру, в отличие от Анны, Париж понравился. О парижских впечатлениях царя в своих «Мемуарах» герцог де Сен-Симон написал так: якобы Петра I «крайне поразила роскошь, которую он видел; ему очень по сердцу пришлись и король, и Франция, и он с горечью сказал, что роскошь вскоре погубит Францию. Уезжал он, восхищенный оказанным ему приемом, всем, что увидел».[10]

Сказать то же самое об Анне невозможно. Но выбора у нее не было. Позже, под влиянием обстоятельств, она примет католичество, и в этом дочь Ярослава проявит мудрость – и как французская королева, и как мать будущего короля Франции. А пока же на ее голову была возложена золотая корона, и она стала королевой Франции.

Бракосочетание происходило 19 мая 1051 года в аббатстве Святого Ремигия, а церемония коронации – в церкви Святого Креста, той самой, на месте которой сейчас находится знаменитый Реймсский собор.

Анне казалось, что все, что с ней происходит, ей лишь снится. От латинских, не очень благозвучных, но громких гимнов, от непривычно тягучей музыки органа, от благовонного фимиама у нее закружилась голова.

И что интересно, высокообразованная Анна на брачном контракте «написала свое имя, ее же супруг король вместо подписи поставил крестик».[11]

По окончании коронации в архиепископском дворце устроили пышный пир.

* * *

Как пишет профессор Т.Г. Семенкова, в те времена Франция и Древнерусское государство от раннефеодальной раздробленности переходили к централизованной власти, и «это обстоятельство особенно важно, поскольку общепризнано, что до нашествия монголов Древняя Русь развивалась по законам, единым с Европой».[12]

Париж Анна не сочла красивым городом. Королевский дворец напоминал своими мощными стенами и скупо прорезанными окнами крепость. Девушке, привыкшей к красотам стольного града Киева, в котором в те времена насчитывалось более четырехсот церквей, образованным собеседникам и огромным размерам страны, все это было как-то странно. Право же, Париж начала XI века по сравнению с Киевом выглядел провинциальным городишком.

В Париже Анна морщилась при виде грязи и мусора на улицах, которые кучами лежали повсюду, отчего по улицам бегали крысы, а в воздухе летали полчища мух. Водопровода в Париже тоже тогда не было, и воду из пригорода приносили водоносы. Из-за отсутствия канализации в домах помойные ведра в этом городе выливали прямо из окон и нечистоты часто попадали на проходящих мимо людей. От всего этого кошмара по улицам разносился такой зловонной запах, что дышать было невозможно. Чтобы от него избавиться, люди разжигали костры, но это не спасало. Но ароматы на улицах – это еще полбеды, потому что от самих франков тоже исходил неприятный запах. Выяснилось, что мытье тела они считали не только бесполезным, но даже вредным для здоровья занятиям. Более того, многие были убеждены, что омовение водой – это грех, и король Генрих был того же мнения. Плюс он ел руками и совершенно не умел пользоваться вилкой и ножом.

Своему отцу ошеломленная Анна тогда написала: «В какую варварскую страну ты меня послал. Здесь жилища мрачны, церкви безобразны, а нравы ужасны».[13]

Однако ей было суждено стать королевой именно этой страны, где даже придворные были почти поголовно неграмотными.

Париж к тому времени уже был важным центром торговли и ремесел, но в политический центр государства он еще только превращался. И развивался он как типичный раннефеодальный город. Париж интенсивно стирал следы былого римского присутствия. Левобережный Париж стал оплотом католического духовенства, базировавшегося в аббатствах Сент-Женевьев и Сен-Жермен-де-Пре (аббатство Сен-Виктор было основано лишь в 1113 году). Парижского университета, положившего начало знаменитому Латинскому кварталу, тогда еще не было. Зато был речной порт, рынок и многочисленные ремесленные мастерские.

Развивался Париж достаточно стихийно. По мере необходимости его окружали крепостными стенами (наполовину каменными, наполовину дубовыми), которые оберегали жителей города от набегов мятежных феодалов и иноземных захватчиков. А внутри городских стен располагались тесно застроенные кварталы с лабиринтом кривых и узких улиц, долго остававшихся немощенными, без тротуаров и со зловонными канавами для сточных вод. Сразу за стенами начинались сельские предместья – фобуры.

Многие парижские церкви и монастыри лежали в руинах, и большинство парижан продолжали тесниться на острове Ситэ. Вокруг аббатств раскинулись поля и виноградники, а город часто страдал от разрушительных наводнений, после которых властям приходилось восстанавливать мосты и укреплять береговую линию.

Генрих I стал королем в 1031 году, а его отец Роберт II Благочестивый, желая искупить свое отлучение от церкви, перестроил церковь Сен-Жермен-л’Осеруа, которая первоначально называлась Сен-Жермен-ле-Ронд (Saint-Germain-le-Rond). Он расширил королевский дворец на острове Ситэ и построил в нем часовню Святого Николая (на месте будущей Сент-Шапель). Сам Генрих I на месте старой капеллы Святого Мартина основал монастырь Сен-Мартен-де-Шан, наделив его особыми привилегиями и фактической автономией от власти папы. Но окончательно закрепил свое главенствующее положение среди городов-конкурентов Париж лишь к концу XII века.

В описываемый период большинство горожан по-прежнему живут на острове Ситэ; здесь же сосредоточен основной «жилой фонд» города. Сохраняется и соперничество за власть между королем и епископом. Реставрацию Робертом Благочестивым дворца Ситэ на западе острова парижане воспринимают как символ восстановления королевской власти. Этот дворец остается резиденцией короля вплоть до середины XV века. Характерные черты острова – мосты, торговые лавки, рынки и порт.

ИВАН КОМБО

французский историк

Королевский дворец на острове Ситэ, в котором поселилась Анна, – это нынешняя Консьержери (La Conciergerie), но в те времена это был королевский замок в самом центре Парижа, на западной оконечности острова Ситэ (никакого Собора Парижской Богоматери рядом тогда еще не было). Сегодня Консьержери – это целый комплекс Дворца Правосудия, в котором до сих пор находятся муниципальные службы, суд и прокуратура, а в те далекие времена был лишь скучный серый замок, который стал полноценной королевской резиденцией в конце Х века.

Томас Шоттер Бойз. Сен-Шапель. 1839 год

Сын Гуго Капета Роберт II Благочестивый, женившись на Констанции Арльской, родившей королю девять детей, решил увеличить королевский замок. Он пристроил к его стенам потерны (так называются подземные галереи для сообщения между фортификационными сооружениями), а на северо-востоке замка он построил Королевский Зал, где заседал Большой королевский совет.

Когда Генрих отсутствовал, Анна по каменной винтовой лестнице поднималась на дворцовую башню. Оттуда были хорошо видны окрестности города, зеленоватая река и склонившиеся над водой старые ивы. Город был обнесен серыми стенами, а все пространство внутри укреплений было застроено серыми домами, среди которых кое-где возвышались такие же серые, как и все вокруг церкви. Как же все это было непохоже на ее родной Киев…

Анна уже побывала во многих церквях, скромных и полутемных. Они ей не нравились, но она не показывала виду. Где бы она ни появлялась, парижане радостно приветствовали ее криками, в надежде, что она будет не такая, как другие.

Жизнь Анны в Париже текла вяло, однообразно и казалась совсем беспросветной. Удивительно, но она почти никогда не оставалась наедине с мужем. За столом, во время поездок по королевским владениям, на охоте, в Королевском совете, в котором королева принимала участие наравне с Генрихом, – всегда и в любой час рядом находились чужие люди. Даже в королевской спальне то и дело появлялись то сенешаль (так назывался высший придворный чиновник, заведовавший внутренним распорядком), то гонец с каким-нибудь срочным донесением, то старый псарь с известием о болезни любимой собаки короля. Перед тем, как лечь в супружескую постель, Генрих обычно сидел, в одной рубахе, босой, перед зажженным камином и, мешая железной кочергой уголья, хрипловатым голосом рассказывал королеве о своих проблемах, и мало-помалу Анна стала жалеть этого человека, которого враги теснили со всех сторон, как волки одинокого пса у овчарни.

Проблем у Генриха, действительно, была масса. Ему постоянно приходилось обнажать меч против своих заносчивых вассалов, и вся его жизнь проходила в бесконечных походах и осадах. Он был храбрым воином и неутомимым солдатом, но успех сопутствовал ему далеко не всегда. Королевская власть при нем ослабла, причем особенно жестокие удары ему нанес герцог Нормандский Вильгельм (будущий Вильгельм Завоеватель, король Англии), дважды разгромивший его. Не давал расслабиться и правивший в Бургундии завистливый младший брат Роберт.

Дагобер посещает строительную площадку Сен-Дени. Большие Француские хроники. XV век

Военные действия обычно велись весной и летом, так как в остальное время года дороги во Франции находились в таком состоянии, что передвигаться по ним было невозможно.

С другой стороны, жизнь Анны в Париже совпала с экономическим подъемом в стране. Во время правления Генриха возрождались старые города – Бордо, Тулуза, Лион, Марсель, Руан. Шел процесс отделения ремесел от земледелия. Все это влекло за собой развитие товарно-денежных отношений: налоги с городов приносили казне доход, который способствовал дальнейшему укреплению государственности.

При этом во дворце, конечно же, было слишком много суеты. Целая армия придворных, как прожорливая саранча, пожирала все, и королю постоянно приходилось думать о пополнении запасов продовольствия. Параллельно с этим ему нужно было ежедневно разбирать судебные тяжбы, проверять отчеты вороватых чиновников, посещать монастыри и т. д. и т. п.

Молодая королева сразу же показала себя дальновидным и энергичным государственным деятелем. И очень скоро Анна, по сути, стала соправительницей мужа. Об этом говорят документы, в частности, государственные акты и грамоты, дарующие льготы или жалующие вотчины монастырям и церквям, на которых можно прочитать: «С согласия супруги моей Анны» или «В присутствии королевы Анны».

* * *

По словам Франсуа де Мезере, автора многотомной «Истории Франции», «все надеялись, что этот брак будет более счастливым, чем брак с первой женой короля – Матильдой. Однако надежды добрых французов оправдались не сразу: прошло несколько лет, а детей все не было. Франция, прождав так долго счастья, уже начала терять надежду. Король был от этого в большом огорчении, а Анна, огорченная еще более, чем он, безутешно скорбела. Перепробовав все существующие лекарства, она обратила свои молитвы к небу, уповая на Святого Винсента – заступника французов».[14]

В 1053 году Анна, к великой радости короля, родила ему здорового наследника, которого назвали Филиппом.

* * *

Текли годы, отмечаемые только празднованием Пасхи и Троицы или удачной охотой. Но для Анны и короля они были полны событий. После Филиппа (в 1054 году) у королевской четы родился еще один сын, которого назвали Робертом, еще год спустя – дочь Эмма, а еще через два года – третий сын, которому дали имя Гуго.

Генрих благодарил небеса, что не ошибся в плодовитости королевы, и очень восхвалял ее разум и рассудительность. К сожалению, Роберт умрет, не достигнув и десяти лет, зато Гуго станет знаменитым Гуго Великим, основателем второго дома Вермандуа, одним из вождей Первого крестового похода.

Для закрепления короны за своим потомством Генрих решил, по примеру отца, короновать своего первенца Филиппа заблаговременно. Коронация эта состоялась в Реймсе 29 мая 1059 года. Для Анны церемония превратилась в событие, полное волнений. Совершал церемонию архиепископ Реймсский Жерве, в присутствии двух папских легатов – епископов Гуго Безансонского и Эрманфруа Сьонского[15].

Хотя Филиппу едва исполнилось семь лет, Генрих пожелал, чтобы древний обряд совершили полностью. Король опасался всего; ведь в противном случае враги могли оспаривать в будущем священные права Филиппа на престол, сославшись на какое-нибудь упущение.

Церемония получилась длительная и скучная, все ее участники страшно устали, но многие не без удовольствия наблюдали за поведением маленького Филиппа в этом своего рода театральном действе. Еще бы, зрителем подобных представлений приходилось быть не всякий день. Однако маленький Филипп держался превосходно и ни разу не дал повода усомниться в том, что он – достойный сын достойного короля.

* * *

А 4 августа 1060 года король Генрих I скончался.

После смерти мужа 28-летняя Анна с сыновьями поселилась в Санлисе, небольшом замке в 40 км от Парижа. И там ею был основан и женский монастырь, и церковь Святого Винсента (на портике последней при реконструкции в XVII веке было установлено лепное изображение русской княжны в полный рост с моделью воздвигнутого ею храма в руке и надписью: «Анна Русская, королева Франции, воздвигла этот собор в 1060 году»).

Сын Анны, Филипп I со своей первой женой Бертой Голландской и детьми Людовиком VI и Констанцией. Большие Французские хроники. XIV век

Как пишет профессор Т.Г. Семенкова, «отношения супругов (особенно во властных, государственных сферах) означали, что женщинам, вступающим в брак, определен один лишь долг – защищать интересы мужа и помогать ему. Исключение составляли вдовы, которые после потери супруга выполняли роль главы семьи, а иногда и государства. Тем самым от “женских” обязанностей они переходили к исполнению обязанностей “мужских”. Такую миссию с успехом выполняла лишь женщина, обладающая талантом, характером, волей».[16]

Согласно завещанию Генриха, Анна должна была стать опекуншей своего малолетнего сына Филиппа. Однако Анна – мать короля – осталась королевой и стала регентшей, но опекунство, по обычаю того времени, передала мужчинам, шурину покойного короля графу Бодуэну Фландрскому и Жерве де Беллему, архиепископу Реймсскому.

А потом, как утверждает Т.Г. Семенкова, «по существовавшей тогда традиции вдовствующую королеву Анну (ей было около 30 лет) выдали замуж. Вдову взял в жены граф Рауль де Валуа. Он слыл одним из самых непокорных вассалов, <…> но тем не менее всегда оставался приближенным к королю. Граф Рауль де Валуа – сеньор многих владений, да и воинов имел не меньше, чем король. Анна Ярославна жила в укрепленном замке мужа Мондидье».[17]

Но есть и более романтическая версия о втором замужестве Анны Ярославны. Якобы Рауль де Крепи граф де Валуа влюбился в Анну с первых дней ее появления во Франции. И только после смерти короля он осмелился открыть свои чувства. По еще одной версии, он якобы даже похитил Анну.

Так Анна оказалась в Мондидье. Жизнь там была скучной и неудобной. Однако граф не зря облюбовал именно этот очень укрепленный замок, только там он мог чувствовать себя в полной безопасности.

Похищение – это так романтично! Постепенно душа Анны успокоилась, траурные настроения отошли на второй план, и она стала отвечать на ласки пылкого Рауля поцелуями. А потом, в 1062 году, местный священник обвенчал их.

При этом Анна продолжила управлять Францией вместе с сыном-королем. От этого времени сохранились документы с ее подписями, при этом весьма примечательно, что она продолжала в основном подписываться кириллицей и гораздо реже латинскими буквами – Annae matris Filipi Regis (Анна, мать короля Филиппа).

Однако бурная жизнь не прошла для графа бесследно, и он все чаще стал жаловался на боли в сердце. Нес-мотря на то, что врач, по его словам, учившийся в знаменитой Салернской академии, запрещал графу есть жареное мясо, сало и жирных гусей, а особенно – злоупотреблять вином, он тем не менее съедал за столом по нескольку кусков говядины и выпивал не меньше кувшина крепкого вина, отчего его лицо становилось багровым, теряя последние остатки былой красоты.

Шел 1074 год. И вот в одну из темных ночей с 21 на 22 февраля граф де Валуа скончался, и Анна вторично осталась вдовой. После этого она покинула замок Мондидье и вернулась в Париж к сыну-королю.

* * *

В Париже она опять стала подписывать указы и распоряжения, и при этом «не удовольствовалась, по обычаю тех времен, за общей безграмотностью, поставить крест рядом со своим именем, написанным рукой писца», а собственноручно подписывала документы «своим именем на русском языке».[18]

Филипп неустанно трудился на пользу Франции, был деятельным и полным сил, хотя заметно толстел с каждым годом.

Для Анны время тянулось в сводчатых залах парижского дворца томительно. Иногда королеву мучила бессонница. А если она спала, то первая мысль Анны утром, по пробуждении, летела к милым сестрам и братьям, и однажды у нее родилось пламенное желание отправить кого-нибудь на Русь, чтобы этот человек посетил ее близких, своими глазами посмотрел на то, что там происходит, и, вернувшись во Францию, обо всем рассказал.

Но кого послать? Выбор Анны пал на рыцаря Вольца.

Грамота французского короля Филиппа I в пользу аббатства Св. Крепина в Суассоне, содержащая автографическую подпись Анны Ярославны, королевы Франции. 1063 год

Его возвращения она ждала много месяцев, и вот он вернулся, привезя с собой печальные вести. Оказалось, что вскоре после ее отъезда из Киева умерла ее мать. Через четыре года после смерти жены, 19 февраля 1054 года, в Вышгороде скончался отец Анны, Великий князь Ярослав Мудрый. Похоронили его в Киеве, в Софийском соборе. А свои земли Ярослав поделил между сыновьями, чем спровоцировал новый виток борьбы за великокняжеский престол.

* * *

О последних годах жизни Анны Ярославны мало что известно. Последняя подписанная ею грамота относится к 1075 году. Дальнейшая ее судьба – тайна за семью печатями.

Существует предание, что в конце жизни Анна Ярославна вернулась на Родину и, прожив там несколько лет, умерла. Выбитая у подножия ее статуи в Санлисе строка «Анна возвратилась на землю своих предков», вроде бы, дает основания историкам думать так. Русские летописи об этом, однако, молчат. Возможно, она ездила в Киев, но вернулась обратно во Францию, где она любила и была любима, и где прошла вся ее жизнь. На самом деле, зададимся вопросом – что было делать этой женщине в стране, которую она покинула в молодости и в которой теперь никого не знала?

По иным версиям (и они выглядят более достоверными), она никуда не уезжала и дожила свой век при дворе сына Филиппа. По словам русского историка Николая Карамзина, «честолюбие, узы семейственные, привычка и вера католическая, ею принятая, удерживали сию королеву во Франции».[19]

Некоторые утверждают, что в последние годы жизни Анна много путешествовала по Европе. В частности, когда ей стало известно, что ее брат Изяслав, потерпев поражение в борьбе за киевский престол, находится в Германии, в городе Майнце, она якобы вспомнила, что Генрих IV Германский был дружен с королем Филиппом (они оба конфликтовали с Римским папой), и отправилась в путь, рассчитывая на добрый прием. Но, прибыв в Майнц, она якобы узнала, что Изяслав уже перебрался в город Вормс, и тогда настойчивая и упрямая вдова продолжила путешествие, но заболела в дороге. В Вормсе ей сообщили, что Изяслав уехал в Польшу, а его сын – в Рим к Папе. По мнению Анны Ярославны, не в тех странах следовало искать друзей и союзников для Руси.

Огорчения и болезни окончательно сломили Анну, и она умерла предположительно в 1082 году, в возрасте 50 лет, в весьма преклонном по тем временам возрасте. И лишь через восемьдесят лет после ее смерти в Париже, на острове Ситэ, начали возводить грандиозный собор, получивший название «Собор Парижской Богоматери».

Город устремляется в небеса

Король Роберт II Благочестивый, отец Генриха I, во время своего правления построил церковь Сен-Жермен-л’Осеруа, названную так в честь епископа Германа Осерского, одного из самых почитаемых во Франции святых. Плюс он восстановил разоренное викингами аббатство Сен-Жермен-де-Пре и расширил королевский дворец на острове Ситэ.

Церковь Сен-Жермен-л’Осеруа стоит напротив восточного фасада Лувра, правда, с XII века там сохранилась лишь высокая романская колокольня. Это была приходская церковь королевского двора, поэтому в ней похоронены многие ученые, художники, скульпторы и архитекторы, работавшие и жившие при дворе. Кстати, колокол на башне именно этой церкви возвестил о начале резни гугенотов в Варфоломеевскую ночь, о которой будет рассказано ниже.

А вот церковь Сен-Жермен-де-Пре была основана еще в середине VI века королем Хильдебертом I. Сейчас она расположена в оживленной части Латинского квартала, а в те времена была окружена лугами, и это отразилось в ее названии (по-французски «pré» – это луг). Эта первая христианская обитель вскоре стала аббатством за пределами города. Управлял ею некий отец Жермен, которого после смерти отнесли к числу католических святых, и так появилось название Сен-Жермен-де-Пре.

Лувр на плане Труше и Ойо. 1550 год

Генрих I, супруг Анны Ярославны, на месте старой часовни Святого Мартина основал монастырь Сен-Мартен-де-Шан, наделив его особыми привилегиями и фактической автономией от власти папы. Его сын Филипп I значительно расширил свои владения, подчинив себе нескольких мелких вассалов.

В конечном итоге, уже к концу XII века Париж окончательно закрепил свое главенствующее положение среди городов-конкурентов, ранее подвластных могущественным феодалам. Но он еще долго испытывал последствия нашествий викингов и феодальной вольницы. На сильно пострадавшем левобережье многие церкви и монастыри лежали в руинах, а в 1111 году граф де Мёлан, правивший по соседству и бывший союзником Англии, сжег оба моста через Сену, соединявших остров Ситэ с берегами.

Большинство парижан продолжали тесниться на Ситэ, но страшная теснота острова вынуждала горожан селиться за пределами старых крепостных стен, особенно на правом берегу Сены, где в конце XI века существовало лишь три квартала: Сен-Жермен-л’Осеруа, Сен-Жерве и Сен-Мартен-де-Пре. Именно вокруг них в XII–XIII вв. вырос новый торговый центр Парижа, где интенсивно развивались ремесла и быстро росло число цехов.

Лувр эпохи Карла V. Реконструкция Пьера Жубера. ХХ век

Кстати, цех – это торгово-ремесленная корпорация, объединявшая мастеров одной или нескольких схожих профессий. По сути, это союз средневековых ремесленников по профессиональному признаку.

По словам историка-медиевиста В.В. Стоклицкой-Терешкович, цех представлял собой «жизненный нерв города».[20]

В XIII веке в Париже, в условиях относительно слабой государственной власти, общегосударственного права не существовало, и производители сами должны были брать на себя регулирование своей деятельности. Они это и делали, так как в условиях ограниченности рынка необходимо было защищать городских ремесленников от конкуренции с сельскими производителями. Типичный пример: 8 марта 1323 года поступила просьба от суконных цехов запретить выделку сукна в деревнях.

О высоком уровне мастерства парижских ремесленников в XIII веке говорит тот факт, что «Книга ремесел» (Livre des métiers), составленная в 60-х гг. по инициативе парижского прево Этьена Буало, включала в себя уставы 100 цехов, которые охватывали в Париже все основные отрасли хозяйства. И это только те цехи, которые зарегистрировали свои уставы на страницах «Книги ремесел». Сколько же цехов этого не сделали – неизвестно.

Реестр Этьена Буало – прекрасный путеводитель по миру ремесленников и купцов французской столицы, поскольку обладает несколькими достоинствами. В определенный исторический момент – конец правления Людовика IX, когда столица королевства процветала, – этот реестр дает общую картину парижских ремесел. Конечно, их список не полон, однако более сотни ремесел все же представляют собой широкую панораму. Документ интересен тем, что создает тот образ мастеровых, какой хотели представить они сами. Каждый цех привнес свою собственную черточку, свой нюанс в общую схему для всех уставов. Конкретные уточнения в подробных уставах показывают, чем были озабочены мастеровые и торговцы времен доброго короля Людовика Святого. В их мире сложилась своя иерархия: есть мастера, и среди них – руководители: присяжные, старшины, синдики; и есть подчиненные или зависимые люди – слуги и помощники, ученики и подмастерья на жалованье.

СИМОНА РУ

французский историк

Толчком к преображению парижского правобережья явилось расширение порта вдоль Гревской набережной и строительство рынка Шампо.

Рынок Шампо был сооружен в 1137 году на пересечении трех дорог: Монмартрской, Сен-Дени и Сент-Оноре. В 1183 году там уже стояли два крытых павильона, и король Филипп II Август регулировал торговлю основными видами продуктов: хлебом, вином и мясом. Затем, выкупив землю у епископства, он расширил номенклатуру рынка, и там появились текстиль и обувь. Многочисленные торговцы начали селиться по соседству. Отметим, что в XIX веке именно это место стало «Чревом Парижа», которое воспел в своем творчестве Эмиль Золя.

Левый берег жил более размеренной жизнью, вокруг аббатств Сен-Жермен-де-Пре, Сент-Женевьев и Сен-Марсель раскинулись поля и виноградники. Дальнейшее развитие этой части Парижа во многом было связано с основанием в 1150 году знаменитого университета, ставшего потом Сорбонной (это название происходит от имени теолога Робера де Сорбона, духовника короля Людовика IX Святого). Благодаря этому университету Париж стал одним из важнейших европейских центров образования.

Правление короля Филиппа II Августа, взошедшего на трон в 1180 году (он, между прочим, был первым, кто стал официально называться королем Франции), знаменует собой расцвет Парижа, который перестал быть простым торговым узлом. В 1202–1204 гг. Филипп завоевал Нормандию, установив контроль над нижним течением Сены, благодаря чему королевские владения получили крайне важный выход к морю.

Париж при Филиппе II Августе окончательно стал столицей Франции, и он быстро превратился в богатый торговый город, а также в интеллектуальный центр Средневековья.

Париж в те времена постоянно подвергался разрушительным наводнениям, после которых властям приходилось восстанавливать мосты и укреплять береговую линию. В 1196 году крупное наводнение снесло оба моста через Сену, а король был вынужден покинуть дворец на Ситэ и укрыться на холме Святой Женевьевы, что в 5-м округе нынешнего Парижа. В декабре 1206 года новое половодье полностью затопило Париж, жители города могли передвигаться только на лодках. Многие дома были разрушены, уцелевшие же сильно покосились под напором воды, а каменный Малый мост (Petit Pont) пошел трещинами. Парижане даже устроили многолюдное шествие с выносом мощей своей покровительницы – Святой Женевьевы, прося у нее защиты от стихии, но после прохода процессии на остров Ситэ и обратно три арки Малого моста вообще рухнули в Сену. Наводнение 1219 года вновь затопило восстановленный Малый мост, и горожане опять переправлялись с берега на берег на лодках.

«Douce Dame Jolie» – песня поэта композитора XIV века Гийома де Машо. Песня представляет собой виреле (особую стихотворную форму) относящуюся к стилю ars nova, и сегодня является одной из наиболее часто исполняемых средневековых мелодий.

Филипп II Август был охвачен настоящей страстью к строительству, и при нем были вымощены главные парижские улицы и площади, находившиеся до этого в ужасном состоянии. Также были построены крепость Лувр и новые крепостные стены.

Строительство новой крепостной стены началось в 1190 году и длилось 20 лет. Одна из башен крепостной стены, упиравшейся в Сену, была прозвана Луврской. Ее двойник – башня, стоявшая на противоположном берегу, – звалась Нельской (Tour de Nesle). Эта башня стояла напротив башни Лувра, и сейчас на ее месте находится левый угол дворца Института Франции, а названа она была так в честь графа де Неля, особняк которого стоял неподалеку.

Луг перед Луврской башней стал по приказу Филиппа II Августа местом постройки крепости, в будущем превратившейся в королевский замок, а позже – в один из самых знаменитых дворцов мира.

Карл V. Нарбоннский параман. XV век

Крепостная стена пересекала нынешний внутренний двор Лувра (Квадратный двор), располагающийся в восточной части дворцового комплекса. Первая крепость находилась в юго-западной части Квадратного двора. Для своего времени эта крепость была практически неприступной. В ее центральной части стоял донжон 30-метровой высоты. Крепость была защищена десятью башнями, зубчатыми стенами толщиной 2,5 метра с машикулями (навесными бойницами) и наполненным водой рвом.

Как известно, Лувр сейчас – это огромный музей со многими знаменитыми картинами, висящими вдоль его многочисленных коридоров, комнат и закоулков. Но в XII веке это была оборонительная крепость, которая защищала средневековое население Парижа от вторжений многочисленных врагов. А еще в Лувре размещались королевская казна, тюрьма и арсенал. А вот королевский дворец в то время оставался в западной части острова Ситэ.

Забегая вперед, отметим, что в XIV веке, при короле Карле V, в связи с расширением Парижа были построены охватившие бо2льшую территорию новые крепостные стены, и Лувр частично утратил прежнее оборонительное значение. Карл V перенес свою резиденцию из дворца на острове Ситэ в Лувр. Бывшая крепость была приспособлена под апартаменты короля: появились жилой корпус, парадная лестница, в существующем здании были прорублены окна, а крыша покрылась печными трубами. Из старого королевского дворца в Лувр была перенесена библиотека из 973 книг – огромное для тех времен собрание.

Стена Карла V стала мощным фортификационным сооружением длиной в 5 километров. Оно включило в свой состав крепость Лувр, а на востоке ключевым звеном оборонительной системы стала крепость Бастилия, законченная в 1381 году. Также стену усиливали шесть укреплений-бастид – Сент-Оноре, Монмартр, Сен-Дени, Сен-Мартен, Тампль и Сент-Антуан (на месте последней, кстати, и выросла Бастилия).

Что же касается крепостной стены Филиппа II Августа, то она была возведена на средства короны и города, и она определила новые границы Парижа.

В 1190–1200 гг. стена оградила только кварталы правобережья. Через два десятилетия она охватила и левый берег, но там уже была гораздо большей высоты – до 8–9 метров. Таким образом, всего за четверть века Париж превратился в наиболее защищенный город королевства.

Сооружение городской стены, начатое по воле Филиппа Августа, – важный этап в истории Парижа. Она придала наглядную форму уже благоустроенным зонам и наметила те, которые король хотел развить. Стена, законченная в начале XIII века, очерчивает почти круглый город, его с юго-востока на северо-запад пересекает Сена, в центре которой находится остров Ситэ <…> Сооружение стены дало мощный толчок градостроительству. В стены города устремилось множество людей, увеличение числа жителей повлекло за собой строительство домов; урбанизация выражалась в прокладке улиц, возведении новых и перестройке старых церквей..

СИМОНА РУ

французский историк

Тут очень важно отметить, что долгое время, как и все феодальные города Европы, Париж развивался стихийно. По мере необходимости его окружали стенами, которые оберегали жителей города от набегов мятежных феодалов и воинственных иноземцев. К строительству привлекались огромные массы горожан и крестьян. Внутри городских стен располагались тесно застроенные кварталы с лабиринтами кривых и узких улиц, долго остававшихся немощенными, без тротуаров и со зловонными канавами, полными испражнений и сточных вод.

И вот теперь все изменилось, и новая стена стала для парижан объединяющим фактором, постепенно приучавшим их чувствовать себя частью единого целого. И что очень важно: начиная с XIII века, утвердилась традиция идентифицировать парижан по имени, данному при крещении, прозвищу и адресу. Переход от прозвища к фамилии завершился в XIV веке, но при этом женщин еще долго называли только по имени.

Что же касается нумерации домов с названиями улиц, то вся эта система была учреждена только в XVIII веке. А до того местоположение дома на улице можно было определить по вывескам, намалеванным или вырезанным на стене, но в Средневековье они имелись далеко не на каждом доме.

Святой Людовик, получающий терновый венец Спасителя, частицу Святого Креста, Копье Лонгина и другие реликвии. Миниатюра XIV века

В годы правления Людовика VIII (сына Филиппа II Августа), Людовика IX, Филиппа III и Филиппа IV Париж продолжал развиваться и процветать, что способствовало росту населения и новому городскому строительству.

Основное время короли проводили в своей резиденции, руководя городом через прево (королевского чиновника), ведавшего обороной, правопорядком и судом.

В замке Тампль, основанном в 1222 году Губертом, казначеем ордена тамплиеров (или храмовников), находились Счетный двор и главная резиденция ордена.

Остров Сите и мосты через Сену. План Парижа Трюше и Ойо. 1550 год

Альфонс де Ламартин, который был не только поэтом-романтиком, но еще и историком и политическим деятелем, писал:

«Тампль был – древняя, мрачная крепость, выстроенная монашеским Орденом тамплиеров в те времена, когда эта воинственно-священническая теократия, представлявшая собою соединение восстания против королей с тиранией против народов, строила вместо монастырей крепкие замки и стремилась к преобладанию путем двойной силы креста и шпаги. Со времени падения тамплиеров, их укрепленное жилище оставалось неприкосновенным, как останок прежнего времени, пренебреженный временем новым. Замок Тампль был расположен близ Сент-Антуанского предместья, недалеко от Бастилии; своими зданиями, дворцом, башнями, садами он занимал обширное, уединенное и безмолвное пространство в центре квартала, кипевшего народом».[21]

Забегая вперед скажем, что после революции Тампль, уже в качестве тюрьмы, заменил Бастилию. По сути, Тампль стал символом «казни» французской монархии (в этой тюрьме содержались Людовик XVI и Мария-Антуанетта), поэтому в 1808–1810 гг., по указанию императора Наполеона I, крепость была разрушена.

Но это все будет значительно позже, а пока же Париж неминуемо превращался в главную «строительную лабораторию» нового архитектурного мышления.

Типичный пример. В восточном парижском пригороде Венсен до сих пор стоит в несколько измененном виде замок (знаменитый Венсенский замок), строительство которого, начатое в XI веке, было завершено к 1370 году. На территории, окруженной мощной стеной и рвом, там возвышается жилая башня – донжон. Почти квадратный в плане массив 52-метрового донжона окружают по краям четыре угловые круглые башенки. Попасть в замок можно только по подъемному мосту, переброшенному через ров, и через крепостные ворота в стене с девятью башнями.

Когда-то Венсенский замок был королевской резиденцией – третьей по значимости. Потом, в XVII веке, донжон замка переоборудовали под государственную тюрьму, предназначенную для узников знатного происхождения. Здесь «сидели» суперинтендант финансов Николя Фуке, философ Вольтер, известный своей скандальностью маркиз де Сад, деятель французской революции граф де Мирабо и энциклопедист Дидро. В 1804 году во рву замка был расстрелян по приказу Наполеона ни в чем не повинный герцог Энгиенский, а в октябре 1917 года та же судьба постигла тут известную шпионку Мату Хари.

Шарлю де Голлю в 1964 году пришла идея о переносе президентской резиденции из Елисейского дворца в Венсенский замок, но этот проект так и не был осуществлен. На сегодняшний день замок является музеем.

Еще один характерный пример – это Консьержери. Ныне это занимающий западную часть острова Ситэ громадный комплекс Дворца правосудия. Его северный фасад, выходящий к правому притоку Сены, дает яркое представление о суровом королевском замке с тюрьмой и местом, где хранили казну.

Три из сохранившихся башен Консьержери датируются XIII веком, а угловая башня была построена столетием позже (на ней были установлены колокол, возвещавший весь Париж о рождении королевского наследника, и первые в городе башенные часы).

После того, как в XIV веке король Карл V переселился в более просторный Лувр, в старой резиденции монарха остались парламент, счетная палата и другие правительственные органы. А называется Консьержери так потому, что в 1417 году канцлер Франции Анри де Марль был назначен на должность консьержа, то есть привратника королевского жилища.

Кстати, в Консьержери находилась средневековая тюрьма, известная тем, что там держали перед отправкой на гильотину королеву Марию-Антуанетту, несчастную супругу Людовика XVI.

Еще одно сооружение, о котором нельзя не сказать, – это великолепная готическая капелла Сент-Шапель (святая или королевская капелла), расположенная в юго-восточной части территории бывшего Королевского дворца (затем Консьержери) на острове Ситэ. Она была сооружена в 1246–1248 гг. по заказу набожного короля Людовика IX Святого для хранения многочисленных священных реликвий: Тернового венца, обагренного кровью Христа, частиц Креста Господня и копья Лонгина (того самого, которое римский воин Лонгин вонзил в тело распятого Иисуса Христа).

Имя ее архитектора доподлинно не известно, но обычно постройку капеллы приписывают Пьеру де Монтрёй, которому помогали Тома де Кормон и Робер де Люзарш.

Но, конечно же, самым блестящим образцом готического зодчества является Собор Парижской Богоматери (Нотр-Дам-де-Пари), возвышающийся в восточной части острова Ситэ.

Этот католический храм, который сейчас стал настоящим символом французской столицы, расположен на месте первой христианской церкви Парижа – базилики Святого Стефана. Его возведение было начато в 1163 году по инициативе парижского епископа Мориса де Сюлли. Алтарная часть была освящена в 1182 году, а западный фасад и башни были закончены во второй четверти XIII века.

Бастилия в XV веке

На протяжении всего XIII века зодчие Жан де Шелль и Пьер де Монтрёй достраивали Собор Парижской Богоматери, который прирастал башнями, галереями и порталами. В итоге, получился грандиозный по тем временам собор, способный единовременно вместить около 10 000 человек (его длина – 130 метров, ширина – 1085 метров, высота башен – 69 метров, высота сводов – 39 метров). Собор стал образцом для всего средневекового храмостроения во Франции.

Собор Парижской Богоматери в начале XIII века. 1885 год

Очень интересные наблюдения сделал об этом соборе в 1890 году мастер фельетонов И.П. Горизонтов:

«Вот и знаменитый Собор Парижской Богоматери (Notre Dame de Paris). Как известно, он изображает собою две готические башни, между которыми возвышается игла собора строго-готической архитектуры. Фасад собора великолепен: он украшен целым рядом статуй и мифологических фигур, и колонны, подпирающие второй этаж собора, представляют собою изящную тонкую работу. Самый вход в церковь тоже заслуживает внимания, три громадные двери, устроенные в нишах, ведут в собор, внутренность которого производит на посетителя глубокое впечатление. В этом высоком, полусветлом и величественном здании, кажется, витают тени небожителей, и посетителя невольно охватывает религиозное настроение… Когда мы взобрались на высоту башен собора, то сейчас же вспомнили и Виктора Гюго, и его известный роман “Собор Парижской Богоматери”. Любопытная черта замечается здесь относительно французской истории и старины: иностранцы гораздо лучше знают, больше интересуются ими, чем сами французы, – по крайней мере, эти разные сторожа и хранители национальных сокровищ. Каждый из них очень долго и подробно болтает о колоколе Франциска (колоколе Богоматери), в котором много серебра, о колоколе de Sebastopol[22] и пр., но малейшего намека на какие-нибудь воспоминания, связанные со зданием, он уже не понимает… Мы долго ходили по карнизу башен собора, искали конурку звонаря Квазимодо, догадывались, где разыгрывался роман Эсмеральды с Фебом, где было то окно, откуда глядели на Париж влюбленные и пр. – пустячки лезли нам в голову, но такие пустячки, от которых теплее становится на душе и нежнее бьется сердце!»[23]

Когда-то давно в том месте, где теперь горделиво раскинулся Париж, лежала бедная Лютеция, маленький незатейливый городок. Затем Лютеция приняла имя Парижа, и с тех пор этот город-великан разросся в ширь, глубь и в высоту, то есть увеличил число домов, улиц, площадей, поглотил много сел и деревень, углубился в землю (катакомбы и канализация), вознесся на высоту, наставив громадные здания и высокие церкви <…> Это с одной стороны. С другой – Париж вырос также гигантски и в духовной жизни своих жителей, дав им знаменитых ученых, известных беллетристов, художников и настроив массу высших и средних учебных заведений, где молодежь почерпает основы истины, добра и красоты..

ИВАН ГОРИЗОНТОВ

русский журналист, общественный деятель

Париж постепенно становился настоящим городом с характерной для столицы системой отношений и субординации. Родственники и советники короля имели в Париже особняки и дворцы. Различные церковные иерархи также владели здесь резиденциями. Богатые горожане во всем старались подражать дворянству, а самые успешные из них сами становились дворянами, породнившись со знатными фамилиями, либо покупая титулы вместе с землями и замками.

Парижский рынок. Миниатюра. 1403 год

Главными центрами повседневной жизни парижан были улица, рынок и приходская церковь. За пределы своего района люди выбирались не часто – лишь для участия в религиозных и государственных праздниках и шествиях, военных учениях или массовых играх. Ночью все городские ворота закрывались, и безопасность в городе совместными усилиями обеспечивали королевские и ремесленные дозоры.

Среди характерных видов досуга парижан можно выделить катание на лодках по реке, прогулки вдоль Сены, по мостам и торговым улицам, посещение ярмарок. Были также популярны бродячие артисты, поводыри медведей, уличные театры (в том числе кукольные) и состязания лучников. Но самое притягательное – пойти в таверну. Однако это стоило денег, дешевле было пойти в кабак (в тавернах вино продавалось кувшинами, а в кабаках – порционно).

Варфоломеевская ночь, или Самая безумная страница истории Франции

В 1300 году население Парижа оценивалось в 250–300 тысяч жителей. В 1345 году в центре города было завершено строительство Собора Парижской Богоматери. А в 1420 году Париж был захвачен войсками английского короля Генриха V, после чего город шестнадцать лет оставался в руках англичан и их союзников.

Украшением острова стал величественный собор Нотр-Дам. Здешние университеты пользовались уважением всей Европы. Но затем пришли англичане и покорили Париж. Он мог навсегда остаться английским, но появилась чудесная дева Жанна д’Арк и прогнала их.

ЭДВАРД РЕЗЕРФОРД

английский писатель

Неизвестный художник. Квартал Шатле в 1550 году

В конце XV века в Париже при церквях и монастырях действовали больницы для бедных. Улицы были вымощены, был построен Лувр, и город обнесли крепкими стенами. В 1464 году в городе появилась почта. Первая типография была устроена в Сорбонне в 1470 году, медицинская школа – в 1472 году. При короле Франциске I, первом представителе ангулемской ветви династии Валуа, правившей Францией с 1515 по 1589 гг., Париж уже был научным и художественным центром Франции. В начале XVI века при том же Франциске Париж окончательно стал столицей Франции. Вместо старого Лувра, построенного при Филиппе II, он соорудил новый дворец того же имени. В 1553 году была начата постройка новой ратуши.

Турдион – энергичный танец, популярный в XVI веке во Франции. Турдион похож на гальярду, но описывается как более быстрый и плавный. Нотный издатель Пьер Аттеньян сделал турдион популярным, а композитор Туано Арбо внёс информацию о турдионе в книгу об искусстве танца «Орхезография», опубликованную в 1589 году.

Однако в эпоху преследования гугенотов население Парижа приняло сторону католицизма, и 24 августа 1572 года в таком прекрасном Париже были зверски убиты тысячи французов – только за то, что они были протестантами-кальвинистами.

Карта Парижа 1576 года

Это безумие было связано с тем, что во второй половине XVI века, в эпоху Реформации, Париж начали сотрясать религиозные войны, охватившие всю Францию. Преследовалось инакомыслие, еретики отправлялись на костер. Но при этом тысячи горожан все равно исповедовали протестантизм. И вот в ночь на 24 августа 1572 года произошло то, что потом стали называть Варфоломеевской ночью, и одна эта страшная ночь унесла жизни свыше 5000 человек.

То есть, по сути, одни парижане убили огромное количество других парижан – и только за то, что одни считали, что достичь спасения можно только добрыми делами, а другие полагали, что для Бога гораздо важнее помыслы человека и его искренность. Большинство (католики) бросились уничтожать меньшинство (гугенотов) только за то, что те верили, что человек может спастись вне церкви, что по-настоящему верующий не нуждается в пышных и малопонятных обрядах. Ну и, конечно же, за то, что гугеноты не считали Папу Римского посредником между небом и землей.

И тут не нужно разбираться, кто прав, а кто – виноват. Подобное разделение людей, подобная дикость вообще не должны иметь объяснений.

Погромы начались после того, как в адмирала Гаспара де Колиньи (лидера гугенотов) был произведен выстрел из аркебузы. Он был лишь легко ранен, но ночью 24 aвгуста 1572 года, в канун дня Святого Варфоломея, раздался набратный звон с колокольни Сен-Жерменской церкви, и это стало сигналом к началу активных действий.

Толпы убийц ринулись в те кварталы, где жили гугеноты. Вооруженные люди вламывались в дома, убивали гугенотов в их жилищах, убивали на улицах. Гаспар де Колиньи и другие начальники-гугеноты были убиты, затем массовые убийства пошли во всех кварталах города. Началась так называемая Варфоломеевская ночь – кровавая ночь, поразившая воображение современников и потомков. Одного слова «гугенот» стало достаточно для оправдания убийств, совершаемых из-за личной злопамятности, тяжб, денежных споров, ненависти или просто ради грабежа. Кровопролитие длилось до вторника 26 августа. Домов было разграблено множество. Женщины, девушки и дети подвергались сначала зверскому изнасилованию. Трупы потом в течение нескольких дней свозили на берега Сены и сваливали в воду…

Затем резня распространилась на провинцию, и там, по самой скромной оценке, погибли 8000 протестантов. А есть оценки, что было убито и того больше – около 30 000 человек.

Варфоломеевская ночь – это, без сомнения, одно из самых печальных событий в истории Франции. Историк Реформации И.В. Лучицкий пишет: «Париж представлял ужасающую картину. Стук оружия, выстрелы, проклятия и угрозы убийц смешивались со стонами жертв, мольбами о пощаде <…> Не давали пощады ни женщинам, ни детям, ни старым, ни молодым. Кучи трупов валялись по улицам, загромождая ворота домов. Двери, стены, улицы были забрызганы кровью <…> Гугеноты нигде не находили спасения. Их дома были известны. Накануне сделана была перепись всем гугенотам. Вооруженные толпы врывались в дома и никому не давали пощады. Ларошфуко, друг короля, его любимец, с которым он еще вечером играл в мяч, был убит на пороге своей спальни. Он вышел отворять двери убийцам, считая их посланными от короля. Та же участь постигла Телиньи, Гверши, Комона де ла Форса и многих других. Даже Лувр не представлял охраны для гугенотов».[24]

Безумие случилось при Карле IХ, и в этой резне едва не погиб Генрих де Бурбон, король Наваррский, ставший впоследствии великим Генрихом IV, и спастись ему помогла его жена, прекрасная Маргарита, сестра короля.

Отметим, что История возложила ответственность за весь этот ужас, прежде всего, на Екатерину Медичи, и не без оснований. После смерти во время турнира короля Генриха II она надела траур, который не снимала до конца своих дней, из-за чего была прозвана «Черной королевой». Мать короля и правительница Франции, это она повелела начать резню после того, как не удалось покушение на убийство предводителя гугенотов Гаспара де Колиньи, который оказывал все больше влияния на Карла IX и убеждал его поддержать восстание протестантов во Фландрии против испанского короля Филиппа II.

Франсуа Клуэ. Портрет Карла IX. 1572 год

Франсуа Клуэ. Портрет Екатерины Медичи. 1570 год

Но есть и другие мнения.

В «Хронике царствования Карла IX» Проспера Мериме читаем:

«Варфоломеевская ночь была даже для того времени огромным преступлением, но, повторяю, резня в XVI веке – совсем не такое страшное преступление, как резня в XIX-м веке. Считаем нужным прибавить, что участие в ней, прямое или косвенное, приняла большая часть нации; она ополчилась на гугенотов, потому что смотрела на них как на чужестранцев, как на врагов. Варфоломеевская ночь представляла собой своего рода национальное движение <…> и парижане, истребляя еретиков, были твердо уверены, что они действуют по воле неба».[25]

Есть даже такое суждение, что Варфоломеевская ночь якобы «была истинным спасением Франции; она нанесла смертельный удар французской аристократии и подготовила почву для демократии».[26]

Франсуа Дюбуа. Резня в ночь святого Варфоломея.

Вторая половина XVI века

В любом случае, ликованию католиков не было предела, и даже папа Григорий XIII пел Te Deum благодарности за совершенные убийства. Однако в Женеве, столице кальвинизма, люди были возмущены. Елизавета Английская держалась настороженно, но британское «попечительство» разожгло в Ла-Рошели старые очаги религиозной ненависти. Екатерина Медичи пыталась ей противостоять: она вела переговоры по поводу возможного брака между правительницей, женщиной без мужчины, и своим молодым сыном Франсуа, но так как эти брачные попытки не находили отзыва по ту сторону Ла-Манша, она в июне 1573 года подписала Ла-Рошельский договор, весьма благоприятный для гугенотов.

Что же касается Карла IX, то это был слабохарактерный и недалекий король. В 1563 году он был объявлен совершеннолетним, но никогда не мог управлять государством самостоятельно. Мать научила его лицемерить, но его вспыльчивый характер часто прорывался, так что все притворство пропадало понапрасну. В припадках гнева он забывал про всякие приличия, часто произнося грубые ругательства. Умственный труд был неприятен Карлу, но зато он был неутомим на охоте, в верховой езде и в игре в мяч. Многие историки считали его фанатиком, но это не совсем так. Да, он ненавидел реформатов, «но не столько по религиозному чувству, сколько потому, что его приучили считать их мятежниками и внушили ему, что он не может быть королем в полном смысле слова, пока в государстве существует религия, не одинаковая с его собственной».[27]

Карл предпочитал всегда и во всем оставаться в стороне, но в Варфоломеевскую ночь, когда уже запахло кровью, он в возбуждении охотника выскочил на балкон Лувра и принялся стрелять из аркебузы в бегущих по улице гугенотов. Екатерина Медичи не любила его. Ее любимым сыном был Генрих, а Карл страшно завидовал своему брату, любимцу матери.

* * *

А началось все с того, что Екатерина Медичи решила укрепить положение дома Валуа в Европе, и в 1570 году женила своего сына Карла на Елизавете, дочери императора Священной Римской империи Максимилиана II. А для своей дочери Маргариты она подготовила партию в лице Генриха Наваррского, дабы объединить силы Бурбонов и Валуа, а также в надежде установить мир между католиками и гугенотами. Мать Генриха Наваррского – Жанна д’Альбре – одобрила этот брак с тем условием, что ее сын сохранит протестантскую веру. Сама Маргарита, будучи католичкой, мужа не любила и принимала ухаживания молодого красавца Генриха де Гиза (главы Католической лиги), который, впрочем, вскоре женился на Екатерине Клевской. И данному событию очень обрадовалась Екатерина Медичи, поскольку, лавируя между католиками и гугенотами, она боялась усиления католической церкви Франции, во главе которой стояло семейство де Гизов.

Свадьба Генриха Наваррского, будущего короля Франции Генриха IV, и красавицы Маргариты Валуа, состоявшаяся 18 августа 1572 года, стала точкой отсчета в драматической цепочке событий, приведших к Варфоломеевской ночи.

Франсуа Клуэ. Портрет Маргариты Валуа. Ок. 1571 года

Неизвестный художник. Портрет Гаспара де Колиньи. 1560 год

Многие историки утверждают, что любезность двора по отношению к гугенотам была только коварным притворством, что их хотели заманить на свадьбу, чтобы истребить, захватив врасплох, и что этот коварный замысел был составлен, конечно же, не Карлом, а его матерью, которая обладала всеми качествами, необходимыми для исполнения советов Макиавелли, рекомендовавшего именно так приобретать и укреплять власть.

Вскоре после прибытия в Париж для подготовки к свадьбе заболела и умерла 43-летняя мать Генриха Наваррского, и гугеноты обвинили Екатерину Медичи в умышленном отравлении Жанны д’Альбре (якобы королева Наварры умерла от отравленных перчаток, доставленных ей придворным парфюмером).

Однако, несмотря на это, свадьба состоялась, а через три дня после свадебных торжеств было совершено упомянутое выше покушение на одного из вождей гугенотов адмирала Гаспара де Колиньи, который был ранен в руку выстрелом из окна соседнего здания. Наемному убийце Моревелю удалось скрыться, а жизнь адмирала была спасена врачами. И снова в покушении была обвинена Екатерина Медичи, а также семейство де Гизов, стоявшее во главе наиболее радикальной католической фракции, добивавшейся недопущения присутствия гугенотского лидера при дворе.

Однако есть и такая версия: якобы Екатерина Медичи всячески пыталась охладить воинствующий настрой своих единоверцев. Адмирал де Колиньи возглавлял хорошо вооруженную армию гугенотов, которые щедро поддерживали свою аристократию и контролировали такие города как Монтобан, Ла-Рошель и Коньяк. И в интересы Екатерины, чей двор испытывал финансовые затруднения, не входил разрыв дипломатических отношений со столь мощными противниками.

А вот мнение немецкого историка Георга Вебера: «Фанатизм вовсе не был мотивом ее политики, и во всех своих поступках она руководилась холодными соображениями о собственном интересе и выгодах своих детей».[28]

Что же касается Генриха де Гиза, то он был сыном Франсуа де Гиза, убитого во время осады Орлеана протестантом Польтро де Мере, и он мечтал отомстить за смерть отца. И он принял на себя убийство адмирала де Колиньи. Когда тот приехал в Париж в сентябре 1571 года, король принял его с величайшим уважением, и все Гизы негодовали, видя, что их враг постоянно беседует с королем, и тот даже строго запретил парижанам оскорблять гугенотов.

И адмирала де Колиньи закололи. Он еще дышал, когда его подтащили к окну и выбросили во двор, где стояли Гизы и герцог Ангулемский. И там ему нанесли новые удары, а потом убитому отрубили голову, поволокли тело по улицам и вздернули на виселицу.

Когда был убит адмирал де Колиньи, толпы убийц под предводительством Генриха де Гиза ринулись убивать других гугенотов, возбуждаемые криками, что сам король велит убивать заговорщиков. Они ходили по всему городу, оставляя за собой груды тел в домах, на улицах и на мостах. Все сподвижники адмирала, приехавшие в Париж на свадьбу, были зарезаны безоружными, поплатившись жизнью за доверие к приглашению, сделанному королем. В самом дворце Карла IX были зарезаны дворяне свиты Генриха Наваррского. Бесстыжие придворные дамы любовались красотой обнаженных мертвецов. Фанатизм и личная злоба свирепствовали с бесчеловечностью, другой такой пример едва ли найдется в истории.

Вот и получилось, что давняя вражда семейных кланов Гизов и Колиньи спровоцировала массовую кровопролитную и беспощадную резню. И это не в какой-то Богом забытой корсиканской деревне, а в просвещенном Париже, научном и художественном, как уже говорилось, центре Франции.

По сути, прекрасный Париж оказался во власти разбушевавшегося плебса. В городе процветало мародерство, многие «под шумок» во всеобщем хаосе решали свои личные проблемы – убивали надоевших жен, грабили соседей, разделывались с кредиторами. Солдаты и милиция, смешиваясь с простолюдинами, вышли из-под влияния короля, без разбора коля шпагами и католиков, и гугенотов.

Французский поэт-гугенот Теодор-Агриппа д’Обинье написал по этому поводу такие строки:

Французы спятили, им отказали разом

И чувства, и душа, и мужество, и разум.[29]

Восстание перекинулось и на другие города Франции – Лион, Орлеан, Руан, Бордо, Труа, Тулузу…

Другие страны, в числе которых были Англия, Германия и даже Россия, высказали Франции свое недовольство в связи со сложившейся ситуацией. Но 26 августа Карл IX официально объявил, что все произошло по его распоряжению. При этом остались свидетельства современников о том, что и сам король убивал гугенотов, стреляя из окна своей резиденции. А в официальных объяснительных письмах, разосланных за границу, утверждалось, что король с помощью парижан лишь покарал мятежников, вовсе не отнимая у них свободы вероисповедания.

Французский историк Люсьен Бели пишет:

«Некоторые историки увидели в Варфоломеевской ночи силовой удар католиков-экстремистов, собравшихся вокруг де Гизов. Но возможна и другая интерпретация: королевское желание уничтожить дворян-протестантов выглядит как средство ослабления их лагеря и установления равновесия, как удовлетворение народной ненависти в Париже по отношению к гугенотам».[30]

Покушение на адмирала Колиньи.

Фрагмент. Гравюра XVI века

Немецкий историк Георг Вебер уточняет:

«Масса французского народа была неприязненна гугенотам, их сектантская замкнутость, их гордость чистотою своей нравственности, их резкие порицания католическому богослужению, обряды которого называли они суеверием, их пренебрежение к монахам – все это раздражало против них народ, а войны, в которых много католиков было убито ими, возбуждали желание отомстить им. Монахи проповедовали искоренение ереси, тому же учили на исповеди. При таком раздражении масса нации не могла допустить равноправности, предоставленной гугенотам; народ готов был броситься на них, резать их по первому сигналу от правительства».[31]

Георг Вильгельм Фолькхарт. Карл IX и Екатерина Медичи навещают адмирала Колиньи после покушения. 1849 год

Полностью резня прекратилась лишь через несколько недель. Гугенотам был нанесен сокрушительный удар, в результате которого они лишились многих из своих видных предводителей. Генрих де Гиз ощущал себя триумфатором. Однако 23 декабря 1588 года и он был убит в замке Блуа, а с ним пало и могущество дома де Гизов. Через год погиб от рук фанатика Жака Клемана король Генрих III, его жена Луиза была бездетна, и на престол, согласно завещанию короля, вступил Генрих IV – основатель династии Бурбонов.

Так что последствия Варфоломеевской ночи, вошедшей в пантеон событий-символов, которые остаются в веках, были настолько же страшны, насколько и важны для политического курса Европы в XVI веке. С восшествием на престол Бурбонов начался новый виток в истории Франции, а парижская резня 1572 года навсегда осталась связанной с династией Валуа. Впрочем, какая разница. К сожалению, правильно говорят: если ты убил двух-трех человек – ты маньяк, а если несколько тысяч и даже десятков тысяч – ты исторический герой, о котором будут писать и через 450 лет.

* * *

Мишель Фелибьен (1666–1719) был монахом-бенедиктинцем в парижском аббатстве Сен-Дени, и его мнение очень интересно, так как он является автором пятитомного сочинения об истории Парижа.

Состояние столицы к концу века лучше всего описал первый крупный ученый, занимавшийся историей градостроительства, Мишель Фелибьен: «В 1597 году Париж трудно было назвать великолепным. Город находился в плачевном положении; в нем не хватало абсолютно всего». И в самом деле, в конце XVI века по улицам французской столицы свободно бродили волки.

ДЖОАН ДЕЖАН

американская писательница, историк

А вот поэт Поль Скаррон (1610–1660) оставил нам такое описание тогдашнего Парижа (перевод М.П. Кудинова):

Везде на улицах навоз,

Везде прохожих вереницы,

Прилавки, грязь из-под колес,

Монастыри, дворцы, темницы,

Брюнеты, старцы без волос,

Ханжи, продажные девицы,

Кого-то тащат на допрос,

Измены, драки, злые лица,

Лакеи, франты без гроша,

Писак продажная душа,

Пажи, карманники, вельможи,

Нагромождение домов,

Кареты, кони, стук подков:

Вот вам Париж. Ну как, похоже?[32]

Кстати, многие из тех, кто описывал Париж в XVII веке, непременно подчеркивали его грязь, неорганизованность застройки и перенаселенность.

Первая перепись населения датируется концом XVIII века; до этого делались только приблизительные попытки оценить число его жителей. Так, согласно итогам переписи, в 1600 году в городе проживали около 220 000 человек, а в 1650-м приблизительно 450 000. Большинство ученых полагает, что в 1700 году в Париже насчитывалось около 550 000 жителей – чуть больше, чем в его единственном европейском сопернике Лондоне, но меньше, чем в самых густонаселенных городах мира: Константинополе, Эдо (Токио) и Пекине. Однако источники того времени, а именно работы самого уважаемого парижского картографа Пьера Булле, статистические материалы одного из первых гениальных ученых в этой области Себастьена Ле Претр де Вобана и сведения, собранные первым «мэром» Парижа Ла Рени, предлагают нам совсем другие цифры. Согласно Ла Рени, в Париже проживало 710 000 человек, Вобану – 720 000, а городские историки, основываясь на данных Булле, утверждают, что число горожан колебалось между 800 и 900 тысячами.

ДЖОАН ДЕЖАН

американская писательница, историк

Штурм Бастилии, которого не было

Прошли годы, но Париж практически не изменился. Он просто стал намного больше. Известный литератор Д.И. Фонвизин отправился в 1777 году за границу, довольно долго находился во Франции, и в одном из своих писем он оставил нам такое описание французской столицы:

«Париж может по справедливости назваться сокращением целого мира. Сие титло заслуживает он по своему пространству и по бесконечному множеству чужестранных, стекающихся в него от всех концов земли. Жители парижские почитают свой город столицею света, а свет своею провинциею. Бургонию, например, считают близкою провинциею, а Россию дальнею. Француз, приехавший сюда из Бурдо, и россиянин из Петербурга, называются равномерно чужестранными».[33]

Жак Калло. Вид на Нельскую башню и Лувр. 1629–1630 годы

А вот еще одно его наблюдение:

«Видя с утра до ночи бесчисленное множество людей в непрестанной праздности, удивиться надобно, когда что здесь делается. Не упоминая о садах, всякой день пять театров наполнены. Все столько любят забавы, сколько трудов ненавидят; а особливо черной работы народ терпеть не может. За то нечистота в городе такая, какую людям, не вовсе оскотинившимся, переносить весьма трудно. Почти нигде нельзя отворить окошко летом от зараженного воздуха. Чтобы иметь все под руками и ни за чем далеко не ходить, под всяким домом поделаны лавки. В одной блистает золото и наряды, и подле нее в другой вывешена битая скотина с текущею кровью. Есть улицы, где в сделанных по бокам стоках течет кровь, потому что не отведено для бойни особливого места. Такую же мерзость нашел я и в прочих французских городах, которые все так однообразны, что кто был в одной улице, тот был в целом городе; а кто был в одном городе, тот все города видел. Париж перед прочими имеет только то преимущество, что наружность его несказанно величественнее, а внутренность сквернее. Напрасно говорят, что причиною нечистоты многолюдство. Во Франции множество маленьких деревень, но ни в одну нельзя въезжать, не зажав носа. Со всем тем привычка, от самого младенчества жить в грязи по уши, делает, что обоняние французов ни мало от того не страдает. Вообще сказать можно, что в рассуждении чистоты перенимать здесь нечего, а в рассуждении благонравия еще меньше. Удостоверясь в сей истине, искал я причины, что привлекает сюда такое множество чужестранных».[34]

А закончилось все это для Парижа очень плохо, и так называемый «штурм» Бастилии 14 июля 1789 года стал началом того, что потом назвали Великой французской революцией. Почему так называемый? Да потому что никакого штурма, по сути, и не было. Да и никакой «зловещей тюрьмы» в Бастилии, в центре Парижа, тоже не было. В действительности это было довольно роскошное заведение: во всех «камерах» имелись окна, мебель, печки или камины для обогрева. Немногочисленным заключенным разрешалось читать книги, играть на различных музыкальных инструментах, рисовать и даже ненадолго покидать «застенки». Питание было очень хорошим, и его всегда хватало…

Как известно, Бастилия пала 14 июля 1789 года, а накануне, в одиннадцать часов утра, революционеры (или заговорщики, кому как больше нравится) собрались в церкви Сент-Антуан. В тот же день вооруженной толпой были разграблены Арсенал, Дом Инвалидов и городская Ратуша.

На следующий день революционный комитет послал своих представителей к Бастилии с предложением открыть ворота и сдаться.

Ироничный Франсуа-Рене де Шатобриан описывает события у Бастилии следующим образом:

«Это наступление на крепость, обороняемую несколькими инвалидами да боязливым комендантом, происходило на моих глазах: если бы ворота не отперли, народ никогда не ворвался бы в нее».[35]

Бастилия – это крепость, которую построили в 1382 году. Она должна была служить укреплением на подступах к Парижу. Вскоре Бастилия стала выполнять функции тюрьмы, но, как это ни покажется странным, она представляла собой не мрачное место заточения, а довольно роскошные апартаменты (пусть и за высокой стеной) для всевозможного жулья из числа дворян, а также иного рода нарушителей закона с голубой и не очень кровью – вроде пресловутого маркиза де Сада. Они коротали в Бастилии время в окружении собственных слуг, а порой и имели право на время покидать «казематы».

План Бастилии. XVIII век

Если Бастилия и была тюрьмой, то это была тюрьма привилегированная, рассчитанная на 42 персоны. Однако вплоть до вступления на трон Людовика XIV в ней редко сидело больше одного-двух узников одновременно: в основном это были мятежные принцы крови, герцоги или графы. Им выделяли просторные верхние комнаты (правда, с железными решетками на окнах), которые они могли обставлять мебелью по своему вкусу. В соседних помещениях (уже без решеток) жили их лакеи и прочая прислуга.

При Людовике XIV и Людовике XV Бастилия стала более «демократичной», но осталась тюрьмой для представителей благородного сословия. Простые люди попадали туда крайне редко.

Заключенные получали довольствие в соответствии со своим званием и положением. В частности, на содержание принца выделялось 50 ливров (предков франка) в день, маршала – 36 ливров, советника парламента – 15 ливров, судьи и священника – 10 ливров, адвоката и прокурора – 5 ливров, буржуа – 4 ливра, лакея или ремесленника – 3 ливра. Чтобы было понятно, много это или мало, напомним, что д’Артаньян, например, продал свою клячу при въезде в Париж за 9 ливров. При этом более или менее нормальная лошадь стоила 800 ливров, а хорошая лошадь – 1000 ливров и выше.

Пища для заключенных делилась на два разряда: для высших сословий (из расчета от 10 ливров в день и более) и для низших сословий (менее 10 ливров). Например, обед первого разряда состоял в обычные дни из супа, вареной говядины или жаркого и десерта, а в постные – из супа, рыбы и десерта. К обеду ежедневно полагалось вполне приличное вино. Обеды второго разряда состояли из такого же количества блюд, но они были приготовлены из менее дорогих и качественных продуктов. В праздничные дни предусматривалось дополнительное блюдо: цыпленок или жареный голубь.

С восхождением на престол Людовика XVI Бастилия потеряла статус государственной тюрьмы и превратилась в обычную, с той лишь разницей, что заключенных в ней содержали в сравнительно лучших условиях. В Бастилии окончательно отменили пытки и запретили сажать узников в карцер. Что же касается «свирепой охраны», то ее практически не было. Гарнизон Бастилии состоял из 82 солдат-ветеранов (инвалидов) при 13 пушках, к которым 7 июля добавились 32 швейцарских гренадера из полка барона де Салис-Самада под командованием лейтенанта Луи де Флюэ.

Ж.-Ф. Жанине Записка де Лонэ с условиями сдачи. 1791 год

Удивительно, но такое достаточно человечное отношение в этом «исправительном учреждении» почему-то не помешало французам люто ненавидеть Бастилию. А вот две другие тюрьмы, Бисетр и Шарантон, где умирали с голоду и тонули в грязи настоящие политзаключенные и уголовники, никто в 1789 году и пальцем не тронул.

Связано это с тем, что революционные агитаторы (в основном масоны) умышленно распаляли страсти, утверждая, что подвалы Бастилии полны громадных крыс и ядовитых змей, что там годами томятся закованные в цепи «политические», что там есть камеры для пыток и т. д. и т. п. Разумеется, все это было вымыслом.

Неизвестный художник.

Портрет маркиза де Лоне. XVIII век

Один из очевидцев потом вспоминал, что в ночь на 14 июля «целые полчища оборванцев» захватили и сожгли практически все городские заставы. Затем, в течение двух суток, Париж был разграблен, хотя несколько разбойничьих шаек удалось обезоружить и кое-кого даже повесили. Когда король Людовик XVI узнал о происходившем, он спросил у герцога де Ларошфуко:

– Это бунт?

– Нет, сир, – ответил ему герцог, – это революция.

Что касается рядовых парижан, то они повели себя весьма легкомысленно, и на призыв одного из лидеров революционерова Камиля Демулена идти на Бастилию откликнулось всего примерно 800 человек.

49-летнему коменданту Бастилии Бернару-Рене Журдану, маркизу де Лонэ, предложили открыть ворота и сдаться.

После отрицательного ответа коменданта народ двинулся вперед. Мятежники легко проникли в первый наружный двор, а потом двое молодых людей, Даванн и Дассен, перебрались по крыше парфюмерной лавки на крепостную стену, примыкавшую к гауптвахте, и спрыгнули во внутренний (комендантский) двор Бастилии. Отставные солдаты Боннемер и Турне последовали за ними. Вчетвером они перерубили топорами цепи подъемного моста, и он рухнул вниз с такой силой, что подпрыгнул от земли чуть ли ни на два метра. Так появились первые жертвы: один из горожан, толпившихся у ворот, был раздавлен, еще несколько человек – покалечены. После этого народ с криками ринулся через комендантский двор ко второму подъемному мосту, непосредственно ведшему в крепость.

Маркиз де Лонэ, отлично понимая, что ему нечего рассчитывать на помощь из Версаля, решил взорвать крепость. Но в то самое время, когда он с зажженным фитилем в руках хотел спуститься в пороховой погреб, два унтер-офицера, Бекар и Ферран, бросились на него и, отняв фитиль, заставили созвать военный совет. Дело в том, что гарнизону с высоты стен показалось, что на них идет весь многолюдный Париж. И инвалиды, с самого начала выражавшие недовольство комендантом, заставили маркиза де Лонэ согласиться на капитуляцию. Затем был поднят белый флаг, и, несколько минут спустя, по опущенному подъемному мосту толпа восставших проникла во внутренний двор крепости, грабя по пути конюшни, каретные сараи и кухни, относившиеся к крепостному хозяйству. Чтобы остановить этот грабеж, солдаты дали по мародерам один (и единственный) выстрел из пушки.

Но, по сути, Бастилия сдалась без боя. Это – исторический факт, не подлежащий сомнению.

Канцлер Этьенн-Дени Пакье, бывший в 1789 году советником парламента, потом написал в своих «Мемуарах»: «То, что называют “боем”, не было чем-то серьезным: сопротивления практически не было никакого <…> На самом деле, это “сражение” ни на миг не испугало многочисленных зрителей, собравшихся, чтобы посмотреть на результат <…> Среди них находилось много весьма элегантных дам, и они, чтобы было удобнее смотреть, оставили свои кареты на большом расстоянии. Я был с мадемуазель Конта из “Комеди-Франсэз”, и мы оставались до самой развязки, а потом я проводил ее до экипажа».[36]

Развязка наступила в пять часов вечера. До этого времени число жертв составило около десятка человек, что выглядело вполне «нормально» по меркам тогдашнего неспокойного времени. Командир гвардейской роты, первой вошедшей на территорию Бастилии, собрался принять капитуляцию, но был смят толпой, которая рвалась разграбить все, что попадалось под руку, и казнить всех, кто встречался на пути. Солдатам не удалось сдержать напор мародеров, и многие «защитники» Бастилии были убиты.

Над комендантом Бастилии восставшие учинили зверскую расправу. Аббат Лефевр, очевидец этой расправы, потом свидетельствовал, что маркиз де Лонэ «защищался, как лев». Желая избавиться от мучений, он ударил одного из нападавших и крикнул:

– Пусть меня убьют!

Эти его слова прозвучали как последний приказ, и его подняли на штыки, вопя:

– Это чудовище предало нас! Нация требует его головы!

Но его не убили сразу, а поволокли в Ратушу.

Дальнейшие события описывает историк Томас Карлейль: «Его ведут сквозь крики и проклятия, сквозь толчки и давку и, наконец, сквозь удары!.. Несчастный де Лонэ! Он никогда не войдет в Ратушу, будет внесена только его окровавленная коса, поднятая в окровавленной руке, ее внесут как символ победы. Истекающее кровью тело лежит на ступенях, а голову носят по улицам, насаженную на пику. Омерзительное зрелище!»[37]

Таким образом, ненавистная Бастилия пала под ударами «восставшего народа».

Виктор Гюго в свое время написал: «Кто совершил 14 июля? Париж. Огромная государственная тюрьма в Париже была символом всеобщего рабства».[38] Но когда восставшие вошли в Бастилию, их взорам предстало удивительное зрелище… Всего семеро находившихся там заключенных.

Жан-Пьер Уэль. Взятие Бастилии. Кон. XIX века

Кто же это были? Четверо из них (Жан Бешад, Бернар Лярош, Жан Лякорреж и Жан-Антуан Пюжад) были мошенниками и сидели за подделку финансовых документов.

Граф де Сулаж был помещен под арест в 1782 году – за «устроенный дебош» и «чудовищное поведение» (по-видимому, речь шла об инцесте) по требованию своей же семьи, которая неплохо платила за гарантию того, что распутник просидит в Бастилии как можно дольше.

А еще двое – Огюст-Клод Тавернье и некий Уайт (он же граф де Мальвилль, он же Джеймс-Фрэнсис Уайт, ирландский дворянин, ставший офицером французской армии) – были психически больными, причем первый из них утверждал, что лично убил короля Людовика XV, а второй – принимал себя за Цезаря и говорил на латыни. Место им было явно не в Бастилии, а в клинике Шарантон.

«Такова расплата предателей». Гравюра 1789 года.

Солдаты демонстрируют головы Жака де Флесселя и маркиза де Лоне на пиках

В некоторых источниках утверждается, что был освобожден и знаменитый маркиз де Сад, но это полная ерунда – он был еще в июне переведен в упомянутый Шарантон, а посему 14 июля не мог быть освобожден народом в качестве «жертвы королевского произвола».

Как видим, ни один из этих людей не тянул на титул «жертвы режима».

Революционеры были страшно расстроены таким незначительным количеством и таким качественным составом узников, а посему тут же придумали еще одного – некоего графа де Лоржа, несчастного, который якобы томился в королевских застенках 32 года, а в Бастилии сидел в сырой камере без света, полуголый, с длинной бородой и в цепях…

И чтобы уж совсем закрыть этот вопрос, отметим, что все эти «освобожденные восставшим народом» узники так и не получили свободы: четверых мошенников вскоре вновь посадили, а остальных троих просто перевели в более подходящее для них место – в лечебницу Шарантон.

Все остальные камеры Бастилии пустовали. Впрочем, парижская чернь вовсе и не собиралась никого освобождать. Восставшие хотели поживиться неплохими продовольственными запасами крепости, что они успешно и сделали. На семерых заключенных они вообще набрели совершенно случайно.

Тем не менее, революционный комитет поспешил уведомить Национальное собрание об этом «подвиге народа».

При этом «штурм» прошел почти незаметно: из почти миллиона парижан всего лишь около тысячи принимали в нем хоть какое-то участие. Никто из них практически ничем не рисковал: король дал распоряжение войскам ни в коем случае не стрелять в народ и не проливать кровь. А вот то, что происходило после «великой победы» весьма красочно описывает Шатобриан: «Покорители Бастилии, счастливые пьяницы, кабацкие герои, разъезжали в фиакрах; проститутки и санкюлоты, дорвавшиеся до власти, составляли их свиту, а прохожие с боязливым почтением снимали шляпы перед этими триумфаторами, иные из которых падали с ног от усталости, не в силах снести свалившийся на них почет».[39]

Пьер-Антуан Демаши. Снос Малого Бурбонского дворца перед колоннадой Лувра. Ок. 1760 год

Забавно, но «взятие» Бастилии было предсказано за три года до этого известным авантюристом и алхимиком Алессандро Калиостро, основателем «египетского» масонства, побывавшим и в России и высланным оттуда как лицо, симпатизировавшее вольным каменщикам. В 1786 году он написал свое «Письмо к французскому народу», где, между прочим, говорилось: «Скоро будут созваны ваши Генеральные штаты, а Бастилия превратится в место для гуляний».[40]

Так оно, собственно, и случилось. Рядом с Бастилией были открыты временные кафе, и у их владельцев не было отбоя от посетителей. Кареты сновали взад-вперед у подножия башен, а нарядные щеголи и барышни, смешавшись с полуголыми рабочими, под восторженные крики толпы «героически» сбрасывали со стен камни, поднимая столбы пыли.

В любом случае, день взятия Бастилии (14 июля) был отпразднован как «торжество свободы и патриотизма». Теперь мы знаем, что он ознаменовал собой начало новой революционной эпохи, напрямую связанной с террором, направленным против своего же народа. Но как только не писали об этом в свое время. Вот, например, слова академика Е.В. Тарле: «Осада и взятие Бастилии – одно из грандиознейших событий в истории человечества. Оно имело огромное значение в глазах не только современников, но и последующих поколений. Взятие Бастилии сделалось символом всякого достигнутого революционным путем политического освобождения, самое слово “Бастилия” стало нарицательным».[41]

Но на самом деле, Бастилия не была «местом заточения политических преступников, которых бросали туда без суда и следствия» (Троцкий), «твердыней абсолютизма» (Манфред) и «основным оплотом врага» (Тарле). Ее не осаждали и не брали штурмом, она сама открыла ворота народу. Так что же до сих пор ежегодно в этот день салютами и военными парадами отмечают французы? День взятия Бастилии? Но ее никто не брал… День обретения свободы и отмены эксплуатации? Но никакого равенства и братства как не было, так и нет, да, наверное, и быть не может… Строго говоря, французам следовало бы 14 июля отмечать не день взятия Бастилии, а праздник ее передачи народу Парижа. Но в этом нет ничего героического (не считать же подвигом зверское убийство маркиза де Лонэ и некоторых из его ветеранов), и подобные события плохо пригодны для общенациональных празднований.

Не будучи политиком и историком, Александр Дюма в своем романе «Анж Питу» сформулировал все просто великолепно: «Бастилия была не просто государственная тюрьма, она была символ тирании. Свобода начинается с уничтожения символа, революция довершает остальное».[42]

За уничтожение символа заплатили своими жизнями несколько десятков человек (например, из числа швейцарцев были убиты 21 человек). Жертв революционного террора было, по оценкам, около пятидесяти тысяч (только на гильотине в Париже погибли 18 613 человек). А вот в ходе гражданских войн, вызванных Великой французской революцией, погибли уже от 600 до 800 тысяч человек. Так вот довершилось остальное…

Но легенда о штурме Бастилии была нужна – революции всегда питаются такими легендами. И потом, как это обычно и бывает, нашлись те, кто сумел доказать, что участвовал в свержении «символа тирании». В результате, 863 парижанина назвали «почетными участниками штурма» или просто «людьми Бастилии», и они потом много лет получали государственный пенсион «за особые заслуги перед Революцией».

А что же Бастилия? Уже 15 июля 1789 года мэрия Парижа, приняв предложение Жоржа Дантона, создала комиссию по разрушению крепости. Работы возглавил некий предприимчивый гражданин, которого звали Пьер-Франсуа Паллуа. Это он «подогнал» рабочих, это он стал производить миниатюрные модели Бастилии и продавать их (таких моделей наштамповали сотни экземпляров), это он додумался продавать и обломки крепости с надписью: «Подтверждаю, что это камень Бастилии. Паллуа-патриот». Отметим, что этого «патриота» самого посадили в декабре 1793 года за растрату, но он и там сумел выкрутиться и прожил 80 лет, пережив и Революцию, и Директорию, и Консульство, и Империю, и Реставрацию.

Когда стены Бастилии снесли более чем наполовину, на ее руинах устроили народные гулянья и вывесили табличку: «Здесь танцуют, и все будет хорошо!» Окончательно крепость разрушили 21 мая 1791 года, а камни ее стен и башен были проданы с аукциона почти за миллион франков.

«Ah! ça ira» (Ах, [дело] пойдёт!» или Ах, пойдут дела на лад) – одна из самых знаменитых песен Великой французской революции. До появления «Марсельезы» – неофициальный гимн революционной Франции. Возникла летом 1790 года в дни подготовки к празднику, посвященному годовщине взятия Бастилии.

Париж эпохи Первой империи

Наполеон Бонапарт

По словам историка А.А. Постниковой, так называемые «места памяти» являются «мощным средством репрезентации власти и залогом ее вечности в сознании последующих поколений».[43]

В случае с Парижем, идеальным материальным воплощением этого является Первая империя, неразрывно связанная с именем императора Наполеона I. И в самом деле, Париж стал «местом памяти» Наполеона, напоминанием французам и многочисленным гостям французской столицы о той великой эпохе. Последующие правители, воздвигая памятники в честь императора, стремились через образы прошлого подчеркнуть значимость своей собственной власти. Таким образом, память о Наполеоне Бонапарте стала неотъемлемым элементом французской политической системы.

Париж на века слился с историей той эпохи, стерев грань между прошлым и настоящим и став частью повседневной жизни французов. У Оноре де Бальзака в романе «Шагреневая кожа» есть такие слова: «Волнение его было похоже на то, какое мы все испытывали перед Наполеоном, какое мы вообще испытываем в присутствии великого человека, блистающего гением и облеченного славой».[44]

Париж изменял свой облик, чтобы соответствовать сначала великолепию Людовика XIV, а потом изяществу Людовика XV. Век Просвещения и новая республика, возникшая после Французской революции, поощряли классическую простоту, а эпоха Наполеона оставила наследникам имперскую пышность.

ЭДВАРД РЕЗЕРФОРД

английский писатель

Париж – это великий город, а Наполеон Бонапарт – это великий персонаж истории, причем не только французской. Наполеон впервые приехал в Париж, перейдя из Бриеннской в Парижскую военную школу, в октябре 1779 года, а в последний раз он находился в столице весной 1815 года. Итого, можно сказать, что с некоторыми (порой весьма длительными) перерывами он был связан с Парижем довольно значительный отрезок времени из своей потрясающе насыщенной событиями жизни.

Естественно, в современном Париже сохранилось немало мест, так или иначе связанных с жизнью Наполеона, а также его ближайших родственников и сподвижников (например, сохранившиеся здания, памятники, гробницы и т. д.). Немало мест не имеют прямого отношения к Наполеону, но носят имена, связанные с его историей (например, знаменитые «маршальские» бульвары, мосты и т. д.). В целом можно утверждать, что Париж – это своеобразный музей наполеоновской эпохи под открытым небом, для осмотра которого явно не хватит одного-двух дней свободного времени.

Неизвестный художник. Наполеон Бонапарт – кадет Военной школы в Париже.

Памятники Парижа, воздвигнутые при Наполеоне и в честь Наполеона, стали вечным олицетворением его образа в жизни Франции и французов. Сам император стремился оставить память о себе не только в военных и политических деяниях, но и в архитектуре. В связи с этим в Париже все годы его правления велось активное строительство.

Русский офицер А.Г. Краснокутский, вступивший в 1814 году в Париж вместе с русской армией, несмотря на негативное отношение к завоевателю, отмечал:

«Беспристрастие заставляет сказать, что Буонапарте много способствовал к блестящему украшению Парижа. Он предпринимал всякие меры, дабы похищать военной силой достопримечательнейшие произведения художеств в Европе; устраивал величественность дворцов, великолепие зданий, обширность улиц, пространство площадей и повсюду сооружал блистательные памятники в честь храбрых воинов».[45]

Много способствовал… Это еще мягко сказано. Когда Наполеон пригласил короля Вюртемберга посетить французскую столицу и спросил его, как тот ее находит, собеседник не без сарказма ответил: «Я нахожу ее очень хорошей для города, который взяли приступом архитекторы».[46]

Архитектурная история столицы зачастую оказывалась связанной с выдающимися событиями наполеоновской эпохи <…> Сам Наполеон проводил мало времени в Париже. Согласно подсчетам Жюля Берто, император прожил в столице всего 955 дней из своего десятилетнего правления. Но в городе, который празднует каждую военную победу, многие дни становятся предлогом для военных парадов и факельных шествий.

ИВАН КОМБО

французский историк

Крупнейшими архитекторами той эпохи были Шарль Персье и Пьер-Франсуа-Леонар Фонтен, работавшие вместе и вошедшие в число основоположников стиля ампир (от слова «empire», что переводится как «империя»). В частности, эти архитекторы значительно расширили площадь Лувра за счет новых пристроек.

Пьер Дени Мартен. Прибытие короля Людовика XIV и Великого Дофина на торжественное освящение церкви парижского Дома Инвалидов 28 августа 1706 года. 1706 год

Впервые Наполеон принял Персье и Фонтена в 1799 году, и он доверил им переделку Мальмезонского дворца для своей первой жены Жозефины. С той поры им доставались многие самые престижные заказы; Фонтен к тому же с 1801 года занимал должность правительственного архитектора. Среди их произведений наиболее известна Триумфальная арка на площади Каррузель. Они также заново оформили Елисейский дворец, загородные дворцы в Сен-Клу, Фонтенбло и Компьене. Все эти декоративные ансамбли должны были придать наполеоновскому правлению антично-римское величие.

Кроме того, Наполеон значительно пополнил коллекцию картин Лувра.

* * *

Отметим, что к 1793 году в Лувре насчитывалось 500 картин и 155 других художественных предметов, и большая часть из них происходила из королевских коллекций. Располагались они в основном в Большой галерее. Затем, уже в период Директории, было провозглашено, что Франция имеет суверенное право на произведения искусства из других стран, чтобы украшать «царство свободы». Первая партия захваченных французской армией художественных памятников поступила из Нидерландов в 1794 году. В 1796 году, после оккупации Италии французскими войсками под руководством Наполеона, из этой страны было вывезено все самое ценное из знаменитых коллекций Ватикана, виллы Боргезе, а также богатейших собраний Флоренции, Венеции и других городов. В Лувре тогда находились Аполлон Бельведерский, Лаокоон и прочие шедевры. Кроме того, во Францию шли многочисленные обозы с произведениями искусства из различных государств на территории Германии, из Австрии и других стран Европы, куда под звуки «Марсельезы» входила французская армия.

В экспедиции Наполеона в Египет и Сирию приняли участие десятки археологов и ученых. Так во Францию была отправлена большая партия памятников Древнего Египта, ставшая основой для образования нового отдела Лувра.

Лувр при Наполеоне был объявлен центральным художественным музеем Европы, он стал символом мирового господства и мощи его империи. Директором Лувра был назначен барон Доминик Виван-Денон, участвовавший в военных походах Наполеона. Он очень энергично проводил политику расширения коллекций. При нем собрание Лувра было впервые систематизировано по географическому и хронологическому принципу. Для того чтобы восполнить пробелы собрания музея, в 1811 он отправился в Италию и приобрел произведения Джотто, а также картины итальянских художников XV века. Это был один из первых примеров систематического пополнения коллекции в истории музейного дела.

Вряд ли Наполеон сам хорошо разбирался в искусстве, но когда в Лувр привезли знаменитую «Джоконду» Леонардо да Винчи, он был так восхищен ее таинственной улыбкой, что повесил картину у себя в опочивальне.

После падения империи Наполеона многие вывезенные им из других стран коллекции были возвращены, однако далеко не все. Так, например, почти половина захваченных в Италии картин так и осталась в Лувре.

* * *

В 1802 году, после заключения Амьенского мира, в ознаменование великих побед французского оружия в Париже было решено возвести Триумфальную арку (Arc de Triomphe du Carrousel) по образцу аналогичных арок Древнего Рима. Идея эта принадлежала Наполеону. Строительство возглавили архитекторы Шарль Персье и Пьер-Франсуа-Леонар Фонтен. Оно было начато в феврале 1806 года на площади Каррузель, находящейся между Лувром и садом Тюильри. Заметим, что довольно странное название этой площади (с французского «carrousel» переводится, как «карусель» или «конные состязания») произошло от конных праздников, родоначальников современных военных парадов, проводившихся на этом месте королевским двором в XVII веке.

Взяв за образец арку императора Септимия Севера в Риме, французские архитекторы возвели постройку высотой более 14 метров, длиной более 17 метров и шириной 10 метров.

Восемь скульптур солдат различных родов войск и сейчас венчают колонны из цветного мрамора: на фасаде, смотрящем на площадь Каррузель, стоят кирасир (работа скульптора Лонэ), драгун (работа скульптора Корбе), конный егерь (работа скульптора Фуку) и конный гренадер (работа скульптора Шинара); на фасаде, смотрящем на сад Тюильри – гренадер (работа скульптора Дарделя), карабинер (работа скульптора Монтони), канонир (работа скульптора Бридана) и сапер (работа скульптора Дюмона).

Четыре стороны арки украшены мраморными барельефами со сценами побед наполеоновской армии при Ульме и Аустерлице.

Джордж Ричмонд. Наполеон, читающий письмо об отречении. 1886 год

В апреле 1808 года на вершину арки была водружена квадрига (античная двухколесная колесница с четырьмя запряженными конями), украшавшая до этого фасад церкви Святого Марка в Венеции. История этой квадриги такова: в XIII веке эта скульптурная композиция была после захвата Константинополя перевезена в Венецию, а в 1798 году Наполеон перевез ее в качестве трофея во Францию.

Торжественное открытие Триумфальной арки на площади Каррузель состоялось 15 августа 1808 года.

Ипполит Беланже. День парада в эпоху Империи. 1862 год

После Реставрации квадрига была возвращена в Венецию, и в настоящий момент арка увенчана трехметровой скульптурной группой работы Франсуа-Жозефа Босио (четверка лошадей везет богиню Победы, символ Реставрации, в сопровождении аллегорических фигур).

Бывший член Конвента Антуан-Клер де Тибодо вспоминал:

«Триумфальная арка на площади Каррузель была почти закончена, но ее верхушка еще была скрыта за большим полотном. Император спросил, когда можно будет увидеть арку полностью открытой. Ему ответили, что это произойдет, когда закончат работу над его статуей. Это был сюрприз от Денона. Император рассердился. Он и не знал, что его статуя должна была стать главной темой памятника, воздвигаемого по его инициативе и на его средства во славу армии. Он приказал, чтобы его статую убрали, и чтобы колесница, если уж не придумали ничего лучшего, осталась пустой. Ему подчинились. Однако его статуя все равно появилась на вершине Аустерлицкой колонны!»[47]

* * *

Результаты градостроительства при Наполеоне были значительны: было возведено несколько мостов, сооружены новые набережные…

Важным «местом памяти» о военной славе Наполеона в Париже является Триумфальная арка, строительство которой было начато в 1806 году после победы императора под Аустерлицем.

Сейчас эта достопримечательность 8-го округа Парижа находится на площади Шарля де Голля (Arc de Triomphe de la place Charles-de-Gaulle). А первоначально это место называлось холмом Шайо. Сравнение со звездой этому месту придавало похожее на звезду сочленение в одном месте нескольких дорог, проложенных для удобства охотников. В 1787 году это место стало называться заставой Звезды (barrière de l’Étoile).

Наполеон приказал соорудить в Париже Триумфальную арку во славу французского оружия 18 февраля 1806 года. Для строительства было выбрано место в начале улицы Сент-Антуан. Однако это место оказалось не совсем удачным (после постройки арка значительно бы затруднила движение), и, в конце концов, строительство было перенесено на заставу Звезды, в самое начало Елисейских полей – любимого места прогулок парижан и гостей французской столицы.

Первый камень в основание арки был заложен в день рождения императора – 15 августа 1806 года. Строительство было поручено архитектору Жану-Франсуа Шальгрену.

Разрабатывая проект, Шальгрен взял за основу римскую арку императора Константина, увеличив ее до гигантских размеров: высота – 50 метров, ширина – 45 метров, глубина – 22 метров. Кстати сказать, вплоть до наших дней эта Триумфальная арка остается самым большим в мире сооружением подобного рода.

Робер Лефевр. Портрет Шарля Персье. 1807 год

Ожидалось, что в 1810 году новоиспеченная императрица Мария-Луиза (вторая жена Наполеона) торжественно въедет в Париж через проем арки, однако реальность оказалась иной: военные расходы поглощали все средства казны, и к 1810 году строители успели лишь заложить фундамент. Всю остальную конструкцию пришлось спешно сооружать из деревянных брусьев, обклееных раскрашенным полотном. И хотя арка выглядела как настоящая и представляла собой точное воплощение проекта Шальгрена в масштабе «один к одному», триумф Наполеона оказался несколько смазанным (трудно представить себе, что в Древнем Риме императоры стали бы праздновать свои достижения под сводами подобных «декораций»). Впрочем, это досадное недоразумение затмил грандиозный фейерверк, окрасивший небо над Парижем в самые невероятные цвета.

Но вот отгремели праздники, деревянную конструкцию разобрали, и строительство арки возобновилось. В 1811 году Шальгрен умер, но работы все еще не были закончены, а в 1814 году, после крушения Империи, их вообще приостановили (в то время арка достигала уже около двадцати метров в высоту).

Постройка арки была завершена только при короле Луи-Филиппе, и ее торжественное открытие состоялось 29 июля 1836 года.

Арка украшена ансамблем рельефов работы известных французских скульпторов, изображающих знаменательные события революционных и наполеоновских войн. Непосредственное отношение к Наполеону имеют рельефы «Триумф 1810 года в честь подписания Венского мирного договора» (его еще называют «Апофеоз Наполеона»), «Сражение при Абукире», «Сражение при Аустерлице», «Аркольский мост», «Сопротивление нашествию 1814 года» и «Взятие Александрии».

На внутренних стенах арки выбиты фамилии 558 генералов – участников сражений pеволюционных и наполеоновских войн.

15 декабря 1840 года под сводами арки медленно проследовала торжественная процессия с останками Наполеона, доставленными с острова Святой Елены. Император все-таки удостоился посмертного триумфа…

В 1853 году по распоряжению Наполеона III началась реконструкция территории, прилегающей к Триумфальной арке. Со всех сторон к ней, подобно спицам гигантского колеса или лучам звезды, протянулись двенадцать больших улиц. Расчищенная вокруг арки площадь получила название площади Звезды (с 1970 года она называется площадью Шарля де Голля).

Показалась Триумфальная арка на своих чудовищных лапах, – как будто при въезде в город стоял нескладный великан, который вот сейчас зашагает по широко раскинувшейся перед ним улице.

ГИ ДЕ МОПАССАН

французский писатель

В наши дни Триумфальная арка – такой же официальный символ Парижа, как Эйфелева башня или Собор Парижской Богоматери. Отсюда берут начало парады, шествия и другие торжественные мероприятия. В такие дни арку украшают огромным трехцветным флагом Франции.

* * *

Помимо Триумфальной арки, визуальным олицетворением побед Наполеона стала Вандомская колонна со статуей Наполеона наверху, возвышающаяся в центре одноименной площади.

Вандомская площадь (ранее площадь Людовика Великого) – одна из «пяти королевских площадей» Парижа. Она располагается неподалеку от сада Тюильри и Парижской оперы. Площадь была сооружена в 1687–1720 гг. по проекту архитектора Жюля Ардуэн-Мансара в честь короля Людовика XIV, а свое нынешнее название она получила по имени Сезара де Бурбона, герцога Вандомского, Великого адмирала Франции, внебрачного сына короля Генриха IV и Габриэль д’Эстре, герцогини де Бофор, дворец которого находился здесь.

Первоначально площадь была создана для обрамления конной статуи короля Людовика XIV работы скульптора Франсуа Жирардона. Во время Французской революции этот памятник, как, впрочем, и множество других, был уничтожен.

Главной достопримечательностью площади является Вандомская колонна, сделанная по образцу римской колонны императора Траяна. Эта колонна была построена под руководством барона Виван-Денона по проекту архитекторов Жака Гондуэна и Жана-Батиста Лепера в 1806–1810 гг.

Первоначально, еще в 1803 году, Наполеон задумал воздвигнуть в центре Вандомской площади колонну в честь военных побед Франции, украшенную изображениями национальных героев, начиная с Карла Великого. Но в марте 1806 года министр внутренних дел Жан-Батист Номпер де Шампаньи предложил поставить колонну в честь блистательных побед самого Наполеона в военной кампании 1805 года. Эта идея и была реализована.

Высота колонны составляет 43,5 метра. Аустерлицкой эту колонну называют потому, что ее каменный ствол украшает спираль барельефов работы скульптора Этьенна Бержере, отлитых из бронзы 1200 австрийских и русских пушек, захваченных в результате блестящей победы Наполеона при Аустерлице.

А. Монфор. Наполеон прощается со Старой Гвардией. XIX век

На вершине гигантской колонны скульптор Антуан-Дени Шоде установил бронзовую статую Наполеона, изображенного в виде римского императора. В руке император держал крылатую фигурку Победы. У подножия статуи имелась смотровая площадка.

Однако в 1814 году статуя Наполеона была демонтирована и заменена на белый флаг Бурбонов с лилиями. В 1818 году статую расплавили и сделали из нее статую короля Генриха IV. Позже, в 1833 году, король Луи-Филипп, пытаясь использовать славу Наполеона и симпатии французов к нему, приказал сделать новую статую императора (на этот раз в виде «маленького капрала» в треугольной шляпе и походном сюртуке) и вновь водрузить ее на колонну. В 50-е гг. Наполеон III, опасаясь, что высокохудожественная статуя может пострадать от непогоды, распорядился снять ее и выставить в Доме Инвалидов у гробницы Наполеона I, а для колонны сделать копию.

Жан-Батист Герен. Портрет Маршала Мормона. 1837 год

Но самые драматические события ждали Вандомскую колонну в дни Парижской Коммуны, то есть в 1871 году. Известный художник Гюстав Курбе еще с момента падения Второй империи в сентябре 1870 года высказывался за перенос колонны на эспланаду Дома Инвалидов. Он писал: «Помещенная таким образом, она выполнила бы свою задачу. Там, по крайней мере, инвалиды могли бы поразмыслить над тем, как они заработали свои деревянные ноги».[48]

Позже Гюстав Курбе утверждал:

«Я не хотел, чтобы Вандомскую колонну разбирали, я хотел, чтобы с так называемой улицы Мира убрали кусок металла, переплавленный из пушек. Если бы при этом рельефы отправили в исторический музей, если бы их поместили в качестве панно на стенах двора Дома Инвалидов, я не увидел бы в том ничего дурного. Эти храбрые люди захватили пушки ценой потери конечностей; зрелище барельефов напомнило бы им об их победах, коль скоро это принято называть победами».[49]

Тем не менее, 12 апреля 1871 года Парижская Коммуна приняла декрет о разрушении Вандомской колонны. Он гласил:

«Парижская Коммуна, считая, что императорская колонна на Вандомской площади является памятником варварству, символом грубой силы и ложной славы, утверждением милитаризма, отрицанием международного права, постоянным оскорблением побежденных со стороны победителей, непрерывным покушением на один из трех великих принципов Французской республики – Братство, постановляет:

Статья первая и единственная – колонна на Вандомской площади будет разрушена».[50]

В результате, 16 мая 1871 года колонна была повалена на землю при огромном стечении народа: по некоторым сведениям, при этом действе собралось до двадцати тысяч человек.

Дело оказалось нелегким и стоило 28 000 франков. Сроки разрушения (первоначально церемония была назначена на 5 мая, то есть на 50-летнюю годовщину смерти Наполеона) несколько раз переносились. Когда стали тянуть канаты, они порвались. Пришлось заменить некоторые детали лебедок. Только в шестом часу вечера колонна под звуки «Марсельезы» наклонилась и рухнула, развалившись на куски. Статуя Наполеона также разбилась. Множество людей кинулось к обломкам, разбирая их на сувениры и для коллекций.

Орас Верне. Оборона заставы Клиши. 1820 год

В этот же день член Парижской Коммуны Жюль Мио, обращаясь в ратуше к возвращавшимся после этой церемонии людям, подвел итог события:

«Республика дала сегодня великий урок народам и королям. Вандомская колонна рухнула, возвещая своим падением о том, какая судьба неминуемо постигнет всех, кто захочет построить свое благополучие на крови и принципе единовластия. Пусть этот памятник, воздвигнутый Бонапартами к стыду человечества, исчезнет навсегда, как и ненавистное имя этого проклятого рода!»[51]

Естественно, разрушение Вандомской колонны многие встретили крайне отрицательно. Враждебные Коммуне публицисты Поль Ланжалле и Поль Коррье написали:

«Падение Вандомской колонны произвело сильное впечатление на всю Францию <…> Этот факт казался так гнусен, что всем хотелось видеть в нем прусское влияние <…> Казалось невозможным, чтобы французы решились низвергнуть этот монумент, воздвигнутый во славу нашего оружия».[52]

Свое негодование активно выразили солдаты-инвалиды. Осудил разрушение Вандомской колонны и Виктор Гюго, человек, несомненно, демократических убеждений. В одном из его стихотворений можно прочитать: «Но ведь это Франция. Как, французы, мы опрокидываем то, что стоит еще прямо <…> Ведь это великая Франция, и что нам за дело до Бонапарта».[53]

Как и следовало ожидать, после поражения Парижской Коммуны правительство восстановило колонну и статую Наполеона на ее вершине. Бонапартисты и остававшиеся еще в живых ветераны наполеоновских войн с восторгом встретили воскрешение Вандомской колонны – этого алтаря, перед которым во все времена отправлялся, отправляется и будет отправляться культ Наполеона.

* * *

Возведение «мест памяти», посвященных Наполеону, продолжилось в Париже и после смерти императора. Как правило, они создавались для сохранения образа Наполеона в сознании французского общества. Дом Инвалидов, где находится могила императора, – это одно из тех мест, где мы невольно верим в существование неразрывной связи с прошлым.

Дом Инвалидов (Les Invalides) – это комплекс, включающий здания, музеи и монументы, являющийся памятником военной истории Франции. Он расположен в 7-м округе Парижа, между мостом Александра III и площадью Вобан.

В 1670 году король Людовик XIV принял решение построить больницу для раненых и искалеченных в войнах солдат. Строительство было начато в 1671 году и закончено в 1676 году. Эта больница могла принять до четырех тысяч пациентов.

Рядом с больницей высится величественный Собор (Eglise du Dôme), построенный Жюлем Ардуэн-Мансаром, придворным архитектором Людовика XIV. Этот Собор по праву считается одним из красивейших в Париже. Его золоченый купол со стрелой, устремленный вверх на 107 метров, как и Эйфелева башня, виден практически из любого района города.

Во время Великой французской революции собор был переименован в храм Марса, и там, в частности, была проведена первая раздача крестов ордена Почетного Легиона, и это был первый случай, когда Наполеон предстал перед народом, используя все атрибуты власти.

В настоящее время Дом Инвалидов продолжает выполнять свои первоначальные функции. Одновременно это теперь и один из крупнейших музейных комплексов и военных некрополей страны. Здесь, в частности, находится Музей Армии, созданный в 1905 году в результате объединения Музея Артиллерии и Исторического Музея Армии. Под крышей Музея Армии собраны экспонаты, представляющие различные эпохи от античности до наших дней: это богатые коллекции доспехов, старинного оружия (третья коллекция в мире), артиллерийских орудий, знаков различия, униформы, орденов и наград, иллюстраций на военную тему. Естественно, наиболее подробно представлена эпоха Наполеона: демонстрируются походная комната императора, его посмертная маска, серо-коричневый сюртук, который он носил в ссылке, и т. д. Есть даже совсем удивительный экспонат – чучело любимого белого коня Наполеона.

В состав комплекса входит Эспланада (большая площадь со стороны моста Александра III), внутренний Почетный двор, где проходили боевые смотры, а также церковь Сен-Луи-дез-Инвалид (St-Louis-des-Invalides), называемая еще Солдатской церковью, где до сих пор идут службы в честь побед и панихиды по павшим воинам.

Огюст Кудер. Наполеон I на лестнице Лувра.

Вторая половина XIX века

Перед зданием стоят бронзовые пушки XVI–XVIII веков. Прежде из них палили в честь триумфов французского оружия (в последний раз – 11 ноября 1918 года в честь капитуляции Германии). Во время оккупации Франции в годы Второй мировой войны немцы вывезли пушки к зданию рейхстага в Берлине, но после разгрома фашизма их вернули на прежнее место.

В наполеоновские времена губернаторами Дома Инвалидов были генерал Беррюйе (в 1804 году) и маршал Серюрье (с 1804 по 1819 гг.). В дальнейшем губернаторский пост занимали такие видные наполеоновские полководцы, как маршалы Журдан (с 1821 по 1833 гг.), Монсей (с 1837 по 1842 гг.) и Удино (с 1842 по 1847 гг.), а также ставшие маршалами Молитор (с 1847 по 1849 гг.) и Орнано (с 1853 по 1863 гг.). Последний из них, кстати, был мужем знаменитой польской любовницы Наполеона Марии Валевской.

Александр Верон-Белькур. Визит Наполеона I в госпиталь Дома Инвалидов 11 февраля 1808 года. 1809 год

Однако более всего знаменит комплекс Дома Инвалидов тем, что здесь похоронен сам Наполеон.

Хорошо известно, что он умер 5 мая 1821 года, находясь в ссылке на острове Святой Елены. На протяжении девятнадцати лет его могила оставалась безымянной, лишь одинокий английский часовой охранял покой бывшего императора французов. На камне, закрывавшем могилу, не позволили даже вырезать имя покойного.

Но Наполеон в документе, продиктованном 15 апреля 1821 года, завещал: «Я желаю, чтобы пепел мой покоился на берегах Сены, среди французского народа, так любимого мною».[54]

Именно эта фраза, кстати, сейчас высечена на его саркофаге.

Лишь в 1840 году была достигнута договоренность о возвращении останков Наполеона во Францию. Король Луи-Филипп, отпрыск Орлеанской династии, заботясь о пошатнувшемся престиже королевской власти, принял решение вернуть французам их императора. Сын короля принц Жуанвильский на фрегате «Белль Пуль» торжественно отплыл на остров Святой Елены, везя на своем борту тех, кто был в изгнании вместе с опальным императором и пожелал вернуться за ним, чтобы выполнить его предсмертную волю.

30 ноября 1840 года «Белль Пуль» под пушечные залпы с береговых укреплений вернулся во французский порт Шербур. Там гроб Наполеона был перегружен на борт парохода «Нормандия», который доставил его в Гавр. Из Гавра корабль «Дорад» 14 декабря доставил его по Сене в Париж.

А 15 декабря состоялось перезахоронение Наполеона. Несмотря на суровый холодный день, весь Париж вышел проводить в последний путь своего бывшего повелителя.

После торжественного провоза на погребальной колеснице под сводами Триумфальной Арки гроб Наполеона на три месяцы был выставлен под куполом Собора (Eglise du Dôme), а потом его перенесли в находящуюся слева от главного входа часовню Сен-Жером (chapelle Saint-Jérôme), где он должен был ждать завершения работ по реконструкции центральной части Собора.

Маршал Монсей, тогдашний губернатор Дома Инвалидов, которому было 87 лет, смахивая слезы, прошептал:

– Ну, все, теперь можно спокойно умирать…

Удивительно, но работы затянулись на целых двадцать лет, так что сам архитектор Луи Висконти, автор проекта гробницы императора, не дожил до их окончания. Лишь 2 апреля 1861 года в присутствии Наполеона III гроб с телом императора был навечно замурован в саркофаг.

Вандомская колонна. Современный вид

Выглядит он следующим образом. С круглой балюстрады, окружающей крипту, хорошо видно гробницу Наполеона. Она установлена на цоколе, выполненном из зеленого гранита. Основание и крышка саркофага высечены из цельных блоков красного порфира, подарка русского императора Николая I. Внутри саркофага покоится тело Наполеона, одетого в униформу полковника гвардейских конных егерей. На нем – широкая лента ордена Почетного Легиона, а в ногах лежит его знаменитая треугольная шляпа.

Для погребения было использовано шесть уложенных друг в друга гробов: один из жести, другой – из красного дерева, два цинковых гроба, гроб из черного дерева и дубовый гроб. Пол вокруг гробницы украшен мозаикой в форме звезды с выбитыми золотом названиями крупнейших сражений, в которых победила наполеоновская армия: Риволи, Маренго, Аустерлиц, Фридланд… Вокруг гробницы стоят двенадцать крылатых Побед, выполненных из мрамора и символизирующих главные кампании Наполеона.

Вторая статуя Наполеона, которая после снятия с Вандомской колонны в 1863 году была перенесена в Дом Инвалидов

Неподалеку возвышается статуя Наполеона I в одеждах римского императора. У ее подножия под мраморной плитой покоятся останки сына Наполеона, умершего в 1832 году, и императрицы Марии-Луизы. Отметим, что Наполеон II первоначально был похоронен в Вене, рядом со своим дедом императором Францем из династии Габсбургов. Лишь 15 декабря 1940 года, после оккупации Франции Германией, по приказу Гитлера его прах был перенесен в Париж и установлен в бронзовом гробу в часовне Сен-Жером. Только в 1969 году, в год 200-летия Наполеона, гроб его сына был помещен в крипте.

Также рядом с Наполеоном в удивительных по красоте часовнях Собора захоронены останки великих полководцев Франции: маршалов Вобана, Тюренна и Фоша. В часовне Сен-Жером, слева от главного входа, стоит гробница, в которую в 1862 году был помещен прах младшего брата Наполеона Жерома Бонапарта, короля Вестфальского. В часовне Сент-Огюст, справа от главного входа, в 1863 году был помещен прах старшего брата Наполеона Жозефа Бонапарта.

Чуть поодаль, на границе с церковью Сен-Луи-дез-Инвалид, находятся гробницы известных наполеоновских генералов Кристофа-Мишеля Дюрока, погибшего в 1813 году, и Анри-Грасьена Бертрана, сопровождавшего Наполеона на остров Святой Елены и участвовавшего в его перезахоронении.

В церкви Сен-Луи-дез-Инвалид покоятся многие наполеоновские маршалы и генералы: Журдан, Бессьер, Мортье, Удино и другие. Здесь же в специальных урнах находятся прах генерала Марсо, убитого 21 сентября 1796 года, и сердце генерала Клебера, убитого исламским фанатиком в Каире 14 июня 1800 года.

Сейчас Собор и гробница Наполеона стали своеобразной Меккой поклонников императора. Каждый может постоять здесь в тишине, почтить память этого незаурядного человека и поразмышлять о том, как мало места, в конечном итоге, надо человеку, для которого вся Европа казалась тесной. А можно подумать и о превратностях его судьбы, ведь что-то же заставило Наполеона под конец жизни с грустью сказать:

– Я не слишком хорошего мнения о людях и никогда не доверял удаче; впрочем, я мало ею воспользовался. Мои братья имели гораздо больше выгод от своего королевского сана, чем я. Им достались наслаждения, с ним связанные, а мне – почти одни только тяготы…

* * *

Символом вечности наполеоновской эпохи является кладбище Пер-Лашез (cimetière du Père-Lachaise) – самое большое в Париже и самое знаменитое в мире. Оно расположено в 20-м округе французской столицы рядом с одноименной станцией метро.

Кладбище Пер-Лашез – самое большое в Париже и самое знаменитое в мире. Его название с французского буквально переводится, как «Отец Лашез», но официальное название кладбища – Восточное кладбище (cimetière de l’Est). Это самый большой зеленый оазис французской столицы и один из крупнейших музеев надгробной скульптуры под открытым небом.

Первоначально земля, на которой появилось кладбище, принадлежала Ордену иезуитов, а местность сохранила имя одного из отцов этого ордена – Франсуа д’Экс де Лашеза, который был духовным наставником и исповедником Людовика XIV. Дружбу короля и монаха иезуиты использовали в корыстных целях, расширяя и украшая свои владения. Монастырский сад с фонтанами, редкими растениями, оранжереей, гротами и водопадами превратился в место романтических встреч парижской аристократии.

Когда короля не стало, Орден обанкротился, а монастырские земли были конфискованы и проданы на аукционе. Беседки, гроты и водопады были снесены или срыты, а сад перепланирован в английском стиле. На месте иезуитской обители была построена часовня.

В 1803 году участок на Шароннском холме площадью в 17 гектаров был приобретен городскими властями, и здесь было организовано кладбище, проект которого принадлежит архитектору Александру Броньяру, генерал-инспектору общественных работ департамента Сены.

Официальное открытие кладбища состоялось 21 мая 1804 года, и первой здесь была похоронена пятилетняя девочка Аделаида Пайяр де Вильнёв.

Расположенное далеко от тогдашних границ города, оно поначалу привлекало мало клиентов. В 1804 году здесь было произведено всего 13 захоронений. Чтобы исправить положение, Наполеон издал указ о том, что никакие захоронения не могут производиться вне кладбища Пер-Лашез. Но и это не возымело действия. Тогда для «привлечения публики» на Пер-Лашез были перенесены останки знаменитых Жана де Лафонтена и Жана-Батиста Мольера. Это принесло свои плоды: в 1806 году было захоронено 49 человек, в 1807 году – 62 человека, в 1812 году – 833 человека, а к 1824 году количество постоянных обитателей Пер-Лашез выросло до тридцати с лишним тысяч.

В настоящий момент на кладбище, площадь которого увеличилась до 43 гектаров, захоронено более 300 000 человек, не считая тех, чей прах находится в колумбарии. Его ежегодно посещает более двух миллионов человек.

Из людей, имеющих прямое отношение к наполеоновской эпохе, здесь похоронены:

• Араго, Франсуа (1786–1853) – ученый и политический деятель;

• Баррас, Поль-Франсуа (1755–1829) – политический деятель, покровитель Наполеона;

• Бонапарт, Каролина (1782–1839) – сестра Наполеона, жена маршала Мюрата;

• Валевская, Мария (1786–1818) – графиня, польская любовницы Наполеона;

• Валевский, Александр (1810–1868) – политический деятель, внебрачный сын Наполеона;

• Гувион Сен-Сир, Лоран (1764–1830) – маршал Империи;

• Гурго, Гаспар (1783–1852) – генерал, находившийся с Наполеоном на острове Святой Елены;

• Даву, Луи-Николя (1770–1823) – маршал Империи, князь Экмюльский, герцог Ауэрштедтский;

• Декре, Дени (1761–1820) – адмирал;

• Камбасерес, Жан-Жак-Режи (1754–1824) – политический деятель, герцог Пармский;

• Келлерманн, Франсуа-Кристоф (1735–1820) – маршал Империи, герцог де Вальми;

• Ларрей, Доминик (1766–1842) – военный врач;

• Лебрён, Шарль-Франсуа (1739–1824) – политический деятель, герцог де Плезанс;

• Лефевр, Франсуа-Жозеф (1755–1820) – маршал Империи, герцог Данцигский;

• Макдональд, Этьенн-Жан (1765–1840) – маршал Империи, герцог Тарентский;

• Маре, Юг-Бернар (1763–1839) – государственный секретарь, герцог де Бассано;

• Массена, Андре (1758–1817) – маршал Империи, князь Эслингский, герцог де Риволи;

• Мортье, Адольф-Эдуар-Казимир (1768–1835) – маршал Империи, герцог Тревизский;

• Мюрат, Иоахим (1767–1815) – маршал Империи, король Неаполитанский;

• Ней, Мишель (1769–1815) – маршал Империи, князь Москворецкий, герцог Эльхингенский;

• Ожеро, Шарль-Пьер-Франсуа (1757–1816) – маршал Империи, герцог Кастильонский;

• Ожеро, Жан-Пьер (1772–1836) – генерал, брат маршала Ожеро;

• Орнано, Филипп-Антуан (1784–1863) – генерал, впоследствии маршал Франции;

• Периньон, Доминик (1754–1818) – маршал Империи;

• Сийес, Эмманюэль-Жозеф (1748–1836) – политический деятель;

• Сюше, Луи-Габриель (1770–1826) – маршал Империи, герцог Альбуфера;

• Трюге, Лоран-Жан-Франсуа (1752–1839) – адмирал;

• Фуа, Максимильен-Себастьен (1775–1825) – генерал;

• Шампольон, Жан-Франсуа (1790–1832) – ученый-египтолог;

• Шапталь, Жан-Антуан (1758–1832) – ученый-химик и министр внутренних дел;

• Энгр, Жан-Огюст-Доминик (1780–1867) – художник…

…и многие-многие другие.

Кладбище Пер-Лашез. Есть много людей, для кого Пер-Лашез – единственная причина посетить Париж. Есть и такие, кто приехал в Париж только ради того, чтобы умереть в нем и быть похороненным на Пер-Лашез, этом разбитом на сектора пантеоне душ. Здесь каждая могила как статья в энциклопедии.

ЯНУШ ЛЕОН ВИШНЕВСКИЙ

польский писатель

Взятие Парижа в 1814 году. Русские во франции

В первую декаду мая 1812 года Наполеон выехал из Парижа в Дрезден, а потом направился к своей Великой армии, стоявшей на берегу реки Неман, разделяющей Пруссию и Россию.

12 (24) июня 1812 года началась война, которая закончилась для Наполеона плачевно.

Кампания 1813 года также завершилась для императора французов неудачно, и уже в январе 1814 года союзные армии перешли через Рейн и вторглись на территорию Франции. Состояние наполеоновской армии в тот момент было критическим: готовых к бою солдат осталось всего около 47 000 человек. У вторгшихся в пределы Франции союзников их было в пять раз больше, и еще почти 200-тысячные подкрепления шли разными дорогами им на подмогу.

Разрушенная колонна. Фото 1871 года

Тем не менее, 15 (27) января 1814 года Наполеон выбил русские войска генерала С.Н. Ланского из Сен-Дизье. 17 (29) января при Бриенне была одержана новая победа над пруссаками и русским корпусом генерала Ф.В. Остен-Сакена.

В это время М.Б. Барклай-де-Толли хотя и носил звание главнокомандующего, но непосредственно руководил только русско-прусским резервом, при котором находился, передавая ему распоряжения, шедшие от австрийского князя Шварценберга. Резерв этот шел во втором эшелоне. Русские же боевые корпуса находились в составе разных армий, а там непосредственно Михаилу Богдановичу никто не обязан был подчиняться.

Союзники располагали между Шомоном, что на Марне, и Бар-сюр-Об силами в 120 000 человек. У Наполеона в этот момент было чуть больше 36 000 человек, но он решил не отступать, а принять бой. Сражение при Ла-Ротьере началась рано утром 20 января (1 февраля) и продолжалось до поздней ночи. И лишь в самый последний момент прибывшие свежие войска Барклая выбили французов из Ла-Ротьера, но затем Наполеон силами головной дивизии корпуса маршала Нея контратаковал Барклая и вернул себе контроль над городом. Однако превосходство союзников в численности не могло не сказаться, и французы, потеряв около 6000 человек и 50 орудий, начали отступать. Союзники потеряли при Ла-Ротьере чуть менее 5000 человек.

После Ла-Ротьера Наполеон, никем не преследуемый, перешел через реку Об и, отступая на запад, 22 января (3 февраля) вошел в город Труа, расположенный на берегу Сены. Его положение оставалось крайне опасным, ибо подкрепления подходили гораздо медленнее, чем того хотелось бы императору.

Как ни странно, по мере возрастания опасностей, Наполеон становился все энергичнее. 29 января (10 февраля) он напал на стоявший у Шампобера отряд генерала З.Д. Олсуфьева и разбил его наголову. На другой день он повернул от Шампобера к Монмирайю, где стояли русские и пруссаки. Сражение при Монмирайе, происшедшее 30 января (11 февраля), закончилось новой блестящей победой Наполеона. Союзники потеряли в этот день до 3700 человек, а Наполеон – около 2000 человек.

Потом Наполеон резко двинулся на север, и битва при Шато-Тьерри 31 января (12 февраля) вновь завершилась его победой. А 2 (14) февраля Наполеон уничтожил авангард Блюхера у Вошана: здесь пруссаки потеряли около 9000 человек.

6 (18) февраля произошло новое сражение при Монтрё (это уже на юго-западе от Вошана), и опять союзники, потеряв 6000 человек и 15 пушек, были отброшены на сорок миль к югу. Французы потеряли примерно 2500 человек.

Но союзники, несмотря на поражения, не падали духом: слишком многое было поставлено на карту.

У Наполеона к началу марта было уже больше 75 000 человек, из них 40 000 он выставил заслонами против отступившего князя Шварценберга, а с 35 000 человек устремился за Блюхером, который сам по чистой случайности чуть было не попал в плен. Но, спасшись от плена, Блюхер не ушел от сражения: 23 февраля (7 марта) Наполеон настиг его у Краона (это уже на северо-востоке от Монтрё, гораздо севернее Вошана) и завязал бой с выдвинутым ему навстречу корпусом генерала М.С. Воронцова. Итог дня: русские потеряли 5000 человек, французы – на 500 человек больше.

А тем временем вся армия прусского фельдмаршала Блюхера сосредоточилась еще севернее, у Лаона. 25–26 февраля (9–10 марта) Наполеон предпринял попытки выбить союзников из лаонской позиции, но попытки эти не удались. Потеряв около 9000 человек, Наполеон отвел свои войска на юго-запад, к Суассону.

Не успев отдохнуть и не дав отдохнуть своей армии после безрезультатного сражения у Лаона, Наполеон, который, несмотря на угнетающую обстановку, был преисполнен боевого духа, бросился на вошедший в Реймс 15-тысячный русско-прусский отряд под начальством русского генерала графа де Сен-При. 1 (13) марта Наполеон неожиданно ворвался в Реймс, наголову разгромив противника (при этом сам де Сен-При был убит). После этого Наполеон двинулся на юг для встречи с князем Шварценбергом.

Встреча эта произошла 8 (20) марта у Арси-сюр-Об. У Наполеона было около 30 000 человек, у Шварценберга – около 90 000. Сражение, в котором принимал участие и М.Б. Барклай-де-Толли, длилось целый день, французы нанесли союзникам большие потери, но преследовать Шварценберга сил уже не было, и Наполеон, контратакованный гренадерами Н.Н. Раевского и кирасирами принца Евгения Вюртембергского, был вынужден уйти обратно за реку Об.

Карл Генрих Раль. Маршал Мармон вручает ключи от Парижа российскому императору. 1814 год

После сражения при Арси-сюр-Об Наполеон со своей 50-тысячной армией задумал зайти в тыл союзников и напасть на их пути сообщения. При этом Париж был оставлен практически неприкрытым, и вот тут-то союзники и решили рискнуть: воспользоваться тем, что Наполеон далеко на востоке, и идти прямо на французскую столицу, рассчитывая захватить ее раньше, чем император французов успеет лично прийти на ее защиту.

* * *

Родилась эта идея следующим образом. Сначала императору Александру I доложили, что в данной ситуации было бы выгоднее идти на Париж, нежели продолжать преследовать Наполеона. Император приказал позвать к нему генералов Барклая-де-Толли, Дибича и Толя. Когда те вошли, император спросил, каково будет их мнение?

Барклай, посмотрев на карту, сказал, что надо следовать за Наполеоном и напасть на него.

Поначалу все были с ним согласны за исключением И.И.Дибича. Он советовал напасть на Париж. Князь П.М. Волконский возражал, утверждая, что в Париже находятся 40 000 человек национальной гвардии и остатки разных полков. Плюс в окрестностях Парижа стоят корпуса маршалов Мортье и Мармона, и все эти войска составляют 90 000 человек.

На самом деле, «всего регулярных войск в Париже было 24 380 человек, плюс к этому 12 000 человек национальной гвардии».[55]

М.Б. Барклай-де-Толли заявил: «Мы не можем двигаться на Париж, не зная численность их гарнизона. Если Наполеон поднимет восток, мы будем отрезаны от путей коммуникации. Надо идти на соединение с армией Блюхера, то есть преследовать Наполеона, чтобы дать ему решительное сражение».[56]

Генерал И.И. Дибич предложил разделить армию примерно пополам: одну часть отправить на Париж, вторую – за Наполеоном. К.Ф. Толь считал, что нужно двигаться на Париж.

В результате Александр I «принял окончательное решение идти на Париж. Видимо, интуиция его не подвела, хотя риск потерпеть поражение на вражеской территории был большой, но история победителей не судит».[57]

* * *

Прямой путь на Париж загораживали только маршалы Мармон и Мортье, но у них в общей сложности было не 90 000, как думали многие, а всего около 25 000 человек, да и то в основном не регулярные войска, а неопытные новобранцы. Фактически они оказались брошены Наполеоном на произвол судьбы. Сражение при Фер-Шампенуазе 13 (25) марта не могло не закончиться их полным поражением.

В итоге почти 150-тысячная армия союзников, оставив Наполеона далеко на востоке, 17 (29) марта подошла к парижским пригородам Пантен и Роменвилль.

О настроениях, царивших в Париже, сам маршал Мармон написал в своих «Мемуарах» следующее:

«Жители Парижа мечтали о падении Наполеона: об этом свидетельствует их полное безразличие в то время, как мы сражались под его стенами. Настоящий бой шел на высотах Бельвилля и на правом берегу канала. Так вот, ни одна рота национальной гвардии не пришла нас поддержать. Даже посты полиции, стоявшие на заставах для задержания беглецов, сами разбежались при первых выстрелах противника».[58]

Короче говоря, падение Парижа «уже не могло быть отсрочено».[59]

Маршал Мармон возглавлял оборону Парижа от Марны до высот Бельвилля и Роменвилля, а маршалу Мортье была поручена линия обороны, шедшая от этих высот до Сены. Войск у того и другого было так мало, что выполнение задачи выглядело маловероятным.

Союзники подошли к Парижу с севера и с востока тремя колоннами: правую (Силезскую армию) вел прусский фельдмаршал Блюхер, центральную возглавлял М.Б. Барклай-де-Толли, а левая колонна под командованием кронпринца Вильгельма Вюртембергского двигалась вдоль правого берега Сены. Боевые действия в центре и на левом фланге союзников возглавлял Барклай.

Как мы уже говорили, союзники спешили овладеть Парижем до подхода армии Наполеона, поэтому Барклай не стал дожидаться сосредоточения всех сил для одновременного штурма со всех направлений.

Георг Эмануэль Опиц. Казаки вступают в Париж. 1814 год

Одним из первых перешел в атаку генерал Н.Н. Раевский. Выделенный из его войск сильный отряд в шесть часов утра 18 (30) марта пошел на Пантен и к лесу между этой деревушкой и Роменвиллем, а сам генерал Раевский с пехотой князя Горчакова и кавалерией графа Палена 1-го пошел на штурм высот Роменвилля. Как обычно, гвардия оставалась в резерве.

Но французы сумели предупредить атаку Н.Н. Раевского. Понимая, что Пантен и Роменвилль составляют ключ к их позиции, они вознамерились овладеть ими, и были в полном движении, когда принц Евгений Вюртембергский приближался к Пантену. Угадав замысел противника, принц оставил в этом селении одну дивизию, а с другой пошел навстречу французам, к холму за Пантеном. Фактически генерал Евгений Вюртембергский (племянник императрицы Марии Федоровны, супруги Павла I) один вынужден был выдержать кровопролитный бой, в котором он потерял только убитыми до 1500 человек. После этого он запросил подкреплений, известив Барклая следующей запиской: «Второй корпус обрекает себя на жертву. Подумайте о нас и помогите нам».[60]

Михаил Богданович отвечал: «С благодарностью признаю вашу решимость. Гренадеры готовы подкрепить вас».[61]

Как видим, решительные действия Барклая, пославшего вперед две дивизии 3-го гренадерского корпуса, во многом способствовали общему успеху сражения под Парижем. Он ввел в бой резерв и «немедленно определил жребий сражения».

После этого Барклай приказал приостановить наступление, ожидая вступления в дело запоздавшей Силезской армии Блюхера и войск кронпринца Вильгельма Вюртембергского. Однако выяснилось, что Блюхер слишком поздно получил диспозицию и не смог занять назначенных ему мест, а кронпринца нельзя ожидать ранее, чем через несколько часов.

Позднее Блюхер оправдывался тем, что его армия запоздала с началом штурма из-за канала Урк[62], который не был нанесен на карты и который пришлось долго и трудно форсировать.

Лишь примерно в одиннадцать часов корпуса Йорка и фон Клейста приблизились к укрепленному селению Лавилетт, что на севере от Парижа, а корпус А.Ф. Ланжерона пошел на Монмартр, высокий холм, господствующий над Парижем.

Георг Эмануэль Опиц. Казаки купаются в Сене недалеко от острова Сите. 1814 год

Когда у Лавилетта разгорелся упорный бой, французы возобновили нападение на Пантен, но прибытие Силезской армии решило судьбу битвы.

И именно в это время, видя с Монмартрского холма огромное превосходство союзных сил, командующий французской обороной Жозеф Бонапарт, старший брат Наполеона, решил покинуть поле боя.

* * *

Примерно в час дня колонна кронпринца Вильгельма Вюртембергского перешла Марну и атаковала крайний правый фланг французской обороны с востока, пройдя через Венсенский лес и захватив селение Шарантон.

В это же время Барклай возобновил наступление в центре, и вскоре пал Бельвилль.

Подытоживая сказанное, можно утверждать следующее: атака на Париж была подготовлена из рук вон плохо. Союзное командование не показало единства, оно предпочитало действовать числом, а не умением, но при этом бросало в самое пекло исключительно русские войска. В результате, русские понесли очень большие потери (78 % от общих потерь союзников).

Тем не менее, на всех направлениях союзники рано или поздно вышли непосредственно к городским кварталам, и вот уже бои закипели на улицах города. Видя это, маршал Мармон, желая спасти многотысячный город от разрушения, отправил парламентеров к русскому императору. На это Александр I ответил, что «прикажет остановить сражение, если Париж будет сдан: иначе к вечеру не узнают места, где была столица».[63]

* * *

В ночь с 18 на 19 (с 30 на 31) марта маршал Мармон, посчитав дальнейшее сопротивление бессмысленным, заключил с союзниками перемирие и отвел остатки своих войск на юг от столицы.

Вот этот-то поступок, кстати сказать, и инкриминируется Мармону. Очень многие историки утверждают, что Мармон сдал Париж, встав на путь предательства. Очень часто при этом употребляются такие слова, как «измена» и «капитуляция». А.З. Манфред, в частности, утверждает, что Мармон «изменил воинскому долгу и открыл фронт противнику».[64] Только вот вопрос, почему в том же самом не обвиняется маршал Мортье, все время находившийся рядом с Мармоном и тоже согласившийся на сдачу Парижа? Вопрос без ответа.

Войска в Париже находились под командованием Жозефа Бонапарта. Видя, что дальнейшее сопротивление не имеет больше смысла, маршал Мармон решил срочно связаться с Жозефом Бонапартом, но того на месте уже не оказалось.

В своих «Мемуарах» маршал Мармон рассказывает:

«Я получил от короля Жозефа разрешение на ведение переговоров о сдаче Парижа иностранцам. 30 марта он писал: «Если господа маршал герцог Рагузский и маршал герцог Тревизский не смогут держаться, они уполномочиваются войти в переговоры с князем Шварценбергом и русским императором, находящимися перед ними».[65]

Это очень важное заявление. Мармон утверждает, что Жозеф Бонапарт, бывший его непосредственным начальником, давал ему право вступать в переговоры с противником.

Эта версия находит свое подтверждение у биографа Наполеона Вильяма Миллигана Слоона, который пишет, что «Жозеф именем императора уполномочил Мармона вступить в переговоры», а также что у Мармона «имелись положительные инструкции спасти, во что бы то ни стало, Париж от разграбления».[66]

Почему же Жозефа Бонапарта никто не упрекает в предательстве и оставлении Парижа? Еще один риторический вопрос…

* * *

Пока договаривались с французскими маршалами о сдаче Парижа, император Александр некоторое время оставался на Бельвилле и Сен-Шомоне. Потом он объезжал стоявшие вблизи полки, поздравлял их с победой и одновременно с этим произвел Барклая, стоявшего в Роменвилле, в генерал-фельдмаршалы.

Произошло это 19 (31) марта 1814 года. Как видим, Михаил Богданович очень долго добивался нижних офицерских чинов, но всего за семь лет проделал стремительный путь из генерал-майоров в генерал-фельдмаршалы.

Это было высшее воинское звание в России, которое, согласно Табели о рангах, равнялось генерал-адмиралу на флоте, канцлеру и действительному тайному советнику 1-го класса в гражданской службе. И надо отметить, что Барклай-де-Толли стал генерал-фельдмаршалом в 56 лет (для сравнения: Н.И. Салтыков им стал в 60 лет, Н.В. Репнин – в 62 года, А.В. Суворов – в 65 лет, М.И. Кутузов – в 67 лет, а А.А. Прозоровский – в 75 лет.

Капитуляция Парижа была подписана в два часа утра 19 (31) марта 1814 года в селении Лавилетт. К семи часам утра, по условию соглашения, французская регулярная армия должна была покинуть Париж. А в полдень того же дня части союзной армии (главным образом русская и прусская гвардия) во главе с императором Александром триумфально вступили в столицу Франции.

Участник тех событий декабрист Н.А. Бестужев позднее писал:

«Малочисленные остатки французских войск поспешно отступали отовсюду и, входя из окрестностей в заставы, тянулись вдоль внешних бульваров, окружающих город. Массы их показывались в промежутках строений; можно было различить, какого рода войско проходило и исчезало за домами: по облакам пыли видна была конница; штыки пехоты сверкали мелкими алмазными искрами, отражая последние лучи дня; артиллерия, сопровождаемая глухим стуком колес, отсылала густые облака в глаза победителей; как будто принужденная замолкнуть, все еще грозила своим угрюмым взглядом. Половина армии, направляясь на Фонтенебло, тянулась чрез Аустерлицкий мост, другая – на Елисейские поля. Париж со своими серыми стенами и аспидными крышами был мрачен как осенняя туча; один только золотой купол Дома Инвалидов горел на закат ярким лучом – и тот, потухая, утонул во мраке вечера, как звезда Наполеонова, померкшая над Парижем в кровавой заре этого незабвенного дня. Взоры Александра упивались этим зрелищем, этим торжеством, столь справедливо им заслуженным».[67]

Через день после вступления союзников в Париж генерал-фельдмаршал Блюхер, заболев, сложил с себя звание главнокомандующего Силезской армией, и она, по желанию прусского короля, 21 марта (2 апреля) была передана Барклаю-де-Толли. Начальство же над русско-прусскими резервами перешло к цесаревичу Константину Павловичу.

Участник взятия Парижа А.Г. Краснокутский, вышедший в отставку в чине генерал-майора, в своих путевых очерках, опубликованных в 1819 году, описал французскую столицу так:

«Трудно приступить к описанию сего нового Вавилона; слова теряются при рассматривании чудесных необыкновенных громад зданий! – Слабое перо не в силах изъяснить впечатления сих поражающих видов… Самый легкий поверхностный абрис Парижа будет предметом моих замечаний. Несколько тысяч томов давно уже наполнены подробнейшими описаниями сего города, а повторяемые рассказы почитаются всегда излишними.

Первоначалиe Парижа изчезает во мраке времени; существование оного полагают более нежели за пятьдесят лет до Рождества Христова. При сем случае кстати заметить, что в десятом веке Франция была еще в сущем невежестве; едва короли и вельможи умели грамоте.

Париж расположен большою частью на обширных равнинах, простирающихся на весьма дальнее расстояние с обоих берегов реки Сены. Некоторые части расположены и на возвышениях, но где также от туманов, исходящих от реки, и от частых дождей бывает беспрестанная сырость.

Великолепные готические здания отличаются превосходством архитектуры, возвышаются блеском древнего художества, представляют некоторые святилища гениев, в коих науки и познания приближаются к совершенству!.. Но просвещение без благочестия – гибель государства! Высокомечательность умов, отдаляющихся от закона Божия, разверзает пропасть к ниспровержению народов!..

Огромные высокие строения связываются неразрывною цепью, как будто одним падением должны все обрушиться!..

При всех почти домах находятся богатые лавки с разными товарами. Серебряные и галантерейные ряды блестят на каждой улице. Художники и всякого рода промышленники означаются бесчисленными вывесками, пестрящимися на всех домах. Удивительно, куда все оные товары расходятся, и чем такое множество мастеровых могут себя содержать?

Алексей Кившенко. Вступление русских войск в Париж в 1814 году. 1880 год

Все улицы в Париже вымощены камнем; некоторые довольно широки, другие весьма узки. В последних мало наблюдается чистоты; даже воздух иногда стесняется oт беспрерывно волнующегося многолюдства».[68]

А.Г. Краснокутский также отмечал такую интересную деталь:

«На каждом шагу встречаешь роскошествующее богатство и обнаруживающуюся бедность. По улицам толпятся слепые, кривые, хромые, безрукие и другие несчастные уроды. Все они, нимало не унывая, забавляют народ вымышляемыми представлениями, и тем доcтают себе пропитание <…> Таковая гнусная безумная нищета не делает чести правительству».[69]

Непосредственно о Париже тот же А.Г. Краснокутский писал так:

«Весь Париж разделяется на двенадцать округов. Каждый имеет особенное правление, коему предоставляется право решать дела по силе законов.

Жителей в Париже полагают более пятисот восьмидесяти тысяч. Сверх того, бывает часто до 50 000 праздношатающихся, кои не имеют никакого верного ночлега.

Домов в городе считают близ 30 000; улиц 1062, глухих переулков 117, застав или выездов 56, набережных 49, мостов 16, бульваров 18, площадей 10, гостиных дворов 5, рынков 5, темниц для разного рода преступников 10, казарм 24».[70]

В апреле 1814 года Париж представлял собою удивительное зрелище города разом и мирного, и военного. Потрясение, которое испытали парижане, было особенно велико потому, что до этого в течение многих веков столица Франции не видела в своих стенах иностранных войск.

ВЕРА МИЛЬЧИНА

российский историк литературы, переводчик

* * *

Рассуждая о патриотизме парижан в 1814 году, профессор А.Н. Дахин пишет:

«Приведем еще один пример, вызывающий даже не удивление, а, скорее, недоумение. Какой бы правитель-победитель ни вступал в Париж, жители всегда встречали его ликованием. Генерал Бонапарт, бесславно завершивший свой египетский поход, возвратился в Париж – парижане ликовали. Его разгромили в 1814 году – парижане опять ликуют! Даже написаны картины прохождения оккупационных войск по улицам Парижа. Изгнанный победителями на остров Эльба Наполеон высаживается во Франции и доходит до столицы – все то же ликование. Свергли императора окончательно, и произошла реставрация Бурбонов – опять всеобщий восторг. Все это наводит на размышления и вызывает желание разобраться в событиях 1814 года, свидетельствующих то ли о патриотизме французов, то ли о его отсутствии. Постараемся извлечь уроки из французской истории, из ошибок и просчетов ее деятелей».[71]

Это удивительно, но в то время численность населения Парижа составляла почти 700 000 человек, и он был вторым городом Европы после Лондона. Вокруг Парижа была построена большая крепостная стена. Как уже говорилось, регулярных войск в Париже было около 25 000 человек, плюс к этому 12 000 человек национальной гвардии. Но парижские буржуа и местные жители практически сразу же стали вывешивать из окон белые флаги и даже простыни. Париж покрылся белым цветом, и все стали приветствовать императора Александра I и прусского короля Фридриха Вильгельма III.

Александр I на изысканном французском языке сказал:

– Я пришел к вам не как враг, а чтобы принести вам мир!

В ответ одна экзальтированная дама вскочила на стремя коня и стала обнимать русского императора.

Войска прошли маршем до Елисейских Полей. Многие молодые парижанки просили русских офицеров посадить их рядом с собой на коня. Сначала некоторые ждали грабежей, погромов, насилия, но на самом деле в Париж вошла «чистая, аккуратная армия, да еще с белыми бурбоновскими повязками, и все искренне обрадовались окончанию войны».[72]

Георг Эмануэль Опиц.

Казаки у Триумфальной арки. 1814 год

Генерал А.И. Михайловский-Данилевский свидетельствует:

«Неизъяснимые чувства и мысли волновали меня, когда в семь часов вечера мы въехали в предместье Парижа. Уже мы в воротах Сен-Мартен, на бульваре, в улице Сент-Оноре, среди шумной столицы! Толпы народа бегут за нами. Парижане не полагали так скоро увидеть императора Александра. Радость становится тем сильнее, чем приезд Его Величества был для них неожиданнее. Многие смотрят на государя и не узнают его; а потом, подобно человеку, заключенному в мрачную темницу, который впервые по освобождении видит дневное светило, парижане взывают в восторге: «Вот Александр! Вот наш избавитель!» Восклицания радости сопровождали государя до дворца Элизе-Бурбон, назначенного для его пребывания».[73]

Русский офицер В.И. Левенштерн происходил из весьма богатой семьи и мог позволить себе пригласить одного молодого роялиста в ресторан Rocher de Cancale, находившийся немного в стороне от центра Парижа. Молодой человек любезно согласился проводить Левенштерна и его друга, но как только они отъехали от центра, роялист снял белую кокарду, пояснив, что это уже другой район города, и здесь носить белое небезопасно. Кстати, «на троих они потратили в ресторане 150 франков, что в современном эквиваленте составляет примерно 3000 евро».[74]

На самом деле, и многие военные историки соглашаются с этим, союзная армия сильно рисковала во время «битвы за Париж». Дело в том, что Наполеон мог бы вооружить от 40 000 до 50 000 рабочих. Плюс его собственная армия, которая контролировала коммуникации союзной армии. Как долго последняя продержалась бы во вражеской столице, если бы было оказано решительное сопротивление? Именно на эти обстоятельства и обращал внимание методичный М.Б. Барклай-де-Толли. Как видим, основания для беспокойства у него были.

Рассуждая подобным образом, профессор А.Н. Дахин делает следующий вывод:

«Народ в своей массе совсем даже неоднороден. Правитель может нравиться одним и вызывать негодование у других. Более того, в минуты славы этого правителя любят многие, если не все. А поражение всегда презираемо. И здесь нет противоречий с народными патриотическими настроениями. Народ всегда прав, хотя иногда и меняет свое отношение к политическим лидерам, потому что поддерживает только сильного. Наивно полагать, что патриотизм – это служение личности или культу какого-то индивида».[75]

* * *

Генерал А.И. Михайловский-Данилевский свидетельствует:

«Состояние Парижа в 1815 году совершенно различествовало от того, в каком мы нашли его в прошлом году. Тогда французы, утомленные двадцатипятилетними переворотами и войнами, пожавшими миллионы людей, надеялись найти ручательство благоденствия своего в правлении Бурбонов. Потому они единодушно желали возвращения на престол старинного дома своих королей, конечно, не все с равным усердием и равной к нему преданностью, но, по крайней мере, все с одинаковым ожиданием кроткого правления и спокойствия».[76]

Как известно, в мае 1814 года был подписан Парижский мирный договор. После заключения мира М.Б. Барклай-де-Толли сопровождал императора Александра I в Лондон, а к осени русские войска практически вернулись в Россию, и главной квартирой Михаила Богдановича сделалась Варшава. Связано это было с тем, что 28 октября Барклаю было присвоено звание главнокомандующего 1-й армией, расквартированной в Польше. В состав этой армии вошли шесть армейских корпусов, два гренадерских и несколько кавалерийских дивизий.

К сожалению, раны и огорчения, испытанные в Отечественную войну, сказались на здоровье Барклая, вследствие чего он попросил позволения удалиться на некоторое время от всех дел. И просьба его была удовлетворена императором Александром, написавшим ему, впрочем, что вверенная ему армия «никогда и ни в какое время не должна выходить из-под его начальства».[77]

* * *

Однако заслуженному отпуску Михаила Богдановича помешало бегство Наполеона с острова Эльба – весной 1815 года «отважный изгнанник» триумфально вернулся к власти.

8 (20) марта 1815 года, не встретив сопротивления, Наполеон вступил в Париж. Людовик XVIII бежал в Бельгию, мятежи роялистов, поднятые в защиту Бурбонов, были подавлены решительно и беспощадно.

В ответ Барклай-де-Толли в начале апреля 1815 года повел к Рейну свою 1-ю армию, состоявшую из 225 000 человек, с которой он и вступил в июне 1815 года в пределы Франции. Вместе с ним шел 7-й пехотный корпус генерала И.В. Сабанеева из 2-й армии Л.Л. Беннигсена.

Георг Эмануэль Опиц. Казак раздает парижанам декларацию Александра I. 1814 год

Русские войска шли во Францию через Галицию, Богемию и Германию. Согласно плану, Барклай должен был выйти к среднему течению Рейна, и там ему надлежало соединиться с австрийцами князя Шварценберга.

В это же время из Литвы во Францию спешно двинулась армия П.Х. Витгенштейна, а гвардия и гренадеры под командованием М.А. Милорадовича выступили из Санкт-Петербурга. Но принять участие в «великом подвиге ополчения Европы» русским войскам на этот раз не довелось ввиду быстрого окончания войны поражением Наполеона при Ватерлоо.

В самом деле, русские, австрийские и баварские войска еще были на марше, когда пришло это известие – 6 (18) июня 1815 года в битве при Ватерлоо англо-голландская армия Веллингтона и пруссаки Блюхера сообща разгромили Наполеона. В результате, 10 (22) июня 1815 года Наполеон вторично отрекся от престола.

Узнав об этом, Александр писал Барклаю-де-Толли: «Известие об отречении Наполеона справедливо, и генерал Рапп сообщил нам его формально. Но сие происшествие не должно нисколько нас останавливать, и мы единогласно решили продолжать военные действия по-прежнему. Нам необходимо иметь в своих руках Наполеона, выдачи коего настоятельно требуем. Мы не можем равномерно терять военных выгод, доселе приобретенных. Итак, с помощью божией, идем вперед, довершим благое дело! Если крепости будут входить в переговоры с нами, дабы почитать их принадлежащими королю французскому, то подобных сношений не отклонять, а мне немедленно доносить. С благословлением Всевышнего, с пособием таких полководцев, как вы, и с храбростью непобедимых наших войск, надеюсь привести к желаемому концу новую войну и достичь до благодетельного для целой Европы мира».[78]

* * *

22 июня (4 июля) 1815 года Париж капитулировал. Прусские и английские войска вошли в сданный без боя город, а через два дня туда приехал Людовик XVIII.

Генерал А.И. Михайловский-Данилевский пишет:

«Столица сия представляла тогда любопытное зрелище; ибо, по врожденному нам свойству, мы охотнее смотрим на народ, обуреваемый страстями, нежели на страну, где царствует тишина, подобно тому, как с большим удовольствием останавливаемся на берегу моря, когда волны сильно воздымаются, нежели когда необъятная поверхность вод ничем не колеблется. В такое несчастное время легкомыслие французов являлось во всей наготе».[79]

Русские в Париже. Карикатура XIX века

Что имел в виду знаменитый военный историк? Да то, что война только закончилась, что страна была занята иностранными войсками, а театры и кофейни в Париже уже были наполнены народом, и повсюду «гульбища кипели радостными толпами». По словам этого генерала, «без презрения нельзя было смотреть на равнодушие французов к унизительному положению, в котором они находились».[80]

При этом всемирное спокойствие требовало, чтобы общество было гарантировано от вторичной попытки Наполеона захватить власть, а посему союзные монархи постановили отправить его на далекий остров Святой Елены, затерянный в Атлантическом океане.

* * *

После этого русские войска вновь вступили в Париж 29 июля (10 августа). Причем это были не все войска, а лишь две дивизии – 3-я гренадерская и 2-я кирасирская.

Главная квартира армии Барклая-де-Толли и почти все его войска были расквартированы в Шампани, в 150 км на северо-восток от Парижа.

Было очевидно, что всем русским войскам нет никакого смысла оставаться во Франции, однако император Александр решил, прежде чем они пойдут обратно в Россию, устроить грандиозный смотр, который продемонстрировал бы всей Европе мощь победоносной русской армии.

Сначала хотели провести этот смотр в первой декаде августа под Фер-Шампенуазом, на месте совсем недавно одержанной победы, однако потом перенесли сроки смотра на конец августа, чтобы не мешать французским крестьянам убирать урожай. Было изменено и место проведения этого мероприятия – на окрестности Вертю, где находилась обширная равнина, словно специально созданная для дефилирования больших масс войск.

Император Александр лично контролировал все, и 26 августа (7 сентября) – в третью годовщину Бородинского сражения – была проведена генеральная репетиция смотра.

Два следующих дня в Вертю прибывали тысячи людей, желавших полюбоваться невиданным дотоле зрелищем. На третий день состоялся и сам смотр. Он происходил в том же порядке, что и 26-го, с той лишь разницей, что на нем присутствовали многие иностранцы, прибывшие из Парижа, Голландии, Лондона и других мест.

Генерал А.И. Михайловский-Данилевский свидетельствует:

«В строю было 7 конных и 11 пехотных дивизий, 3 полка казаков, 2 роты пионеров и рота саперов, всего 150 554 человека, в том числе 87 генералов, 433 штаб-офицера и 3980 обер-офицеров; орудий было 540».[81]

Георг Эммануэль Опиц.

Казаки в Пале-Рояле. 1814 год

Во время церемониального марша Александр I лично предводительствовал армией и салютовал союзным монархам. Великий князь Николай Павлович вел бригаду гренадеров, а великий князь Михаил Павлович командовал пятью ротами конной артиллерии.

Генерал А.И. Михайловский-Данилевский пишет:

«Ясное небо и лучи солнца, отражаемые оружием, придавали зрелищу блеск необыкновенный. Мы были столь поражены величественною картиною, расстилавшеюся перед нами, что, когда взъехали на [холм] Монтэмё и взглянули на армию, произошло невольное молчание; каждый гордился быть русским, исполнялся чувством величия России <…> Более 107 000 человек пехоты проходили церемониальным маршем, и ни один не сбился с ноги. Самоуверенность была написана на лицах воинов; из уст их, кажется, вырывались слова: «Кто против нас?» Восхищенный смотром, Государь сказал: “Моя армия первая в свете: для нее нет ничего невозможного; и по самому наружному ее виду никакие войска не могут сравниться с нею!” При всем великолепном зрелище, расстилавшемся перед нашими глазами, многие из нас вспоминали неоднократно в течение сего утра о Бородинском сражении, которому в первый день смотра при Вертю минуло ровно три года».[82]

На смотре присутствовали: император Австрии, король Пруссии, наследные принцы австрийский, прусский и вюртембергский; принц Леопольд Кобургский, князь Шварценберг, лорд Веллингтон, князь Вреде, а также «множество знатных особ, сановников и генералов, в числе коих было несколько французов». Зрителей собралось от 8000 до 10 000 человек, и между ними было много дам, прибывших из Парижа, Реймса, Шалона, Труа и других городов.

Генерал М.И. Богданович рассказывает:

«Множество экипажей и тысячи любопытных зрителей стеклись к Монтэмё, где, у башни, была устроена платформа с перилами. Оттуда открывалась взору величественная картина русской армии. По первым сигналам, войска приветствовали появление Союзных Монархов на высоте Монтэмё отданием военной почести и троекратным «Ура!» Во всех полках раздалась музыка и сделано из всех орудий по двенадцати выстрелов беглым огнем. По следующим сигналам, двинулись полтораста тысяч человек, поскакала артиллерия, войска исчезли в густых облаках пыли, и когда она улеглась, явилось огромное каре. Союзные Государи, в русских мундирах, с огромною свитою из генералов и офицеров всех европейских наций, спустились с горы и объехали все фасы каре, будучи встречаемы громкими восклицаниями, барабанным боем и музыкой. Веллингтон, с несколькими из иностранных генералов, следовал за свитой Государей несколько назади, внимательно всматриваясь в войска и обращая, как говорят, особенное внимание на артиллерию <…> Сам государь был особенно доволен гусарами, уланами и конной артиллерией».[83]

* * *

И.И. Лажечников в «Походных записках русского офицера» описывает смотр при Вертю следующим образом:

«Никогда Шампания не представляла зрелища, какого в нынешние дни она свидетельницею. 24-го нынешнего месяца 165 тысяч русских воинов расположили в ней свой стан. На ровном, как поле, пространстве нескольких верст белеются шатры их в нескольких рядах, блестят оружия и дымятся костры бесчисленные. Веселье и довольство царствуют в сем стане.

После трехдневного отдыха войска начали готовиться к смотру. 26-го числа назначен был опыт смотра сего. Ожидали к нему одного фельдмаршала Барклая-де-Толли; но когда полки и артиллерия построились в каре, государь император нечаянно обрадовал их своим присутствием. Его Величество встречен и сопровождаем был радостным “Ура!” – сим верным отголоском побед и любви русских воинов к царю своему. Движениями войск государь был очень доволен: прекрасный опыт ручался за прекраснейшее исполнение в глазах знаменитых зрителей.

Поля Вертю как будто нарочно образованы природой для смотра многочисленной армии. Расстилаясь с одной стороны на несколько верст гладкою равниною, на которой не мелькает ни одного куста, ни одного скромного ручейка, представляют они с другой стороны остроконечный холм, с которого взор может в один миг обозреть все обширное пространство их.

29-го происходил самый смотр. Первые монархи мира (вместо некоторых из них представители их), первые полководцы нашего века прибыли на поля Шампани быть зрителями и вместе ценителями могущества России. Они увидели в день сей, на какой степени должна стать между государствами сия Царица Севера, чего могут страшиться от сил ее и надеяться от известной правоты ее и миролюбия; они увидели, что ни многолетние войны, ни чрезвычайные средства, употребленные Россией для сокрушения колосса, возвысившегося на могуществе нескольких держав, не могли истощить силы ее; они узрели ныне оные в новом блеске и величии – и принесли ей на весы политики дань изумления и уважения.

В 6 часов утра 163 тысячи русского войска прибыли на равнины Вертю и стали в нескольких линиях в боевом порядке. Монархи и сопровождавшие их полководцы различных держав прибыли вскоре на гору Монтэмё. В рядах все было слух, тишина и неподвижность; все было одно тело, одна душа! Казалось в сии минуты, что войска были сплочены в неподвижные стены. Начальник и рядовой ожидали удара вестовой пушки (по которой должны были исполняться все маневры). Задымился холм; перун грянул – и все пришло в движение. Музыка, барабаны и трубы загремели во всех линиях, развевавшиеся знамена преклонены долу, и тысячи рук одним мановением отдали честь государям. Вскоре все войско претворилось снова в тишину и неподвижность. Но вестовой перун вновь раздался – и все восколебалось. Линии начали делиться; отрывки их потекли по разным направлениям; пехота и тяжелые орудия ее шли скорым шагом; конница и летучая ее артиллерия неслись, казалось, на крыльях ветра. В несколько минут, с разных пунктов на пространстве нескольких верст, войска прибыли все вместе на места назначения своего и образовали вдруг неподвижный пространный каре, коего передний, правый и левый фасы составляла вся пехота, а задний – вся кавалерия (несколько отдельно от пехоты). В сие время государи съехали с горы и при громогласном “Ура!” объехали весь каре. Потом стали они на месте, удобном для обозрения полков, готовящихся к церемониальному маршу. Войска, построившись в густые колонны, составляя оные из двух батальонов рядом, имея за каждой бригадой свою артиллерию – сия пехота прежде, а потом вся конница – пошли таким образом мимо государей. Порядок и блеск шествия сего многочисленного войска изумили иностранцев тем более, что в числе оного не была и гвардия, сия лучшая, самая блестящая часть русской армии <…>

Смотр кончился беглым огнем из 160 тысяч ружей и 600 орудий. Можно вообразить об ужасном громе, ими произведенном. Казалось, земля раздираема была на части, и вся окрестность стонала».[84]

* * *

Знаменитый британский полководец Веллингтон после смотра заявил, «что он никогда не думал, что армию можно довести до столь великого совершенства».[85]

А прославленный адмирал Сидней Смит добавил, что «этот смотр есть урок, даваемый императором российским прочим народам».[86]

Георг Эммануэль Опиц. Казаки разглядывают карикатуры на самих себя. 1814 год

Всего в смотре были задействованы более 150 000 человек, и он превзошел все ожидания. Все полки были доведены до совершенства, и «в продолжение церемониального марша <…> никто не сбился с ноги».[87]

1 (13) сентября, утром, император Александр возвратился в Париж, где провел еще две недели в переговорах, положивших основание второму парижскому миру, и в приготовлениях к обратному походу союзных армий.

При отбытии из Парижа, император Александр с императором Австрии и королем Пруссии заключили акт, известный под названием «Священный Союз».

Император Александр, желая посетить короля Нидерландского и осмотреть поле сражения при Ватерлоо, выехал из Парижа 13 (25) сентября, рано утром.

21 сентября (3 октября) Александр отправился из Брюсселя в Дижон, где назначен был смотр 120-тысячной австрийской армии.

27 сентября (9 октября) он уже был в Базеле. Потом он побывал в Богемии, в имении князя Шварценберга, и провел там несколько дней. Затем он поехал в Силезию, а затем – в Берлин.

При въезде в Берлин, 12 (24) октября 1815 года, Александр был встречен королем Пруссии со всеми принцами и принцессами его дома.

Что же касается фельдмаршала М.Б.Барклая-де-Толли, то он, 30 августа (11 сентября) 1815 года, был возведен в княжеское достоинство с формулировкой: «За оказанные в продолжение минувшей войны с французами неоднократные важные Отечеству услуги, последствием коих было, наконец, заключение мирного трактата в Париже, и за заслуги по устройству войск, двинутых в нынешнем году во Францию, за заведенный в оных порядок, сохранение строжайшей дисциплины в землях иностранных, чем имя российского воина еще более прославлено, и за воинскую исправность, найденную в войске при сделанном у города Вертю смотре».[88]

Напомним, что Барклай получил графский титул за заслуги в четырехдневном сражении при Лейпциге, а чина генерал-фельдмаршала он был удостоен за взятие Парижа. А вот чтобы стать князем, ему оказались не нужны сражения и победы. Достаточно было просто организовать потрясающий по своей красоте парад.

К сожалению, жить Михаилу Богдановичу оставалось уже недолго. Этот выдающийся полководец, герой многих войн и полный кавалер ордена Святого Георгия, скончался 14 (26) мая 1818 года в возрасте всего 56 лет. На его княжеском гербе, заслуженном 42 годами службы в армии, начертан девиз: «Верность и терпение».

Покушение на русского царя

Отношения между Францией и Россией на протяжении второй половины XIX века не были гладкими: противостояние императоров Наполеона III и Николая I, Крымская война, Парижский трактат 1856 года, инициатива императора французов по сближению с бывшим врагом, период светлых надежд на франко-русский союз, секретный договор 1859 года и взаимное недовольство его условиями, война в Италии… Наконец, Польское восстание 1863 года… Все это надолго осложнило и без того непростые отношения двух стран.

Однако на протяжении 1863–1866 гг. Наполеон III и Александр II, сменивший Николая I, обменивались письмами как по бытовым и весьма несущественным поводам, так и по вопросам европейской политики.

Впрочем, действия Франции не вселяли уверенность в искренности ее намерений сохранить мир в Европе и создавали предпосылки для ее изоляции. Наполеон III усугубил эту ситуацию, когда в качестве компенсации за приобретения Пруссии потребовал Люксембург. Как писал военный министр России Д.А. Милютин, «вся Европа была в тревожном ожидании новой войны, но везде, так же как и в самой Франции, общественное мнение было настроено совершенно в пользу мира».[89]

Натолкнувшись на практически единодушное сопротивление Европы, император французов умерил свои требования. Но при этом он начал проявлять открытое недовольство упрочением прусского влияния, а в этом деле ему нужен был союзник.

Эдуар Мане. Вид на Всемирную выставку в Париже. 1867 год

В начале 1866 года французский посол барон Шарль-Анжелик де Талейран-Перигор в частном письме сооб-щил своему министру иностранных дел Лионелю де Мустье, что в Санкт-Петербурге наблюдается заметное охлаждение к Франции, и о ней распространяются самые недоброжелательные слухи, а глава русского внешнеполитического ведомства А.М. Горчаков, по всей видимости, собирается развернуть политику окончательно лицом к Пруссии.

И действительно, уже к концу 1866 года в Санкт-Петербурге, наконец-то, поняли, что Наполеон III явно уклоняется от каких бы то ни было попыток обсуждения пересмотра Парижского мира 1856 года. Это, наряду с несоответствием слов и действий Франции по восточному вопросу, заставляло Александра II и его дипломатов все менее и менее доверять французскому правительству. В то же самое время в январе-феврале 1867 года между двумя империями в условиях взаимного недоверия шли оживленные переговоры относительно проблем, связанных с Турцией.

Ипполит Фландрен. Портрет Наполеона III. 1862 год

Однако Наполеон III не терял надежды на возобновление дружественных связей с российским императором. Александр II, видимо, имел аналогичные намерения. В феврале 1867 года через французского посла в России Наполеону III было передано, что «он может не сомневаться в дружеском расположении императора Александра».[90]

Планировавшаяся весной 1867 года Всемирная выс-тавка в Париже предоставляла широкие возможности для нормализации франко-русских отношений. И Наполеон III, рассчитывая заручиться поддержкой России в назревающем конфликте с Пруссией, пригласил Александра II в Париж.

Идея проведения подобного рода выставок, на которых представители разных стран могли бы показать товары, а также достижения науки и техники, родилась в Англии, в кругах близких к принцу-консорту Альберту, супругу королевы Виктории. Под его покровительством была подготовлена, а затем успешно проведена в Лондоне в 1851 году Первая всемирная выставка. Там среди 32 стран-участниц была и Россия. Следующий смотр достижений проводился в Париже в 1855 году. Но там в связи с конфликтом между Россией и ведущими европейскими державами, вылившимся в Крымскую войну, Россия уже представлена не была. В 1862 году Англия попыталась повторить свой успех десятилетней давности и выступила организатором Третьей всемирной выставки, оказавшейся неудачной с финансовой точки зрения: устроители понесли серьезные убытки.

Организацию Четвертой выставки взяла на себя Франция. И, забегая вперед, отметим, что прошла эта выставка с большим успехом: за семь месяцев работы, с апреля по октябрь, ее посетили около 9 млн человек.

Согласие российского императора на участие в выставке было принято Наполеоном III с воодушевлением. 1 апреля 1867 года в письме к барону де Талейран-Перигору министр иностранных дел Франции отмечал: «Мы получили конфиденциальное и официальное подтверждение, что император России мечтает посетить выставку. Мне поручено вам передать, что император чрезвычайно рад этому, и вы можете выразить российскому императору в самых теплых словах дружеские чувства нашего императора».[91]

О проявлении дружеских чувств со стороны французского императора Александру II сообщал и российский посол А.Ф.Будберг в секретной телеграмме 19 (31) марта 1867 года.

Николай Лавров. Портрет Александра II. 1872 год

В действительности Наполеона III интересовали, конечно же, в первую очередь русско-прусские отношения, о чем свидетельствует письмо его министра иностранных дел послу в Санкт-Петербурге от 8 апреля 1867 года. Лионель де Мустье писал:

«Мой дорогой барон, я не хочу, чтобы вы выдвигали свои собственные гипотезы относительно действий императора <…> Прежде всего, он желает <…> чтобы вы постоянно общались с этим монархом, поскольку каждое оброненное им слово может явиться ценным свидетельством его чувств и мыслей. Отношения России с Пруссией, которые каждый день укрепляются все более, естественно являются для нас предметом для беспокойства».[92]

28 апреля 1867 года Наполеон III в своем письме к российскому императору, горячо поблагодарив Александра II за согласие посетить Париж и выразив надежду на улучшение их отношений, затронул столь волновавший его вопрос о взаимоотношениях Франции и Пруссии. В свою очередь, Александр II надеялся при встрече с Наполеоном III добиться того, чтобы Франция, примирившись с Пруссией, повлияла на позицию Англии, поддерживавшей Турцию. Предполагалось также, что сам факт демонстрации русско-прусского сотрудничества поможет добиться от Франции ясной и последовательной политики в Восточном вопросе. В этой связи условием поездки русского императора в Париж стал одновременный визит прусского короля Вильгельма I, что не могло обрадовать императора французов.

16 (28) мая Александр II в сопровождении А.М. Горчакова выехал в Париж, куда прибыл 20 мая (1 июня) 1867 года.

Русский писатель М.Е. Салтыков-Щедрин, побывавший в Париже через некоторое время, описывал тогдашнюю французскую столицу так:

«Париж все-таки пришелся мне по душе. Чистый город, светлый, свободно двигающийся, и, главное, враг той немотивированной, граничащей с головной болью, мизантропии, которая так упорно преследует заезжего человека в Берлине. Самый угрюмый, самый больной человек – и тот непременно отыщет доброе расположение духа и какое-то сердечное благоволение, как только очутится на улицах Парижа, а в особенности на его истинно сказочных бульварах. Представьте себе иностранца, выброшенного сегодняшним утренним поездом в Париж, человека одинокого, не имеющего здесь ни связей, ни знакомств, – право, кажется, и он не найдет возможности соскучиться в своем одиночестве. Солнце веселое, воздух веселый, магазины, рестораны, сады, даже улицы и площади – все веселое. Я никогда не мог себе представить, чтоб можно было ощущать веселое чувство при виде площади; но, очутившись на Place de la Concorde, поистине убедился, что ничего невозможного нет на свете. И тут же рядом, налево – веселый Тюльерийский сад, с веселыми группами детей; направо – веселая масса зелени, в которой, как в мягком ложе из мха, нежится квартал Елисейских полей. Затем пройдите через Тюльерийский сад, встаньте спиной к развалинам дворца и глядите вперед по направлению к Arc de l’Etoile. Клянусь, глаз не оторвете от этого зрелища. Какая масса пространства, воздуха, света! И как все в этой массе гармонически комбинировано, чтоб громадность не переходила в пустыню, чтоб она не подавляла человека, а только пробуждала и поддерживала в нем веселую бодрость духа!»[93]

Вот и российский император ехал в Париж в очень хорошем настроении: помимо надежды на улучшение франко-российских отношений, ему было интересно посетить выставку, о которой столько говорили, а заодно и послушать знаменитую оперетту Жака Оффенбаха «Великая герцогиня де Герольштайн».

Какой именно прием царь встретил в Париже – точно неизвестно. Д.А. Милютин в своих воспоминаниях пишет, что «на всем пути вся масса народа приветствовала русского императора».[94] Однако французские источники свидетельствуют, что парижане приветствовали Александра II довольно холодно, и слышны были крики в поддержку поляков.

А сами польские эмигранты устраивали манифестации на улицах, площадях и даже во Дворце правосудия. Кучка адвокатов во главе с Шарлем Флоке принялась при появлении Александра II скандировать: «Да здравствует Польша!»

23 мая (2 июня) 1867 года состоялся диалог А.М. Горчакова с Наполеоном III, протекавший внешне в атмосфере полной доброжелательности, в котором был затронут широкий круг вопросов. Император французов старался отмалчиваться, не выдвигая конкретных предложений. По словам Наполеона III, он не имел ничего против осуществленного Пруссией расширения, но считает, что ей следует остановиться на достигнутом. Со своей стороны, А.М.Горчаков не мог скрыть, что главной целью его визита является урегулирование восточных проблем, поскольку лишь в этом случае будет прочно обеспечен мир в Европе.

Выставочный дворец Всемирной выставки на Марсовом поле. Литография 1867 года

Уточнив, что он может говорить «совершенно откровенно», А.М. Горчаков также поведал, что Александр II приехал в Париж не только «нанести визит вежливости», но и «попытаться сделать дело, результаты которого были бы благодеянием для всей Европы».[95]

Беседа А.М. Горчакова с французским министром иностранных дел Лионелем де Мустье также, по сути, не принесла никакой пользы.

* * *

А 25 мая (6 июня) 1867 года императора Александра II ждало в Париже еще одно испытание – выстрел Антона Березовского.

Когда российский император только прибыл в Париж на открытие Всемирной выставки, этот человек находился в толпе, приветствовавшей его на вокзале. Он был подданным Российской империи, участником польского восстания 1863–1864 гг., и с 1865 года он жил в столице Франции. К русскому царю, реформатору и освободителю, у него были свои счеты: 25-летний эмигрант хотел отомстить Александру II за подавление восстания поляков, за свою «порабощенную родину», за сосланных в Сибирь отца и брата, тоже участников восстания.

Пьер Тетар ван Эльвен. Император Александр II и императрица Евгения на празднике в честь иностранных правителей 10 июня 1867 года. 1867 год

Купив себе пистолет, в Булонском лесу он стрелял в Александра II, возвращавшегося с военного парада. Вместе с царем в открытой коляске находились его сыновья – Владимир и Александр (будущий император Александр III), а также император Наполеон III. Пистолет террориста разорвало от чересчур сильного заряда, а пуля попала в лошадь сопровождавшего экипаж шталмейстера. Стрелявшему сильно повредило руку. Толпа набросилась на него, и лишь вмешательство русского царя спасло террориста от расправы на месте.

Сразу после выстрела Наполеон сказал Александру: «Если это итальянец, то он хотел убить меня, если поляк – то вас».[96]

Покушение на Александра II 25 мая 1867 года. Лист № 14 из газеты «d'Epinal» 6 июня 1867 года

Отметим, что в Париже в то время находилось много поляков, бежавших после подавления восстания в Польше русской армией. По этой причине, кстати, в Санкт-Петербурге Александра отговаривали от поездки, опасаясь за его жизнь, но его влекло туда даже не желание увидеть какие-то технические новинки, а тоска по возлюбленной. Его роман с Eкатериной Долгорукой находился в самом начале своего развития, и у них была назначена встреча в Париже…

После покушения Наполеон III лично сопроводил царя до Елисейского дворца, выделенного ему в качестве резиденции на время пребывания в Париже. Император французов был крайне раздосадован инцидентом в Булонском лесу, грозившим перечеркнуть все его планы по улучшению отношений с Россией, изрядно испортившихся после 1863 года, когда русская армия подавила восстание в Польше, а Франция фактически выступила на стороне восставших поляков.

В Елисейском дворце Александр II принял императрицу Евгению, которая, разрыдавшись у него на груди, умоляла его не сокращать свой визит из-за этого инцидента. Император согласился. Позже, словно желая вызвать еще большее негодование Александра II и российского общества, адвокат Березовского республиканец Эммануэль Араго на процессе обрушил потоки злобной критики на царя.

Антон Березовский.

Фото 1860-х годов

Предварительное следствие с полной очевидностью обнаружило, что Антон Березовский не имел соучастников и был террористом-одиночкой. А Эммануэль Араго в своей речи говорил о мучениях, которые испытывала Польша, что в 1863 году она была увлечена не революционными устремлениями, а искала справедливости. Этим же стремлениям, по его словам, следовал и Березовский, отец и брат которого были арестованы и высланы в Сибирь. В результате доводы адвоката и общая атмосфера парижского общества сумели повлиять на присяжных заседателей: Березовский был объявлен виновным «с допущением облегчительных обстоятельств» и вместо смертной казни приговорен к пожизненной каторге в Новой Каледонии – французской колонии в Тихом океане. Каторгу Березовский отбывал на небольшом острове Ну.

Как известно, Александр II пережил несколько покушений, а 1 (13) марта 1881 года он все же был убит в Санкт-Петербурге террористом И.И. Гриневицким. Что же касается Березовского, то он пережил Александра II на 35 лет. В 1886 году каторгу ему заменили пожизненной ссылкой. В 1906 году он был амнистирован, остался жить в городке Бурай в Новой Каледонии, где и умер десять лет спустя.

А относительно визита Александра II в Париж в целом можно сказать, что поездка эта не принесла России каких-либо конкретных выгод, поскольку Наполеон III пытался действовать в традиционной для него манере, желая получить поддержку и не давая ничего взамен, а Россия не была готова согласиться на такие условия.

Эйфелева башня

Следующие Всемирные выставки проходили в Вене (1873), в Филадельфии (1876), опять в Париже (1878), в Мельбурне (1880) и в Барселоне (1888). Очередная выставка в 1889 году вновь проходила во французской столице, и увековечена она тем, что к ее открытию инженер-конструктор Гюстав Эйфель (урожденный Бёникхаузен) соорудил башню, носящую теперь его имя.

Гюстав Эйфель родился 15 декабря 1832 года в Бургундии, в городе Дижоне. Его отцом был кавалерийский офицер немецкого происхождения, чьи предки когда-то перебрались во Францию.

С детства Гюстав мечтал быть инженером, и в 1855 году, после получения диплома, он устроился работать в конструкторскую фирму «Шарль Нево», занимавшуюся строительством мостов. Уже в 1858 году он стал компаньоном своего работодателя, но два года спустя ушел, основав собственный завод металлоконструкций в Леваллуа-Перре близ Парижа.

Сразу отметим, что Эйфелева башня – это не единственное творение Гюстава Эйфеля. Еще он построил невероятной красоты мост в городе Порту (Португалия), железнодорожный вокзал в Будапеште, купол обсерватории в Ницце и т. д. Плюс он помогал основному архитектору делать знаменитую Статую Свободы, которая стоит теперь в Нью-Йорке (скульптор Фредерик Огюст Бартольди преподнес ее в дар американскому народу).

Первоначальный эскиз башни Мориса Кёшлена. 1884 год

Гюстав Эйфель работал, не покладая рук, почти тридцать лет. Им было построено более 200 сооружений: мосты, вокзалы, банки, казино, школы, церкви… Почти все из его 36 мостов вошли в учебники как примеры смелых инженерных решений. А известная смелость для инженера тогда требовалась хотя бы потому, что как раз в то время на реке Тайн в Шотландии рухнул из-за резонанса мост, унеся с собой пассажирский поезд. Этот мост в то время был самым длинным в мире, он был торжественно открыт в 1878 году. Протяженность его достигала свыше 3 км, а опирался он на чугунные фермы, установленные на 86 каменных быках. Возводивший мост инженер Томас Буч уверял всех, что это новейшее сооружение из чугуна и бетона не только самое длинное в мире, но и самое прочное, и самое надежное. Когда мост рухнул, эта трагедия стала для британцев настоящим шоком, и с тех пор любой проект металлического моста атаковали со всех сторон. А в случае Гюстава Эйфеля нападки были особенно сильными, поскольку его мосты не имели аналогов. Например, на реке Дору в Португалии, где мягкий грунт не позволял вбить в дно сваи, он устроил единственный пролет длиной 160 метров, что было уникальным для того времени техническим решением. Для этого инженер поставил по обоим берегам реки высокие пилоны и натянул между ними стальной трос, держащий двухшарнирную арку. Но самым дерзким его проектом стал железнодорожный мост Гараби в департаменте Канталь, открытый в 1885 году и перекрывший глубокое ущелье серповидным арочным пролетом длиной около 180 метров.

Строительство фундамента башни. 1887 год

В 1870 году Эйфель на три года покинул Францию и объездил весь мир, оставив памятники своему таланту в Египте и Чили, Венгрии и Португалии. Он даже участвовал в конкурсе на постройку Троицкого моста в Санкт-Петербурге, но российские власти сочли его ажурный мост чересчур легкомысленным и выбрали другой. Еще одна неудача произошла в Панаме, где Эйфель разрабатывал проект шлюзов знаменитого Панамского канала. На беду, организаторы строительства были уличены в незаконных операциях с деньгами акционеров. В числе «стрелочников» оказался Гюстав Эйфель, которого приговорили к двум годам тюрьмы и денежному штрафу (но на деле никто из осужденных не отбыл положенного срока, а приговор Эйфелю был отменен судом высшей инстанции через четыре месяца).

Заслуг у Гюстава Эйфеля было много, и поэтому совершенно не удивительно, что правительство Франции именно ему поручило ответственную задачу – защиту чести страны на Всемирной выставке 1889 года. Провести выставку решили еще в 1878 году. А через пять лет премьер-министр Шарль Фрейсине потребовал от ее организаторов какой-нибудь сенсации, «великой идеи». Понемногу проект такой идеи сформировался – это должна была быть огромная железная башня. Проект башни высотой 330 метров почти полвека назад, в 1833 году, предлагал британский изобретатель Ричард Тревитик, но он так и остался проектом.

Власти всерьез задумались над проектом месье Эйфеля. Свой проект железной башни он предложил раньше многих, однако конкурсной комиссии он понравился не сразу. Несомненно, огромная металлическая конструкция была смелой. Она была современной. Возможно, несколько уродливой. Но после того, как комиссия рассмотрела все проекты, на первый план вышло следующее соображение: коли мостостроитель Гюстав Эйфель сказал, что сможет построить эту башню, он ее построит. Он уже доказал свои способности при создании статуи Свободы.

ЭДВАРД РЕЗЕРФОРД

английский писатель

Преимущества проекта Гюстава Эйфеля оказались очевидными, и в июне 1887 года началась закладка фундамента башни, а уже в марте 1889 года, ко дню открытия выставки, она была завершена. Эйфель лично сдернул с нижнего яруса громадное покрывало, после чего на вершине башни под гром «Марсельезы» взвился французский флаг. А чтобы никто не сомневался в надежности башни, инженер оборудовал на высоте 276 метров свою квартиру и рабочий кабинет.

Начало возведения металлоконструкции

7 декабря 1887 года. Строительство опор

20 марта 1888 года. Завершение 1 уровня

21 августа 1888 года. Завершение 2 уровня

15 марта 1889 года. Строительство купола

* * *

Всемирная выставка в Париже была сосредоточена на Марсовом поле. Несмотря на такое название, это поле уже давно было исключено из сферы проведения военных парадов (маршей). На нем устраивались уже и предыдущие всемирные выставки, а после выставки 1878 года поле осталось собственностью города взамен другой площади, предоставленной в распоряжение военных властей.

Марсово поле стало идеальным местом для проведения Всемирной выставки 1899 года. По новому мосту люди могли попасть на левый берег и пройти прямо под невероятной башней месье Эйфеля, четыре железные ноги которой стали по этому случаю колоссальной входной аркой.

ЭДВАРД РЕЗЕРФОРД

английский писатель

Редактор журнала «Вестник Европы» М.М. Стасюлевич был на открытии выставки, и он описывал Эйфелеву башню, воздвигнутую прямо напротив парадного входа выставки, так:

«Это – колоссальная железная пирамида с вогнутыми ребрами, которых изгиб уменьшается по мере возвышения линий ребер, упирающаяся четырьмя ногами, растопыренными на 100 метров одна от другой, словно вцепившись гигантскими когтями в широкие каменные пласты, едва поднимающиеся над землей».[97]

Густав Эйфель. 1888 год

В техническом отношении сложность заключалась в том, что башне нужно было дать большую устойчивость против ветра. И она, будучи сквозной, давала ветру сравнительно мало точек опоры, и устойчивость ее была рассчитана на ураган вдвое сильнее того, какой когда-либо бывал во французской столице. Самый же сильный ветер мог вызвать только очень медленные качания башни при отклонении вершины на 43 см от нормального положения.

* * *

Насколько грандиозной была Эйфелева башня, можно судить по многим показателям. Высота башни 325 метров, ее основание – 124,9 метра. Общий вес башни 75 000 тонн. Ее сооружали по принципу детского конструктора: из готовых деталей, на что ушло 15 000 отдельных металлических элементов и 2,5 млн. заклепок. И что удивительно, «немецкая» точность Эйфеля оказалась такова, что ни одно отверстие для заклепок не пришлось пересверливать, и ни одна из железных балок не потребовала замены.

Кроме технических подробностей, два вопроса занимали публику: во-первых, будет ли башня красива, то есть произведет ли она артистическое впечатление, и, во-вторых, можно ли извлечь из нее пользу помимо удовольствия, которое доставит созерцание Парижа и его окрестностей с ее вершины. Теперь, когда она выстроена, ответить на эти вопросы не трудно. По нашему мнению, башня всегда останется произведениемъ искусства инженерного, но никак не изящного, архитектурного. Она поражает своей вышиной, вызывает любопытство, особенно издали, когда она кажется кружевной работы, но в ее архитектуре нет никакой красоты.

МИХАИЛ СТАСЮЛЕВИЧ

русский историк и публицист

Нижний этаж башни представляет собой пирамиду, образуемую четырьмя колоннами, соединяющимися на высоте 57,63 м арочным сводом. На своде находится первая платформа Эйфелевой башни. Платформа представляет собой квадрат в 65 м в поперечнике. На этой платформе поднимается вторая пирамида-башня, образуемая также четырьмя колоннами, соединяющимися сводом, на котором находится (на высоте 115,73 м) вторая платформа (квадрат в 30 м в поперечнике). Четыре колонны, возвышающиеся на второй платформе, сближаясь, образуют колоссальную пирамидальную колонну (190 м), несущую на себе третью платформу (на высоте 276,13 м), также квадратной формы (16,5 м в поперечнике). На ней высится маяк с куполом, над которым на высоте 300 м находится площадка (1,4 м в поперечнике).

На башню ведут лестницы (1792 ступени) и лифты.

На первой платформе были возведены залы ресторана. На второй платформе помещались резервуары с машинным маслом для лифтов, приводимых в действие гидравлическими насосами[98], а также ресторан в стеклянной галерее. На третьей платформе размещались астрономическая и метеорологическая обсерватории и физический кабинет. На вершине, как уже говорилось, был установлен маяк, свет которого был заметен даже с расстояния в 70 км.

Эйфелева башня приняла первых посетителей 15 мая 1889 года.

Забегая вперед, скажем, что в 1897 году Эйфелева башня была украшена светящимися часами, диаметр которых превышал 6 метров, через год на ней разместили военную радиостанцию. С 1899 года величественная башня стала использоваться и для передового на тот момент беспроволочного телеграфа.

За время работы выставки (закрытие состоялось 6 ноября) ее посетили 25 млн человек. Это был успех Парижа и… Гюстава Эйфеля.

ИВАН КОМБО

французский историк

Жан Беро. Вход на Всемирную выставку 1889 года. 1889 год

Под сенью Эйфелевой башни Париж продолжал жить насыщенной политической жизнью <…> Под сенью Эйфелевой башни Париж встречает и «бель эпок» (прекрасную эпоху), которая стала временем процветания и новых достижений. Она продолжалась с 1890-х гг. до начала Первой мировой войны.

ИВАН КОМБО

французский историк

За время Всемирной вставки непосредственно Эйфелеву башню посетило около 600 тысяч человек. Предполагалось, что сооружение станет простым аттракционом, и после окончания выставки его разберут. Однако парижская новинка привлекала столько туристов, что «отцы города» решили не спешить с ее уничтожением. Не помогло даже «антибашенное» движение, возглавленное известным писателем и критиком буржуазного общества Октавом Мирбо. Это движение собрало 300 000 подписей за снос башни. Но тут решающее слово сказал сам Эйфель, который подробно обосновал полезность башни в различных областях науки и техники. Вскоре его слова подтвердились – в дополнение к научным лабораториям на башне установили мощный маяк, указывавший путь дирижаблям и самолетам. В 1910 году там были установлены особо чувствительные приборы, которые обеспечивали работу международной службы точного времени. Потом появились антенны радио, а впоследствии и телевидения.

Пьер Тевене. Площадь Согласия. 1922 год

К тому времени парижане уже привыкли к своей «стальной красавице», как назвал ее поэт и кинорежиссер Жан Кокто. Гийом Аполлинер увидел в ней «лестницу в бесконечность», позднее Рене Клер создал посвященный ей фильм, а композитор Шарль Гуно, превратившийся из врага башни в ее почитателя, сочинил в лаборатории инженера свой «Концерт в облаках». Для этого на верхнюю платформу башни пришлось специально поднимать рояль, и эта невероятная затея подробно освещалась в газетах. Кстати, Гюстав Эйфель всегда понимал важность рекламы и умело дирижировал ею.

А вот пара интересных фактов «из жизни» Эйфелевой башни.

При «рождении» она была почти гранатового цвета, и каждые семь лет ее надо было перекрашивать, чтобы предотвратить появление ржавчины. Сейчас башня «забронзовела» в прямом и переносном смысле, цвет ее официально запатентован, как естественный оттенок бронзы, или «коричневый эйфелевый». Когда башню в очередной раз красят, на это уходит 60 тонн краски и около 4 млн евро.

И еще – в августе 1944 года, когда союзники уже приближались к Парижу, Гитлер отдал приказ уничтожить Эйфелеву башню, однако военный комендант Парижа генерал Дитрих фон Хольтиц приказ фюрера выполнять отказался, так как, как он позднее говорил, в этом не было никакого военного смысла (говорят, что Париж он полюбил, а фюрера к тому времени считал безумцем).

* * *

Бельгийский франкоязычный поэт Морис Карем написал об Эйфелевой башне такое стихотворение (перевод А.И. Яни):

Да, конечно, – Эйфелева башня

Мне сказала, правды не тая, —

Пью я дождик из небесной чаши.

Кто же, если не жирафа, я?

Голова моя – в небесных сферах.

Рот, как травы, щиплет облака.

Делают они меня бессмертной.

Ноги крепко в Сены берега

Упираются, копыт – две пары.

Мне скучать в Париже не дадут:

Дамы здесь крылаты, как гагары,

Словно муравьи, месье снуют

Вверх и вниз по шее, как безумцы.

А потом, когда приходит ночь,

На язык мне звезды сладко льются,

И звезду я проглотить не прочь.[99]

Писатель Блез Сандрар (настоящее имя – Фредерик-Луи Созе) называл Эйфелеву башню «башней мира» и «башней движения». А вот поэт Гийом Аполлинер написал о ней так (перевод Н.И. Стрижевской):

Тебе в обрюзгшем мире стало душно

Пастушка Эйфелева башня о послушай стада

мостов мычат послушно

Тебе постыл и древний Рим и древняя Эллада

Здесь и автомобиль старей чем Илиада

И лишь религия не устарела до сих пор

Прямолинейна как аэропорт…[100]

Поэт Владимир Маяковский в 1923 году посвятил Эйфелевой башне целое в стихотворение, которое называется «Париж (Разговорчики с Эйфелевой башней)»:

Обшаркан мильоном ног.

Исшелестен тыщей шин.

Я борозжу Париж —

до жути одинок,

до жути ни лица,

до жути ни души.

Вокруг меня —

авто фантастят танец,

вокруг меня —

из зверорыбьих морд —

еще с Людовиков

свистит вода, фонтанясь.

Я выхожу

на Place de la Concorde.

Я жду,

пока,

подняв резную главку,

домовьей слежкою умаяна,

ко мне,

к большевику,

на явку

выходит Эйфелева из тумана.

– Т-ш-ш-ш,

башня,

тише шлепайте! —

увидят! —

луна – гильотинная жуть.

Я вот что скажу

(пришипился в шепоте,

ей

в радиоухо

шепчу,

жужжу):

– Я разагитировал вещи и здания.

Мы —

только согласия вашего ждем.

Башня —

хотите возглавить восстание?

Башня —

мы

вас выбираем вождем!

Не вам —

образцу машинного гения —

здесь

таять от аполлинеровских вирш.

Для вас

не место – место гниения —

Париж проституток,

поэтов,

бирж <…>

Идемте, башня!

К нам!

Вы —

там,

у нас,

нужней!

Идемте к нам!

В блестеньи стали,

в дымах —

мы встретим вас.

Мы встретим вас нежней,

чем первые любимые любимых.

Идем в Москву!

У нас

в Москве

простор.

Вы

– каждой! —

будете по улице иметь.

Мы

будем холить вас:

раз сто

за день

до солнц расчистим вашу сталь и

медь.

Пусть

город ваш,

Париж франтих и дур,

Париж бульварных ротозеев,

кончается один, в сплошной

складбищась Лувр,

в старье лесов Булонских и музеев.

Вперед!

Шагни четверкой мощных лап,

прибитых чертежами Эйфеля,

чтоб в нашем небе твой израдиило

лоб,

чтоб наши звезды пред тобою

сдрейфили!

Решайтесь, башня, —

нынче же вставайте все,

разворотив Париж с верхушки и до низу!

Идемте!

К нам!

К нам, в СССР!

Идемте к нам —

я

вам достану визу![101]

Писатель и переводчик Б.М. Носик в своей книге «Прогулки по Парижу» замечает:

«Эйфелева башня кажется ныне старой как мир, настолько она слилась уже с образом Парижа, вошла в его быт, литературу, фольклор и рекламный обиход. Даже трудно представить себе времена, когда она не торчала еще (если угодно, не “возносилась”) посреди города или когда сооружение ее казалось людям со вкусом верхом безвкусицы, почти богохульством, во всяком случае, надругательством над красотою французской столицы».[102]

Жан Беро. Перед Эйфелевой башней. 1890 год

И это очень верное замечание, ведь прежде чем стать символом Парижа, Эйфелева башня была причиной многочисленных и весьма ожесточенных споров. Некоторые французы находили ее ужасной, называли ее «скелетом» и «торшером».

Редактор журнала «Вестник Европы» М.М. Стасюлевич писал из Парижа:

«В Париже план этого смелого сооружения вызвал сильный протест со стороны художников, и самые выдающиеся представители артистического мира <…> написали тогда министру письмо, в котором они умоляли его не осквернять столицы, не портить ее бесподобной красоты чудовищным колоссом, который своей громадностью подавит все лучшие памятники».[103]

Эта мачта беспроволочного телеграфа для великанов ни красива, ни безобразна. Это – железный остов, дерзость и размер которого сделали его известным всему миру. Будет жаль, если башня исчезнет <…> Вы тоже были бы изумлены, не найдя ее. К тому же, если вы в один прекрасный день подниметесь на нее, она поможет вам ясно понять топографию Парижа, лежащего вдоль реки и цепляющегося за холмы.

АНДРЕ МОРУА

французский писатель

Французский философ и социолог Анри Лефевр называл Эйфелеву башню «иконой Парижа». При этом он писал:

«Кто ее не знает? Этот странный символ имел странную судьбу; творение инженера, который был слишком смелым для своего времени (а с тех пор прошло почти сто лет!), пережило перемещение. С технической точки зрения башня устарела. Возведенная как огромное здание, вызов металла камню и инженера архитекторам, она стала похожа на монумент, произведение архитектуры. Меньше чем за сто лет технический объект, который в свое время был технологическим манифестом, превратился в произведение искусства; ему приписываются эстетические качества: элегантность, гибкость, женственная привлекательность. Благодаря этой иконе видимый Париж приписывает эти качества и себе. Во всем мире люди привыкли видеть башню, возвышающуюся над Парижем, и Париж, лежащий у подножия башни. Эта ассоциация стала бесспорной: Париж стал “окружением” Эйфелевой башни».[104]

Жюль Эрнест Рену. «Тракадеро» и скульптура «Молодой слон в ловушке» Эммануэля Фремье. 1922 год

Cейчас Эйфелеву башню, ставшую символом Парижа, называют с уважением «Пожилая дама». А, например, 14 февраля 1889 года в письме, опубликованном в газете «Le Temps» и адресованном господину Альфану, генеральному директору работ по организации Всемирной выставки 1889 года, было написано так:

«Мы, – писатели, художники, скульпторы, архитекторы, поклонники до сей поры нетронутой красоты Парижа, – мы собрались, чтобы всеми силами, со всем негодованием души, во имя непризнанного французского вкуса, во имя французского искусства и подвергающейся угрозе истории Франции, выразить наш протест против неприличного возвышения в самом сердце Парижа бесполезной и чудовищной Эйфелевой башни, которую остроумная общественность, часто обладающая трезвым рассудком и здравым смыслом справедливости уже окрестила Вавилонской башней».[105]

В письме говорилось о великом архитектурном наследии Парижа, о его соборах и триумфальных арках, над которыми отныне будет возвышаться «гигантская черная труба завода», символ «промышленного вандализма».

Письмо это известно как «Протест деятелей культуры», и оно было подписано Ги де Мопассаном, Эмилем Золя, Леконтом де Лилем, Александром Дюма-сыном и другими известнейшими людьми.

Ругали Эйфелеву башню не только парижане, но и приезжие. Например, Оскар Уайльд, который всегда славился своим остроумием, говорил: «Отвернитесь от нее – и весь Париж перед вами. Посмотрите на нее – и Париж исчезает».[106]

Но особенно непримирим был Ги де Мопассан. В очерках писателя можно найти такую запись: «Я покинул Париж и даже Францию, потому что Эйфелева башня чересчур мне надоела. Она не только видна отовсюду, но вообще попадается вам на каждом шагу: она сделана из всех возможных материалов и преследует вас из всех витрин как неотвязный, мучительный кошмар».[107]

Но что интересно, Эйфелева башня своим видом раздражала Мопассана, однако каждый день он предпочитал обедать именно в ресторане башни. А когда его спрашивали, в чем же дело, он отвечал, что в Париже просто нет другого места, откуда не было бы ее видно.

Время на самом деле лучший архитектор. Оно даже унылый доходный дом способно превратить в жемчужину городского ансамбля. В свое время парижане демонстрации устраивали против Эйфелевой башни, а сейчас без нее Парижа считай что и нет…

СЕРГЕЙ ЛУКЬЯНЕНКО

российский писатель

Что же касается приведенного выше письма, то в нем есть одна неточность. Красота Парижа в нем названа «нетронутой». Между тем, к 1889 году, когда Эйфелева башня была закончена, Париж уже подвергся масштабной перестройке, связанной с именем барона Османа.

Новое городское пространство, или Париж барона Османа

Без всякого сомнения, конец XVIII и первая половина XIX веков были самым бурным временем в истории Парижа. Город стал главной ареной событий Великой французской революции, затем парижане были свидетелями и участниками триумфов Наполеона I, потом – его падения. Но державы-победительницы не уничтожили Париж, и его население в XIX веке увеличилось с 550 тыс. человек в 1801 году до 2,7 млн человек в 1901 году. В некоторых кварталах плотность населения достигла 100 000 человек на 1 кв. км.

Император Наполеон III стремился придать городу блеск, подобающий столице империи. Париж XIX века унаследовал не только множество прекрасных зданий и архитектурных ансамблей, но и лабиринт хаотически застроенных улиц. То есть развивающийся город в значительной степени сохранял средневековый облик, и к его великолепным соборам и дворцам вплотную примыкали настоящие трущобы, где обычным делом были эпидемии холеры.

Планы Наполеона III и Османа впервые позволяют говорить о целенаправленной градостроительной политике.

ИВАН КОМБО

французский писатель

Глобальная реконструкция Парижа началась в 1853–1870 гг., и она осуществлялась под руководством префекта департамента Сена барона Жоржа-Эжена Османа.

Барон Жорж Эжен Осман.

Фото 1860 года

Откуда же появился этот человек?

Новое время всегда требует новых людей. Наполеон III, живший до 1848 года в эмиграции в Англии, с самого начала не спускал глаз с Парижа, из которого он хотел сделать настоящий Лондон. Увы, Жан-Жак Берже, префект департамента Сена, явно не подходил на роль великого реноватора, и ему стали искать замену. Поиском занялся самый преданный человек, министр внутренних дел Виктор де Персиньи, который провел «собеседования» со множеством кандидатов. И самое сильное впечатление на него произвел изначально вовсе не числившийся в фаворитах Жорж-Эжен Осман. Персиньи дал ему такую характеристику:

«Самое сильное впечатление среди всех на меня произвел месье Осман. Странно, но больше, чем его таланты и замечательный ум, мне понравились недостатки его характера. Передо мной стоял один из самых необычных людей нашего времени: крупный, сильный, энергичный, полный сил и в то же время умный, изворотливый и очень находчивый. Этот дерзкий человек не боялся показать, что он из себя представляет. Он рассказал мне обо всех достижениях в своей административной карьере, не упуская ни одной детали. Он мог говорить, не умолкая, шесть часов, так как это было его любимой темой. Прямо скажу, мне это понравилось. Мне показалось, что он как раз тот человек, который мне нужен для того, чтобы бороться с представлениями и предрассудками целой школы экономистов, против людей, уклоняющихся от работы, и скептиков, которые пришли с биржи, против тех, кто использовал в борьбе не самые честные методы. Да, он был тем, кто мне был нужен. В той ситуации, в которой более высокого духом умного джентльмена с прямым и благородным характером постигнет неудача, этот пышущий энергией атлет, исполненный дерзости и при этом много чего умеющий, у которого на каждый прием противника найдется свой, который на любую чужую уловку найдет свою, более хитрую, обязательно добьется успеха. Я рассказал ему о предстоящих в Париже работах и предложил возглавить руководство ими».[108]

Адольф Ивон. Наполеон III передает барону Осману указ о присоединении к Парижу пригородных коммун. 1865 год

Виктор де Персиньи настоятельно рекомендовал Наполеону III назначить Османа префектом Сены, и участь Парижа была решена.

Кто же такой этот Жорж-Эжен Осман?

Этот человек родился в 1809 году в Париже в протестантской семье немецкого происхождения (на немецком языке фамилия звучит как Хаусман). Его отец был военным интендантом при Наполеоне I.

Когда Наполеон III для реализации своего замысла назначил Османа префектом, за 17 лет этот человек, получивший в свои руки практически неограниченные финансовые ресурсы, перестроил всю уличную сеть Парижа, проложил множество проспектов и площадей, практически полностью разрушив «старый Париж». Естественно, его деятельность подвергалась критике (а как же без этого), однако барон, несомненно, испытывал любовь к своему городу, и он с энтузиазмом провел все работы по его модернизации.

В своих «Мемуарах» он потом написал:

«Все знают, что наш прекрасный Париж, которым мы так гордимся <…> располагался, в сущности, только лишь на островах на Сене».[109]

О своей работе барон Осман однажды сказал так:

«Я просто парижанин, движущийся наперекор всем трудностям к достижению своих целей в своем дорогом родном городе».[110]

Как видим, барон Осман любил свой город и называл его «дорогим родным» и «нашим прекрасным Парижем». Но он также понимал, что взялся за крайне сложный проект, который станет результатом дела всей его жизни. В третьем томе своих «Мемуаров» он обратился к этимологии названия города:

«Ситэ – античная Лютеция[111], “город грязи”, следуя латинской этимологии, не слишком лестной, стал колыбелью Парижа».[112]

И, кстати, образ Лютеции как города, полного нечистот, можно найти и в художественной литературе, в частности, в романах Виктора Гюго и Оноре де Бальзака. Последний, например, писал: «Город до сих пор подтверждает справедливость знаменитого своего имени – Лютеции. Половина Парижа живет среди гнилых испарений дворов, улиц, помойных ям».[113]

Древнее название «Лютеция» для барона Османа особенно важно, так как он первым проложил канализацию по всему городу, значительно улучшив санитарные условия в столице, где в 1832 году от эпидемии холеры погибли множество горожан. Расширение улиц и строительство бульваров также способствовало превращению средневековой Лютеции с ее узкими улочками в «новый Париж». Город с приходом барона Османа, по замыслу императора, должен был стать центром притяжения для всей Франции. И увеличение урбанизированного пространства Парижа, а также организация массового досуга и развлечений (Булонский лес, Венсенский лес, Фоли-Бержер, Мулен Руж) как цели преобразования города также нашли свое отражение в тексте «Мемуаров», в которых барон написал так: «Энергичные средства централизации, организовывавшиеся в Париже веками различными правительствами, сделали его душой Франции, “его головой и его сердцем”, как сказал император в одной из своих потрясающих речей, Париж – это сама Централизация».[114]

Париж был создан не в один день – говорит пословица, и справедливость этих слов доказывает Ситэ. Здесь убеждаешься собственными глазами в том, что этот город образовался случайно, благодаря произвольному скоплению множества домов. Каждый домовладелец, выбирая себе место, сообразовался, прежде всего, с находящимися поблизости общественными зданиями, храмами, площадями; никто не задумывался о правильной прокладке улиц, другими словами – о будущем расширении города; отсюда все эти тесные площади, углы, закоулки, тупики. Вот почему этот старинный квартал производит неприятное впечатление своими маленькими придавленными домами; экипажи с трудом могут повернуть в некоторых улицах, и нужно быть очень искусным кучером, чтобы выйти из затруднения. Наличность нескольких больших зданий еще резче подчеркивает ничтожество остальных.

ЛУИ-СЕБАСТЬЕН МЕРСЬЕ

французский писатель

Как видим, Франция здесь предстает сверхчеловеком – воплощающим Централизацию как идею и действия, а Париж является одновременно и ее душой, и сердцем, и умом.

Площадь Нотр-Дам. 1865 год

Подобная персонификация, возвеличивающая Париж у барона Османа, в романе Эмиля Золя «Добыча» применяется уже с целью критики действий барона:

«Ну и простофиля же этот Париж! Посмотри, какой он огромный, и как тихо он засыпает! Нет ничего глупее этих больших городов! Он и не подозревает, какая армия заступов примется за него в одно прекрасное утро; а некоторые особняки на улице Анжу, наверняка, не сверкали бы так сильно при лучах заходящего солнца, если бы знали, что им осталось жить каких-нибудь три-четыре года».[115]

Улица Марш-о-Флер. 1850-е годы

Барон Осман, будучи преданным Наполеону III, возвеличивал Париж как центр имперского государства, «государство в государстве», подчеркивая необъятность города, а идея централизации как основная прослеживается во всем тексте его «Мемуаров». Там можно найти такие слова: «Париж принадлежит всей Франции», «Париж – это Великий Город», «необъятная столица», «столица могущественной империи», «резиденция всех людей, осуществляющих публичную власть во Франции» и т. д.

Деятельность Османа оставила неизгладимый след в истории столицы.

ИВАН КОМБО

французский историк

Так что же такого сделал барон Осман?

На самом деле, масштабные градостроительные работы велись и до него, не прекращаясь даже в пору наполеоновских войн. Но именно с именем Османа ассоциируется превращение Парижа в современный город. Историк Иван Комбо пишет, что тогда впервые начала проводиться целенаправленная градостроительная политика:

«Город рассматривается отныне как единое целое. Речь уже идет не о строительстве нескольких новых артерий, но о переобустройстве всех центральных кварталов, о совершенствовании городского движения в целом, об улучшении городского воздуха, о налаживании регулярного сообщения между центром и окраинами, о привязке вокзалов к жизненным городским полюсам, о совершенствовании городской инфраструктуры <…> Подход Османа к планированию города разрушает прежние устои градостроительства (раздробленность среды обитания и чрезмерная плотность населения в центральных кварталах), определяет новые прямые и широкие направления движения, начинающиеся от вокзала, площади или от какого-то монумента. Отныне Парижу легче дышится, и вместе с тем самые бедные парижане покидают центр и переселяются на окраины».[116]

Процесс перемен ускорился благодаря новому градостроителю – барону Осману. Его грандиозная система бульваров и длинных прямых улиц, обрамленных конторскими и жилыми зданиями, была настолько основательна, что густая мешанина Средневековья исчезла из некоторых районов Парижа почти полностью. И тем не менее старый Париж не пропал бесследно, он живет почти за каждым углом, навевая воспоминания о прошедших столетиях и прожитых жизнях, что повторялись из поколения в поколение, как старая полузабытая мелодия; сыгранная вновь – в другую эпоху, в другом ключе, на арфе или шарманке, – она все равно узнаваема. И в этом непреходящее обаяние города.

ЭДВАРД РЕЗЕРФОРД

английский писатель

В Париже было высажено 82 00 деревьев.

Для оптимизации движения транспорта были проложены широкие проспекты – прямо сквозь существующие кварталы. На месте запутанных узких улочек возникла геометрическая сеть широких, прямых и светлых авеню и бульваров. Ширина бульваров доходила до 30 метров, что было удивительно для привыкших к старому Парижу горожан.

Опера Гарнье. Гравюра 1870-х годов

Площадь Звезды (с 1970 года она называется площадью Шарля де Голля) приняла при бароне Османе свой окончательный вид – от нее лучами расходятся двенадцать проспектов, названных в честь маршалов и генералов Франции или в честь побед, одержанных французскими войсками (авеню Фош, авеню Клебер, авеню Ваграм и т. д.).

В 1844 году было окончено строительство новой городской стены, поместившей внутрь многие припарижские коммуны, такие как Монмартр, Пасси и Берси. 1 января 1860 года эти коммуны были официально присоединены к Парижу, а из новых территорий и старых 12 округов были образованы новые 20 округов.

Остров Ситэ (старейшая часть Парижа) был практически полностью переделан по проекту Османа: были снесены все постройки между королевским дворцом и Собором Парижской Богоматери, а на их месте были сооружены здания префектуры полиции и коммерческого трибунала. Между новыми зданиями проложили три прямые улицы, переходящие в мосты, соединяющие остров с обоими берегами Парижа. При этом около 25 000 человек было переселено в другие районы города.

Отель Сан. Фото 1860-х годов

Вдохновленный красотой парков своего любимого Лондона, Наполеон III нанял инженера и архитектора Адольфа Альфана для сооружения зеленых насаждений в Париже. Булонский лес (на западной границе Парижа) и Венсенский лес (на восточной границе) были превращены в парки, которые теперь называют «легкими города». В черте города расположились парки Монсо, Бют-Шомон и Монсури. Также в каждом квартале были разбиты скверы, а вдоль больших авеню высажены деревья.

Одновременно с наземными велись и подземные работы: лишь во второй половине XIX века была осуществлена модернизация крайне несовершенной системы парижских водостоков. Работами руководил инженер Эжен Бельгран. Под каждой улицей были проложены подземные галереи, по которым проходили трубы со сточной и с чистой водой, а также с газом и сжатым воздухом.

Как видим, при бароне Османе была осуществлена поистине гигантская перестройка города, а также выполнены грандиозные работы по канализации и водоснабжению. Плюс было построено девять новых мостов.

Как во всяком большом городе, «аристократические кварталы» на протяжении веков переместились на окраины. Процесс одряхления городов очень прост. Богатые и влиятельные семьи ищут уединения и строят дома в еще не занятой обширной местности. Другие семьи, из снобизма или по дружбе, присоединяются к ним. И некогда пустые пространства постепенно заполняются. Нувориши втираются в квартал, который слывет элегантным. Через одно или два поколения первые владельцы начинают скучать или разоряются. Их внуки строятся в другом месте. Квартал познает все более и более глубокое падение. Дворцы становятся лачугами, но вот приходит день, когда некий барон Осман и его преемники квалифицируют их как «нездоровые островки» и обрушивают на эти остатки прекрасного прошлого кирку разрушителя.

АНДРЕ МОРУА

французский писатель

Так что широкие улицы (авеню) и бульвары, освещенные газовыми, потом электрическими фонарями, на картинах Моне и Писсарро – это образ уже не старого, а нового Парижа. При этом в ходе строительных работ были разрушены тысячи старинных зданий, множество небольших церквей и особняков. И, конечно же, «османизация» Парижа подвергалась самой резкой критике. Но вскоре парижане привыкли к своему новому городу и полюбили его так же, как полюбили они и Эйфелеву башню, и открытое в 1900 году метро, первые станции которого были оформлены в стиле модерн.

И теперь, как это бывает довольно часто, новый Париж кажется возникшим естественно и органично, хотя в действительности это был результат жесткого планирования, проводившегося под руководством барона Османа.

Как следствие, преобразившийся Париж сформировал новый парижский стиль жизни. Так, например, бульвары создали обаятельный тип фланёра – человека, проводящего время в праздных прогулках, бескорыстного наблюдателя городской жизни. Новый Париж был создан буржуазией для буржуазии, он нес на себе отпечаток буржуазной респектабельности.

Барон Осман, известный своей последовательностью и строгостью, потратил почти 2,5 млрд франков[117] (около 15 млрд нынешних долларов) на благоустройство больших бульваров и других богатых кварталов, но у него не нашлось ни сантима, чтобы хоть как-нибудь устроить выселенную им бедноту. Ей ничего не оставалось, как ютиться в других и без того тесных и грязных кварталах.

Фридрих Энгельс еще в 1872 году прекрасно объяснил это самой природой буржуазии. Он писал:

«В действительности у буржуазии есть только один метод решения жилищного вопроса на свой лад, а именно – решать его так, что решение каждый раз выдвигает вопрос заново. Этот метод носит имя “Осман”. Под “Османом” я разумею здесь не только специфически бонапартистскую манеру парижского Османа прорезать длинные, прямые и широкие улицы сквозь тесно застроенные рабочие кварталы, обрамляя эти улицы по обеим сторонам большими роскошными зданиями, причем имелось в виду, наряду со стратегической целью – затруднить баррикадную борьбу, образовать зависящий от правительства специфически-бонапартистский строительный пролетариат, а также превратить Париж в город роскоши по преимуществу. Я разумею под “Османом” ставшую общепринятой практику прорезывания рабочих кварталов, в особенности расположенных в центре наших крупных городов, что бы ни служило для этого поводом: общественная ли санитария или украшение, спрос ли на крупные торговые помещения в центре города или потребности сообщения, вроде прокладки железных дорог, улиц и т. п.».[118]

Камиль Писсаро. Бульвар Монмартр. 1897 год

Эмиль Золя увековечил в своем романе «Добыча» (La Curée) бесстыдную мародерскую спекуляцию вокруг реконструкции Парижа, которая может составить отдельную главу в истории человеческих хищений и наживы. В этом романе, входящем в цикл «Ругон-Маккары», главным героем является авантюрист Аристид Саккар (третий сын Пьера Ругона), который воспользовался масштабной перестройкой центра столицы, чтобы разбогатеть. Для этого он прибегал к мошенническим схемам и спекуляциям с недвижимостью. Аристид Саккар – это обобщенный образ человека, для которого прокладка новых улиц, снос домов и строительство новых домов были лишь полем колоссальной битвы за власть и наживу.

Лавка мясника. 1900 год

А что критика?

Французский публицист Луи Лазар выступал ожесточенным противником проекта Османа: он указывал, что в результате перестройки Парижа исчезло 57 улиц и переулков, было снесено 2227 домов и более 25 000 жителей, преимущественно бедняков, были вынуждены переселиться на окраины. По его мнению, реконструкция вела к резкому разделению населения Парижа на богатых и бедных и неоправданному притоку экономических мигрантов в столицу.

Улицы Парижа во время наводнения 1910 года

Русский писатель Д.В. Григорович, совершивший в 1858–1859 гг. путешествие вокруг Европы и описавший его в ряде очерков, носящих общее заглавие «Корабль Ретвизан», подчеркивал, что реконструкция Парижа привела к искажению исторического облика города и была нацелена главным образом на усиление позиций Наполеона III – чтобы тому было легче держать граждан под контролем. Д.В. Григорович писал:

«Не понимаю, какой бес укусил парижан, но они приняли, по-видимому, намерение повалить весь старый Париж; половина города заставлена лесами; на многих площадях и улицах заборы с выглядывающими поверх их обломанными стенами и трубами; путь поминутно преграждается рядами громадных телег с тесанным камнем, известью; со всех сторон сыплется мусор и раздаются стук лома и крики штукатуров; расположение к перестройкам обнаружилось прежде всего у Наполеона III; оно быстро привилось к буржуазии и мгновенно заразило всех до степени белой горячки. Что Наполеон так усердствует в перестройке Парижа, – дело понятное; ясно, к чему ведут эти широкие, прямые улицы, перерезывающие город по всем направлениям и замкнутые по концам казармами с такими окнами, что страх берет идти мимо: так и ждешь, что высунется оттуда пушка и начнет стрелять картечью. Но вот что удивительно: из чего так хлопочут парижане? Не всех же до такой степени одурманивает тщеславие, чтобы верить, что проекты Наполеона служат только к украшению Парижа! Может быть и то также, что неугомонная деятельность парижан, теснимая со всех сторон, рада миролюбиво ломать дома, ворочать камни и разрушать улицы?!»[119]

Специалисты отмечают, что барон Осман строил парижские магистрали, как Николай I – железную дорогу из Санкт-Петербурга в Москву, по прямой, сокрушая все на своем пути. Он проложил «по живому» множество проспектов и площадей. В местах, где большой считалась улица в пять метров шириной, теперь появлялись засаженные каштанами бульвары шириной в тридцать метров.

Особенно досталось острову Ситэ, где были разрушены практически все здания вокруг Собора Парижской Богоматери.

В 1867 году историк Леон Галеви писал: «То, что сделал месье Осман, не имеет аналогов. С этим согласны все. Месье Осман сотворил за пятнадцать лет то, с чем другие не справились бы за целый век. Но на сегодня хватит. Будет еще XX век. Давайте оставим какую-то работу тем, кто тогда будет жить».[120]

В этой фразе видно сильное раздражение: Леон Галеви предлагал взять паузу не на какой-то короткий срок, а как минимум на три с лишним десятка лет.

Конечно, обвинители будут всегда, и обвинителями быть легко. И они не всегда были справедливы. На самом деле, барон Осман радикально улучшил систему парижской канализации, снизил плотность населения, а это привело в числе прочего и к тому, что сильно снизилось количество смертей от эпидемий. Наконец, он построил жилья больше, чем снес.

Но тут важно другое: деятельный префект полностью уничтожил уклад жителей столицы. Он разрушил город, в котором они выросли, он уничтожил их привычную среду обитания, создав на ее месте новую и, как многие считали, очень помпезную.

Но людские страдания быстро забываются, а вот город остается. Однако того, что Осман сделал с Парижем, ему не простили, сочтя отлаженную систему канализации слишком малой компенсацией.

Шарль Бодлер в стихотворении «Лебедь» написал (перевод А.М. Гелескула):

Он отмыл мою память от суетной пены,

И, пройдя Каррузель, я пойму наконец,

Что Париж не вернется (меняются стены,

Как ни грустно, быстрей наших бренных сердец).

В 1857 году поэт Шарль Бодлер ответил на первые шаги Османа стихотворением «Лебедь». «Le vieux Paris n’est plus (Старого Парижа больше нет), – провозглашает поэт и добавляет: – Hélas!» (Увы!) В меланхолическом «увы» Бодлера и печали, которой пронизано стихотворение, отражаются настроения многих парижан, на глазах у которых менялся Париж. Они сожалели о старом и опасались нового. Они боялись, что дух Парижа, который они знали, будет навсегда разрушен новыми бульварами и тем, что они с собой принесут.

ДЖОАН ДЕЖАН

американская писательница, историк

Приведенные выше строки Бодлера были созданы, когда барон Осман только разворачивал свою деятельность. Гораздо позднее Эмиль Золя написал про «кровоточащий Париж, словно разрубленный саблей на куски».[121]

Гюстав Кайботт. Парижская улица в дождливую погоду. 1877 год

Известный историк Парижа и куратор его музеев Рене Эрон де Вильфос писал: «Менее чем за двадцать лет Париж потерял свой исторический облик, свой характер, который передавался от поколения к поколению. Живописная и очаровательная атмосфера города, которую отцы передали нам, была уничтожена. Часто без серьезных на то оснований».[122]

Больше всего барону Осману досталось от де Вильфоса за остров Ситэ: «Барон Осман пустил торпеду в старый корабль Парижа, который затонул во время его правления. Пожалуй, это было самое страшное преступление страдавшего мегаломанией префекта, а также его самой большой ошибкой. Его работа принесла больше вреда, чем сотня бомбардировок. Частично его действия были вызваны необходимостью, и мы должны отдать должное его уверенности в своих силах, но ему, совершенно точно, не хватало культуры и вкуса. В Соединенных Штатах все это сработало бы прекрасно, но для нашей столицы, которую он на двадцать лет покрыл заборами, строительными лесами, гравием и пылью, его действия были преступлением, ошибкой и проявлением дурного вкуса».[123]

Но, кто бы что ни говорил, Париж, созданный Османом, стоит. Сам же человек, которого при жизни порой называли «разрушителем Парижа», скончался 11 января 1891 года. В Париже ему сооружен бронзовый памятник работы скульптора Франсуа Конье (фигура была отлита по восковой модели на литейном заводе Бишелье), и его именем назван один из бульваров в центре Парижа.

В парижском кафе. 1900-е годы

Барон Осман был похоронен на знаменитом парижском кладбище Пер-Лашез. Но самое главное, что он оставил после себя, – это современный Париж, который со своими широкими бульварами, звездоподобными площадями и расходящимися лучами-проспектами выглядит сейчас так гармонично, как будто таким он был всегда.

Впрочем, есть и другие мнения…

Сегодня люди часто считают, что своей модернизацией Париж обязан одному-единственному человеку, создателю наиболее культовых мест, – барону Жоржу-Эжену Осману. По мнению сторонников Османа, в Париже середины XIX века все еще оставалось что-то средневековое, и если он сумел выйти на новый уровень, то это случилось именно благодаря барону.

Перепланировка, проведенная Османом в середине XIX века, действительно заменила некоторые средневековые улочки на роскошную сеть бульваров. Прямые линии и геометрически безупречный план преобразили значительную часть города. И, тем не менее, это всего лишь второй из двух великих периодов перестройки, превративших французскую столицу в город, который мы знаем сейчас. Поклонники Османа не принимают во внимание тот факт, что современный Париж, который ныне ассоциируется с именем Османа, стал типично, характерно «парижским» еще за два века до него. Осман в основном следовал тому образцу, что был заложен теми, кто начал изменять Париж в XVII веке.

То же можно отнести и к новым бульварам XIX века, считающимся квинтэссенцией Парижа: универсальные магазины и омнибусы, знаменитые кафе и яркие огни – все это впервые стало доступно парижанам и жителям города еще в последние десятилетия XVII века, как только стало намечаться первое оригинальное кольцо бульваров. К тому времени первые десятилетия развития города уже изменили его быстрее, чем что бы то ни было раньше. Париж стал тем, что Клод Моне называл cet étourdisssant Paris – «этим головокружительным Парижем», «водоворотом» соблазнов…

ДЖОАН ДЕЖАН

американская писательница, историк

Когда Осман приступил к своей деятельности, довольно большие участки города, те, что были добавлены между 1600 и 1700 годами, вовсе не выглядели средневековыми. Современность уже наложила на них свой отпечаток, в форме великолепных бульваров, широких, прямых оживленных улиц, призванных открыть город и сделать передвижение по нему более легким. Например, когда Осман снес буквально все постройки на острове Ситэ, соседний остров он оставил большей частью нетронутым. Планировка и архитектура острова Сен-Луи датировались XVII веком, но вполне соответствовали стандартам века XIX.

Париж и художники-импрессионисты

Импрессионизм зародился в Париже в 1862 году. Именно там и тогда встретились несколько молодых художников, зачарованных светом и свободой. В их числе был 22-летний Клод Моне, родившийся в Париже. Когда ему исполнилось пять лет, семья переехала в Нормандию, в Гавр: отец хотел, чтобы Клод стал бакалейщиком и продолжил семейное дело. И вот теперь он оставил семью и вернулся в Париж, чтобы выучиться ремеслу художника у настоящих мастеров. Кстати, в детстве он учился плохо, но зато прославился в Гавре как карикатурист. Один торговец выставлял и продавал его работы, пользовавшиеся неизменным успехом, и благодаря этому Клод Моне встретился с художником Эженом Буденом, который познакомил его с пленэрной живописью и убедил в том, что надо пренебречь волей отца и учиться на художника.

Позднее Клод Моне вспоминал:

«Буден тотчас же подошел ко мне, похвалил меня своим мягким голосом и сказал: я всегда с удовольствием смотрю на ваши рисунки; это забавно, легко, умно. Вы талантливы – это видно с первого взгляда, но, я надеюсь, вы не остановитесь на этом. Все это очень хорошо для начала, но скоро вам надоест карикатура. Занимайтесь, учитесь видеть, писать и рисовать, делайте пейзажи. Море и небо, животные, люди и деревья так красивы именно в том виде, в каком их создала природа, со всеми их качествами, в их подлинном бытии, такие, как они есть, окруженные воздухом и светом».[124]

Монмартр. 1850-е годы

Моне приехал в Париж в 1859 году, два года провел в армии, служа в Алжире, а затем вернулся в столицу, чтобы продолжить обучение у Марка-Габриэля-Шарля Глейра, швейцарского профессора изящных искусств.

В мастерской Глейра Клод Моне подружился с молодыми художниками Фредериком Базилем (в 1870 году он погибнет на франко-прусской войне), Альфредом Сислеем и Огюстом Ренуаром. Однако через несколько месяцев он вдруг решил уйти из мастерской, и связано это было с тем, что профессор признавал только академическую манеру живописи, и идеалом для него было античное искусство. Моне убедил уйти и своих приятелей, и они последовали за ним, потому что рассуждения педантичного профессора успели изрядно надоесть и им.

Клод Моне. 1870-е годы

В итоге четверо молодых художников стали странствовать с мольбертами по набережным Сены и по лесу Фонтенбло. Они делились друг с другом опытом работы на пленэре, и в результате родилась концепция «новой живописи», согласно которой художник должен стремиться передать, как в каждое отдельно взятое мгновение освещение изменяет цвет и форму окружающих предметов. Но жюри ежегодной парижской выставки – Салона – постоянно отклоняло их работы, так как тоже ориентировалось на академизм. В 1866 году Сислей, коренной парижанин, удачно женился, и у него вскоре родились двое детей. А вот дела Моне и Ренуара шли совсем плохо: их картины не продавались, и они жили в нищете.

В конце концов, они скооперировались с Эдгаром Дега, Камилем Писсарро и другими сторонниками «новой живописи» и стали устраивать собственные выставки – независимо от Салона.

Вторая половина XIX века – это время важных перемен. В 1867 году в Париже открылась Всемирная выставка, и Франция продемонстрировала окружающему миру свои достижения в промышленности, технике и архитектуре. Сторонники «новой живописи» были уверены, что академическая живопись не отвечает требованиям общества, и что обязательно должно произойти переосмысление устоявшихся представлений о мире и месте человека в нем.

А еще многие молодые художники выступали против авторитарности императора Наполеона III. Они были убеждены, что точно так же, как французское общество испытывало на себе ограничения авторитарного режима, французским искусством «рулила» Французская академия, где сидели пожилые люди, которые присвоили себе право решать, какие работы могут выставляться на ежегодных выставках. При этом художникам, чтобы стать известными и обеспеченными, необходимо было демонстрировать свои работы в Салоне. Но «старики» не давали дороги «молодым». Однако старый Париж подвергся модернизации, и промышленность развивалась быстрыми темпами, а французские художники продолжали, как и раньше, рисовать извечные греческие и римские темы в цветах, отличных от ярких и современных красок Парижа с его невероятными новыми бульварами и изящными новыми зданиями.

Кстати, именно в эти годы зародилась фотография, ставшая альтернативой традиционному портрету для тех, кто хотел запечатлеть свое собственное изображение. Первая фотография была сделана французом Жозефом-Нисефором Ньепсом в 1826 году. Впоследствии он сотрудничал с Парижским театральным декоратором Луи-Жаком Дагером, а тот изобрел аппарат, позволяющий получать фотографии. Правда, его «дагеротипы» требовали экспозиции в 30 минут, но зато фотография отныне сделалась не просто способом документирования современной жизни, но и самостоятельной формой искусства.

Клод Моне. Бульвар Капуцинок. 1873 год

Для понимания генезиса импрессионизма важно, что в 1860-е гг. Эдгар Дега серьезно занимался фотографией и изучал освещение, необходимое для фотографии. Он даже использовал фотографию, чтобы запечатлеть сцены, которые потом использовались в его картинах. Его критиковали за «плоскостность форм, освещенных прямым ярким светом», а он на это отвечал, что фотография позволяет запечатлеть момент времени «без душных условностей Французской академии».

Искусствоведы до сих пор не пришли к единому мнению относительно того, кто первым предложил термины «импрессионисты» и «импрессионизм». Одни называют Леруа, другие – Вольфа, третьи – Кларета. Впрочем, слово «impression» (впечатление) давно применялось к работам ряда художников, особенно пейзажистов – Коро, Добиньи и Теодора Руссо. Однако нет сомнений, что понятие «импрессионизм» как название целого направления в живописи появилось только после апреля 1874 года, причем звучало оно тогда как пренебрежительно-насмешливая кличка – ни критики, ни публика не способны были оценить его и принять. Разумеется, сами художники, которых величали импрессионистами, поначалу всячески от него открещивались, предпочитая называть себя «независимыми», «батиньольской школой» или просто «батиньольцами» – по имени парижского квартала Батиньоль, где находились места их постоянных встреч. Однако с течением времени они не только примирились с, казалось бы, случайным названием, но приняли его как определение и своей группы, и всего авангардного направления, зачинателями которого оказались.

АНАТОЛИЙ ЛЕВАНДОВСКИЙ

российский историк

Многие специалисты говорили, что фотография может привести к моральному упадку живописи, что это угроза самому существованию живописи, но у художников, которых начали именовать «импрессионистами», мнение было иное.

Первая выставка отвергнутых Академией художников открылась в Париже 15 апреля 1874 года в мастерской фотографа и карикатуриста Надара (его настоящее имя было Гаспар-Феликс Турнашон), на бульваре Капуцинок, 35. На этой выставке было представлено 30 художников (165 работ).

Кафе «Ротонда». Фото 1970-х годов

К несчастью, журналисты разнесли картины в пух и прах, и особенно досталось полотну Клода Моне «Впечатление. Восходящее солнце». Критик Луи Леруа опубликовал в газете «Le Charivari» выдуманный диалог двух посетителей: «Впечатление, ну конечно. Не зря я под таким впечатлением!» Так появилось название «импрессионисты» (впечатленщики), и оно закрепилось за художниками, пытавшимися передать изменчивость свето-воздушной среды.

Итак, первая выставка обернулась катастрофой. Моне, Ренуар и Сислей решили пустить свои картины с молотка. Но немногочисленные посетители аукциона Drouot на одноименной улице пришли туда не для того, чтобы что-нибудь купить, а чтобы освистать скандально известные творения. Там даже завязалась драка, и пришлось прибегать к помощи полиции.

На следующий день после неудачных торгов в газете «Le Figaro» написали: «Возможно, это неплохое дело для тех, кто собирается спекулировать на искусстве будущего, но со следующей оговоркой: импрессионисты производят то же впечатление, какое производит кошка, разгуливающая по клавишам пианино, или обезьяна, случайно завладевшая коробкой красок».[125]

Лишь несколько поклонников «новой живописи» купили картины по совершенно бросовой цене. Однако импрессионистов подбодрил парижский коллекционер Поль Дюран-Рюэль. Более того, он задался целью «раскрутить» их.

Пьер-Огюст Ренуар.

Портрет Поля Дюран-Рюэля. 1910 год

Этот человек в 1855 году унаследовал от отца магазин художественных принадлежностей, и он действительно стал покровительствовать импрессионистам. По сути, он стал единственным торговцем картинами, на которого могли рассчитывать отверженные художники, и они уступали ему свои полотна за минимальные цены ради возможности заниматься творчеством. Это привело к тому, что в апреле 1876 года Дюран-Рюэль устроил в своей галерее вторую выставку импрессионистов, бросив тем самым вызов официальному Салону.

В этой выставке на улице Лепелетье, 11 участвовали Базиль (посмертно), Дега, Моне, Писсарро, Ренуар, Руар, Сислей, Берта Моризо и еще несколько художников.

На этот раз в разгромной статье в «Le Figaro» написали: «Улице Лепелетье не повезло. После пожара в Опере на этот квартал обрушилось новое бедствие. У Дюран-Рюэля только что открылась выставка так называемой живописи. Мирный прохожий, привлеченный украшающими фасад флагами, входит, и его испуганному взору предстает жуткое зрелище: пять или шесть сумасшедших <…> группа несчастных, пораженных манией тщеславия, собрались там, чтобы выставить свои произведения. Многие лопаются от смеха перед их картинами, я же подавлен. Эти так называемые художники <…> берут холст, краски и кисть, наудачу набрасывают несколько случайных мазков и подписывают всю эту штуку».[126]

Это слова влиятельнейшего критика Альбера Вольфа. А дальше он рассуждал о том, что господина Писсарро невозможно убедить в том, что деревья не фиолетовые, а небо – не цвета свежего масла. И точно так же невозможно объяснить господину Ренуару, что женское тело – не кусок мяса в процессе гниения с зелеными и фиолетовыми пятнами, указывающими на окончательное разложение трупа.

Вроде бы остроумно… А для Поля Дюран-Рюэля это означало полную катастрофу, и вскоре он из-за финансовых затруднений прекратил покупать полотна импрессионистов.

Импрессионисты не подражали старым мастерам, но они у них учились, и они их увидели по-новому. Ренуар, восхищаясь Венерой Рафаэля, говорил: «Посмотрите на ее руки! Что за прелесть! Чувствуется, что она умеет ворочать кастрюлями…» Изучая искусство прошлого, импрессионисты поняли, что не смогут оживить старые сюжеты, что необходимо прежде всего уйти из мастерских и открыть реальность мира. Годами они писали с натуры – пейзажи, портреты, жанровые сцены. Они стремились передать в живописи свет и воздух, показать их влияние на цвет. Они многое увидели по-новому. Необычный свет ворвался в живопись, ощущение воздуха, подлинные краски природы, будь то солнечное утро на Марне, бульвары Парижа или деревенская прачка. Они работали в деревнях и на столичных улицах, в пригородных харчевнях, где собираются любители рыбной ловли, и в дешевых танцульках. Они не копировали природу, они ее воссоздавали.

ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ

русский писатель и публицист

Но, несмотря на враждебность общественного мнения, художники продолжили поддерживать друг друга и продолжили работать. Каждый из них развивал свой стиль и искал свои темы.

В Париже художники-импрессионисты любили собираться в кафе «Ротонда», что в квартале Монпарнас, на перекрестке Вавен (carrefour Vavin), на углу бульвара Монпарнас и бульвара Распай. Это небольшое кафе было основано в 1903 году. Затем, в 1911 году, оно было приобретено, расширено и переоборудовано Виктором Либионом. И очень скоро стало местом встречи интеллектуалов – художников и писателей.

Из имен завсегдатаев «Ротонды» вполне можно составить целую энциклопедию истории искусств. Там бывали Пабло Пикассо, Поль Синьяк, Амедео Модильяни, Анри Матисс, Альбер Марке, Морис де Вламинк, Марк Шагал, Казимир Малевич, Аристид Майоль, Гийом Аполлинер, Эрик Сати, Франсис Пуленк, Анатоль Франс и многие-многие другие.

Художники продавали в «Ротонде» свои картины. Художник и искусствовед Амшей Нюренберг писал по этому поводу: «Ротонда – это своеобразная биржа, где художники находят маршанов, которым продают свои произведения, находят критиков, согласных о них писать».[127]

Роль кафе в становлении импрессионизма – не только в том, что они поставляли необходимую тематику. В определенном смысле они служили форумом, где рождались и развивались идеи, дававшие, в свою очередь, импульс современному искусству.

ЖАН-ПОЛЬ КРЕСПЕЛЬ

французский искусствовед

Жанна Модильяни (дочь художника) рассказывала, что ее отец, часто сидя в кафе, рисовал портреты каждого, кто оказывался сидящим напротив него, после чего продавал рисунки за 5 франков.

Фотографический автопортрет Эдгара Дега. 1895 год

Существует множество фильмов и книг о «Ротонде». Это кафе стало знаменитым. И практически никто не знает, что первым местом, где встречались будущие импрессионисты, стало кафе «Гербуа» в Батиньольском квартале. Именно там Эдуард Мане стал собирать своих почитателей и друзей. Именно там он устраивал оживленные дискуссии – как правило, по воскресеньям и четвергам. Там бывали Клод Моне, Огюст Ренуар и Альфред Сислей. Иногда к ним присоединялись Поль Сезанн и Камиль Писарро. И, кстати, первая парижская школа, которую возглавил Мане, называлась «Батиньольской школой».

Импрессионисты также любили ходить в маленькие цирки-шапито, заглядывать за кулисы театра, улавливать любые изменения в ритме больших городов, писать ложи и многолюдные модные мероприятия. Как пишет искусствовед Паола Волкова, «художники-импрессионисты оставили нам образ Парижа того времени: городские и загородные сцены повседневной жизни людей, пейзажи, мастерские, где делали шляпки, маленькие кафе… Такого полного описания жизни, мира живого, реального, непридуманного, дышащего, какой оставили импрессионисты, не оставил больше никто и никогда. Это не интеллектуализм построения добра и зла – это сама жизнь».[128]

В 1873 году в столице Франции, на бульваре Рошешуар, начал работу цирк Фернандо Вартенберга, и почти сразу он превратился для парижан в одно из самых любимых мест досуга. Выступления циркачей привлекали внимание и художников. На подобных представлениях часто бывал и Эдгар Дега. Его манил восторг, накал страстей, его восхищали смелость и мастерство артистов. Одной из его любимиц была акробатка мадемуазель Лала.

Цирк Фернандо писали не только Дега, но также Огюст Ренуар, Жорж Сёра, а более всего – Анри де Тулуз-Лотрек.

В Париже импрессионистов привлекали еще два заведения: «Лягушатник», стоявший напротив острова Круасси, в тихой заводи Сены, и ресторан «Фурнез» на самом острове, возле моста Шату. Эти места вошли в историю импрессионизма.

Любимым развлечением импрессионистов на Монмартре был цирк Фернандо. На первых порах это было довольно скромное заведение, раскинувшее после многочисленных выступлений в парижском предместье шатер на пустыре на углу улицы Мартир и бульвара Рошешуар. Добившись успеха, его владелец, бельгиец, наездник, взявший псевдоним Фернандо, в 1875 году построил для своего цирка капитальное здание, известное сегодня под именем «цирк Медрано».

ЖАН-ПОЛЬ КРЕСПЕЛЬ

французский искусствовед

«Лягушатник» (La Grenouillère) представлял собой кафе на воде, размещавшееся на пришвартованном к берегу Сены понтоне, стоявшем в небольшом рукаве реки и соединяющимся с островом переходным мостиком, перекинутым через крохотный островок. В этом месте на Сене между Шату и Буживалем (к северо-западу от Парижа) имелась целая группа островов, куда парижане приезжали на отдых. «Лягушатник» получил свое название из-за того, что там в большом количестве собирались девицы легкого поведения, которых называли «лягушками». Они приезжали туда в сопровождении мелких проходимцев из предместья. Иногда они приезжали в одиночестве, в надежде поймать клиента, и для «наживки» использовали вызывающие, крикливые наряды.

Апофеоз Дега. Фотография Уолтера Барнса, поставленная Дега в Дьеппе, перед домом семьи Галеви. 1885 год

«Лягушатник» сейчас увековечен на картинах Клода Моне и Огюста Ренуара.

Ну и, конечно же, главным пристанищем импрессионистов и художников других стилей был Монмартр, изобиловавший увеселительными заведениями, порой довольно вульгарными. Точнее, Монмартр стал таковым после франко-прусской войны (до войны излюбленным местом сборищ импрессионистов был, как уже говорилось, квартал Батиньоль, где имел квартиру Эдуард Мане).

Эдгар Дега. Балетный зал оперы на улице Ле Пеллетье. 1872 год

Типичный пример – кафе «Новые Афины» на площади Пигаль. Оно было местом встреч многих импрессионистов, в том числе Дега, Матисса и Ван Гога.

Неподалеку находилась студия Анри де Тулуз-Лотрека, который часто рисовал проституток и жизнь монмартрских кабаре. Он вдохновлялся искусством постимпрессионистов, в особенности творчеством Поля Сезанна и Эдгара Дега.

До того как свить свое гнездышко на вершине Монмартрского холма, Огюст Ренуар долгое время жил на улице Сен-Жорж, что по тем временам было все равно что жить в пригороде. Даже когда ему приходилось менять жилье в поисках большей квартиры, он старался не покидать Монмартр: ему по душе был полудеревенский дух квартала, равно как и возможность без труда найти подходящих натурщиц.

По соседству, в самом начале подъема на Монмартрский холм, жил Альфред Сислей. Поль Сезанн переселился на Монмартр лишь к концу жизни – вечно мучимый хандрой и беспокойством, он постоянно менял место жительства (в основном это были меблированные комнаты, где он не задерживался иногда дольше нескольких недель).

Монмартр был для большинства импрессионистов тем мирком, где они жили и работали. Сезанн и Дега имели мастерские на Монмартре, что же до остальных, то все, кроме Ренуара, если и не имели мастерских на Монмартре, по крайней мере, большую часть жизни прожили в ближайших к нему кварталах, где также проживали их поставщики красок, где были их любимые кафе и рестораны.

Если же вернуться к Ренуару, то он сначала снимал небольшую мастерскую в двух шагах от авеню Клиши. А жили Ренуары в доме 13 на улице Жирардон. Их квартира находилась в последнем трехэтажном доме, в конце аллеи. За водой нужно было ходить к фонтану. Зато у них всегда было свежее молоко, так как коровы, принадлежавшие соседу, паслись рядом – на холме Монмартр. Вскоре после переезда Ренуар убрал на чердаке перегородку и превратил его в мастерскую.

А потом Ренуар устроился в новой мастерской на улице Турлак, у подножия Монмартрского холма, недалеко от кладбища. Кстати, по соседству снимал студию Анри де Тулуз-Лотрек.

Когда Ренуар появился в Париже после поездки в Бретань, его поспешила навестить Жюли Мане, дочь Берты Моризо (импрессионистка Берта Моризо была женой Эжена Мане, брата Эдуарда Мане). В своем дневнике она подробно описала этот визит: «Месье и мадам Ренуар отсутствовали, и нас принимал Пьер, который был очень любезен. Он хотел показать нам работы отца, объяснив, что теперь у того две мастерские, одна – чуть ниже на бульваре Монмартр, а другая здесь, в которой он работает, когда чувствует себя неважно. Вскоре вернулась мадам Ренуар, она пригласила нас в мастерскую и показала пейзажи, которые Ренуар написал в Бретани. В первый момент они производят странное впечатление. Освещенные солнцем деревья написаны лаком, изумрудной зеленью и желтой сурьмой; они выглядят очень красиво. Месье Ренуар вернулся позже и повел нас в мастерскую у подножия Монмартрского холма».[129]

П.О. Ренуар. Лягушатник. 1869 год

Огюст Ренуар жил на Монмартре до самой смерти, хотя обычно проводил в Париже всего несколько месяцев в году (зимой он любил бывать на Лазурном Берегу). А вот первое знакомство художника с Монмартром состоялось в сентябре 1875 года, когда он задумал картину «Бал в Мулен де ля Галетт». Намереваясь писать с натуры, он пришел сюда, чтобы найти подходящее для работы место. После долгих поисков он с облегчением вздохнул, когда заметил на стене старинного здания на улице Корто табличку с объявлением о сдаче внаем меблированных комнат. Этот маленький старинный особнячок на улице Корто, 12 в прошлом принадлежал театральному актеру XVII века Розимону. Совершенно очарованный увиденным, Ренуар за 100 франков в месяц снял квартиру в служебном помещении, а также бывшую конюшню, которую он использовал как кладовку для своих материалов. В конечном итоге в этой квартире он так и не жил, предпочитая каждый вечер возвращаться на улицу Сен-Жорж. И, конечно же, на обратном пути он часто останавливался в «Новых Афинах», бурливших тогда проектами новых выставок импрессионистов.

Из всех импрессионистов лишь Огюст Ренуар активно участвовал в монмартрской жизни. Обожая простые нравы, подчиненные основным потребностям быта, он был влюблен в Монмартр и его обитателей.

Хотя нет, Эдгар Дега тоже был всей душой привязан к Монмартру. Но в то время как Ренуар и Моне наслаждались теплом семейного очага, он одиноко жил в своей холостяцкой квартире, захламленной пылящимися холстами и старинными коврами. Утром 27 сентября 1917 года смерть положила конец мучениям этого желчного и в общем-то несчастного человека. Война тогда была в самом разгаре, и смерть Дега осталась почти незамеченной. Лишь 30 человек пришли проводить его в последний путь на кладбище Монмартра. Среди них был Клод Моне, тогда уже почти слепой.

Имеет смысл отметить и еще одно «гнездо» художников Монмартра – «Бато-Лавуар».

Во все времена в Париж стремились не только художники и поэты, но и циркачи, артисты и многие-многие другие творческие люди. Понятно, что все они искали славы, но находили ее лишь единицы. Остальные рано или поздно понимали, что блеск Парижа – это лишь большая и красивая иллюзия. Подобные неудачники, будучи уверены, что все это лишь временные трудности, жили коммунами и постоянно толкались на Монмартре, считая этот район города стартовой площадкой для своих будущих успехов.

Так вот «Бато-Лавуар» (Bateau-Lavoir), что в переводе с французского означает «корабль-прачечная», – это было обыкновенное общежитие на Монмартре, в котором проживали многие знаменитые ныне художники. Оно находилось на улице Равиньян, в доме № 13[130].

Это была бывшая фабрика пианино, и там сдавали комнаты бедным художникам под мастерские. Здание располагалось на крутом склоне Монмартрского холма, и со стороны улицы Гарро оно было пятиэтажным, в то время как со стороны входа казалось одноэтажным. Это был ветхий барак со скрипящими полами. Электричества и газа там не было, и на все пять этажей там имелся только один водопроводный кран, а комнаты отапливались при помощи печек-буржуек. Свое название общежитие «Бато-Лавуар» получило за внешнюю схожесть со старыми баржами, на которых прачки стирали белье.

Здесь в разные времена жили молодые Пикассо и Модильяни. Здесь с 1892 года жил неоимпрессионист Максим Мофра, а у него останавливался после своего первого путешествия на Таити Поль Гоген. Кроме того, в общежитии постоянно бывали Анри Матисс, который в годы интенсивных творческих поисков был близок по духу импрессионистам, Гийом Аполлинер, Жан Кокто, активно поддерживавшая молодых художников Гертруда Стайн и многие другие.

После 1914 года многие обитатели «Бато-Лавуар» переехали в другие районы Парижа, в частности в квартал Монпарнас, который перенял у Монмартра роль богемного после Первой мировой войны.

Всего в период с 1874 по 1886 гг. в Париже прошло восемь выставок импрессионистов. О первых двух выставках уже было рассказано выше, а вот третья выставка прошла в апреле 1877 года также на улице Лепелетье. В ней участвовали Дега, Моне, Писсарро, Ренуар, Сезанн, Сислей, Берта Моризо и еще несколько художников.

Четвертая выставка проходила с 10 апреля по 11 мая 1879 года на авеню Опера, 28. Там были представлены Дега, Моне, Гоген, Писсарро, Руар, Берта Моризо и другие.

Пятая выставка проходила с 1 по 30 апреля 1880 года на улице Пирамид, 10. В ней участвовали Дега, Гоген, Писсарро, Руар, Берта Моризо и др.

Эдуард Мане. Берта Моризо с букетом фиалок. 1872 го

Шестая выставка проходила со 2 апреля по 1 мая 1881 года на бульваре Капуцинок, 35 (в ателье фотографа Надара). Участниками ее были Гийомен, Гоген, Дега, Писсарро, Руар, Берта Моризо и еще несколько человек.

Седьмая выставка проходила в марте 1882 года по адресу Фобур-Сент-Оноре, 251. Участвовали Гийомен, Гоген, Моне, Писсарро, Ренуар, Сислей и Берта Моризо.

Восьмая выставка проходила с 15 мая по 15 июня 1886 года на улице Лаффитт. В ней участвовали Гийомен, Гоген, Дега, Писсарро, Руар, Сёра и Синьяк.

В конце концов, группа импрессионистов распалась, и последней каплей в этом стали разногласия с Камилем Писсарро, увлекшимся неоимпрессионизмом. Писсарро говорил, что импрессионизм уже исчерпал себя. Он начал исследовать новые темы и методы живописи, чтобы вырваться из того, что, по его мнению, уже стало «художественной трясиной». Его поддержали Жорж Сёра и Поль Синьяк, которые создали новую живописную технику, нанося краску на холст небольшими точками и получившую название «пуантилизм». Со своей стороны, Клод Моне и Огюст Ренуар утверждали, что в точечной технике пуантилистов уже не осталось места для спонтанности импрессионистских мазков.

Париж и литераторы

Образ Парижа в произведениях французской литературы

Как культурологический феномен Париж не мог не найти отражения в произведениях известных романистов.

Париж – это город, о котором, наверное, написано больше, чем о любом другом городе мира. О Париже писали Эрнест Хемингуэй и Генри Миллер, Илья Эренбург и Алексей Толстой, Оноре де Бальзак и Виктор Гюго. Этот город стал родным и узнаваемым даже для тех, кто никогда в нем не бывал. Как пишет филолог Л.Н. Набилкина, «Париж – живое существо, наделенное душой. Он то холоден и мрачен, как в творчестве Генри Миллера, то радостен и приветлив, как у Эрнеста Хемингуэя, то притягателен и обманчив, как у Оноре де Бальзака, то радушен и привлекателен, как у Александра Дюма».[131]

Естественно, больше всего Париж изображали французские писатели, и по их произведениям можно проследить всю историю Парижа и его жителей.

* * *

Откроем для начала роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери». Перед читателем открывается Париж начала 1482 года. И давайте начнем путешествие по городу с главы «Париж с птичьего полета». Виктор Гюго пишет: «Как известно, Париж возник на острове Ситэ, имеющем форму колыбели. Плоский песчаный берег этого острова был его первой границей, а Ситэ – первым рвом. В течение нескольких веков Париж существовал как остров с двумя мостами – один на севере, другой на юге – и с двумя мостовыми башнями, служившими одновременно воротами и крепостями: Гран-Шатле на правом берегу и Пти-Шатле – на левом. Позже, начиная со времен первой королевской династии, Париж, слишком стесненный на своем острове, не находя возможности развернуться на нем, перекинулся через реку. Первая ограда крепостных стен и башен врезалась в поля по обе стороны Сены за Гран-Шатле и Пти-Шатле. От этой древней ограды еще в прошлом столетии оставались кое-какие следы, но ныне от нее сохранилось лишь воспоминание <…> Уже в XV веке, на котором мы и остановимся, Париж успел стереть три концентрических круга стен, зародышем которых были Гран-Шатле и Пти-Шатле. Могучий город разорвал четыре пояса своих стен, – так дитя прорывает одежды, из которых выросло».[132]

Далее мы узнаем, что «в XV столетии Париж был разделен на три города: Ситэ, Университет и Город. Ситэ, расположенный на острове, самый древний из них и самый незначительный по размерам, был матерью двух других городов, напоминая собою маленькую старушку между двумя стройными красавицами-дочерьми <…> В Ситэ преобладали церкви, в Городе – дворцы, в Университете – учебные заведения <…> В Ситэ находился Собор Парижской Богоматери, в Городе – Лувр и Ратуша, в Университете – Сорбонна».[133]

Виктор Гюго. 1880 годы

Непосредственно Парижу посвящена не одна страница романа Виктора Гюго. И мы можем, читая роман, познакомиться с каждой частью города, пройти по улицам и площадям Парижа, осмотреть вместе с автором дворцы и церкви. Но центральный герой романа – Собор Парижской Богоматери. Именно в нем происходят главные события произведения, именно он властвует над городом. Собор великолепен, но и на нем время оставило свои уродливые следы. Он поражает своей мощью и безобразным уродством всех своих ужасающих гаргулий и химер.

Эти фантастические крылатые существа венчают выступающие концы балок собора. Но химеры Собора Парижской Богоматери не всегда взирали на Париж с высоты птичьего полета. В частности, когда Виктор Гюго писал свой знаменитый роман, их на храме не было. А украшали собор тогда гаргульи. Если верить древней легенде, когда-то очень давно в Сене жила огромная змея, извергавшая воду из своей пасти и переворачивавшая рыбацкие лодки. Прозвище у этой змеи было «La Gargouille», и потом ее именем стали называть водостоки, выполненные в виде чудовищ с открытой пастью, из которых во время дождя выливаются потоки воды. А вот химеры – это совсем другая история. Они появились на Соборе Парижской Богоматери во время реставрации, проведенной архитектором Эженом Виолле-ле-Дюком в 1844–1864 гг.

Самая известная химера Собора Парижской Богоматери – это «мыслитель». Прозвище это рогато-бородатое чудище, напоминающее фигуру работы Огюста Родена, получило благодаря своей задумчивой позе. Другие химеры храма представлены в виде козлов, обезьян или мифических птиц. Прихожанам тогда объяснили, что химеры – это существа, воплощающие пороки и силы зла. Ну а гаргульи выполняли функции водостоков, и их страшный облик оправдывали «очистительной функцией»: они якобы принимают воду с небес и отмывают все вокруг от всякой нечисти. На самом же деле, они отводили потоки дождевой воды от стен, благодаря чему фундамент собора не подмывало.

Не менее уродлив и одновременно велик немой звонарь Квазимодо. Но величие Квазимодо заключается не только в его физической мощи. Квазимодо велик духовно. Его безответная любовь к цыганке Эсмеральде в корне отличается от любви священника Клода Фролло. Его любовь – человечна и возвышенна, а любовь Фролло – это «любовь» маньяка к своей жертве. Велик Квазимодо и по сравнению с капитаном королевских лучников Фебом де Шатопером, для которого Эсмеральда – всего лишь красивая игрушка.

Собор и Квазимодо едины. Виктор Гюго пишет: «Присутствие этого необычного существа наполняло весь собор каким-то дыханием жизни. По словам суеверной толпы, он как бы излучал некую таинственную силу, оживлявшую все камни Собора богоматери и заставлявшую трепетать глубокие недра этого древнего храма. Людям достаточно было узнать о его присутствии в соборе, как им уже чудилось, что все бесчисленные статуи галерей и порталов начинают оживать и двигаться. И действительно, собор казался покорным, послушным его власти существом; он ждал приказаний Квазимодо, чтобы показать свой мощный голос; он был одержим, полон словно духом-покровителем. Казалось, что Квазимодо вливал жизнь в это необъятное здание».[134]

Собор Парижской Богоматери до реставрации. Дагерротип. 1840 год

Но жизнь собора прекратилась вместе со смертью Квазимодо. «Собор Богоматери кажется теперь пустынным, бездыханным, мертвым. Что-то отлетело от него. Исполинское тело храма опустело; это только остов; дух покинул его, осталась лишь оболочка. Так в черепе глазные впадины еще зияют, но взор угас навеки».[135]

Так весьма поэтично завершает повествование о соборе Виктор Гюго.

Еще один персонаж, неотделимый от Парижа XV века, – это король Людовик XI. Он предпочитал жить в Бастилии, а не в Лувре с его огромным роскошным камином и не менее роскошным ложем. По словам Виктора Гюго, король терялся среди всего этого великолепия, плюс Бастилия была гораздо лучше укреплена, чем Лувр.

Кстати, для писателей XIX века весьма характерно детальное изображение реального мира, будь то природа или город. Поэтому Виктор Гюго так тщательно рисует Париж, до мельчайших подробностей изображая все уголки этого великого города.

История Собора Нотр-Дам неотделима от истории Парижа. Знаю, что в этот момент вы подумали о Викторе Гюго <…> Да, он сумел очень прочно связать со своим именем представление об этом соборе, который является сердцем Франции. Но Собор Парижской Богоматери времен Гюго весьма отличался от того, каким вы его видите теперь. Некогда обе его массивные башни выступали из переплетения маленьких улиц. Рядом с церковью стоял монастырь Нотр-Дам, где у монахов были свои дома. Для духовенства XX века построили современный дом, удобный и безобразный; но если вы пойдете по улице Шануанесс и заглянете во дворы, то еще найдете несколько красивых особняков, которые воскресят для вас прошлое.

АНДРЕ МОРУА

французский писатель

* * *

В полной мере присутствует Париж у Виктора Гюго и в романе «Отверженные». Там автор, известный своей любовью к столице, возвеличивает город и выбирает очень выразительные языковые средства, как будто стремясь «заразить» читателя этой любовью. В частности, Виктор Гюго пишет: «Как в водах океана – соль, так в воздухе Парижа растворены некие идеи, предохраняющие от порчи. Дышишь парижским воздухом и сохраняешь душу».[136]

Эме де Лемю. Фронстиспис романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери». 1844 год

В романе «Отверженные» образ Парижа представлен в виде ассоциаций не только с чем-то величественно-непостижимым, но и c центром всеобщего притяжения, куда стекаются и культура, и варварство, который представляет собой как цивилизацию, так и ее прямо противоположную сторону. Вот лишь несколько достаточно характерных фраз из романа:

• «Париж 1862 года – город, предместьем которого является вся Франция»;

• «Париж – центр искусств и цивилизации»;

• «Этот изумительный город представляет собою изображение в миниатюре всех отживших и всех существующих нравов. Глядя на Париж, кажется, что видишь изнанку всеобщей истории человечества, а в разрывах – небо и звезды»;

• «Все, что существует где бы то ни было, есть и в Париже»;

• «Париж – синоним космоса. Париж – это Афины, Рим, Сибарис, Иерусалим, Пантен. Здесь частично представлены все виды культур и все виды варварства».[137]

Кстати, образ Парижа идеализируется и во многих других романах XIX века. Например, Оноре де Бальзак в своей «Златоокой девушке» пишет: «Париж – голова земного шара, мозг, терзаемый гениальной мыслью и увлекающий вперед человеческую цивилизацию, властитель, неустанный творец-художник, дальновидный политик».[138]

Но в этом же произведении Бальзака раскрывается и обратная, зловещая сторона великого города, связанная с аналогией ада: «Не много надо слов, чтобы физиологически объяснить чуть ли не адские отсветы на лицах парижан, ибо адом прозван Париж не только ради шутки. Это ад в буквальном смысле слова. Там все дымится, все горит, все блестит, все кипит, все пылает, испаряется, гаснет, вновь загорается, искрится, сверкает и испепеляется».[139]

По воскресеньям и праздникам Елисейские Поля и окружающая их территория служили чем-то вроде современного городского парка, где, как объяснял один из путеводителей, парижане из рабочего класса могли насладиться выходным днем среди зелени и деревьев.

ДЖОАН ДЕЖАН

американская писательница, историк

Так что Париж (и в этом нетрудно убедиться) «губит» многих героев романов, но при этом он оценивается авторами как явление великое, вечное и, следовательно, исторически положительное.

Оливье Мерсон. Квазимода на галерее химер.

1881 год

В свое время Бальзак воспел «бульвары Парижа», но под ними он подразумевал одно зеленое кольцо вокруг города. Оно замкнулось в 1761 году, при Людовике XV, после длившихся почти девяносто лет работ. Дряхлые защитные укрепления были превращены в чудесное зеленое пространство, и Париж стал стал столицей прогулок, центром развлечений, главным местом в цивилизованной Европе, где можно было увидеть высокую парижскую моду. Тогда это назвали «совершенно невиданной до того манерой для короля доказать свое величие и показать свою заботу о народе».[140]

В 1844 году, задолго до того, как барон Осман начал свою переделку, Оноре де Бальзак воспел хвалебную оду «бульварам Парижа». Как и все жители столицы того времени, говоря о «бульварах», он подразумевал один изначальный бульвар, обнимавший город. По сравнению с «бульваром», по словам Бальзака, все прочие европейские города выглядели «как женщина из среднего класса, нарядившаяся в свое лучшее воскресное платье». «В каждой столице есть некая поэма, в которой она выражает и оценивает себя, и больше всего является собой, – писал Бальзак. – Ни в одном городе мира нет ничего, что сравнилось бы с бульварами Парижа».

ДЖОАН ДЕЖАН

американская писательница, историк

Если же вернуться к роману Виктора Гюго «Отверженные», то там есть описание нескольких весьма интересных объектов, которых уже давно нет на карте города. Типичный пример – гигантский слон на площади Бастилии.

Площадь Бастилии – это одна из главных достопримечательностей 11-го округа Парижа. Стоявшая здесь до Великой французской революции крепость была построена в конце XIV века при короле Карле V. В тюрьму она была превращена при кардинале де Ришельё, а 14 июля 1789 года ее «взял» восставший народ Сент-Антуанского предместья. Через год крепость была разрушена, на ее развалинах долго танцевали, а уже в июне 1794 года здесь была установлена гильотина, под ножом которой погибли немало вчерашних восторженных танцоров.

Когда к власти пришел Наполеон, он в 1808 году выдвинул проект возведения на площади гигантской статуи слона, который должен был служить противовесом Триумфальной арке, сооруженной на Западе города. Слон должен был быть высотой 24 метра, и его планировалось отлить из бронзы, полученной из пушек, захваченных в Испании доблестными наполеоновскими солдатами. На вершину гигантского слона должна была вести лестница, спрятанная в одной из его ног.

Эмиль Байар. Гаврош. 1862 год

Архитектор Жан-Антуан Алавуан создал проект, но успел возвести лишь гипсовый макет слона в натуральную величину.

В романе Виктора Гюго «Отверженные» это сооружение, убежище Гавроша, описывается так:

«Лет двадцать тому назад, в юго-восточном углу площади Бастилии, близ пристани, у канала, прорытого на месте старого рва крепости-тюрьмы, виднелся причудливый монумент, исчезнувший из памяти парижан, но достойный оставить в ней какой-нибудь след, потому что он был воплощением мысли “члена Института, главнокомандующего Египетской армией”.

Мы говорим “монумент”, хотя это был только его макет. Но этот самый макет, этот великолепный черновой набросок, этот грандиозный труп наполеоновской идеи, развеянной двумя-тремя порывами ветра событий и отбрасываемой ими все дальше от нас, стал историческим и приобрел нечто завершенное, противоречащее его временному назначению. Это был слон вышиной в сорок футов, сделанный из досок и камня, с башней на спине, наподобие дома; когда-то маляр выкрасил его в зеленый цвет, а небо, дождь и время перекрасили его в черный. В этом пустынном открытом углу площади широкий лоб колосса, его хобот, клыки, башня, необъятный круп, черные, подобные колоннам, ноги вырисовывались ночью на звездном фоне неба страшным, фантастическим силуэтом. Что он обозначал – неизвестно. Это было нечто вроде символического изображения народной мощи. Это было мрачно, загадочно и огромно. Это было исполинское привидение, вздымавшееся у вас на глазах рядом с невидимым призраком Бастилии.

Иностранцы редко осматривали это сооружение, прохожие вовсе не смотрели на него. Слон разрушался с каждым годом; отвалившиеся куски штукатурки оставляли на его боках после себя отвратительные язвины. “Эдилы”, как выражаются на изящном арго салонов, забыли о нем с 1814 года. Он стоял здесь, в своем углу, угрюмый, больной, разрушающийся, окруженный сгнившей изгородью, загаженный пьяными кучерами; трещины бороздили его брюхо, из хвоста выпирал прут от каркаса, высокая трава росла между ногами. Так как уровень площади в течение тридцати лет становился вокруг него все выше благодаря медленному и непрерывному наслоению земли, которое незаметно поднимает почву больших городов, то он очутился во впадине, как будто земля осела под ним. Он стоял загрязненный, непризнанный, отталкивающий и надменный – безобразный на взгляд мещан, грустный на взгляд мыслителя. Он чем-то напоминал груду мусора, который скоро выметут, и одновременно нечто исполненное величия, что будет вскоре развенчано.

Эмиль Байар. Козетта. 1862 год

Как мы уже сказали, ночью его облик менялся. Ночь – это стихия всего, что сродни мраку. Как только спускались сумерки, старый слон преображался; он приобретал спокойный и страшный облик в грозной невозмутимости тьмы. Принадлежа прошлому, он принадлежал ночи; мрак был к лицу исполину.

Этот памятник, грубый, шершавый, коренастый, тяжелый, суровый, почти бесформенный, но, несомненно, величественный и отмеченный печатью великолепной и дикой важности, исчез, и теперь там безмятежно царствует что-то вроде гигантской печи, украшенной трубой и заступившей на место сумрачной девятибашенной Бастилии, почти так же, как буржуазный строй заступает на место феодального. Совершенно естественно для печи быть символом эпохи, могущество которой таится в паровом котле. Эта эпоха пройдет, она уже прошла; люди начинают понимать, что если сила и может заключаться в котле, то могущество заключается лишь в мозгу; другими словами, ведут вперед и влекут за собой мир не локомотивы, а идеи. Прицепляйте локомотивы к идеям, это хорошо, но не принимайте коня за всадника.

Как бы там ни было, возвращаясь к площади Бастилии, мы можем сказать одно: творец слона и при помощи гипса достиг великого; творец печной трубы и из бронзы создал ничтожное.

Печная труба, которую окрестили звучным именем, назвав ее Июльской колонной, этот неудавшийся памятник революции-недоноска, был в 1832 году еще закрыт огромной деревянной рубашкой, об исчезновении которой мы лично сожалеем, и длинным дощатым забором, окончательно отгородившим слона».[141]

Действительно, во время Июльской революции 1830 года слон был разрушен, а на его месте был возведен монумент, названный Июльской колонной. Именно его-то Виктор Гюго презрительно и называет «печной трубой».

Эта колонна была поставлена в память о «трех славных днях» – 27, 28 и 29 июля 1830 года, когда был свергнут король Карл Х и на престол взошел «король-гражданин» Луи-Филипп. Так что к революции 1789 года она никакого отношения не имеет. Проект колонны был выполнен все тем же архитектором Жаном-Антуаном Алавуаном, а постройкой занимался Луи Дюк. Торжественное открытие Июльской колонны состоялось в 1840 году. На ее вершине находится позолоченный «Гений свободы» работы Огюста Дюмона, а в основании колонны был устроен склеп, в котором покоятся останки 504 жертв Июльской революции 1830 года (потом к ним добавили около двухсот павших во время Революции 1848 года).

Всякий, кто погружается в пучину Парижа, испытывает головокружение. Нет ничего более фантастического, более трагического, более величественного.

ВИКТОР ГЮГО

французский писатель

* * *

Виктор Гюго, как известно, писал не только романы и стихи. В 1867 году им был создан исторический очерк «Париж», первоначально задуманный как предисловие к книге Paris-Guide – своеобразному путеводителю по Парижу. Этот путеводитель готовился к печати в связи с открывавшейся в апреле 1867 года Парижской международной выставкой, однако в процессе работы над очерком Гюго настолько превысил первоначально намеченные размеры предисловия, что его «Париж» пришлось издать отдельной брошюрой.

В своем очерке Виктор Гюго отмечал главенство Парижа над всеми остальными регионами Франции. Он писал:

«Хотите отдать себе отчет в том, что же такое этот город? Сделайте тогда странную вещь. Заставьте Францию вступить в борьбу с ее столицей. И тут же возникает вопрос: кто же дочь? кто мать? Сомнение, полное пафоса. Мыслитель попадает в тупик.

Оба этих колосса в своем споре доходят до драки. Кто же из них виноват в этом бесчинстве?

Было ли когда-нибудь видано подобное? Да. И это почти нормально. Париж идет вперед один, а за ним, против собственной воли и возмущаясь, следует Франция; в дальнейшем она успокаивается и рукоплещет; это одна из форм нашей национальной жизни».[142]

Виктор Гюго уверен, что «назначение Парижа – распространение идей. Бросать миру истины неисчерпаемой пригоршней – в этом его долг, и он выполняет его».[143]

По мнению Гюго, Париж – сеятель, он сеет во мраке искры, и «все, что вспыхивает то здесь, то там и искрится в рассеянных по земле умах, – это дело Парижа».[144]

Всегда изъявлять свою волю – таков удел Парижа. Вам кажется, что он спит. Нет, его воля бодрствует. Вот о чем не всегда подозревают преходящие правительства. Париж всегда что-нибудь замышляет. У него терпение солнца, исподволь лелеющего плод. Облака проплывают над ним, а он остается прежним. В один прекрасный день все свершено. Париж приказывает событиям совершиться. И Франция вынуждена повиноваться.

ВИКТОР ГЮГО

французский писатель

Виктор Гюго пишет:

«Прекрасен пожар прогресса, – его раздувает Париж. Ни на минуту не прекращается эта работа. Париж подбрасывает горючее: суеверия, фанатизм, ненависть, глупость, предрассудки. Весь этот мрак вспыхивает пламенем, оно взмывает вверх и благодаря Парижу, разжигающему величественный костер, становится светом, озаряющим умы. Вот уже три века победно шествует Париж в сияющем расцвете разума, распространяя цивилизацию во все концы мира и расточая людям свободную мысль».[145]

Жан Фуке. Иллюстрация «Правая рука (десница) Бога, изгоняющая демонов» на фоне острова Ситэ и собора. «Часослов Этьена Шевалье». XV век

В XVI веке Париж делал это устами Рабле, в XVII веке – Мольера, в XVIII веке – Вольтера.

Виктор Гюго убежден, что Париж «выполняет роль нервного центра земли. Если он содрогнется, вздрагивают все. Он отвечает за все, и в то же время он беззаботен. И этим своим недостатком он как бы усложняет собственное величие».[146]

А еще Париж – это «кузница славы», это «отправная точка успеха». Гюго пишет:

«Кто не танцевал, не пел, не проповедовал и не говорил перед Парижем, тот не танцевал, не пел, не проповедовал и не говорил вообще; Париж дает пальму первенства, и он же придирчиво оспаривает ее. Этот город, раздающий славу, подчас бывает скуп. Его суду подлежат таланты, умы, гении, но Париж зачастую и подолгу не признает самых великих и упорствует в этом».[147]

Вывод, который делает Виктор Гюго, – лучше не сказать:

«Париж вызывает ненависть, значит – любовь к нему является долгом. За что его ненавидят? За то, что он очаг, жизнь, труд, созревание, превращение, горнило, возрождение. За то, что Париж – великолепная противоположность всему тому, что царит ныне: суевериям, застою, скепсису, темноте, движению вспять, ханжеству, лжи. В эпоху, когда силлабусы[148] предписывают неподвижность, необходимо помочь роду человеческому и доказать, что движение существует. Париж это доказывает. Каким образом? Тем, что он – Париж».[149]

* * *

А теперь перенесемся во времени и рассмотрим Париж апреля 1625 года в романе Александра Дюма-отца «Три мушкетера». Мы не найдем там такой масштабной панорамы, как в романе «Собор Парижской богоматери», но тем не менее вполне можем представить себе места, связанные с жизнью героев романа. Так, например, мы можем узнать, что господин де Тревиль жил в доме на улице Старой Голубятни (rue du Vieux Colombier). Эта улица выходит к главному (восточному) фасаду церкви Сен-Сюльпис. Улица Могильшиков (ныне это улица Сервандони), где обитал д’Артаньян, отходит от южного фасада этой церкви. Так что, действительно, от своей квартиры до дома капитана королевских мушкетеров де Тревиля главному герою романа было рукой подать.

Кстати, а почему эта улица называется именем Сервандони? Все очень просто. Так звали итальянского архитектора Джованни Никколо Сервандони, который во времена действия романа Дюма даже еще и не родился. Но зато это именно он был автором проекта церкви Сен-Сюльпис, строительство которой началось в 1745 году и из-за нехватки средств затянулось почти на 130 лет.

Портос, кстати, тоже занимал большую и на вид роскошную квартиру на улице Старой Голубятни. А вот у д’Артаньяна средств хватило лишь на угол в комнате на улице Могильщиков. Эта комната представляла собой подобие мансарды.

Морис Лелуар. Три мушкетера. 1894 год

В романе Дюма господин Бонасье жил на улице Могильщиков, в доме № 11. Но тут следует отметить, что нумерация домов появилась в Париже лишь в XVIII веке, причем нумеровались тогда не дома, а двери, а сама нумерация шла «по кругу»: сначала по одной стороне, а потом по другой. В XIX веке приняли другую систему, и все дома перенумеровали. Так что однозначно сказать, какую систему использовал Дюма при написании романа, трудно. Но, похоже, идеальный кандидат на место, где мог жить д’Артаньян, – это дом № 16 – маленький двухэтажный домик с «подобием мансарды», как раз имеющий два отдельных входа, один из которых явно ведет на второй этаж. Впрочем, франкоязычная Wikipédia утверждает, что д’Артаньян жил в нынешнем доме № 12 по улице Сервандони. В качестве доказательства там приводится аргумент, что в доме № 11 обитала семья Бонасье, а сам д’Артаньян жил в доме № 12, поскольку в романе «Двадцать лет спустя» говорится: «С тех пор, как мы в нашем романе “Три мушкетера” расстались с д’Артаньяном на улице Могильщиков, № 12, произошло много событий, а главное – прошло много лет».[150] Но это явная путаница, ибо такая ситуация была бы возможна только при использовании старой нумерации домов, применявшейся до 1806 года, когда последовательные номера дверей располагались рядом и на одной стороне улицы. Но если так, то нынешний дом № 12 никак не может быть домом д’Артаньяна, ведь по старой нумерации он был домом № 7, о чем говорит та же Wikipédia. Прежний дом с номерами 11 и 12 должен был располагаться на несколько домов ближе к улице Вожирар, чем дом № 7. Короче говоря, это как раз та самая ситуация, про которую принято говорить, что каждый верит в то, во что хочет верить, и уже не столь важно – правда это или ложь, ведь для подтверждения своей правоты всегда находятся аргументы и даже факты…

В любом случае, улица, на которой обосновался д’Артаньян, и ныне идет вниз от улицы Вожирар к церкви Сен-Сюльпис. Это место находится в самом сердце Парижа, в двух шагах от Люксембургского сада, а во времена мушкетеров это было предместье, лежавшее за городскими стенами.

Атос жил на улице Феру. Эта улица проходит на расстоянии каких-то 50 метров от улицы Могильщиков, и она точно так же спускается от улицы Вожирар к площади Сен-Сюльпис.

Дом, где жил Арамис, был расположен между улицей Кассет и улицей Сервандони (он жил в маленькой квартире, состоявшей из гостиной, столовой и спальни). Так что, чтобы зайти друг к другу в гости, мушкетерам вряд ли требовалось больше пяти минут.

Интересно, что недалеко от дома, где обитал Арамис, у перекрестка улиц Вожирар и Ренн, сейчас находится отель, носящий имя Арамиса. И, похоже, это единственное в Париже место, названное именем мушкетера Александра Дюма.

Да, конечно, в Париже, в 12-м округе, есть улица д’Артаньяна, но она носит имя не персонажа романа Дюма, а реального капитана мушкетеров Шарля де Батс де Кастельмора д’Артаньяна, погибшего в 1673 году при осаде Маастрихта.

Еще одно интересное «мушкетерское» место в Париже – это площадь позади Люксембургского дворца, где должна была состояться дуэль д’Артаньяна с Портосом.

Нынешняя улица Сены плавно перетекает в улицу Турнон: начав по ней путь от набережной, можно, не сворачивая, дойти до самых ворот Люксембургского дворца. В XVII веке было не так – улица Сены заканчивалась на перекрестке, упираясь в улицу Бюси. А вот улицы Алого Креста, упомянутой в романе Александра Дюма, в Париже никогда не было, как нет ее и сейчас. Зато с XV века существует одноименный перекресток (Carrefour de la Croix Rouge), названный так потому, что стоял на нем когда-то красный крест, конечно же, не имевший никакого отношения к современному обществу «Красного креста». Тут сходятся сразу шесть улиц, и пять из них сохранили свои названия с XV–XVI вв., и только одна была переименована (в 1808 году улица Гроба Господня превратилась в улицу Дракона).

Приделать новый клинок к своей шпаге д’Артаньян ходил на набережную Железного Лома (quai de la Ferraille), которая сейчас носит название Кожевенной (quai de la Megisserie), хотя ни кузнечных мастерских, ни кожевенных лавок здесь давным-давно уже нет.

С Атосом д’Артаньян должен был драться у монастыря Дешо. Этот монастырь дожил до наших дней (он находится на улице Вожирар и ныне, в отличие от XVII века, существует во вполне приличном виде, хотя он и зажат со всех сторон более «молодыми» домами. Название монастыря происходит от слова «deсhaux», что значит «босоногие» (монахи не носили чулок и надевали сандалии на босу ногу). В реальности место это очень печальное, ибо в годы Великой французской революции монастырь Дешо стал местом заключения для священников, и 114 из них были здесь казнены, о чем свидетельствует мемориальная доска при входе.

Александр Дюма. 1855 год

Упомянутая улица Вожирар – это одна из самых длинных парижских улиц (4360 м в пределах города). Дата ее возникновения теряется в веках, поскольку появилась она на месте одной из дорог, проложенных еще римлянами. Название свое улица получила от исчезнувшей деревушки Валь-Жерар, через которую проходила дорога.

Морис Лелуар. После дуэли между мушкетерами и гвардейцами кардинала. д’Артаньян и Бикара несут раненых гвардейцев к крыльцу монастыря Кармелитов Шальо. 1894 год

Уже став друзьями, мушкетеры из романа Дюма часто бывали в кабачке «Сосновая шишка». Это кабачок – место вполне историческое. Он находился на холме Святой Женевьевы в доме № 1 по площади Контрэскарп (ближайшая станция метро «Place Monge»). Славились не только его кухня, но и вина, и Франсуа Рабле и другие поэты устраивали там регулярные дегустации. К сожалению, в настоящее время от кабачка осталась только вывеска над вторым этажом дома, а «историческое место» занято убого-стандартными пиццерией и кафе Häagen-Dazs.

* * *

А теперь – роман Эмиля Золя «Чрево Парижа» (Le Ventre de Paris). Роман, работу над которым писатель начал в 1871 году, и действие которого происходит в середине 1850-х годов, в условиях становления режима Второй империи. В этом романе тоже присутствует Париж, в частности, его Центральный рынок. Но его изображение коренным образом отличается и от мрачного изображения Виктора Гюго, и от радостного и немного легкомысленного изображения Александра Дюма. Золя, как известно, это писатель-натуралист, и его натурализм порой шокирует.

Морис Лелуар. Мадам Бонасье становится между д’Артаньяном и Бекингемом. 1894 год

Город для Золя – это не только среда обитания его персонажей, но и символ новой эпохи, эпохи успехов науки и техники, требующих от писателя адекватных методов осмысления и изображения стремительно меняющихся мира и человека. Сам Золя писал: «Города, климаты стоят того, чтобы их изучать, и чтобы увидеть в них гигантскую раму, внутри которой существует человечество».[151]

Скульптурное изображение д’Артаньяна на памятнике Дюма-старшему

Сюжет романа разворачивается вокруг судьбы Флорана, бывшего некогда школьным учителем. Во время беспорядков, сопровождавших государственный переворот 2 декабря 1851 года, этот человек был по ошибке принят за противника нового режима. Его взяли только за то, что он как потерянный бродил ночью по городу, и руки у него были в крови – он пытался спасти молодую женщину, раненную на его глазах, но она была уже мертва. Кровь на руках показалась полиции достаточной уликой, и Флорана отправили на каторгу в Кайенну. Отбыв семь лет наказания, Флоран с риском для жизни бежал с каторги и смог добраться до Парижа, где с трудом пытался найти себе средства к существованию.

Он с трудом узнавал Париж: на том самом месте, где лежала когда-то окровавленная женщина, кровь которой его погубила, теперь стоял Центральный рынок, «чрево Парижа» – рыбные, мясные, сырные ряды, царство пищи, апофеоз чревоугодия, над которым, смешиваясь, плыли всевозможные запахи – от неотвязчивой вони рыбы до облаков цветочных и фруктовых ароматов.

Оголодавший и изможденный Флоран едва не потерял сознание…

Эмиль Золя не случайно выбрал своей темой именно Центральный рынок. Главными действующими лицами романа являются «разжиревшие лавочники», тот класс, который писатель всем сердцем ненавидел и презирал. На фоне красавицы Лизы Кеню, хозяйки самой богатой колбасной на улице Рамбюто, у него так естественно смотрятся картины с грудами окороков и колбас, притягивающие внимание читателя.

Эмиль Золя пишет:

«Колбасная эта стояла почти на самом углу улицы Пируэт. Все в ней тешило взор <…> То был мир лакомых кусков, мир сочных, жирных кусочков. На первом плане, у самого стекла витрины, выстроились в ряд горшочки с ломтиками жареной свинины, вперемежку с баночками горчицы. Над ними расположились окорока с вынутой костью, добродушные, круглорожие, желтые от сухарной корочки, с зеленым помпоном на верхушке. Затем следовали изысканные блюда: страсбургские языки, вареные в собственной коже, багровые и лоснящиеся, кроваво-красные, рядом с бледными сосисками и свиными ножками; потом – черные кровяные колбасы, смирнехонько свернувшиеся кольцами, точь-в-точь как ужи; нафаршированные потрохами и сложенные попарно колбасы, так и пыщущие здоровьем; копченые колбасы в фольге <…> паштеты, еще совсем горячие, с крохотными флажками этикеток; толстые окорока, большие куски телятины и свинины в желе, прозрачном, как растопленный сахар. И еще там стояли широкие глиняные миски, где в озерах застывшего жира покоились куски мяса и фарша. Между тарелками, между блюдами, на подстилке из голубых бумажных стружек, были разбросаны стеклянные банки с острыми соусами, с крепкими бульонами, с консервированными трюфелями, миски с гусиной печенкой, жестянки с тунцом и сардинами, отливающие муаром. В двух углах витрины стояли небрежно задвинутые туда ящики – один с творогом, а другой битком набитый съедобными улитками, начиненными маслом с протертой петрушкой. Наконец, на самом верху, с усаженной крючьями перекладины свешивались ожерелья сосисок, колбас, сарделек, симметричные, напоминающие шнуры и кисти на роскошных драпировках; а за ними показывали свое кружево лоскутья бараньих сальников, образуя фон из белого мясистого гипюра. И на последней ступеньки этого храма брюха, среди бахромы бараньих сальников, между двумя букетами пурпурных гладиолусов, высился алтарь – квадратный аквариум, украшенный ракушками, в котором плавали взад и вперед две красных рыбки».[152]

И эта картина в стиле Рабле разворачивается перед глазами Флорана – невинной жертвы событий, о которых на каторге он с ужасом вспоминал семь долгих лет.

Париж Золя наполнен чувственными ароматами. А прелести Лизы Кеню лишь подчеркивают всю роскошь парижского рынка. «Красавица Лиза продолжала стоять за прилавком, чуть-чуть повернув голову в сторону рынка; Флоран безмолвно разглядывал ее, он был удивлен, что она, оказывается, такая красивая. До этого момента он не видел ее по-настоящему, – он не умел смотреть на женщин. Сейчас она предстала перед ним парящая над снедью, разложенной на прилавке. Перед ней красовались на белых фарфоровых блюдах початые арлезианские и лионские колбасы, копченые языки. Ломти вареной свежепросоленой свинины, поросячья голова в желе. Открытая банка с мелкорубленой жареной свининой и коробка с сардинами, из-под вскрытой крышки которой виднелось озерко масла <…> Над всеми мраморными простенками и зеркалами, на крючьях длинных перекладин, висели свиные туши и полосы сала для шпиговки; в этом обрамлении из сала и сырого мяса профиль Лизы. Статной и мощной, с такими округлыми формами и крутой грудью, казался изображением раскормленной владычицы этого царства».[153]

Кажется, зачем повторять изображение мясной лавки: ведь все это мы уже видели? Но писатель снова и снова скрупулезно создает ее облик. На этом фоне мы лучше понимаем всю противоестественность появления отощавшего Флорана в этом чуждом ему царстве изобилия.

На фоне такого Парижа и разыгрывается драма Флорана. Не зря же одна из героинь романа восклицает: «А все Париж, все этот подлый Париж».[154]

Этот огромный город губит таких людей как Флоран, с «нежной как у девушки душой». И, получается, что у Золя парижская гастрономия становится эффектным способом характеристики персонажей. Уже само появление в откормленном и заваленном пищей Париже главного героя романа искушает его. Молодой человек, обессиленный долгими скитаниями, полными страданий, лишений и постоянного страха, въехал в город на повозке, нагруженной репой. Ирония судьбы – человек, страдающий от невыносимого голода, вынужден лежать в груде свежайших овощей, и это становится поистине невыносимым, когда он понимает, что конечный пункт его путешествия будет находиться на Центральном рынке.

Карикатура, изображающая крыс, бегающих по статуе. 1844 год

Не все писатели XIX века возвеличивали Париж в своих произведениях. Вот и Эмиль Золя попытался в своем романе изобразить пагубность чрезмерно сытой парижской жизни. Париж у него предстает пресыщенным существом, олицетворяющим класс буржуазии, который, в конечном счете, отвергает главного героя Флорана, ищущего справедливости. Именно сытая парижская жизнь постепенно убивает во Флоране способность остро мыслить и реагировать на окружающий беспредел властей. И Эмиль Золя приходит к выводу, что достаток и постоянная сытость – это причина многих человеческих бед и даже пороков.

Все эти горы колбас и сосисок, пирамиды картофеля и зелени, целые моря всевозможной рыбы – вся эта еда для «толстых» есть не что иное, как символ своеобразной свободы. Логика тут проста и понятна: вот мои деньги, а вот еда, которую я могу на них купить. Еда – это их спокойствие, еда – это свобода. Кому нужны эти бесконечные споры о политике, непрекращающиеся дрязги и дискуссии, если можно это же время потратить с куда большей выгодой для себя и своего организма? Достаточно, например, зайти в колбасную красавицы Лизы…

Париж – это предмет зависти для тех, кто никогда его не видел; счастье или несчастье (смотря как повезет) для тех, кто в нем живет, но всегда – огорчение для тех, кто принужден покинуть его.

ОНОРЕ ДЕ БАЛЬЗАК

французский писатель

* * *

Парижская тема присутствует в творчестве практически всех писателей даже тогда, когда сам Париж в нем отсутствует. Так, например, было с романом Гюстава Флобера «Госпожа Бовари». Париж является героем произведения, ибо он присутствует в мечтах Эммы Бовари, Париж там – незримое действующее лицо книги.

В романе есть такие слова о Париже:

«Какое волшебное слово! Эмме доставляло особое удовольствие повторять его вполголоса; оно отдавалось у нее в ушах, как звон соборного колокола, оно пламенело перед ее взором на всем, даже на ярлычках помадных банок.

По ночам ее будили рыбаки, с пением “Майорана” проезжавшие под окнами, и, прислушиваясь к стуку окованных железом колес, мгновенно стихавшему, как только тележки выезжали за село, где кончалась мостовая, она говорила себе: “Завтра они будут в Париже!”

Мысленно она ехала следом за ними, поднималась и спускалась с пригорков, проезжала деревни, при свете звезд мчалась по большой дороге. Но всякий раз на каком-то расстоянии от дома ее мечта исчезала в туманной дали.

Она купила план Парижа и, водя пальцем, гуляла по городу. Шла бульварами, останавливалась на каждом перекрестке, перед белыми прямоугольниками, изображавшими дома. В конце концов, глаза у нее уставали, она опускала веки и видела, как в вечернем мраке раскачиваются на ветру газовые рожки, как с грохотом откидываются перед колоннадами театров подножки карет.

Она выписала дамский журнал “Свадебные подарки” и “Сильф салонов”[155]*. Читала она там все подряд: заметки о премьерах, о скачках, о вечерах, ее одинаково интересовали и дебют певицы, и открытие магазина. Она следила за модами, знала адреса лучших портних, знала, по каким дням ездят в Булонский лес и по каким – в Оперу. У Эжена Сю она изучала описания обстановки, у Бальзака и Жорж Санд искала воображаемого утоления своих страстей. Она и за стол не садилась без книги; пока Шарль ел и разговаривал с ней, она переворачивала страницу за страницей. Читая, она все время думала о виконте. Она устанавливала черты сходства между ним и вымышленными персонажами. Однако нимб вокруг него постепенно увеличивался, – удаляясь от его головы, он расходился все шире и озарял уже иные мечты.

Теперь в глазах Эммы багровым заревом полыхал необозримый, словно океан, Париж».[156]

Как видим, в произведениях литературы XIX века Париж порой становился «живым существом», которое влияет на живущих в нем людей, выявляя в них все лучшее и все самое худшее.

XIX век – это век расцвета буржуазных отношений, век становления буржуазии, век массового переселения из сельской местности в города. Это и век развития капиталистических отношений. Век усиления эксплуатации «маленького» человека со стороны «сильных мира сего». Этот век породил литературу критического реализма, направленную на разоблачение хищнических отношений между людьми. Но это еще и век сильных личностей, амбициозных честолюбцев, главной целью которых было завоевать себе «место под солнцем». XIX век – это время наступления «третьего сословия», пытавшегося выдавить привилегированных, а именно – духовенство (первое сословие) и дворянство (второе сословие).

Париж для Франции больше, чем столица. Париж – мозг этого огромного тела. Это вовсе не значит, что во французских провинциях нет выдающихся людей. В действительности коренные парижане занимают в стране место, соответствующее их числу. Но все великие люди провинции получают признание только в Париже. Репутация действительна только тогда, когда она подтверждена Парижем. Английский писатель может всю жизнь провести вдали от Лондона, американский – вдали от Нью-Йорка. Если же французский писатель не живет в Париже, он должен каждый год погружаться в атмосферу этого города, где идеи, казалось бы, рождаются быстрее, но и гибнут быстрее, если они нежизненны. Кто-то в провинции питается иллюзиями насчет своего никому не известного шедевра; после трехдневного пребывания в Париже он убеждается, что «нежно прижимал к своему сердцу репу».

АНДРЕ МОРУА

французский писатель

Образ Парижа в романе Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой»

У писателя и журналиста Петра Вайля, родившегося в Риге и умершего в 2009 году в Праге, есть потрясающая книга «Гений места». Точнее, это не книга даже, а произведение странного жанра, представляющего собой гибрид путевых заметок, литературно-художественного эссе и мемуаров. Эта книга – результат путешествий Петра Вайля по миру. А «гений места» (по латыни – genius loci) – так в римской религии назывался дух-покровитель того или иного конкретного места (деревни, горы, отдельного дерева). Это название стало популярным у писателей XVIII века, а сейчас оно чаще всего применяется к человеку, ревностно оберегающему неповторимую атмосферу места.

Книга Петра Вайля, опубликованная в 1999 году, стала своего рода культурологическим путеводителем по странам и городам. В ней автор писал: «Связь человека с местом его обитания – загадочна, но очевидна. Или так: несомненна, но таинственна. Ведает ею известный древним genius loci, гений места, связывающий интеллектуальные, духовные, эмоциональные явления с их материальной средой. Для человека нового времени главные точки приложения и проявления культурных сил – города. Их облик определяется гением места, и представление об этом – сугубо субъективно».[157]

В 1964 году, более чем за тридцать лет до этого издания, вышла в свет книга Эрнеста Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой» (A Moveable Feast). Это книга воспоминаний американского писателя о его жизни в Париже. Точнее, это тоже некий гибрид мемуаров о 1921–1926 гг., своеобразных отчетов о журналистских поездках, а также эссе о литературной и художественной жизни Парижа. Сам Хемингуэй во введении так характеризовал свою книгу: «Если читатель пожелает, он может считать эту книгу беллетристикой. Но ведь и беллетристическое произведение может пролить какой-то свет на то, о чем пишут как о реальных фактах».[158]

Написанная в основном на Кубе, эта книга отражает состояние возбуждения, в котором пребывал тогда Хемингуэй. Нужно было любить, чувствовать, пробовать, работать и писать, становиться, наконец, мужчиной, и он чувствовал призвание к этому. И для Хемингуэя Париж того времени стал средоточием эстетического новаторства, местом, где он учился писать и был счастлив, хотя для многих американцев, например, для Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, Париж был городом излишеств, попоек и пышного декаданса.

Еще на рубеже XIX и XX вв. Генри Джеймс устами одного из героев своего романа «Женский портрет» настоятельно рекомендовал своим соотечественникам, отправляющимся в путешествие по Европе, в первую очередь посетить столицу Франции, и он характеризовал этот город как отправную точку для последующего духовного и творческого роста. Он писал: «Все пути начинаются в Париже. Вы никуда не попадете, если вздумаете миновать Париж. Все, приезжающие в Европу, должны сначала посетить Париж».[159]

Следует признать, что подобный призыв классика литературы США был услышан, поскольку практически все пишущие американцы ХХ века сочли своим долгом не только посетить Париж, но и пожить в нем, а также оставить свои впечатления об этом городе в своих художественных и мемуарных текстах. И одним из первых в Париже побывал Эрнест Хемингуэй.

Опера Гарнье. 1929 год

Когда Хемингуэй поделился своим желанием покинуть Америку, чтобы обосноваться в Европе, писатель Шервуд Андерсон тоже порекомендовал ему Париж. Плюс он предложил дать Хемингуэю рекомендательные письма к Гертруде Стайн или Сильвии Бич, и в них похвалил «исключительный талант» молодого человека. В результате, 8 декабря 1921 года Эрнест Хемингуэй и его жена Хэдли Ричардсон (они поженились 3 сентября 1921 года) сели на пароход «Леопольдина», шедший в Париж.

Биограф Хемингуэя Альберик д’Ардивилье пишет:

«В то время Париж, несомненно, был культурным центром всего мира, городом редкой привлекательности и энергетики. Едва выйдя из войны, французская столица переживала теперь один из самых богатых периодов в своей истории: Сезанн, умерший в 1906 году, еще не стал “классиком”; Пруст только что опубликовал роман “У Германтов”; Пикассо закладывал основы своего кубизма; Жид находится на пике, а о Кокто судачил весь Париж. Город был полон лохматых калек, начинающих поэтов, всех видов светских львов и наследниц Сафо. Город также привлек к себе небольшую общину американских художников и интеллектуалов, стремившихся избежать “возвращения к порядку”, бушевавшему по другую сторону Атлантики. Акт конгрессмена Волстеда, усиливший запрет на распространение алкоголя и цензуру, был направлен на то, чтобы отслеживать малейшие следы любой непристойности <…> Для американских художников нужно было искать место где-то вне этого, например, в Париже, который Эзра Паунд считал “поэтической сывороткой”, которая одна может “спасти английскую литературу от самоубийства и запоздалого разложения, а американскую литературу – от самоубийства и раннего разложения”».[160]

В Париж супруги приехали незадолго до Рождества 1921 года. Они провели первые несколько дней в небольшом отеле на улице Жакоб, а затем поселились в доме № 74 по улице Кардинала Лемуана, что в 5-м округе. Их квартира не имела всех современных удобств: небольшая и сравнительно темная, она обогревалась печкой, а в качестве ванной у Хемингуэев был лишь большой таз, который прятали в шкафу. Но они были молоды, влюблены, и город раскрыл им свои объятия. Они бродили по нему, пораженные красотой памятников, обаянием книготорговцев и низкими ценами в ресторанах.

Надо сказать, что у Хэдли было наследство в 3000 долларов. При этом зарплата Хемингуэя в качестве иностранного корреспондента канадской газеты «Торонто Стар» не превышала 75 долларов в неделю. Но зато у него была полная свобода в выборе материала, правда, редакция оплачивала только опубликованные статьи. В послевоенном Париже за 1 доллар давали 12 франков, а за 7 франков (то есть за 60 центов) можно было неплохо пообедать.

Эрнест Хемингуэй, в отличие от многих богатых бездельников, мог рассчитывать только на себя. Литература денег не приносила, поэтому он просто вынужден был совмещать напряженный писательский труд с не менее трудоемкой работой журналиста. В книге «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэй пишет, что у него был всего один приличный костюм и пара хороших туфель для соблюдения социальных условностей.

Денег катастрофически не хватало, и Хемингуэй нанялся работать спарринг-партнером для профессиональных боксеров-тяжеловесов, что позволяло заработать 10 франков за один раунд. Но к 1923 году, когда наследство Хэдли закончилось, они с трудом находили 7 франков на обед. Первый сборник «Три рассказа и десять стихотворений», конечно же, потешил самолюбие Хемингуэя, но книгу мало кто заметил, да и денег она практически не принесла.

Готовя к публикации восстановленный подлинный текст книги «Праздник, который всегда с тобой», сын Хемингуэя Патрик писал: «Новое поколение читателей <…> имеет возможность прочесть опубликованный текст, который является менее препарированным и более полным вариантом оригинального рукописного варианта, задуманного автором как воспоминания о парижских годах, когда он был молодым формировавшимся писателем, – об одном из счастливейших переходящих праздников».[161]

Счастливейших праздников… Чтобы было понятно, это в XXI веке Париж – туристическая Мекка, где все стремятся сфотографироваться на фоне Эйфелевой башни, Лувра или Триумфальной арки. Но в Париже 1920-х гг. Хемингуэй уходил писать в кафе потому, что в съемной квартире условий для работы не было: плакал маленький сын, да под окнами неустанно визжала пила лесопилки. Конечно, теперь на стенах этих кафе висят таблички с указанием, что здесь бывал знаменитый писатель, но тогда никаким писателем он еще не был. Он только стремился им стать. И для него Париж не был глянцево-легендарным местом. Для Хемингуэя Париж – это узкие улочки, булыжные мостовые, по которым тарахтят колеса тележек уличных торговцев, крохотные темные лавчонки, холод зимнего дождя, дешевые кафе, съемные квартиры, резкие, иногда тошнотворные запахи. В частности, на первой странице книги фиксируется такая картинка: «Кафе “Дез аматёр” было отстойником улицы Муфтар, чудесной узкой людной торговой улицы, которая вела к площади Контрэскарп. Низенькие туалеты старых домов – по одному возле лестницы на каждом этаже, с двумя цементными приступками в форме подошвы по сторонам от очка, чтобы жилец не поскользнулся, – опорожнялись в отстойник; ночью их откачивали в цистерны на конной тяге. Летом, при открытых окнах, ты слышал звук насосов и очень сильный запах».[162]

Современный читатель, имеющий свое собственное представление о том, что такое Париж (например, по картинкам в интернете), и поверить не может, что на улице города можно было увидеть пастуха, который доит козу. Но Хемингуэй в «Празднике, который всегда с тобой» фиксирует знаки времени – звон трамвая перекликается со звоном колокольчика пастуха. Он дает очень точную картину, в которой прописаны все детали: быт, встречи, еда и т. д.

Да, парижская жизнь не баловала Хемингуэя, и все же он вспоминает о ней с ностальгией и юмором. Эти воспоминания оформлены в виде советов из будущего самому себе, начинающему американскому писателю, живущему в столице Франции. Характерный пример такого совета: когда в Париже живешь впроголодь, лучше всего пойти в Люксембургский сад, где тебя не смутит ни вид, ни запах съестного. А еще – когда ты голоден, лучше воспринимаются картины в музее.

Париж, показанный Хемингуэем, – зримый, объемный, почти осязаемый. И, кстати, в своей книге он рассказывает о поисках собственной манеры письма. Например, он пишет: «Я исходил из своей новой теории, что можно опустить что угодно, если опускаешь сознательно, и опущенный кусок усилит рассказ, заставит людей почувствовать больше того, что они поняли».[163]

Именно поэтому Хемингуэй сохраняет только каркас событий, тогда как детали либо затушевываются, либо, напротив, усиливаются в зависимости от художественной необходимости. Он избегал пышных определений, таких как «потрясающий», «великолепный» или «грандиозный». Он старался писать об обыденных вещах просто, не разыгрывая из себя всезнающего Господа Бога. И работал он мужественно и прилежно, не пренебрегая ни удачей, ни социальными отношениями.

В кафе. 1920-е годы

Зима в Париже заставляла Хемингуэя приспосабливаться: «Я знал, сколько будет стоить пучок прутиков для растопки, три перевязанных проволокой пучка сосновых щепок длиной в половину карандаша и вязанка коротких полешков, которые я должен купить, чтобы согреть комнату».[164]

Надо сказать, что холод преследовал Хемингуэя всегда и везде. В его книге читаем: «Закончив работу, я убирал блокнот или бумаги в ящик стола, а несъеденные мандарины – в карман. Если оставить их в комнате, они за ночь замерзнут».[165]

А что такое зима в Париже в 20-е годы ХХ века? Это постоянная забота о покупке хороших дров и угля для камина, чтобы комната быстро не остывала.

Что же касается социальных отношений, то о своем знакомстве с Сильвией Бич Хемингуэй говорит так: «В те дни покупать книги было не на что. Книги можно было брать в платной библиотеке “Шекспир и компания” на улице Одеон, 12; библиотека и книжный магазин принадлежали Сильвии Бич. На холодной ветреной улице это был теплый веселый уголок с большой печью, топившейся зимой, с книгами на столах и полках, фотографиями знаменитых писателей, живых и покойных. Фотографии были похожи на моментальные снимки, и даже покойные писатели выглядели так, как будто еще были живы. У Сильвии было очень живое лицо с резкими чертами, карие глаза, живые, как у маленького зверька, веселые, как у девочки, и волнистые каштановые волосы, которые она зачесывала наверх, открывая красивый лоб, и обрезала пониже мочек, а сзади – над воротником коричневого бархатного жакета. У нее были красивые ноги, и она была добрая, веселая, с интересом к людям, обожала шутить и сплетничать».[166]

Книжный магазин Сильвии Бич был местом встречи всех американских писателей Парижа, «местом обязательным для того, кто хотел бы почувствовать биение сердца литературного авангарда. Там восточные ковры были навалены друг на друга, книги и журналы шли до самого потолка, и там можно было, если повезет, повстречать Жида или Ларбо, а также других менее знаменитых писателей. “Когда я впервые пришел в ее лавку, – напишет потом Хемингуэй, – я держался очень робко – у меня не хватало денег, чтобы записаться в библиотеку”. Но Сильвия тут же почувствовала шарм молодого человека, красивого и застенчивого, который, “казалось, пойдет дальше и быстрее, чем любой из молодых писателей”, которых она знала. И она предложила ему бесплатную библиотечную карту, которая дала Хемингуэю возможность читать не только русских авторов, но также и Стендаля, Флобера, Мопассана, а еще Томаса Элиота, Олдоса Хаксли и особенно Джойса, великого писателя, с которым он мечтал, наконец, познакомиться».[167]

Что касается Джеймса Джойса, то его роман «Улисс» впервые увидел свет во Франции, и там же, в Париже, он работал над своим последним масштабным произведением – романом «Поминки по Финнегану». Хемингуэй регулярно видел его то тут, то там, особенно в пивной «Brasserie Lipp», что на бульваре Сен-Жермен. Эта пивная, основанная в 1880 году, была излюбленным местом для модных художников, поэтов и писателей, философов и политиков. Джойс часто приходил туда поужинать с семьей. Но он был еще слишком робким и, конечно же, пребывал под впечатлением от славы автора книги «Улисс», которую опубликовала Сильвия Бич. Однако Хемингуэю «повезло, и ничто уже не могло устоять перед его обаянием и его интеллектом. Для Джойса это кончилось тем, что они стали друзьями, в особенности же – компаньонами по выпивке, а это было искусство, в котором Эрнест уже многим дал бы фору».[168]

Но все же главной парижской встречей Хемингуэя оказалось знакомство с Гертрудой Стайн, которая возглавляла «небольшой храм» на улице Флерюс, где жила со своей подругой.

Биограф Хемингуэя Альберик д’Ардивилье пишет об этом так:

«Ее квартира являлась возрождением литературных салонов прошлого века: там пересекались все, кто имел хоть какой-то вес в живописи и литературе, и репутации, как и карьеры, строились там или обрывались в зависимости от одного слова или настроения хозяйки. За несколько недель мисс Стайн, восхищенная “необыкновенной красотой” Хемингуэя, открыла для него двери своей квартиры. С тех пор он стал бывать там часто, как только заканчивал свой рабочий день, чтобы разогреться сливянкой и получить один из советов, что щедро раздавала хозяйка, которая, по-видимому, любила “давать уроки”. Она быстро признала в Эрнесте неоспоримый талант и правила его рукописи».[169]

Первые месяцы в Париже стали для Хемингуэя временем счастливым и интересным одновременно. Двери перед ним открывались одна за другой: он встретил менее чем за шесть месяцев всех ведущих авторов, живших во французской столице, и пока у него все было хорошо с Хэдли. И он работал, работал, работал… Да, ему были нужны деньги. Но при этом он понимал, что надо биться за каждое слово, узнавать это ремесло, чтобы стать, наконец, писателем. За фасадом этой, казалось бы, простой и понятной жизни Хемингуэй на самом деле жил в постоянном страхе не стать великим человеком, которого он ощущал в глубине самого себя. А для этого имелось лишь одно решение: работа, работа и еще раз работа.

Хемингуэй воспитывал в себе серьезное и ответственное отношение к слову и стремился всегда следовать этому правилу, потому что литература, по его мнению, не переносит полумер и несправедливости. Он писал: «Я приучил себя, закончив работу, не думать о том, что пишу, покуда не сяду завтра за продолжение. Так мое подсознание будет работать над этим, а я тем временем, надеюсь, смогу слушать других людей, и все замечать, и что-то новое узнавать, надеюсь, и я читал, чтобы не думать о своей работе, чтобы на другой день не оказаться перед ней бессильным».[170]

Хемингуэй постепенно приживался, притирался к Парижу, а Париж открывался ему. Бедность не признавалась вообще. Хемингуэй констатировал: «Мы считали себя людьми высокого полета, а те, на кого мы смотрели свысока и кому справедливо не доверяли, были богаты».[171]

Для Хемингуэя очень важны были путешествия, но Париж оказался для него идеальным «портом приписки». Он плохо переносил зиму и предпочитал сосны, покрытые снегом, дождю и парижским платанам. К счастью, Швейцария и Италия находились недалеко, и молодая пара часто отправлялась туда, чтобы покататься на лыжах и отдохнуть от столичной жизни. В мае 1922 года Эрнест и Хэдли побывали в Шамби-сюр-Монтрё, потом добрались до Милана – пешком, через Большой перевал Сен-Бернар. Через несколько недель они оказались в Скио, потом – в Фоссальте.

26 августа 1923 года Эрнест и Хэдли приехали в Торонто, где предпочла рожать жена начинающего писателя. По возвращении, в январе 1924 года, супруги обосновались на улице Нотр-Дам-де-Шам (между бульваром Монпарнас и Люксембургским садом), в едва ли более удобной квартире, чем в первый раз. Их положение, надо сказать, существенно изменилось. Семейная касса была настолько пуста, что Хемингуэй ходил в расположенный в двух шагах сад «охотиться» на голубей, чтобы прокормить свою семью. Но он успокаивал себя, говоря, что голод хорошо дисциплинирует и многому учит. Он знал, что обязательно должен написать роман.

У него было много друзей. Типичный пример: когда Хемингуэй захотел купить картину «Ферма» своего друга Миро, ему не хватало почти ста долларов, а это была значительная сумма для молодого писателя. И он обратился к друзьям, и они быстро собрали ему нужные деньги.

Жан-Антуан Алавуан. Проект фонтана слона Бастилии. 1809 год

Вышедший в свет в октябре 1926 года (благодаря ходатайству Фицджеральда) роман «И восходит солнце» (The Sun Also Rises) имел оглушительный успех. В свои 27 лет Хемингуэй стал автором, с которым нужно было считаться. Все его цели были достигнуты: он встречался с некоторыми из самых крупных писателей того времени, работал, как никто другой, опубликовал два небольших сборника рассказов и стихов, и его первый настоящий роман имел быстрый успех. Итог: менее чем за шесть лет после своего прибытия в Париж Хемингуэй наконец-то стал писателем.

И Хемингуэй был благодарен Парижу, и про него он написал свою ставшую знаменитой фразу: «Если тебе повезло, и ты в молодости жил в Париже, то, где бы ты ни был потом, он до конца дней твоих останется с тобой, потому что Париж – это праздник, который всегда с тобой».[172]

И вся его книга, о которой идет речь, буквально пронизана восхищением этим городом. Она начинается и заканчивается эмоциональным признанием в любви месту, сделавшему из талантливого журналиста великого писателя.

Париж стал для Хемингуэя не только вторым домом, но и серьезной школой, в которой он учился терпеть нужду и разбираться в том, что такое хорошо и что такое плохо. Именно в Париже он нашел интеллектуальные и духовные источники для творчества. В этом городе его эмоции, тесно переплетенные с реальной средой обитания, стали толчком для первых рассказов и романов. В этом городе бедность уступила место удаче, и там чистота юности и любовь вдруг испытали на себе жесткий и неожиданный шок от успеха.

Ну, а нам Париж подарил писателя мирового уровня. Андре Моруа в книге «Париж», написанной в жанре литературного путешествия, также отмечал особое благотворное влияние, которое всегда оказывала столица Франции на литераторов, а на писателей-иностранцев – в особенности. И в качестве самого показательного примера данного явления Моруа назвал именно Хемингуэя: «Сколько великих иностранцев нашли и у себя на родине прием, достойный их гения, только после того, как их признали в Париже! Всем известно, как много “открытий” в области искусства делается в Париже. Молодой американский художник счастлив, если он может работать на Монпарнасе. Хемингуэй, изнемогавший на Среднем Западе, нашел себя в парижской атмосфере. Париж – одна из интеллектуальных столиц мира».[173]

Париж никогда не кончается, и воспоминания каждого человека, который жил в нем, отличается от воспоминаний любого другого. Мы всегда возвращались туда, кем бы мы ни были, как бы он ни изменился, независимо от того, насколько трудно или легко было до него добраться. Он всегда того стоит…

ЭРНЕСТ ХЕМИНГУЭЙ

американский писатель

Прекрасный Париж Андре Моруа и Анри Лефевра

Известный писатель и член Французской академии Андре Моруа (его настоящее имя – Эмиль-Саломон-Вильгельм Эрзог) писал не только великолепные биографические книги. Его перу принадлежат также книги «История Франции» и «Париж». Последняя была издана на русском языке в 1970 году, и в ней писатель обращается в некоей «иностранке», которой он пытается объяснить, что такое Париж. Объяснить человеку, который много говорил о Париже, но никогда его не видел. Эта «иностранка» говорила о Париже с такой искренней любовью, что Моруа захотелось показать его ей, помочь ей «обрести Париж», в котором она мысленно жила так долго. Отличная мысль! Ведь очень многие обожают Париж по чужим рассказам, по фильмам, по книгам, по картинам Писарро…

Нет никакой нужды описывать Париж, потому что большинство людей знают, что это за место, даже если никогда там не бывали.

КАРЛ ЛЮДВИГ ФОН ПЁЛЛЬНИЦ

немецкий писатель-мемуарист

Андре Моруа утверждает, что человек, подготовленный годами ожидания и надежд, в настоящем Париже точно не разочаруется. Он пишет:

«Вы не разочаруетесь, ведь Париж совершеннее, многограннее, чем вы себе представляете. Я прошу вас провести в нем месяцы, может быть, годы, потому что одна из его прелестей – разнообразие. Климат Парижа умеренный. Весна мягкая. С Сены поднимается голубоватый туман. В воздухе словно блуждают частицы золота. “Вокруг по-детски чистое пространство”. Голубое небо с его белыми неподвижными облачками напоминает небеса Будена. Лето не приносит резких изменений. Обычно в июле уезжают в деревню или к морю, но даже если вы останетесь в Париже, то не пожалеете об этом. Париж в августе великолепен: он становится городом-курортом; жара не обжигает, а ласкает. Вы будете обедать на открытом воздухе в ресторанах Булонского леса, на Елисейских полях, на Монмартре, в парке Монсури или в какой-нибудь деревенской харчевне на берегу Сены и Марны. С наступлением октября вы увидите, что вокруг вас жизнь бьет ключом, и вам будет безразлично, идет ли дождь, снег или сияет солнце. Не знаю почему, но в любое время года Париж не кажется грустным, и серая хмурая зимняя погода так же приятна, как легкая весенняя».[174]

Действительно, в то время, когда писал эти строки Андре Моруа, Париж был очень красив, и восхищение вызывала не роскошь (хотя и ее во французской столице предостаточно), а именно красота и порядок.

Улочки Парижа. 1970-е годы

В книге Андре Моруа читаем:

«Есть города с более строгой планировкой, чем Париж, потому что они строились десятилетиями, на голой земле, в то время как Париж рос в течение веков, протягивая, подобно живому существу, свои конечности и щупальца по всем направлениям. История заставляла его много раз отражать натиск врагов, но она же наградила его прекрасными памятниками. Сама жизнь помогла народу-художнику вносить повсюду должный порядок».[175]

Андре Моруа соглашается с тем, что барон Осман в свое время допустил «некоторые ошибки», но даже они ничего не испортили, так как «гармония была достигнута почти без принесения в жертву исторических памятников».[176]

А что касается иностранцев, то многие из них, по мнению Андре Моруа, оказавшись в парижской атмосфере, меняются. Но даже и те, кто никогда не ступал на парижскую землю, знают его. Точнее, думают, что знают. Потому что Париж – это столица мира, в которой буквально каждая улочка имеет свое лицо.

Париж для Франции больше, чем столица. Париж – мозг этого огромного тела. Это вовсе не значит, что во французских провинциях нет выдающихся людей. В действительности коренные парижане занимают в стране место, соответствующее их числу. Но все великие люди провинции получают признание только в Париже. Репутация действительна только тогда, когда она подтверждена Парижем.

АНДРЕ МОРУА

французский писатель

Андре Моруа любит Париж, и он пытается поделиться с читателями этой своей любовью. Но он умер в 1967 году, и, может быть, это даже хорошо, что он не видел того, что происходит в этом прекрасном городе в последнее время.

Сейчас же парадокс заключается в том, что Парижем не устают восхищаться в основном те, кто никогда в нем не были, то есть те, кто живут мифами и иллюзиями, навеянными произведениями искусства и старыми фотографиями, на которых нет уродливых небоскребов, пробок и просто какого-то невероятного количества «понаехавших тут», не умеющих и не желающих хорошо говорить по-французски. К сожалению, это судьба любого большого города, и, например, Москва – не исключение из этого грустного правила.

Французский философ и социолог Анри Лефевр не зря называл сегодняшнюю Францию подражанием «самым отвратительным чертам американской модели». Он писал, что нынешний Париж превращает «омерзительное в рыночную стоимость и делает из рабства обычай».[177]

В своей работе «Другие Парижи» (Les autres Paris) Анри Лефевр писал:

«Существует банальный Париж, Париж, который легко доступен. Для туристов? Не только для них. Многие парижане принимают на веру распространенный образ своего города: доступного, презентабельного и, следовательно, “нормального” и “самоочевидного” Парижа. Культура не играет здесь большой роли. Сколько “культурных” парижан довольствуется беглым просмотром Semaine de Paris или различных еженедельников, чтобы узнать, что происходит в столице Франции?»[178]

Очарование Парижа овладевает вами внезапно, как только вы прикоснетесь к парижской земле. Но только в том случае, если вы знали Париж и любили его задолго до этой первой встречи. Для знающего Париж по книгам, по живописи, по всей сумме познаний о нем этот город открывается сразу, как бы покрытый бронзовым отсветом его величавой истории, блеском славы и человеческого гения.

КОНСТАНТИН ПАУСТОВСКИЙ

русский писатель

Проблема, по мнению Анри Лефевра, заключается в том, что раньше все жили семьями и бок о бок с соседями, все отлично знали свой район, потому что вели в нем, по сути, деревенскую жизнь или что-то вроде того. Каждый ощущал поддержку и мог рассчитывать на то, что ему подадут руку помощи. И раньше принято было говорить: «Как прекрасен мой Париж!» И все говорили на одном языке…

Сегодня все изменилось. «В Париже, – пишет Анри Лефевр, – который теперь необычайно разросся, включив в себя многочисленные пригороды, проживают множество людей со всего света: студенты, туристы, те, кто оказывается в нем проездом, и те, кто задерживается в нем на какое-то время, деловые люди и т. д. Вавилонская башня или великий Вавилон?»[179]

Улица Бобур у метро Рамбуто в Париже. 1960 год

И вот Париж уже превратился в «монструозный город», в котором каждый имеет некий «свой путь» и не слишком хорошо знаком с остальным.

А что же с образом города, столь дорогого и близкого Андре Моруа?

Анри Лефевр признает, что «бродить по современному городу, погрузившись в “думы одинокого прохожего”, приятно, но не более того, и вскоре такое занятие наскучивает, если оно не сочетается с другими интересами и проявлениями любопытства».[180]

А посему для большинства людей «образ города ограничивается банальностями, касающимися больших магазинов, мест, которые они посещают или которых они избегают».[181] В итоге, неоднозначность и сложность парижской реальности сводится к простой схеме. В свое время монументы играли важную практическую роль: они организовывали окружающее пространство и притягивали или отталкивали четко определенные категории людей.

Лавочка мясника. 1960-е годы

Типичный пример – Эйфелева башня. Она, как уже говорилось выше, стала символом, стала иконой Парижа. Она находит отражение во всевозможных открытках, «магнитиках» и прочих более или менее «китчевых» объектах.

Эйфелева башня – ее знают все, включая тех, кто в Париже не был никогда. Это ориентир, легко запоминающийся образ. И в этом смысле Эйфелева башня имеет соперников, также предлагающих себя на роль иконы: Собор Парижской Богоматери, Триумфальная арка и т. д. и т. п.

Но рядом, пишет Анри Лефевр, находится банальный, «обычный» Париж, и он уже за пределами ментальных образов. И такой Париж нравится далеко не всем. Это достаточно монотонные виды, одинаковые улицы с почти одинаковыми фасадами. И чтобы понять настоящий Париж нужно время и нужно желание.

Анри Лефевр пишет:

«Что лежит за этим зрелищем, за этой декорацией? Что скрывают эти прямые улицы? Нутро зданий за этой украшенной поверхностью содержит немало сюрпризов. Всякий, кто проникнет за эту ширму, откроет нечто совершенно иное: иногда очаровательное, но гораздо чаще никчемное; короче говоря, вещи, которые не видны прохожим через окна. В каждой квартире “формальные” комнаты, где производится прием посетителей, гостиная, столовая, комнаты, окна которых выходят на улицу, скрывают комнаты, в которых ведется повседневная деятельность, считающаяся недостойной дневного света, даже постыдной: кухня, ванная комната, туалет и т. д. Выстраивание перспективы сопряжено с “инсценировкой” повседневной жизни; оно организует ее; сцена определяет бесценное, то, что должно быть не здесь, а там: мы не раздеваемся на улице или в гостиной, мы занимаемся любовью на супружеском ложе (как принято считать); мы едим в столовой, но мы не готовим в ней. Распределение ролей в повседневной жизни не является функциональным в функционалистском смысле, но оно необычайно жестко определяет деятельность в пространстве с целями камуфляжа и представления в квазитеатральной манере; обстановка и стили мебели (остекленный кабинет, двуспальная кровать, комод, сервант, стол и т. д.) подчиняются этому привычному порядку подчеркивают его, монументально организуя пространство вплоть до малейших деталей. И этот порядок скрывается, но также раскрывается (в силу своей предписанности) фасадом. Фасад, таким образом, обладает множеством “свойств”; это не просто более или менее украшенная поверхность. Он характеризует образ жизни. Он определяет городское пространство и его использование (то, каким образом оно “используется”). Он обладает властью».[182]

На улице. 1945 год

По мнению Анри Лефевра, нынешний Париж – это «вездесущий и замаскированный город». И вряд ли кто-то из выходцев из Северной Африки способен понять и во всех красках описать его.

Вот и получается, что очень трудно теперь описать Париж без обращения к прошлому, без впадания в ностальгию и сожалений о потерянном рае. Только вот все эти сожаления не имеют отношения к действительному прошлому, ведь, например, еще 100–150 лет назад вместе с красотой в трущобах Парижа царствовал туберкулез.

Однако если все же как-то абстрагироваться от всего этого, то тот Париж, который был воспет Бальзаком, поистине великолепен. А Оноре де Бальзак в своей «Человеческой комедии» писал о французской столице так:

«Париж – это настоящий океан. Бросьте в него лот, и все же глубины его вам не узнать. Обозревайте и описывайте его, старайтесь как угодно: сколько бы ни было исследователей, как ни велика их любознательность, но в этом океане всегда найдется не тронутая ими область, неведомая пещера, жемчуга, цветы, чудовища, нечто неслыханное, упущенное водолазами от литературы».[183]

Очень точно подмечено! И при желании в современном городе еще можно найти какой-нибудь тупичок Монмартра, где сохранился прежний Париж. Но, к сожалению, эти тупички не входят в стандартные туристические маршруты, и приехавших в Париж больше привлекают помпезные Елисейские Поля, дикий по своей уродливости квартал Дефанс (аналог московского Сити) и витрины какой-нибудь Авеню Монтень (аналог московских ГУМа и ЦУМа).

Однако можно, если есть время, которого у туриста почти никогда нет, взять книгу Андре Моруа и пойти с ней, как с путеводителем, куда глаза глядят.

Писатель рекомендует, обращаясь к своей «иностранке»:

«Бродите. Доверьтесь своему инстинкту. Только так можно узнать город <…> Конечно, памятники нужно знать, но ограничиться только ими нельзя. Я показал вам Париж таким, каким его видят все. От вас самой зависит создать себе свой Париж. Одна из моих студенток-американок (она была из Калифорнии) могла описать подробно все витрины улицы Жакоб или Университетской: книжные магазины, антикварные магазины с их позолоченными стенными часами, изделиями из опала и слоновой кости, переплетами с гербами, миниатюрами, пастушками из саксонского фарфора. “У нас нет, – говорила она, – этих изумительных старинных улиц. Пусть у других городов тоже есть своя поэзия, но мы так впитали в себя очарование французских книг, что только в Париже нам все время кажется, будто мы все это уже видели. Некогда римляне, как, например, Цицерон, чувствовали себя в Афинах как дома. А мы чувствуем себя как дома в Париже. Таковы столицы с ярко выраженной духовной жизнью – столицы духа”. Столица духа. Да, это сказано точно. Это не значит, что все оригинальные мысли рождаются в Париже. Вовсе нет. Но, по-видимому, именно здесь они обретают свою форму. Парижские разговоры, блестящие и вместе с тем глубокие, вначале вас смутили, сбили с толку. А теперь вы говорите мне, что отныне не сможете обойтись без них. Столица вкуса. Я вам говорил о парижских мастерах и о том, почему власть их творчества так постоянна. Но вкус проявляется у нас и в другом. Мне очень понравилось, что вы оценили по достоинству не только наши знаменитые рестораны, но и те маленькие, скромные по виду ресторанчики, в которых хозяин сам готовит и сам хлопочет об изысканности блюд. И не надо думать, что эта взыскательность, изысканность расслабили наши характеры. Разве Париж, столица вкуса, не является также и столицей свободы? Несколько лет назад, во время оккупации, когда многие американцы тянули меланхолическую жалобу: “Последний раз, когда я видел Париж…” – я произнес им краткую речь на тему: “В следующий раз, когда вы увидите Париж…”

Ярмарка ветчины. Париж. Около 1950 года

“В следующий раз, когда вы увидите Париж, – сказал я им, – он будет таким же красивым, каким вы его запомнили. Его памятники сохранят свои чистые линии, и все останется на своих местах; золотые трофеи на куполе Дома Инвалидов будут сверкать тем же матовым блеском; эти два прелестных дома из розового кирпича все так же будут стоять при входе на площадь Дофина. Парижан вы найдете похудевшими, ослабевшими, но не потерявшими ни остроумия, ни здравого смысла, ни мужества… Париж – город большого сердца, Париж пылкий и непокорный, Париж оккупированный, но не завоеванный, – вот что вы вновь увидите, мои американские друзья, когда в следующий раз приедете в Париж…” И вот, мой друг, вы именно это здесь увидели и отныне каждую весну вновь захотите посмотреть и еще лучше узнать».[184]

Британская писательница Айрис Мёрдок устами одного из своих персонажей говорит:

«К Парижу я всякий раз приближаюсь с замиранием сердца, даже если побывал там совсем недавно. Каждый приезд в этот город – предвкушение, каждый отъезд – разочарование».[185]

Разочарование? Нет, наверное, не разочарование, а расстройство. Расстройство тем, что опять было мало времени, что опять пробегал в суете по магазинам и по «ключевым точкам». А настоящий Париж, который точно не разочарует, невозможно узнать за несколько дней. В Париже нужно жить долго. Как писал в своем романе «Остров Крым» Василий Аксенов: «Приезжаешь в Париж и никуда не торопишься. Это наслаждение».[186]

То есть Париж – это не разочарование. Это – незавершенный аккорд. Как говорит персонаж романа Айрис Мёрдок, «это единственный город, который я способен очеловечить. Лондон я слишком хорошо знаю, а остальные города недостаточно люблю. С Парижем я встречаюсь, как встречаются с любимой женщиной, но в конце, когда все слова уже сказаны. Alors, Paris, qu’est ce que tu dis, toi? Paris, dis mois ce que j’aime[187]. Ответа нет, только старые стены отзываются печальным эхом: Paris».[188]

Париж долгие годы был целью моих устремлений, и восхитительное ощущение, с которым я впервые ступил на его мостовые, казалось мне гарантией того, что и другие мои желания будут также удовлетворены.

ЗИГМУНД ФРЕЙД

австрийский психоаналитик

Власть вещей, или Париж Жоржа Перека

Сейчас Париж очень сильно изменился. И произошло это не вчера. Большая часть событий, описанных в романе родившегося в 1936 году в Париже писателя Жоржа Перека «Вещи» (Les choses), происходит во французской столице. И вот у него Париж уже предстает как скопление магазинов и развлечений, и он становится символом «общества потребления», сформировавшегося во Франции в 60-е годы прошлого века.

В романе Жоржа Перека молодая пара (Жером и Сильвия) были вместе со студенческих лет. И им очень хотелось стать богатыми. Их привлекали дома, мебель, одежда, рестораны, престижный отдых, но возможности были ограничены. Они пытались как-то «шикануть». Выходные провести на барахолке, чтобы «откопать» что-нибудь, на их взгляд, стоящее. Пусть квартирка маленькая, зато столик в ней антикварный…

Жером и Сильвия искренне считали, что они достойны большего. Но искать работу со стабильным доходом им не хотелось. Они ценили свою свободу и не желали «попадать в систему». Только при таком подходе – откуда возьмется богатство? И, как результат, их жизнь проходила в постоянных видениях, грезах и мечтах. И, в конечном итоге, они домечтались до полной потери ориентиров и целей в жизни.

А что же Париж? Париж в романе является отражением времени, он предстает в качестве модели общества нового типа, где вещи обесцениваются и устаревают быстрее, чем происходит их физический износ. Французская столица представляется как скопление увеселительных заведений (кафе, баров, кинотеатров и пр.), а также магазинов, заманивающих посетителей. Жорж Перек пишет: «Рядом с ними на улицах, по которым они не могли не ходить, было столько обманчивых, но таких привлекательных соблазнов: антикварные, гастрономические и книжные магазины».[189]

Витрина в Париже. 1920-е годы

Жером и Сильвия нашли себе квартирку на улице Катрфаж, в доме № 7, напротив мечети и совсем близко от Ботанического сада. Это 5-й округ, недалеко от станции метро «Площадь Монжа». А Катрфаж – это знаменитый французский зоолог и антрополог Арман де Катрфаж (1810–1892). Улочка эта маленькая – ее длина составляет всего 150 метров, но зато квартирка у героев романа была двухкомнатная, и окнами она выходила в хорошенький садик.

Жером и Сильвия без устали разгуливали по Парижу. Перед каждым антикварным магазином они останавливались, представляя себе обстановку своей квартирки. Долгие часы они слонялись по универсальным магазинам – зачарованные и немного испуганные обилием того, что предлагалось в них потенциальным покупателям.

Но героев романа интересовали не только магазины, но и развлекательные места: «они обнаружили ресторанчики на улицах Гобелен, Терн, Сен-Сюльпис, пустынные бары, где так приятно шушукаться, уикенды в окрестностях Парижа, длинные прогулки осенью в лесах Рамбуйе, в Во, в Компьене, почти идиллические радости, повсюду уготованные глазу, уху, нёбу».[190]

Но при этом они никогда не гуляли по самому близкому к ним 13 округу, из которого знали одну лишь улицу Гобелен, да и то лишь потому, что на ней находились четыре кинотеатра. Им больше нравилось добредать до бульваров Сен-Мишель и Сен-Жермен, а потом идти к Пале-Роялю, Опере или в Люксембургский сад. Шли они всегда медленно, останавливаясь перед всеми витринами и впиваясь глазами в их темную глубину.

Париж поражал Жерома и Сильвию обилием ярких витрин. Этот сияющий мир захватывал героев романа «Вещи» с головой и совершенно лишал критического взгляда на окружающую их действительность. Автор романа отмечает, что у Жерома и Сильвии развилась своего рода зависимость: они могли часами бродить по городу, рассматривая витрины и красивые вывески, «еще не осмеливаясь отдать себе отчет в той бессмысленной одержимости, которая становилась их уделом, смыслом их жизни, их единственным мерилом».[191]

Париж в романе Жоржа Перека играет роль испытания для героев, которое они не могут преодолеть ввиду своей духовной несвободы: «Они и восхищались всем, и уже захлебывались необъятностью своих желаний, всей этой роскошью, выставленной напоказ».[192]

Но Париж – это не только магазины. Этот город с его прекрасными выставками, театрами и музеями, безусловно, имеет огромное количество культурных объектов, где можно приобщиться к искусству. Однако Жером и Сильвия рассматривали Париж исключительно в качестве места, способного удовлетворить их жажду приобретательства и создать им «standing» – облик, отвечающий моде. Таким образом, отношение персонажей романа к Парижу можно охарактеризовать как утилитарное: Жером и Сильвия видели во французской столице лишь скопление магазинов и развлекательных заведений, что вполне соотносится с идеологией общества потребления.

Обложка журнала La vie Parisienne

Видно, что на протяжении романа парижская жизнь Жерома и Сильвии никак не продвигается, не меняется в лучшую сторону. Супруги постоянно пребывают в мире грез. Жорж Перек пишет: «Иногда они представляли себе, стараясь перещеголять друг друга обилием подробностей, расцвечивавших обычно каждую их мечту: вот он, сорокалетний хозяйчик, владелец сети предприятий, торгующих вразнос <…> она хорошая домашняя хозяйка, в квартирке у них чистота, есть телевизор, машина, есть излюбленный семейный пансиончик, где они проводят отпуск. Или, наоборот, и это было куда мрачнее, состарившиеся представители богемы, в свитерах и бархатных штанах, просиживают они каждый вечер на одной и той же террасе кафе бульвара Сен-Жермен или на Монпарнасе».[193]

Получается, что мечты героев не осуществляются, и происходит это потому, что они не желают духовно развиваться, совершенствоваться, а настоящие занятия подменяют поверхностными увлечениями. По-настоящему супругов не волнует ни работа, ни семейные отношения, ни политическая ситуация в стране, вся их жизнь заключается в блуждании от одного магазина к другому, в посещениях антикварных, книжных, кондитерских лавок, магазинов одежды, пластинок, сыров – эти места составляют их мир. По верному замечанию Жоржа Перека, «там сосредоточены были их подлинные интересы, и только к этому устремлялись их честолюбивые мечты и надежды. Там была для них настоящая жизнь, та жизнь, которую им хотелось вести: именно для обладания этими коврами, этой лососиной, этим хрусталем были они произведены на свет двадцать пять лет тому назад своими матерями, одна из которых была конторщицей, другая парикмахершей».[194]

Анализируя действия героев романа, можно утверждать, что «не только человек поглощает вещи, но еще больше вещи пожирают человека; не только человек потребляет вещи, но еще больше вещи потребляют и опустошают человека, а затем отбрасывают его в сторону».[195]

Париж – это яркий, залитый светом город со множеством красочной рекламы. «Праздник, который всегда с тобой» – так когда-то написал о Париже Хемингуэй, и город действительно может создать ощущение праздника.

Что же касается наружной рекламы, то до 2010 года во Франции действовал закон о регулировании наружной рекламы, принятый в 1979 году. Он подразумевал ограничение рекламных установок по размеру и месту расположения. Например, нельзя было размещать рекламу размером более 8 кв. м на зданиях и сооружениях, являющихся памятниками культуры, в исторических кварталах и в зеленых зонах. Если учесть, что вышеперечисленных мест в Париже великое множество, становится ясно, что рекламе в городском пространстве остается совсем немного места.

Сейчас в Париже очень многое изменилось, и типичный пример тому – Елисейские Поля. С назойливой рекламой ведется постоянная борьба: в Париже есть Союз наружной рекламы (L’Union de la Publicité Extérieure – UPE). Не дремлет и своеобразная французская организация – Национальный союз предприятий пейзажа (L’Union Nationale des Entreprises du Paysage – UNEP), которая следит, чтобы рекламные конструкции не испортили какого-либо чудесного вида. Есть и различные движения «антирекламщиков» – начиная от антиглобалистов и заканчивая экологическими организациям. Но борьбу за свои «права» ведут и рекламщики. Они отвоевали себе возможность размещать крупногабаритную «наружку» на строительных сетках, выполненных в виде имитации фасада скрытого под ней здания. Наружной рекламой усеяны остановки городского транспорта и метро.

Правила размещения наружной рекламы сейчас строгие, но рекламы все равно очень много. Особенно в метро, где много крупных рекламных изображений и рваных плакатов, выглядящих крайне непрезентабельно.

Еще один интересный факт – в Париже по-прежнему популярны так называемые колонны Морриса (или тумбы Морриса). Это чисто парижское изобретение – уличная высокая тумба цилиндрической формы для вывешивания рекламных афиш, носящая имя парижского печатника Габриэля Морриса, получившего в 1863 году разрешение городских властей устанавливать такие тумбы по городу и клеить на них концертные и театральные афиши. Внутри таких тумб городские дворники прятали инструмент – метлы, совки, лопаты и прочее. Со временем такие колонны стали обычными для многих городов мира. Что касается Парижа, то здесь эти конструкции оказались одними из эффективнейших элементов наружной рекламы. В 1986 году их выкупила фирма JC Decaux, и теперь они часто комбинируются со встроенными туалетами или газетными киосками, иногда могут вращаться или обладают механизмом для периодической смены изображений.

Эжен Виолле-Ле-Дюк. 1844 год

Но, конечно же, главное место для рекламы в Париже – это витрины. Куда же без этого? Как говорил французский культуролог Жан Бодрийяр, в современной цивилизации не существует рационального потребителя, самостоятельно осуществляющего выбор, этот выбор навязывается различными структурами, заинтересованными в сбыте товаров. Так вот, действие романа Жоржа Перека происходит в 60-е гг., а это было время, когда «рекламное послание впитывается с наслаждением».[196]

В романе парижская реклама «неистовствует» и охватывает весь город, тем самым навязывая жителям определенный образ жизни, формируя их мировоззрение и ценностные установки. Вот и Жером с Сильвией стараются уподобиться выдуманному образу успешного человека, и любые несоответствия рождают дисгармонию в их душах. Жорж Перек пишет: «С утра до вечера все кругом – объявления, рекламы, неон, освещенные витрины – твердило, вопило о том, что они стоят довольно низко на ступенях общественной лестницы».[197]

Городской пейзаж, яркий, интересный, изобилующий рекламными плакатами, будто создан для обеспеченных людей и тем самым отображает жизнь, не соответствующую возможностям Жерома и Сильвии: «В мирке, к которому они принадлежали, как правило, все желали большего, чем могли себе позволить».[198]

Получается, что Жером и Сильвия чувствовали себя уязвленными, когда не могли заставить себя войти в дорогой магазин. И Париж как бы провоцировал их, с помощью контраста указывая на их истинное социальное положение.

Париж 60-х гг. ХХ века – это отражение своего времени, а то время было отмечено формированием во Франции «общества потребления», характерными признаками которого являются культ материального благополучия, развитие развлекательной индустрии и рост роли рекламы при любом выборе.

Жером и Сильвия – это типичные представители этого общества. Их отношение к Парижу можно охарактеризовать как утилитарное: они видят во французской столице лишь собрание мест, способных удовлетворить неуемную жажду потребления. Париж для Жерома и Сильвии играет роль испытания, которое они не могут преодолеть ввиду своей духовной несвободы.

Столица моды

Парижский стиль

Есть такое понятие – парижский стиль. Впрочем, может быть, это очередной миф? В этом невозможно разобраться, если не понять, почему Париж так долго оставался «столицей моды».

Париж и в самом деле сыграл в истории моды очень важную роль. А как же иначе? Не зря же этот город очень долгое время вообще считался (и по праву) столицей мира. Не зря же, говоря о французском стиле, мы мысленно переносимся именно в Париж – в город, до сих пор считающийся высшим воплощением моды. Не зря же парижанок считают (особенно люди, которые в Париже были очень давно или не были никогда) законодательницами мод, обладающими безупречным вкусом и непревзойденной женственностью.

Понятно, что сейчас Париж сдал свои позиции. У Парижа появилось множество соперников. Во всех областях, в том числе и в области моды. Тут достаточно назвать Нью-Йорк или Милан. А ведь есть еще и Лондон, и Токио, и Шанхай, который с недавних пор называют «Парижем Востока».

В самом деле, Париж уже давно не единственный центр моды. Это, скорее, какой-то символ, с которым людям тяжело расставаться, как тяжело расставаться со всем, что было актуально и практически бесспорно на протяжении многих веков.

Разнообразные визуальные образы и тексты, ассоциированные с парижской модой, не всегда легко поддаются интерпретации, поскольку миф о Париже слишком глубоко укоренен в европейской культуре. Париж – не только реальный, но и мифический город. На протяжении столетий он славился своими бесчисленными художниками и литераторами. Именуя Париж «городом Света», мы вспоминаем не только о сияющих витринах магазинов, театров и кафе, но и об эпохе Просвещения, о Париже как оплоте свободы. Париж – не просто столица Франции. Это столица мира, место, где все достижения цивилизации, от авангардного искусства до элегантной моды, обретают свое самое полноценное воплощение.

ВАЛЕРИ СТИЛ

американский историк моды

Таким образом, место Парижа в современной мировой системе моды обусловлено долгой историей.

Но вот вопрос: а когда Париж заслужил репутацию модной столицы?

Точно не в XIV–XV веках. Это была эпоха, когда французский королевский двор еще не считался образцом европейского стиля. Правда, уже тогда была Аньес Сорель, любовница французского короля Карла VII – там самая женщина, которой принято приписывать введение таких новшеств, как ношение бриллиантов некоронованными особами, изобретение длинного шлейфа, ношение весьма вольных нарядов, открывающих одну грудь. Ее поведение и открытое признание связи с королем часто вызывало негодование, однако ей многое прощалось благодаря ее совершенной красоте.

Заслужил репутацию модной столицы Париж и не в XVI веке, когда буквально во всем доминировала Испания.

Вероятно, пальму первенства в вопросах моды Франция перехватила в XVII веке, когда она превратилась в самую богатую и могущественную европейскую державу.

Великий Жан Батист Кольбер, фактический глава правительства Франции при Людовике XIV, говорил: «Мода для Франции – это то же, что перуанские шахты для Испании».[199] Наверное, именно тогда иностранцы стали следить за парижской модой, и все начали использовать французский термин – «la mode», который произошел от латинского «modus», что значит «образ», «правило», «предписание». По сути, это совокупность привычек, ценностей и вкусов, принятых в определенной среде в определенное время.

Французы говорят: быть одетым «по моде» (à la mode), и это восходит именно к XVII веку, когда парижская придворная мода стала образцом для всех европейских стран, причем это касалось не только одежды, но и причесок и аксессуаров, которые обычно принимают участие в создании модного образа.

И тут не поспоришь, двор «Короля-Солнце», правившего во Франции с 1643 по 1715 гг., служил образцом стиля для всей европейской аристократии.

Конечно, открытая грудь от Аньес Сорель – это перебор. Но зато очень распространенной новинкой женского гардероба стало облегающее платье с декольте. Французский историк моды Огюстен Шалламель охарактеризовал это так: «Мужья жалуются, священники осуждают».[200]

В конце XVII века парижская индустрия моды была уже довольно хорошо развита. В Париже было много умелых мастеров и ремесленников: производителей текстиля, портных, шляпников, швей, изготовителей вееров и т. д. Город славился своими торговцами и владельцами модных магазинов. А газеты и периодические издания, например, журнал «Le Mercure Galant» («Галантный Меркурий»), основанный в 1672 году писателем Жаном Донно де Визе, сообщали о последних модных тенденциях читателям не только во Франции, но и далеко за ее пределами. Уже в первый год издатель «Le Mercure Galant» похвалялся: «Ничто не доставляет большего удовольствия, чем мода, родившаяся во Франции <…> Все, созданное там, имеет особый шик, который иностранцы не способны передать своим творениям».[201]

Императрица Сиси в платье работы Ворта. 1865 год

Уже в XVIII веке все самые престижные иллюстрированные модные журналы выпускались в Париже.

И вот что интересно. До 1675 года производством одежды для мужчин и женщин официально занималась Гильдия портных, членами которой были исключительно мужчины. Однако потом парижские портнихи добились разрешения организовать собственную гильдию, которая шила одежду для женщин и детей. Портные-мужчины сопротивлялись, но безуспешно, и все больше женщин брались за работу швей или модисток. А поставками материалов занималась Гильдия торговцев текстилем. Однако и в этой области тоже появилась новая женская корпорация, называвшаяся «marchandes de modes» (торговки модным галантерейным товаром), члены которой производили и продавали всевозможную отделку и аксессуары.

Чарльз Фреденик Ворт. 1892 год

Эти изменения ознаменовали собой начало формирования производственной и торговой структуры, впоследствии превратившейся в знаменитую парижскую индустрию моды.

Мари-Жанна Бертен, более известная как Роза Бертен, прозванная «министром моды» королевы Марии-Антуанетты, была первой всемирно известной модисткой, имевшей клиентуру в зарубежных странах – от Англии до России.

Эта женщина была представлена будущей королеве в 1772 году. Два раза в неделю она показывала Марии-Антуанетте свои последние творения, и они часами обсуждали новые наряды и аксессуары. Став королевой, Мария-Антуанетта проявила себя дамой, одержимой своим гардеробом, и она тратила на него 258 000 ливров в год, то есть вдвое больше выделенной ей фиксированной суммы. Придворный этикет предписывал ей менять платья несколько раз в день и – в идеале – не надевать одно и то же дважды. Каждое из великолепных платьев Розы Бертен стоило в среднем от 1000 ливров, а иногда и до 6000 ливров. В богатом архиве модельера и коллекционера Жака Дусе имеются квитанции с точным указанием стоимости отдельных изделий:

«Шляпа из тонкой соломки с лентами синей тафты, одна завязывается под подбородком…» – 48 ливров. «Шляпа из желтой соломки в виде тюрбана, отделанная голубым шелком и окаймленная голубыми перышками, сбоку султан из двух голубых перьев – 72 ливра».[202]

Но обычно шляпы, поставляемые Розой Бертен, оценивались не менее чем в 100 ливров.

Кстати, именно Розе Бертен приписывается изобретение турнюра – небольшой подушки, «набитой конским волосом, которую подкладывали сзади под юбку, чтобы придать выразительный силуэт костюму в профиль».[203]

Но у Розы Бертен был серьезный конкурент – куафёр (парикмахер) и шляпник Марии-Антуанетты Леонар-Алексис Отье по прозвищу «Месье Леонар», который каждую неделю причесывал королеву. Это он «придумал самое странное порождение французской придворной моды накануне революции – каркасные прически, которые могли достигать в высоту полутора метров».[204]

Роза Бертен одевала Марию-Антуанетту вплоть до ее свержения в 1792 году, и она была очень влиятельной фигурой при французском дворе. Она также делала на заказ «модные куклы» разных размеров (в том числе, и в человеческий рост) и одетые в соответствие с последней модой. До появления модных журналов такие куклы возили по странам, и это помогало дамам следить за новинками в мире моды.

Кстати, именно Роза Бертен сшила для королевы простое траурное платье после казни ее супруга Людовика XVI. А когда обезглавили и саму Марию-Антуанетту, Роза Бертен уничтожила все свои бухгалтерские книги и счета. Она бежала в Лондон, какое-то время продолжала обслуживать своих старых клиентов-эмигрантов, и ее «модные куклы» все так же продолжали путешествовать по европейским столицам, добираясь даже до Санкт-Петербурга. В 1795 году она вернулась во Францию, где ее самой известной клиенткой стала Жозефина де Богарне (супруга Наполеона), что позволило оборотистой женщине восстановить все свое имущество, включая дом в Эпине-сюр-Сен под Парижем.

Жан-Франсуа Жанине.

Портрет Мари-Жанны Бертен. 1790 год

Немецкий историк Улинка Рублак отмечает, что в те времена даже подержанная одежда, вышедшая из моды во Франции, охотно раскупалась в соседних странах, и даже «Перу и Мексика приобретали множество такой одежды».[205]

Французская революция официально декларировала свободу, в том числе и в одежде. Но и тогда, и потом, уже при Наполеоне, французские модели имели хождение за рубежом, хотя их не всегда копировали точно.

В XIX веке, в эпоху становления капиталистических отношений, производство и потребление модных товаров кардинально изменились. Производители одежды начали нанимать рабочих для пошива готового платья, что привело к дальнейшей демократизации моды. Большинство горожан облачилось в строгий темный костюм. Рабочие носили такую одежду лишь по особым случаям, а состоятельные люди шили ее себе на заказ.

* * *

Зарождение современной моды было тесно связано с ходом исторического развития общества. Свидетельством тому служит эссе Шарля Бодлера «Поэт современной жизни», написанное в 1863 году, где мода рассматривается как ключевая составляющая современности.

Анализируя серию гравюр, изображавших моды времен Революции и Консульства, Шарль Бодлер писал, что мода тех времен «отражала моральные и эстетические нормы своего времени».[206] При этом, по словам Бодлера, «одна и та же мода на одних гравюрах выглядит привлекательной, на других – безобразной. В уродливом виде она оборачивается карикатурой, в красивом – античной статуей».[207]

Далее Шарль Бодлер рассуждает о том, что каждой эпохе соответствовала своя осанка, свой взгляд, свои движения. Что одежда – это внешняя примета века. Потом он говорит о женщине как о божестве, о женщине, которая есть «некий идол, быть может, ограниченный, но ослепительный и чарующий, чьи взоры правят помыслами и судьбами».[208]

Беспристрастный человек, просмотрев одну за другой все французские моды от эпохи зарождения Франции до нынешних дней, не найдет в них ничего отталкивающего и даже неожиданного. Он обнаружит среди них такое же обилие связующих переходных форм, как в животном мире. Где налицо непрерывная преемственность, там нет места неожиданности. Если же этот человек дополнит каждую гравюру современной ей философской идеей, которая неизбежно возникает в памяти при виде изображения, то он убедится, что между различными периодами истории господствует глубокая гармония, и что даже в те времена, которые кажутся нам самыми чудовищными, бессмертная жажда красоты всегда находила средства для самоутоления.

ШАРЛЬ БОДЛЕР

французский поэт и эссеист

Бодлер был уверен, что женщина – это общая гармония, причем не только в осанке и движениях, но также и в шелках окутывающих ее тканей.

Он задавался вопросом: «Какой поэт, описывая наслаждение, испытанное им при появлении красавицы, решится отделить женщину от ее наряда? Найдется ли человек, которому не случалось бы на улице, в театре, в Булонском лесу бескорыстно восторгаться до тонкости продуманным нарядом и уносить с собой его образ, неотделимый от красоты той, кому он принадлежал, соединяя мысленно воедино и женщину, и ее платье?»[209]

Галерея французской моды и костюмов. 1778 год

Переходя к моде и украшениям, Шарль Бодлер утверждал, что большинство ошибочных представлений о красоте порождены ложными моральными понятиями XVIII века. По его мнению, тяга к украшениям – это один из признаков благородства, искони присущего человеческой душе. Народы, которые развращенная цивилизация с глупым высокомерием и самодовольством именует дикарями, «ощущают духовность одежды так же непосредственно, как дети. И дикарь, и ребенок своей наивной любовью к блестящему, к разноцветным перьям, к переливчатым ярким тканям, к высокой торжественности искусственных форм, свидетельствуют об отвращении к реальному и, сами того не зная, доказывают нематериальность своей души».[210]

Мода – признак устремленности к идеалу, которая всплывает в человеческом мозгу над всем грубым, земным и низменным, что откладывается в нем под воздействием естественной жизни; мода – возвышенное искажение природы или, вернее, постоянная и последовательная попытка ее исправления. Было разумно отмечено (впрочем, без выяснения причин), что все моды хороши, вернее, хороши относительно, поскольку каждая из них является новой, более или менее удачной попыткой достижения прекрасного, приближением к идеалу, тяга к которому постоянно дразнит неудовлетворенное сознание человека.

ШАРЛЬ БОДЛЕР

французский поэт и эссеист

Шарль Бодлер был уверен, что «все моды были закономерны и тем хороши в свое время».[211]

Он писал: «Женщина права и даже как бы следует своему долгу, когда старается выглядеть магической и сверхнатуральной. Она должна очаровывать и удивлять. Она идол и потому должна украшать себя золотом, дабы вызывать поклонение. Она должна прибегать к любым ухищрениям, чтобы возвыситься над природой, чтобы легче покорять сердца и поражать воображение».[212]

* * *

Если же вернуться к парижской моде, то одержимость, с которой парижане в XVIII веке относились к моде, поражала иностранцев: они словно каждый день изобретали новую моду. В 1773 году неаполитанский дипломат маркиз Доменико Караччиоли писал: «В Париже, чтобы не заметить моды, вам придется закрыть глаза. Вся обстановка, улицы, магазины, кареты, одежда, люди, – все представляет лишь ее <…> Костюм, который носили сорок дней, благородные люди считают слишком старым. Им хочется новых тканей <…> современных идей. Всякий раз, когда появляется новая мода, столица страстно увлекается ею, и никто не осмеливается явиться на публике без нового наряда».[213]

Иллюстрация журнала «Галантный Меркурий». 1678 год

Понятно, что это лишь гипербола, на самом деле модный силуэт менялся не очень быстро, хотя публика действительно часто увлекалась новыми расцветками, отделкой и аксессуарами. В XVIII веке в Париже были модны длинные чулки на подвязках (часто ярких цветов под яркое платье), дамские чепчики с вишнями, был моден «цвет парижской грязи» и «цвет гусиного помета». А упомянутая выше Роза Бертен, модистка Марии-Антуанетты, ввела в моду цвет «блохи в период родильной горячки».

Уже в XVIII веке парижская мода начинала принимать современные формы. И она больше не зависела от пристрастий двора. Теперь лишь некий эфемерный коллективный вкус парижан определял, что следует носить, и это уже не имело ничего общего с торжественным великолепием Версаля.

Мужская мода. 1678 год

В начале XVIII века дамы все чаще отказывались от парадного пышного туалета в пользу «robe volante» (летящего платья). Такие платья, в частности, были очень удобны для дам в положении, и легенда приписывала возникновение такого туалета фаворитке Людовика XIV мадам де Монтеспан.

Поначалу такой свободный стиль, напоминавший дезабилье, шокировал англичан, однако уже к середине XVIII века «летящее платье» превратилось в известное всей Европе «robe à la française» (французское платье). Его силуэт спереди стал более облегающим, а сзади его украшали «складки Ватто», названные так в честь Антуана Ватто, одного из самых известных художников первой половины XVIII века. На картинах Ватто можно найти немало дам в этих нарядах: нередко они стоят у него спиной к зрителю, что позволяет оценить необычную красоту струящихся шелковых складок.

Маленький турнюр, характерный для туалетов конца XVII века, был забыт. В моду вошли широкие юбки под названием «панье» (от французского слова «panier», что значит «корзина»). Юбка «панье» – это каркас из ивовых прутьев или из китового уса для придания пышности женской одежде. Такой каркас помогал женщине достичь модного в эпоху рококо силуэта – «перевернутой рюмочки»: тонкая, стянутая корсетом талия, прямые плечи и бокалообразная юбка создавали такое впечатление, а сам каркас-панье пристегивался на пуговицах к жесткому корсету.

Спереди у юбок часто имелся разрез, открывавший взору публики декоративную нижнюю юбку, которая составляла отдельную часть туалета. На лифе спереди имелся корсаж, который подчеркивал талию, поднимал грудь, но при этом оставлял ее практически обнаженной.

В число популярных нарядов конца XVIII века входили также «robe à l’anglaise» (английское платье) и «robe à la polonese» (польское платье). Они отличались тем, что у первых не было характерных для «французских платьев» продольных складок на спине, а у вторых юбка была значительно укорочена и имела длину чаще всего до щиколотки. Но, несмотря на их названия, эти платья все равно считались проявлениями именно парижской моды.

Отделка платья была важнее фасона, который менялся достаточно медленно. Любое платье богато украшалось. Соответственно, портные значили для моды меньше, чем торговки модным галантерейным товаром (marchandes de modes). Даже весьма состоятельные и стильные дамы не меняли свои платья годами, но они визуально обновляли их, постоянно меняя ленты, оборки и кружева.

Все колебания моды – новая отделка, аксессуары и расцветка – становились предметом внимания международной аудитории. В том, что касалось моды, Лондон и Санкт-Петербург были ближе к Парижу, чем маленькие французские города. Однако в том, что касалось европейской культуры, высокая мода напоминала тонкий слой глазури. Подавляющее большинство французов не носили модных платьев.

ВАЛЕРИ СТИЛ

американский историк моды

Париж – это Париж, а вот в провинции очень сильны были традиции, укоренившиеся в тех или иных регионах, и там настоящих новаций было немного. Это все было прерогативой далекого Парижа. Для провинциальных представителей средних классов образцом красивой одежды служили старомодные наряды местной аристократии, а простые люди носили устаревшие модные фасоны в сочетании с базовым функциональным костюмом, который существовал столетиями.

Торговки модным галантерейным товаром.

Гравюра 1769 года

Даже писатель и мыслитель эпохи Просвещения Жан-Жак Руссо, бывший проповедником естественного образа жизни, писал: «Мода – владычица провинциалок, а парижанки – владычицы моды, и каждая умеет применить ее к себе. Провинциалки – это как бы невежественные и раболепные переписчики, копирующие все, вплоть до орфографических ошибок; парижанки – это творцы, искусно воссоздающие оригинал и умело исправляющие все его ошибки».[214]

Заметим, что Жан-Жак Руссо описывал моду с точки зрения обитательниц Парижа.

Чем же они отличались от остальных француженок?

Это очень хорошо подметил российский юрист Л.А. Цветаев, живший в Париже и наблюдавший за работой по разработке положений знаменитого «Кодекса Наполеона». Он вел дневниковые записи, и они легли в основу изданной в Москве книги «Панорама Парижа». В ней говорилось:

«На публичных гуляньях и в театре среди актов – чем занимаются мужчины? Глядением на женщин; каждый с лорнетом или трубкою в руках пробежит все ложи и галереи и осмотрит всех там сидящих <…> В саду нельзя появиться прелестной женщине, тотчас толпа мужчин окружит ее, и прямо в глаза смотрят со своими лорнетами, и нередко вслух кричат: ах, как она хороша! ах, как она мила! После этого удивительно ли, что француженки так любят наряды; они всегда на сцене, всегда перед зрителями; следовательно, всегда должны украшать себя, чтобы нравиться, а суетность внушает сверх того желание блеснуть, помрачить одних и ослепить других».[215]

Страница из модного журнала «Галерея французской моды и костюмов». 1778 год

И тот же Л.А.Цветаев делал такой вывод:

«В Париже мало красавиц, но всякая парижанка умеет ловко одеться; и если прелести иной не обращают глаза мужчин, то платье; она и тем довольна, если скажут, что она прекрасно одета, хотя и дурна собою».[216]

Всякая парижанка умеет ловко одеться…

Что значит – ловко? Это значит – одеться так, чтобы хорошо скрыть то, что надо скрыть.

Французский писатель Альфонс Карр, ставший в 1839 году редактором газеты «Фигаро» и писавший там материалы, полные сарказма и юмора, на эту тему рассуждал так:

«Когда носили короткие штаны, кривоногие и сухоточные люди вздумали, что им не худо бы найти средство укрыть свои ноги. Но скрывать свои ноги, когда хорошо сложенные мужчин выказывали свои ноги, ни к чему бы их не повело. Под предлогом моды, принудили они всех заменить короткие штаны парталонами.

Первые женщины, выдумавшие корсеты, конечно, были кривобоки или сгорблены летами; это средство скрывало все недостатки и заменяло другие. Но надо было наложить эту пытку на других женщин, которые в ней не нуждались, и объявить непристойными все попытки тех, которые не хотели покориться и которые через некоторое время не могут обойтись без нее.

Это было бы так же трудно привести в действие, как если бы вдруг объявили, по повелению моды: женщины негорбатые, некривобокие не должны более выказывать эти преимущества, а одеваться таким образом, чтобы походить на горбатых и кривобоких. Стройные, хорошо сложенные мужчины должны казаться кривоногими, косолапыми, чтобы не оскорбить большинства нации

То же самое можно сказать о платьях и привычках, которые богачи позволили наложить на себя».[217]

Пале-Руаяль (Palais Royal – «королевский дворец»), построенный в XVII веке и расположенный напротив северного крыла Лувра, считался «столицей Парижа». Историк Луи-Себастьян Мерсье уподоблял его «очень богатому городку» в самом сердце великого города, а герцог Орлеанский, которому принадлежал дворец, сделал состояние на магазинах и кофейнях в его галереях и садах. И именно там создавалась парижская мода, а не очень состоятельные парижане покупали «похожую» одежду на ярмарках, подобных той, что располагалась на Гревской площади. Впрочем, у Парижа уже имелся соперник – во всяком случае, в том, что касалось мужской одежды. На титул альтернативной столицы моды претендовал Лондон.

* * *

В XIX веке парижское высшее общество еще продолжало придерживаться придворных канонов и аристократических традиций «Старого режима», и оно поощряло ритуализованные модные показы, придавая большое значение вкусу и стилю.

При этом парижанки – это были не только знатные дамы, но и куртизанки или профессионалки от мира моды: кутюрье, шляпницы, гризетки (гризетками называли молодых девушек, модисток, белошвеек, продавщиц и тому подобное, легкомысленного поведения и не самых строгих правил).

Считается, что в Париже примерно половина женского населения жила за счет моды, тогда как другая половина жила ради моды.

Со своей стороны, французская литература охотно делила людей на настоящих парижан и «варваров-провинциалов». Писатель Таксиль Делор писал: «Провинциалки надевают одежду, парижанки одеваются».[218]

Конечно же, иностранцы и провинциалы могли следовать парижской моде – поскольку даже они были в состоянии оценить ее преимущества. Однако они далеко не всегда могли носить модный костюм так же умело, как настоящие парижане, и они были абсолютно не способны создать что-то подобное самостоятельно.

Зато процесс покупки товаров сильно изменился, ибо потребители все чаще стали приобретать предметы гардероба не на сезонных ярмарках, а в постоянно действующих магазинах. Уже к концу XVII века улица Сент-Оноре, идущая вдоль сада Тюильри, стала модной торговой улицей. Таковой она остается и по сей день: на этой улице работают магазины самых модных дизайнеров (Ив Сен-Лоран, Версаче, Эрме, Прада и др.).

Другими важными точками на парижской карте моды были упомянутый Пале-Руаяль, район Марэ и квартал Сен-Жермен-де-Пре.

Число потребителей моды также значительно выросло. К ним относились аристократы и состоятельные буржуа, плюс все больше иностранцев и провинциалов приезжали в Париж за покупками.

Карикатура в журнале «Парижский костюм». 1800-е годы

По словам французского историка Даниэля Роша, в Париже XVIII века произошла настоящая «сарториальная революция: стоимость и объемы дамских гардеробов выросли, а женщины всех сословий начали носить платья (вместо плебейских юбки и жакета)».[219]

Чтобы было понятно: термин «сарториальный» происходит от латинского «sartor» (портной), и он подразумевает все, что относится к изготовлению одежды, а в общем смысле слова – к одежде в целом. Отсюда и выражения типа «индивидуальные сарториальные предпочтения» или «сарториальный этикет», что означает культуру ношения одежды.

Мороженое. Карикатура из журнала «Le bon genre: наблюдения о моде и обычаях Парижа». 1801 год

Как показывают недавние исследования, эти изменения происходили в конце XVII века – первой половине XVIII века. А вот уже к середине XIX века готовая одежда (конфекцион) стала доступна самой широкой публике. Первоначально она продавалась в галантерейных лавках, а затем – в универмагах, которые впервые появились именно в Париже.

Кстати, первым универмагом в Париже был магазин «Бон Марше» (Bon Marché, что в переводе означает «дешевый рынок»). Он был основан в 1838 году братьями Полем и Жюстеном Видо и представлял собой магазин с несколькими прилавками, где работали 12 сотрудников. Первоначально в магазине было четыре отдела: галантерея, ткани, матрасы и зонты. В 1852 году братья объединились с супругами Аристидом и Маргерит Бусико, которые начали преобразование магазина, а затем разработали новую концепцию универмага с широким ассортиментом, низкими ценами, указанными прямо на этикетке, непосредственным доступом к товару, возможностью возврата и с презентацией товара в торговом зале. В 1863 году семья Бусико выкупила акции нерешительных братьев Видо, и дело пошло просто невероятными темпами: оборот магазина вырос с 500 тысяч франков в 1852 году до 72 миллионов франков в 1877 году. Соответственно, площадь выросла с 300 м² до 50 000 м², а количество сотрудников с 12 до 1788.

Революция в розничной торговле совпала с бурным развитием модной печатной продукции. И к числу потребителей моды присоединились представители нового социального класса – среднего класса, то есть служащих, которые составили основную клиентуру универмагов.

Маленькие швейные мастерские постепенно вытеснялись из бизнеса, однако некоторые кутюрье, сделавшие ставку на индивидуальный пошив люксовой одежды, процветали.

Типичный пример – Чарльз Фредерик Ворт, родившийся в 1825 году в графстве Линкольншир на востоке Англии. В возрасте 11 лет он устроился на работу в фирму, занимавшуюся поставкой тканей для пошива женской одежды.

В 1845 году этот молодой человек отправился в Париж. Там он быстро стал лучшим продавцом дорогих тканей, а через пять лет открыл небольшой отдел по изготовлению одежды. Это и стало началом его карьеры кутюрье. Он получил Гран-при за свои проекты на Лондонской выставке в 1851 году и на Всемирной выставке в Париже в 1855 году. Кстати, его жена стала первой в мире манекенщицей, а сам Ворт изобрел дефиле.

Чарльз Ворт обосновался на Рю де ля Пэ (Rue de la Paix), то есть в далеко не самом престижном для модников районе, однако он шил одежду, ориентируясь на потребности женщин из самого высшего сословия. Однажды у него купила платье жена австрийского посла в Париже, потом она появилась в нем на королевском приеме, и на следующий день Чарльз Ворт был уже знаменит. А вскоре он уже шил платья для императрицы Евгении, супруги Наполеона III.

После этого Чарльз Ворт на протяжении полувека царил в парижской моде. Он обшивал весь высший свет, а также впервые ввел лицензионное создание копий для более широких слоев населения. Он продавал образцы своих моделей в ателье или крупные магазины по всему миру.

Карикатура на моду при дворе Генриха III. 1605 год

Модельный дом Ворта изготовлял 5000 платьев в год. В его платьях ходили британская королева и русская императрица.

А еще Чарльз Ворт первым стал разделять коллекции на сезоны, и каждый год он представлял новые коллекции, что способствовало быстрой смене предпочтений и, следовательно, увеличивало доход мастера.

Вскоре появилось название «haute couture» (высокая мода), и производство элитарной женской одежды в еще большей степени способствовало представлению о Париже как «женском рае». Высокая мода стала не только символом статуса и состоятельности мужа (любовника), но также признаком персональной идентичности и доказательством изысканного вкуса.

Французский издатель и библиофил Октав Узанн в 1894 году совершенно справедливо написал: «Рю де ля Пэ, соединяющую великолепный квартал Оперá со старым королевским променадом Тюильри у Рю Кастильон, можно назвать центром модной индустрии».[220]

А вот французский историк Жорж д’Авенель называл «маршрут от Пляс Клиши к Пляс д’Оперá тропой модисток».[221]

Квартал Оперá… Пляс д’Оперá… Как видим, все вращалось в небольшом пространстве на правом берегу Сены между Лувром и Монмартром. То есть, наверное, говорить о том, что мировым центром моды был весь Париж, нельзя. Из двадцати парижских округов с высокой модой в основном были связаны лишь четыре. И на данный момент – примерно так же. Район вокруг Оперы Гарнье – это гигант розничной торговли Printemps и супер-универмаг Galeries Lafayette. А рядом – знаменитые Елисейские поля и авеню Монтень с ее вереницей брендовых домов высокой моды. Это – штаб парижской высокой моды. Все остальное, по большому счету, периферия, перенимающая последнюю моду у этого «города в городе».

Статус Парижа как столицы моды сложился в XIX веке, когда у людей, несмотря на серьезные классовые различия, появилось больше свободы и возможностей быть такими, какими им хотелось выглядеть. Парижская мода одновременно подтверждала иерархии и ослабляла их, поскольку о незнакомцах все чаще судили «по одежке».

* * *

А потом наступил XX век, и в период, предшествовавший Первой мировой войне, можно было увидеть, как зарождались авангардные стили. В это время корсет сменился бюстгальтером. Тогда же начал формироваться современный идеал женской красоты. Несмотря на распространенное мнение, Первая мировая война сама по себе не была основной причиной трансформации моды, хотя и ускорила уже начавшиеся перемены.

Шанель в 1928 году

В 1920–1930‐е гг. в парижской моде «заправляли женщины»: Габриэль «Коко» Шанель (1883–1971), Эльза Скьяпарелли (1890–1973) и Мадлен Вионне (1876–1975).

Первая из них оказала существенное влияние на всю европейскую моду XX века. В период после Первой мировой войны она ввела в моду собственный стиль, способствовавший упрощению женского костюма, для которого было свойственно заимствование элементов традиционного мужского гардероба и следование принципу «роскошной простоты» (le luxe de la simplicité). Под влиянием Коко Шанель неудобный корсет «уверенно сдал свои позиции».

Эльза Скьяпарелли была родом из Рима, и в Париже она стала одной из создательниц стиля «pret-a-porter» (переводится как «готовое к носке»). И это именно она произвела революцию, введя в одежду «молнии», которые раньше использовались исключительно в изготовлении сумок. А еще, если кто не знает, это она ввела в моду принты на одежде и цвет «фуксия», женские свитера и раздельные купальники.

Мадлен Вионне образование получила в Лондоне, но вернулась во Францию, где сначала работала простой портнихой. В 1912 году она создала свой собственный Дом моды. И что интересно, она не любила делать эскизы и выкройки. Как она говорила, нужно обертывать тело материалом, а не конструировать платье. Вионне так и делала: словно скульптор, она «лепила» прекрасные платья, которые должны были быть не красивой оберткой, а естественным продолжением их обладательниц (из-за ее обертываний ее по праву стали называть «королевой косого кроя»).

Благодаря этим трем незаурядным женщинам все остальные дамы обрели новый уровень свободы в костюме. Плюс этому во многом способствовало и изменение положения женщины в обществе.

Главенство Парижа в мире моды не объясняется пресловутым парижским легкомыслием, тягой парижан к новациям или чувством стиля, свойственным им от природы. Неверно также считать этот феномен результатом деятельности индивидуального творческого гения, хотя именно это представление активно поддерживает мифология парижской моды. Разнообразные истории о «тирании» или «гениальности» парижских модельеров – следствие принципиального непонимания законов бытования моды. Дизайнеры и модная продукция – всего лишь один из элементов системы моды; другая ее составляющая – идеи и образы, отношения и модели поведения.

ВАЛЕРИ СТИЛ

американский историк моды

Вторая мировая война отделила континентальную Европу от всего остального мира. И Франция вступила в эпоху унижений, лишений и отчаяния.

После войны индустрия моды в Париже восстановилась. И уже в 1956 году новинкой сезона стал придуманный Коко Шанель твидовый костюм с цветной тесьмой. Выполненный в нескольких цветовых вариациях (бело-красный, черно-белый, красно-черный), он был небрежно-элегантным и служил нейтральным фоном для любой женщины, понимающей значение слова «индивидуальность». Названный в честь Шанель, костюм пережил все потрясения в мире моды и стал первой базовой моделью для всех коллекций высококлассного «pret-a-porter».

Дом Ворта. Дом № 7 на улице Мира в Париже

В этот период многие модные дома пытались укрепить свои позиции, оторваться от привычной клиентуры и найти точки соприкосновения с индустрией готовой одежды. Молодые модельеры Антонио Кастильо, Юбер де Живанши и Пьер Карден, не привязанные к старым обязательствам, проявили гибкость и оригинальность, но им не сразу удалось «выйти на улицу» и найти подходящие ориентиры в мире массового спроса.

Военный период внес большие коррективы в жизнь мирного населения Европы. Женщины были вынуждены заменить мужчин на тех работах, которые выполнялись ими в мирное время. Работающая женщина в силу производственной необходимости изменяла свою манеру одеваться, невольно приближаясь к мужскому образу.

ЮЛИЯ МУЗАЛЕВСКАЯ

российский искусствовед

Более того, тот же Пьер Карден, который с 1947 года работал в ателье Кристиана Диора, а собственную фирму основал в 1950 году, в 1959 году представил свою первую коллекцию одежды «pret-a-porter», и после ее показа в парижском универмаге Printemps он был исключен из Французской федерации кутюрье.

Позднее расцвету индустрии «pret-a-porter» способствовало появление новых материалов. На рынке появились жаккардовые ткани для мужских костюмов, несминаемые рубашки из джерси и, конечно же, самые разные вариации джинсовой тематики: вытертая, вареная, бахромчатая и т. п. Синтетические материалы имитировали змеиную кожу, резину и металл.

В 1970–1980-е гг. начался новый этап научно-технической революции. Его наиболее важными характеристиками являются: соединение науки с производством и превращение науки в непосредственную производительную силу, а также резкое сокращение сроков между изобретением и внедрением в производство. Стали широко внедряться персональные компьютеры, сверхзвуковая авиация, высокоскоростные поезда и глобальные информационные сети. Появились новые синтетические материалы, не существующие в природе.

К середине 1990-х гг. покупатели готовой одежды требовали все больше и больше удобной и подходящей одежды для нового образа жизни, в которой ситуация менялась чуть ли не каждый час. Костюм должен был быть универсальным и многовариантным, красивым, добротным, качественным и при этом не слишком дорогим.

Появился термин «casual» – это удобная одежда на каждый день, допускающая некоторое «вольнодумство» при составлении ансамбля, однако приличная в любой ситуации.

Для людей, склонных к практичности, универсальности, функциональности и простоте, «casual» – это новое отношение к жизни, более открытое выражение своих мыслей и высказывание их вслух посредством одежды. Это уже не «роскошная простота» Коко Шанель, а «расслабленная повседневная элегантность».

Сейчас мир моды неотделим от таких имен, как Кристобаль Баленсиага и Пако Рабанн (Франсиско Рабанеда-и-Куэрво), как королева японской моды Ханаэ Мори. А ведь есть еще японцы Кендзо Такада и Ёдзи Ямамото, итальянцы Джанни Версаче, Джорджо Армани, Франко Москино, Доменико Дольче и Стефано Габбана, британцы Вивьен Вествуд и Джон Гальяно, американцы Кельвин Кляйн и Марк Джейкобс.

Да, после Второй мировой войны началось триумфальное возрождение парижской моды, но это время уже было отмечено соперничеством Парижа с другими городами – с Флоренцией (а позднее – с Миланом), с Лондоном, с Нью-Йорком и Токио.

В XXI веке, в эпоху глобализации, Париж уже просто стоит в ряду других мировых городов моды. Кто-то еще по инерции называет его первым, но если это и так, то он – первый среди равных.

Коко Шанель, или чудесная история рождения парфюма Chanel № 5

Настоящей легендой парижской моды является Габриэль «Коко» Шанель, но родилась она не в Париже, а в Сомюре, городе на берегу Луары.

Коко Шанель. 1931 год

В Париж она приехала в 1910 году, уже став лицензированной модисткой. В столице она открыла свой бутик Chanel Modes – в доме № 21 по улице Камбон. Открыла, понятное дело, не сама, а с помощью британского бизнесмена Артура Кейпела. Вероятно, чувство, которое она испытывала к Кейпелу, было одним из самых сильных в ее жизни. Но он погиб в автомобильной катастрофе в 1919 году. Говорят, что после этого Коко Шанель ввела в моду черный цвет, чтобы обрядить в траур по своей любви всех женщин Франции. И кто знает – если бы не трагедия с Артуром Кейпелом, возможно, и не было бы знаменитого «маленького черного платья».

Поскольку в доме № 21 по улице Камбон уже располагалось успешное предприятие по производству одежды, Шанель поначалу продавала там только свои шляпки. И вот в 1912 году к ней пришла слава – когда известная актриса Габриэль Дорзиа надела ее изделия при исполнении роли в пьесе Фернана Нозьера «Милый друг».

В 1925 году Коко Шанель познакомилась в Монте-Карло с герцогом Вестминстерским. Их связь продолжалась десять лет. Герцог делал Шанель роскошные подарки: в частности, он купил ей дом в престижном районе Лондона, а в 1927 году подарил участок земли на Лазурном берегу, где Шанель построила себе виллу.

Одна из первых шляпок Шанель. 1912 год

В это время Коко Шанель уже одевала весь мир: в период бурного романа с герцогом Вестминстерским она создавала жакеты мужского кроя, пальто спортивного типа, блузы и жилеты в тонкую полоску, костюмы для скачек и свитера.

В 1939 году, когда началась война, Шанель закрыла модный дом и все свои магазины. В июне 1940 года ее племянник был взят немцами в плен, и, пытаясь его освободить, Шанель обратилась к своему давнему знакомому, атташе немецкого посольства барону Гансу Гюнтеру фон Динклаге. В итоге племянник был освобожден, а 56-летняя Коко Шанель вступила в связь с бароном. То есть стала его любовницей и агентом (источником информации). А еще вместе с бароном фон Динклаге они ездили в Мадрид, и эта поездка спонсировалась немецкой стороной.

После окончания войны Шанель припомнили все ее контакты с немцами, и за ней закрепился ярлык пособницы нацистов. Ее обвинили в коллаборационизме, и она даже была арестована. Однако в 1944 году ее выпустили на свободу, и ей пришлось уехать в Швейцарию, где она жила до 1953 года.

Вернулась в мир парижской моды 71-летняя Коко Шанель лишь в 1954 году. Она представила свою новую коллекцию, но былой славы и уважения ей удалось добиться лишь спустя три сезона: богатые и знаменитые женщины стали постоянными посетительницами ее показов. Как уже говорилось выше, твидовый костюм «от Шанель» с цветной тесьмой (узкая юбка, жакет без воротника, золотистые пуговицы и накладные карманы) стал первой базовой моделью для всех коллекций высококлассного «pret-a-porter».

Коко Шанель разрушала традиции существовавшей до нее моды, и она создала стиль, поражавший одновременно лаконизмом и элегантностью, строгостью и шармом. На протяжении всей своей профессиональной карьеры она утверждала принципы комфортности и функциональности в женской одежде. Ей претила роль женщины – «витрины» состоятельности мужа. Ее идеалом была независимая женщина, хозяйка своей судьбы, равная мужчине.

Философия Шанель была проста до гениальности: чтобы великолепно выглядеть, необязательно быть молодой и красивой. Она освободила женщину от необходимости соответствовать стереотипам общества. Вместо жестких удушающих корсетов, длинных пышных юбок и громоздких украшений Шанель предложила ей «маленькое черное платье», брюки, стрижку «а-ля гарсон». Она говорила: «Элегантность в одежде означает прежде всего свободу движения».[222]

Свою новую коллекцию она презентовала в США, и там ее приняли с восторгом. Это было связано с тем, что на американском континенте всегда отдавали предпочтение комфортной одежде, и модели «от Шанель» отвечали потребностям граждан этой страны. В Америке со своим фирменным твидовым жакетом она попала точно в «десятку».

Шанель в своем шляпном магазине.

Карикатура Сэма. 1919 год

Шанель создала свой собственный стиль – стиль для таких независимых женщин, как она сама. Выросшая в сиротском приюте, вечно одетая в какую-то униформу, Габриэль всегда мечтала одевать всех женщин по-своему. Она стыдилась своего прошлого, но, возможно, именно нищета стала для нее той самой мотивацией, которая позволила ей найти «место под солнцем». Она не была красивой, но вокруг нее всегда было множество поклонников.

Коко Шанель говорила: «Не всякая женщина рождается красивой, но если она не стала такой к тридцати годам – она просто-напросто глупа».[223]

И она умела хорошо выглядеть, несмотря на возраст.

А вот еще один ее жизненный принцип, имеющий отношение к моде: «Ничто так не старит женщину, как слишком богатый костюм».[224]

Ее учителем и вдохновителем всегда была любовь. Каждый из любовников, так или иначе, способствовал ее успеху: деньгами, покровительством, идеями… Коко Шанель умела извлечь выгоду из всего.

У Шанель был совершенно иной взгляд на женский образ, чем у не менее знаменитого Кристиана Диора. По мнению Шанель, с которым трудно не согласиться, Диор предлагал стиль искусственный, создававший женщину-игрушку, женщину-украшение. Для этого он навязывал ей стандарт фигуры, которому надлежало следовать, определенный образ, вне которого женщина якобы не добьется успеха. А вот Коко Шанель предлагала женщинам костюм, подходящий любой из них. Он был одновременно вне моды и оставался в ней навсегда, благодаря заложенной возможности бесконечного обновления.

Творения великой Шанель пронизаны ощущением свободы, новой женственности, близкой к андрогинности. Она создавала образы женщины-мальчика, но не унисексуальные. Этот образ и не мог быть прежним, ведь в нем отсутствовал корсет, который создавал изгибы тела, неестественные, искусственные, но так любимые на протяжении многих веков. Теперь о них не могло быть и речи, ведь женщина изменилась, и с этим необходимо считаться. Все ее творчество проникнуто стремлением облегчить жизнь женщинам.

ЮЛИЯ МУЗАЛЕВСКАЯ

российский искусствовед

И тут важно отметить, что это именно Шанель предложила использовать один и тот же наряд для разного времени суток, лишь добавляя аксессуары и меняя украшения, что очень помогло работающим дамам. В такой подход закладывался принцип комплекта, в отличие от ансамблей в моделях Кристиана Диора, когда клиентка не имела возможности самостоятельно поменять, например, перчатки или сумочку, предназначенные для конкретного платья или костюма. Модели Коко Шанель, напротив, создавались для свободных, активных женщин, какой была и она сама.

Облегчить жизнь женщинам посредством упрощения их костюма – такова была цель ее творчества. И творческие находки Шанель до сих пор остаются незаменимыми для женского гардероба: костюм из твида, маленькое черное платье, сумочка на длинном ремешке, двухцветные бежевые туфли с черными носком и пяткой, комплект из платья и пальто, у которого подкладка выполнена из той же ткани, что и платье, бижутерия, духи Chanel № 5. Можно с уверенностью сказать, что все эти вещи никогда не выйдут из моды, навсегда став частью классического стиля, что оказалось возможным благодаря тщательной продуманности каждой детали.

* * *

Кстати, о духах Chanel № 5. Эти духи прославили Коко Шанель не меньше, чем ее вклад в моду. Но этот неповторимый аромат придумала не она. Созданием Chanel № 5 мир обязан великому князю Дмитрию Павловичу Романову (двоюродному брату русского императора Николая II). Его выслали из России за организацию покушения на Григория Распутина, и к моменту знакомства с Коко Шанель, кроме титула, Д.П. Романов не имел ничего. Но зато с его появлением в творчестве Шанель началась «русская» эпоха: платья и пальто, украшенные вышивкой, стилизованные крестьянские рубашки, кушаки… Несмотря на бедность, Дмитрий Павлович сделал Коко Шанель, возможно, один из самых дорогих подарков в ее жизни – он организовал ей встречу с Эрнестом Бо, выдающимся парфюмером, отец которого много лет проработал при русском дворе.

Этот человек родился в 1881 году в Москве в семье торговца Эдуарда-Ипполита Бо и Марии-Луизы-Вильгельмины, урожденной Мисфельд. Его брат работал на крупнейшую российскую косметическую фирму, поставщика Императорского Двора Alphonse Rallet & Co., которая в 1898 году была приобретена грасской фирмой Chiris.

Торговка корсетами. 1820-е годы

В 1898–1900 гг. Эрнест Бо работал лаборантом на фабрике по производству мыла, затем два года служил во французской армии. В 1902 году он вернулся в Москву и начал учиться профессии парфюмера на предприятиях фирмы Rallet. В 1907 году, по окончании обучения, он занял там должность старшего парфюмера. В 1908 году он зарегистрировал собственную компанию, просуществовавшую до 1915 года.

Первый успех пришел к нему в 1912 году – с созданием одеколона Bouquet de Napoleon («Букет Наполеона»). Затем последовали дамские духи Bouquet de Catherine, названные так в память об императрице Екатерине Великой и в честь 300-летия династии Романовых.

Карикатура на модников 1830-х годов

Коко Шанель познакомилась с парфюмером в 1920 году, отдыхая на Лазурном берегу в компании великого князя Дмитрия Павловича Романова.

Шанель мечтала создать «духи для женщины, которые пахли бы как женщина, а не как роза». Эрнест Бо согласился исполнить это пожелание и вскоре предоставил ей на выбор несколько флаконов. Она выбрала тот, что был помечен номером 5, попросила добавить чуть-чуть ландыша и назвала получившийся аромат собственным именем. Этот аромат состоял более чем из 80 компонентов!

Легендарные духи Chanel № 5 были представлены парижскому высшему свету 5 мая 1921 года, и новый аромат стал ярчайшей страницей в истории парфюмерии. Перед презентацией Коко Шанель сказала Эрнесту Бо: «Я представляю свою коллекцию пятого мая, в пятый месяц года, так что давайте оставим номер, который носит выбранный флакон, и пусть он принесет ему удачу». Кстати, формула аромата до сих пор хранится в секрете, и никто не знает, что за 80 компонентов там содержатся. Майская роза? Жасмин? Ирис? Фиалка или незабудка? Ваниль? Плюс щедрая доза альдегидов, синтетического вещества, которое придает духам морозный запах чистоты и свежести.

Это было что-то невероятное! Ведь как было до того – духи просто обязаны были пахнуть чем-то простым и конкретным. А тут? Неповторимая игра 80 ароматами! Такого еще не бывало.

Как писал в своих мемуарах К.М. Веригин, который тридцать лет был помощником Эрнеста Бо, в Chanel № 5 тот попытался воссоздать аромат холодных рек и озер Кольского полуострова посреди полярного дня. Якобы именно «за Полярным кругом, во время полуночного солнцестояния, озера и реки излучают особую свежесть».[225]

Во время презентации своей новой коллекции одежды Коко Шанель распылила в примерочных необыкновенный аромат, и так парижский высший свет познакомился с новыми духами. Мися Серт, близкая подруга Шанель, тогда сказала, что это было все равно, что вытянуть счастливый лотерейный билет. Революция в парфюмерном мире!

Духи «Chanel № 5» были просто обречены на успех, хотя в широкую продажу они поступили лишь через несколько лет, а первая партия составила всего 100 флаконов.

Ну, а потом, в 1924 году, Коко Шанель договорилась с предпринимателями, владельцами фирмы Bourjois Пьером и Полем Вертхаймерами, о том, что они возьмут на себя производство и дистрибуцию Chanel № 5, основав компанию Parfums Chanel, в которой самой Шанель принадлежало 10 %.

В годы Второй Мировой войны Коко Шанель попыталась взять контроль над компанией. Она обратилась с письмом к оккупационным властям Франции, в котором говорилось, что братья Вертхаймеры – евреи, и они должны отдать ей Parfums Chanel. Однако оказалось, что заблаговременно уехавшие в США братья успели переписать фирму на француза-христианина по имени Феликс Амьо. И лишь в 1947 году братья Вертхаймеры, получившие компанию назад, пришли к соглашению с Коко Шанель – с тех пор она получала 2 % от продаж духов собственного имени по всему миру.

Рекламный плакат. 1945 год

Эрнест Бо оставался креативным директором «Parfums Chanel» с 1924 по 1954 гг. А созданный им аромат и до сих пор является вечной классикой, одним из самых продаваемых ароматов в мире.

Умер Эрнест Бо в Париже 9 июня 1961 года.

По оценкам, каждые 30 секунд в мире продается один флакон Chanel № 5, и этот бренд, по самым приблизительным подсчетам, стоит около 360 миллионов фунтов. По сути, это не просто флакон с редким ароматом, духи Chanel № 5 давно признаны произведением искусства, и они являются экспонатом коллекции Музея Современного Искусства в Нью-Йорке.

* * *

Мир моды Коко Шанель, равно как и ее обаяние, распространились далеко за пределы Парижа. Она стала богата и знаменита. Среди ее друзей были самые выдающиеся люди эпохи: Пабло Пикассо, Сальвадор Дали, Жан Кокто… Шанель одевала Грету Гарбо, Марлен Дитрих, Одри Хепбёрн и Элизабет Тейлор. Среди ее клиенток была первая леди США Жаклин Кеннеди.

Первым лицом аромата Chanel № 5 стала она сама – Коко Шанель появилась на рекламном плакате в модном журнале «Harper’s Bazaar» в 1937 году. Потом «лицами» легендарных духов становились Катрин Денев, Кароль Буке, Николь Кидман и другие знаменитости.

В 1957 году в Далласе Коко Шанель получила «Оскара моды».

Коко Шанель перевернула облик женщины и сама стала визитной карточкой Франции. А 10 января 1971 года она скончалась от сердечного приступа в отеле «Риц» в Париже, где жила долгое время. Ей было 87 лет.

После смерти Шанель владельцам марки нужен был человек, который сохранил бы ее стиль. Многие с тех пор пытались соответствовать этому требованию, но часто оказывались просто способными индивидуалистами. В последние годы кресло главного стилиста в Доме Chanel занимал немец Карл Отто Лагерфельд, который талантливо интерпретировал стиль его великой основательницы. Как говорили, следуя тенденциям времени, он оставался верным основополагающим канонам.

Эльза Скьяпарелли в «наполеоновской» шляпке. 1937 год

Параллельно Лагерфельд был бессменным главным модельером итальянского дома моды Fendi. В 1966–1983 и 1992–1997 гг. он также создавал коллекции для Chloé, а в 1984 году он основал собственный Дом моды Karl Lagerfeld.

Этого человека называли «кайзером Карлом» и «королем моды». К сожалению, его не стало 19 февраля 2019 года. Его заменила Виржини Виар, много лет бывшая его «правой рукой» и единственная в компании, кто имел право обращаться к Карлу на «ты».

Молниеносное поражение Франции, или Капитуляция Парижа 1940 года

Парижская атмосфера… Одна из интеллектуальных столиц мира… Праздник, который всегда с тобой…

Однако, когда в 1940 году Франция столкнулась с нацистской Германией, Париж в очередной раз капитулировал, и сделано это было с быстротой, невероятной для мировой державы со столь значительным военным и промышленным потенциалом.

Последовавшие годы оккупации оставили неизгладимый след в истории французского народа. Но до этого какое-то сопротивление длилось всего шесть недель, причем, что совсем невероятно, почти половина военнослужащих действующей армии Франции не успела сделать ни единого выстрела в начавшейся 1 сентября 1939 года Мировой войне.

Франция и Великобритания объявили войну Германии почти сразу после нападения Германии на Польшу. А уже 14 июня 1940 года армия Третьего рейха вошла в Париж. Город сдался без единого выстрела. Следующие четыре года французская столица жила по законам военного времени при нацистской диктатуре.

Это действительно невероятно, но после объявления войны Франция никаких активных действий не предпринимала, рассчитывая, что главный удар нацисты нанесут на востоке. В историю это вошло как «Странная война».

В мае 1940 года Германия начала стремительное наступление на западном фронте, во время которого были взяты Бельгия, Нидерланды и Люксембург.

3 июня 1940 года немецкие самолеты совершили налет на Париж, сбросив около тысячи бомб, чтобы создать панику среди гражданского населения. Примерно 200 человек были убиты и 600 ранены.

Произошло это в понедельник, в разгар рабочего дня. 500 немецких бомбардировщиков, разделенные на несколько групп, обрушили удар на окрестности города, а на их перехват вышли только 22 истребителя. В процессе к ним присоединилось еще несколько машин. В воздушных боях немцы потеряли 26 самолетов, французы – 17. Еще четыре разбились при аварийной посадке.

Горожане не ожидали нападения. Вой сирен ввел многих в шоковое состояние. По пылающему городу носились пожарные машины…

Французские беженцы. Июнь 1940 года

На следующий день, 4 июня, вышло официальное заявление Третьего рейха. В нем, в частности, сообщалось: «Немецкая бомбардировка Парижа должна рассматриваться как военная операция в рамках международного права, и она полностью прокомментирована на разных языках, в особенности на английском и французском».[226]

Немецкий ас Вернер Мёльдерс, первым в истории воздушных боев перешедший рубеж в 100 сбитых самолетов, потом рассказывал:

«Вылет в 17:15 и опять в 8-м звене. Мы летим до Амьена, времени почти нет. Над нами самолеты, но мы не можем их достать. Поднимаемся до 7000 метров. Есть! Теперь потихоньку снижаться и домой. Но здесь неожиданно появляются шесть “Моранов”. Для атаки я захожу снизу и немного со стороны. Где-то в середине маневра я заметил два неизвестных мне звена “Мессершмиттов”, которые атаковали наших противников сзади сверху. Они успели раньше, и поэтому мне пришлось немного посторониться и наблюдать за их боем. Самолеты делали обычные в таких случаях маневры, а некоторые машины противника уже были готовы к бою. Внезапно один из “Мессершмиттов” загорелся и стал падать вниз. Его пилот сумел выпрыгнуть с парашютом. Я еще немного посмотрел на эту картину и принял решение самому атаковать француза, который постоянно уходил от трех наших “Мессершмиттов”. Я очень быстро поймал противника в перекрестье прицела, но он тут же ушел в сторону, но это было еще не все. Внезапно он вынырнул из-под меня, а затем опять ушел вниз в сторону. Затем он начал стрелять, но сначала это было издалека. Я сделал резкий поворот, чтобы уйти вверх к солнцу. Мой противник меня потерял, так как повернул в другую сторону и исчез в южном направлении.

Внизу подо мной два наших “Мессера” еще дрались с последним “Мораном”. Я наблюдал за ними сверху, так как бой шел на низкой высоте, и “Моран” из-за затянувшегося маневра потерял возможность эффективной стрельбы. Позади меня внизу выполняли свои маневры “Мессершмиты”. Я был примерно на 800-метровой высоте. Вдруг что-то затрещало и зашумело у меня в кабине, и мгновенно все погрузилось в темноту. Дроссельный рычаг оказался разбитым, рычаг поворота вывороченным вперед, а сама машина резко пошла вправо вниз. Теперь быстро из самолета, иначе крышка!»[227]

Немецкий ас был сбит французским су-лейтенантом Рене Помье Лейражю и попал в плен, но через три недели его освободили – после заключения перемирия.

Немецкая газета Völkischer Beobachter («Народный обозреватель») рассказала о бомбардировке Парижа с большим вдохновением. В одной из заметок был приведен следующий рассказ гитлеровского летчика:

«Еще пять, четыре, три минуты, – передают наблюдатели по бортовому телефону. Все они знают воздушную картину своей цели до мельчайших подробностей: ангары, заправочные и складские помещения, взлетно-посадочные полосы в Ле-Бурже – все, что через несколько минут должно превратиться в сплошной ад. Под нами через редкие облака ясно виден большой город – Париж. Никто из нас никогда не забудет тот миг, когда бомбы наших самолетов покинули свои люки и с воем понеслись вниз. Снизу донесся шум: вспышка за вспышкой, взрыв за взрывом – все это в гигантском пространстве вражеского гнезда. Вспыхнул пожар от взрыва на большом нефтехранилище. Это работа самого командира, и теперь ее видно во всех углах этого Ле-Бурже. Появились звенья вражеских самолетов. Они стали охотиться за нами, как опасные шершни. Невероятный контраст с происходящим в небе составлял раскинувшийся внизу блистающий Париж, зубцы его замков, светлая лента Сены, Эйфелева башня, Елисейские Поля… Но мы знали, что все это лишь внешний блеск Парижа, а среди населения царит паника, подвалы и бомбоубежища содрогаются от взрывов наших бомб».[228]

Парижанка и офицеры Вермахта. 1940 год

Свидетелями бомбардировки Парижа стали представители русской эмиграции. В частности, писатель Алексей Ремизов и его жена были ранены осколками стекол: бомба попала в соседний дом. Ночь бомбежки он описал в своем романе «В розовом блеске»:

«Первые бомбы брошены были на нас, на нашу тихую, славную поэтическим именем rue Boileau <…> Две бомбы ухнули в соседний № 9, стеной к стене с нашим, и одну садануло в покинутую клинику, теперь госпиталь, в здание, где ютились монашки – как раз против наших окон. Слепые, остервенелые осколки, изрешетив стену монашек, вскочили в парикмахерскую Жанины – и мигом зеркала в-бряс, и под брезгливый стон стекла они метнулись в сторону вверх и, надрываясь свистом, врезались, визжа, в выступ стены у окна, где нас застигла сирена.

Отбиваясь от осколков, мы в коридор, а в коридор уж сыпались стекла из другой противоположной комнаты. А выйти на лестницу невозможно: дверь на ключ, а ключа нет, отбросило вихрем. Некуда было деваться, и вдруг, как в мышеловке, сузилось пространство, и много пронеслось – но грохотом глушило мысль и секло все слова и было одно чувство, взрыв чувств – ужас: этот крутящийся, взывающий вихрь и это белое, кипящее пламя сквозь кровь. Окровавленный, липкими пальцами вытаскиваю из головы и с лица осколки, и странно, ничего не больно, а Серафима Павловна за руку тащила меня сесть. И вдруг у нее подкосились ноги, точно кто ударил ее, и она опустилась на ящик с газетами, а я ощупью пошел в ванную под кран промыть глаза. И тут я понял, что меня ударило в левый висок и в бровь».[229]

Непосредственное наступление фашистов на Францию началось 10 июня.

68-летний генерал Морис Гамлен, командовавший французской армией, сделал ставку на «неприступную» линию Мажино – систему укреплений на границе с Германией от Бельфора до Лонгийона суммарной протяженностью около 750 км. Однако французы просчитались. Немцы сначала нанесли удар по французской территории через нейтральные страны (Бельгию и Голландию), а затем атаковали в районе Седана, где кончались укрепления.

Короче говоря, немецкая армия перешла в наступление вовсе не там, где его ожидало французское командование. Умело дезинформировав французов, немцы банально обошли линию Мажино. Другая группировка вермахта одновременно совершила стремительный марш-бросок в сторону моря и в районе Дюнкерка прижала к берегу группировку французских, английских и бельгийских войск. 338 000 солдат и офицеров союзников (в том числе 120 000 французов) кое-как эвакуировались на Британские острова, а более 60 000 человек оказались в немецком плену.

Какие-то французские войска упорно сопротивлялись. Например, 4-я танковая дивизия тогда еще полковника Шарля де Голля, принявшая на себя первые удары наступавших немцев в районе реки Соммы, не только остановила наступление противника, но и отбросила его на исходные позиции. В другом бою танкисты де Голля при поддержке пехоты захватили около 400 пленных. После этого 49-летнего де Голля произвели в бригадные генералы и пригласили в правительство на пост заместителя государственного секретаря по национальной обороне.

Но то были лишь локальные эпизоды, не влиявшие на общий ход стремительно развивавшихся военных действий.

После эвакуации Дюнкерка немецкая армия развернула наступление на Париж. Фронт был быстро прорван, и после этого премьер-министр Поль Рейно заменил Гамлена, как он уже хотел сделать накануне немецкого наступления. Он заменил его 73-летним уроженцем Брюсселя генералом Максимом Вейганом, который во время Первой мировой войны был «правой рукой» маршала Фоша.

В своих мемуарах потом Морис Гамлен пытался оправдаться, подчеркивая, например, что он готовил контратаку в тот самый день, когда его заменил Вейган. Но у Поля Рейно имелись политические причины заменить его, и основная заключалась в том, что Гамлена поддерживал Эдуард Даладье, бывший до этого военным министром и премьер-министром. Между Рейно и Даладье имела место «тихая враждебность», и подобный антагонизм был весьма характерен для конца Третьей республики. Даладье оставался в кабинете Поля Рейно, потому что без него радикалы не поддержали бы новое правительство. Но на этот раз не помог и президент Альбер Лебрен. Генерал Гамлен был снят, но это уже ничего не могло изменить.

10 июня правительство Франции переехало из Парижа на юг: сначала в Тур, а затем в Бордо. Вслед за правительством столицу покинули тысячи жителей.

Кампания мая-июня 1940 года, вопреки общепринятому мнению, была далеко не бескровной для обеих сторон. Французская армия потеряла убитыми, по разным оценкам, от 55 000 до 92 000 солдат и офицеров, ранеными – более 123 000. Жертвами бомбардировок стали более 21 000 мирных жителей. Фашисты потеряли более 27 000 убитыми, около 18 000 пропавшими без вести (то есть убитыми и пленными) и около 111 000 ранеными. Люфтваффе потеряла 25 % первоначального количества боевых самолетов, а бронетанковые войска – около 30 % танков. За месяц войны немцы захватили около 400 000 пленных, еще 1,5 млн человек сложили оружие после капитуляции.

На рынке. 1941 год

Утром 14 июня 1940 года фашисты вступили в опустевший Париж.

Немецкие военные машины с громкоговорителями разъезжали по городу, приказывая парижанам не покидать своих зданий.

В восемь часов утра делегации немецких офицеров прибыли в Дом Инвалидов, штаб-квартиру военного губернатора Парижа Анри Фернана Денца, который только 2 июня получил приказ направиться в столицу, чтобы занять пост заместителя генерала Пьера Эринга, тогдашнего военного губернатора Парижа. 12 июня Париж был объявлен «открытым городом», и 66-летний генерал Эринг вывел из него войска к югу от Луары. А Анри Денц стал военным губернатором Парижа лишь 13 июня с заданием… передать столицу врагу уже на следующий день.

Пришли немцы и в префектуру полиции, где их уже ждал префект Роже Ланжерон. Они заявили, что город переходит под немецкое управление.

К концу дня немцы вывесили флаг со свастикой на Триумфальной арке и организовали военные парады с оркестром на Елисейских Полях и авеню Фош. Сделано это было, главным образом, для немецких армейских фотографов и операторов кинохроники. Даже сам Адольф Гитлер появился на смотровой площадке Трокадеро, где с нескрываемым удовольствием позировал на фоне Эйфелевой башни и Марсова поля.

24 апреля Гитлер прибывает на аэродром Бурже. Короткий визит, он длится не более трех часов, однако этого достаточно, чтобы запечатлеть триумф фюрера: его фотографируют и снимают на кинопленку на террасе дворца Шайо. Париж перестает быть столицей государства.

ИВАН КОМБО

французский историк

О том, что происходило в Париже, поэт Жюль Сюпервьель, родившийся в Монтевидео, но с 1912 года живший во французской столице, написал такое стихотворение (перевод Мориса Ваксмахера):

Париж, открытый город,

Твоя душа живая,

Томясь, исходит кровью,

Как рана ножевая.

И стук чужих шагов

Тревожит наши стены,

И на мерцанье Сены

Глядят глаза врагов.

Как будто в яме черной,

Под окрики штыка,

Струится удрученно

Французская река.

Века французской славы,

Отлитые в гранит,

Ваш облик величавый

Великий гнев таит.

Нависшая над вами

Невыносима тень —

И гаснет ваше пламя,

И меркнет ясный день,

И льется с неба мрак.

Ведь было бы изменой

Струить лазурь над Сеной,

Когда в Париже враг.[230]

Через два дня после взятия французской столицы премьер-министр Поль Рейно ушел в отставку, и новое правительство сформировал 84-летний маршал Филипп Петэн, сторонник заключения перемирия с Германией.

22 июня было подписано Компьенское перемирие. В историческом календаре Франции это трагическая дата, так как в этот день в Компьенском лесу, в 70 км к северо-востоку от Парижа, был подписан документ, означавший полную капитуляцию Франции перед нацистской Германией. Более того, по приказу Гитлера из Военного музея Парижа в Компьен доставили тот самый штабной вагон, в котором маршал Фош 11 ноября 1918 года продиктовал представителям немецкого командования условия капитуляции, завершившей Первую мировую войну.

По условиям этого перемирия, за немцами остался север Франции, а юг отошел марионеточному правительству Виши (по названию города в Оверни, в котором впервые собралось правительство нового государства) во главе с маршалом Петэном. То есть Франция была разделена на две части: 60 % территории страны, включая Париж и все атлантическое побережье, оккупировались немецкими войсками, на юге же появилась так называемая «свободная зона», где сохранялась власть прогерманского марионеточного правительства.

Нет больше Франции. Есть Париж – улицы, дома, вывески, есть престарелый маршал, есть сорок миллионов горемык. А Франции нет.

ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ

русский писатель и публицист

Бывшее правительство эвакуировалось в Бордо. Премьер-министр Поль Рейно вроде бы сохранял решимость продолжать борьбу, но в середине июня вынужден был смириться.

Немецкие солдаты под Триумфальной аркой

Незадолго до капитуляции часть бывших членов правительства и поддержавший их президент Французской республики Альбер Лебрен предлагали перевести центральные органы власти на территорию Алжира и оттуда руководить страной, но эта идея была отвергнута большинством, которое тут же назвали «капитулянтами». То есть, по сути, «судьба Франции оказалась в руках пораженцев, упустивших шанс продолжать сопротивление, проведя всеобщую мобилизацию».[231]

Демократические силы, выступающие за независимость Франции, перебрались в Лондон, где образовали штаб-квартиру движения «Сражающаяся Франция» (La France combattante). Его возглавил генерал Шарль де Голль. А до этого, до июля 1942 года, опорной базой организации, которая называлась «Свободная Франция» (La France libre) была Французская Экваториальная Африка, в состав которой входили колонии Убанги-Шари (современная ЦАР), Чад, Среднее Конго (современная Республика Конго), Габон и Камерун. И именно в Африке была заложена основа для возрождения Франции, способной отстоять свой правовой статус и победить фашистских оккупантов. Она первой откликнулась на призыв Шарля де Голля продолжить борьбу.

Гитлер со своим штабом. 1941 год

И тут уместно будет сказать, что на начальном этапе не всегда прослеживалась четкая граница между петэнистами (или вишистами) и голлистами. Шарль де Голль и сторонники созданного им движения считали перемирие позором и вели решительную борьбу против гитлеровской Германии. Хотя на первом этапе голлисты в основном выступали, скорее, не за де Голля, а за национальное единство Франции, веря одновременно и маршалу Петэну, и генералу де Голлю. Вишистов же, которые пошли на компромисс с Германией и заключили договор о перемирии, французский историк Жан Сюре-Каналь разделил на убежденных профашистов, у которых, по его словам, преобладали политические амбиции, и конформистов, которые заняли примиренческую позицию из-за малодушия.[232] И те, и другие выступали за спасение Франции, но только пути достижения этого им виделись разные. В связи с этим Африка оказалась перед сложным выбором. В частности, вспоминая военное время, член французской колониальной администрации Эдмонд Луво писал: «Уверяю вас, что в 1940 году я был одновременно и петэнистом, и голлистом».[233]

В самой же Франции восемь миллионов беженцев кинулись на дороги, Эдуард Даладье отправился в Бордо, а оттуда – в Марокко (чтобы «продолжить борьбу»). Но по прибытии туда в начале августа он был помещен под арест в ожидании репатриации во Францию. Интернированный без суда, он появился на суде вместе с другими политиками и штабными офицерами, обвиненными в поражении. Потом Даладье передали немцам. Он был отправлен в район Веймара, а затем его поместили в замок Иттер в Тироле. Там он находился «в компании» с Полем Рейно, а также генералами Гамленом и Вейганом. Как говорят, их сосуществование там было затруднено из-за политических разногласий, а свободу им дали американцы 5 мая 1945 года.

Но это все было потом, а пока Франция и ее столица зажили по законам военного времени.

В Париже был введен комендантский час с девяти вечера до пяти утра. Средства массовой информации подвергались жесткой цензуре. С сентября 1940 года было введено нормирование продовольствия, табака и угля. С каждым месяцем цены становились все выше. Евреи начали подвергаться гонениям. В результате, многие парижане предпочли уехать из города в провинцию, где было больше продовольствия и меньше оккупантов.

* * *

Почему же Третья республика в прямом смысле этого слова рухнула под ударом нацистов? Почему французская армия, считавшаяся к началу Второй мировой войны лучшей в Европе, была так быстро разгромлена? Как могло случиться, что всего через месяц после начала активных боевых действий фашисты вошли в Париж?

В 1941 году в предисловии к изданной на русском языке работе американского журналиста Гамильтона Фиша Армстронга «Падение Франции» издатели написали: «Поражение Франции объясняется не только бездарным военным руководством, отсталостью военной доктрины французского генерального штаба, неподготовленностью экономики и армии к новым методам ведения войны. Поражение Франции – результат гибельной, антинациональной, предательской политики правящего слоя крупной буржуазии».[234]

Якобы даже уже после начала военных действий с Германией руководящие круги Франции рассчитывали на то, что им удастся добиться соглашения и «перевести стрелки» на войну против СССР. Подобная политика привела к тому, что Франция оказалась неподготовленной к серьезной войне, и всего нескольких недель хватило, чтобы вскрыть «гнилость буржуазной Франции, банкротство ее внутренней и внешней политики, антинациональную линию правящей верхушки».[235]

Эта трактовка получила распространение и в послевоенной исторической литературе. Говорилось о «бездарности военного руководства Франции», об «отсталости его военной доктрины», о «капитулянтстве, проникшем во все органы власти» и т. д. Говорилось о том, что главные причины быстрого поражения были не столько военного характера, сколько оказались следствием того предательского курса, который проводили правящие круги Франции, которые «сыграли позорную роль предателей и могильщиков своих собственных стран».[236]

Парижане приветствуют французскую армию на Елисейских полях. 26 августа 1944 года

И в самом деле, правящие круги Англии и Франции руководствовались целью «не мешать гитлеровской Германии напасть на Советский Союз».[237]

Историк В.А. Секистов, например, утверждал, что эти самые правящие круги встали на путь предательства национальных интересов и «превратились в “пятую колонну” немецко-фашистских оккупантов, рассматривая фашистскую оккупацию как меньшее зло».[238]

Позднее стали говорить о том, что во Франции имела место «чехарда» кабинетов, что во главе армии стояли в основном 60–80-летние генералы, костные, медлительные, зараженные духом коррупции и напрочь лишенные патриотизма. Что были среди них и прямые предатели…

По мнению историка П.П. Черкасова, «национальная оборона Франции к началу войны оказалась заложницей разбалансированной политической системы, где межпартийная борьба стала едва ли не самоцелью соперничавших группировок, утративших понимание государственных интересов страны. Налицо были все признаки острого кризиса, охватившего одряхлевшую Третью республику, где в критический момент не нашлось решительного лидера, равного Уинстону Черчиллю.[239]

Ведя «странную войну», французы хотели ограничиться созданием барьера против вторжения гитлеровской армии на их территорию и отсидеться за линией Мажино до более благоприятного для себя момента. А во внешней политике их действия были продолжением «мюнхенского курса на примирение с гитлеровской Германией и организацию совместного нападения на Советский Союз».[240]

Французский историк Люсьен Бели считает, что «французская стратегия была исключительно оборонительной», но при этом территория Франции только «казалась под защитой линии Мажино».[241] А по оценке историка Л.П. Лаврова, французские генералы были чрезмерно самоуверенными, недооценивали роль танков и авиации, рассматривали свою армию как «самую сильную в мире, лучше всех обученную, лучше всех вооруженную и имеющую лучшее командование».[242]

Основанием для этого была победоносная для Франции Первая мировая война, и в генеральном штабе доминировала концепция позиционной оборонительной войны по образцу 1914–1918 гг. Все надежды связывались с линией Мажино (по имени военного министра Андре Мажино) – глубоко эшелонированной системой укреплений вдоль границы с Германией. Это было очень дорогостоящее сооружение, но к началу войны оно так и не была достроено. Кроме того, «главный удар нацисты нанесли совсем не там, где их ждали».[243]

Плюс французские политики (Эдуард Даладье, а затем и Поль Рейно), «поглощенные подготовкой военных авантюр против Советского Союза, уделяли крайне мало внимания укреплению международных позиций Франции и по существу ничего не делали для того, чтобы склонить на борьбу с фашизмом страны, занимавшие нейтральную или неустойчивую, двойственную позицию».[244]

Вот и получилось, что Франция, израсходовав колоссальные средства на строительство сверхмощной линии Мажино, не сумела создать ничего другого, в том числе ни сильной авиации, ни механизированных войск. А пассивно-выжидательный характер стратегии ее генералов заранее отдал инициативу в руки противника.

По мнению историка П.П. Черкасова, «трудно назвать поведение французской правящей элиты в отношении нацистской Германии иначе, чем попустительством, имевшим роковые последствия для самой Франции».[245]

И момент истины настал 14 июня 1940 года. В Париж вступили фашисты, и эта дата в новейшей истории Франции покрыта несмываемым позором.

Французы в очередной раз сдали Париж без боя, а дальше началось то, о чем они очень не любят вспоминать. Так называемая Вишистская Франция превратилась в настоящего сателлита Третьего Рейха. В советские годы нам всем очень любили рассказывать об эскадрилье «Нормандия-Неман» и французском движении Сопротивления, не уточняя, что количество французов, выступавших на стороне Гитлера, в период с 1940 по 1944 гг. в десятки и даже сотни раз превосходило число тех, кто боролся с нацизмом.

26 августа 1944 года

Характерный пример: личный состав эскадрильи «Нормандия-Неман» состоял из 72 французских добровольцев (14 летчиков и 58 авиамехаников), а по данным НКВД СССР, только в советском плену в общей сложности оказались 23 136 французов (речь идет о тех, кто непосредственно участвовал в боях против Красной Армии). И ни о какой подневольности речи не шло. Шарль де Голль из Лондона призывал французов подняться на борьбу с фашизмом, а во Франции с одобрения властей Третьего Рейха был сформирован «Легион французских добровольцев против большевизма». Он вошел в состав вермахта и, что любопытно, воевали его бойцы… под трехцветным знаменем Франции. А летом 1944 года истрепанный потерями Легион влили в новое подразделение – в дивизию СС «Шарлемань», вербовка в которую велась под эгидой правительства в Виши.

В те дни парижане сидели по домам: не могли привыкнуть к немецким солдатам на улицах <…> Одинокий город слышал только непонятные песни немецких солдат да птичий гомон в тенистых скверах <…> Вначале Аньес хотела выбраться из Парижа: манил ее Дакс, где жил отец. Услыхав, что немцы и в Даксе, Аньес насупилась. Что-то в ней дрогнуло, закрылась последняя лазейка; сказала себе: «Значит – жить с ними!..»

Она продавала старьевщику платья, книги, безделки: этим жила. Ее существование, тупое и сонное, походило на зимнюю спячку зверя. Так жила не только Аньес. Так жил Париж; о нем в те дни говорили повсюду, издевались над ним или его жалели. А Париж ничего не чувствовал, как больной на операционном столе, неспособный уже сбросить маску с хлороформом..

ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ

русский писатель и публицист

Да, кто-то действительно с началом оккупации примкнул к движению Сопротивления или сражался в рядах «Свободной Франции» под руководством генерала де Голля, но таких людей было относительно немного. Во всяком случае, значительно меньше, чем коллаборационистов и прочих «молчаливо сочувствующих» Гитлеру.

* * *

Все изменилось в июне 1944 года, когда англо-американские войска высадились в Нормандии и открыли «второй фронт» в Европе. К 15 августа 1944 года войска союзников уже стояли недалеко от Парижа, и Адольф Гитлер приказал любой ценой удержать город, а в случае невозможности – уничтожить его.

Освобождение Парижа началось 19 августа, а уже 24 августа, в 21 час 20 минут, в город сразу с двух сторон начали входить американские войска и 2-я бронетанковая дивизия «Свободная Франция». С помощью артиллерии и танков союзникам удалось почти полностью подавить сопротивление немцев и вишистов.

Взбешенный фюрер приказал взорвать город, однако немецкое командование в Париже ослушалось приказа. 25 августа немецкие оккупационные силы капитулировали. Комендант Парижа Дитрих фон Хольтиц сдался в плен союзникам. Вместе с ним сложили оружие 11 800 немецких и около 4000 вишистских солдат. Париж был освобожден.

Хищники побежали на восток, но их красная тень все еще падала на охваченный огнем город. Немецкий орел наконец-то отпустил свою жертву, которую он держал в когтях на протяжении четырех лет, но которую ему так и не удалось умертвить.

ПЬЕР ОДИА

французский писатель и журналист

Париж Вуди Аллена

В 2011 году американский режиссер и писатель Вуди Аллен выпустил новую мелодраму «Полночь в Париже» (Midnight in Paris). Лента оказалась успешной, ее отметили престижным премиями «Золотой глобус» и «Оскар» (за лучший сценарий), премией Гильдии сценаристов США, тепло приняли миллионы зрителей многих стран мира.

Этот фильм часто называют интеллектуальной комедией о поиске счастья, о любви и понимании. Но киноведы всегда отмечали скрытые планы в фильмах Вуди Аллена. На поверхности развертывалась не очень счастливая для главных героев, часто забавная будничная суета. Но специалистов уже давно не вводят в заблуждение излюбленные автором комические типажи рефлексирующих неудачников и та «пена дней», из которой они пытаются выплыть, пускаясь на всевозможные ухищрения. Режиссерский замысел у Вуди Аллена всегда имеет глубинное измерение, обращенное уже не к быту, но к личности.

Вуди Аллену всегда интересны попытки, которые предпринимают его герои для того, чтобы вырваться за пределы житейской прозы, обрести свой стиль, свое «Я» посредством некоей культурной или художественной миссии. Это и составляет один из многих аспектов, свойственных подводным течениям, столь характерным для творчества американского режиссера. Они придают особый шарм его кинематографическим текстам.

В культурологическом аспекте можно выделить несколько направлений авторской мысли. И одно из них – сложность существования человека искусства, занятого в сфере литературы, шоу-бизнеса, поп-культуры. В данном контексте особое место принадлежит и фильму «Полночь в Париже».

Он вышел, как уже говорилось, в 2011 году: производство США и Испании, режиссер и сценарист Вуди Аллен, оператор Дариус Хонджи. Исполнители главных ролей Оуэн Уилсон (Гил Пендер), Рейчел Макадамс (Инес), Том Хиддлстон (Фрэнсис Скотт Фицджеральд), Кэти Бэйтс (Гертруда Стайн), Кори Столл (Эрнест Хэмингуэй), ЭдриенБроуди (Сальвадор Дали) и др.

Философский посыл картины указывает на соотношение случайности и необходимости как спутников успеха творческой личности.

2010 год. Гил Пендер (актер Оуэн Уилсон), известный голливудский сценарист, приехал со своей невестой Инес в Париж. Случайно встретив старого друга, Инес решила провести вечер с ним, а не с женихом. Расстроенный Гил Пендер немного выпил и ночью забрел в какой-то незнакомый переулок. Он присел на ступеньки лестницы, и тут к нему подъехал старинный автомобиль. Сидящий в автомобиле незнакомец, похожий на молодого Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, пригласил Гила прокатиться. И… каким-то невероятным образом современный американец перенесся в 1920-е гг. и оказался на вечеринке, на которой присутствовал его кумир Эрнест Хэмингуэй. Гил Пендер как раз переживал творческий кризис и, по совету Хэмингуэя, он решил показать свой новый роман Гертруде Стайн.

То есть уже в самом начале фильма Гил Пендер оказался в самом центре кипучей творческой среды художников и писателей, приехавших в Париж, чтобы добиться признания. Они молоды, влюбчивы, талантливы, изобретательны, самонадеянны. Он познакомился не только с Хемингуэем и Фицджеральдом, но и с Сальвадором Дали, Гертрудой Стайн и многими-многими другими.

И теперь жизнь распалась для него на два времени: прошлое и настоящее. На рассвете он выходил из ресторана и снова перемещался в 2010 год. А каждую ночь вновь отправлялся в прошлое. Попытка рассказать Инес, что происходит, и где он оказывается после того, как часы пробьют полночь, оказалась безуспешна: невеста сочла, что он сошел с ума.

Гертруда Стайн

У Гертруды Стайн Гил Пендер познакомился с очаровательной девушкой Адрианой – подругой Коко Шанель и бывшей любовницей художника Модильяни. Между Гилом и Адрианой (ее роль играет Марион Котийяр) возникла симпатия. Следующей ночью Гил встретился с будущими мэтрами сюрреализма: Дали и Бунюэлем. Во время общей беседы Гил подсказал Бунюэлю сюжет будущего фильма «Ангел-истребитель».

А потом Гил Пендер оказался в еще более далеком прошлом (примерно в 1890-х гг.) и познакомился там с импрессионистами: Дега, Гогеном, Тулуз-Лотреком.

Окончательно вернувшись в современный Париж, Гил Пендер переписал свой роман, руководствуясь замечаниями Гертруды Стайн. А со своей недалекой, как оказалось, Инес он расстался.

Такой вот необычный сюжет у этого великолепного фильма, в котором Вуди Аллен мастерски воспроизвел мир большой и разнородной богемы. Она напоминает движение ртути, то собирающейся в единый сплав, то мгновенно и неожиданным образом разбивающейся на тысячи капель. Центром притяжения для всех была квартира в доме 27 на улице Флерюс – квартира американки Гертруды Стайн.

Кстати, этот дом существует и сейчас. Он закрыт для посещения, однако табличка у входной двери служит напоминанием о том, что Гертруда Стайн жила здесь с 1903 по 1938 гг.

* * *

Гертруда Стайн родилась 1874 году в США (штат Пенсильвания) в хорошо обеспеченной семье, а ее авангардистский стиль и мужеподобная внешность прочно закрепили за ней репутацию весьма эксцентричного человека. Мужчин она ненавидела и жила на деньги, которые ей посылали американские родственники. Единственным мужчиной рядом с ней был ее брат Лео, с которым они вместе вдруг стали коллекционировать произведения художников-кубистов. Так эти весьма странные люди познакомились с Пикассо, Матиссом и другими художниками.

Одновременно Гертруда Стайн написала три книги, стала хозяйкой салона для избранных, изобрела, как утверждают, знаменитый коктейль «Кровавая Мэри», смешивая водку с томатным соком, и ввела в обращение термин «потерянное поколение» для обозначения всех, кто пережил Первую мировую войну.

Французский искусствовед Жан-Поль Креспель описывает ее так:

«Гертруда Стайн обосновалась в Париже <…> и благополучно занималась новой для себя культурно-просветительской деятельностью. Прошло то время, когда ее, тяжелую, грузную, сутулую, Пикассо рисовал в своей мастерской в “Бато-Лавуар”, когда за смехотворные деньги она вместе с братом Лео купила у Воллара “Сезаннов”, а в Осеннем салоне – “Женщину в шляпе” Матисса <…> Проводив брата, уехавшего обратно в Соединенные Штаты и забравшего с собой половину совместно собранной коллекции (из них двоих только он отличался чувством нового и истинно прекрасного в искусстве), Гертруда жила вместе с Алисой Токлас. Вдвоем они представляли собой парочку языкастых недоброжелательных мегер. Они были неистощимы на самые язвительные сплетни, касавшиеся самых разных людей, и преподносили их в самой изысканной манере. Обладавшая гораздо более тонким умом и интуицией, смуглая, волнующая Алиса Токлас всегда оказывалась хозяйкой положения, несмотря на свое подчеркнуто томное поведение. Тщеславие туманило ум Гертруды Стайн, интересовавшейся только собственной персоной. Без лишней скромности она считала себя величайшей англоязычной писательницей, которой не было равных, и не стеснялась заявлять об этом во всеуслышание <…> Однако незначительность ее литературного дарования компенсировалась огромным влиянием на американскую литературу. Ее достижением были пока лишь два произведения: “Три жизни” и “Нежные бутоны”, которые прочли, возможно, человек десять, но она уже вовсю работала над «Становлением американцев», совершенно неудобочитаемой семейной сагой. Поражает бездна, разделяющая ее поверхностное творчество и степень ее влияния на творчество других писателей. Просто невероятно, но эта грузная американская еврейка, словно вытесанная из гранитной глыбы, с мыслями столь же короткими, как и волосы, остриженные ежиком на гермафродитном черепе, в течение двадцати лет умудрялась господствовать в мире американской литературы. И все воспринимали ее всерьез, несмотря на напыщенный и претенциозный стиль ее творений с бесконечными повторами <…>

Но это так: каждый американец, считавший себя творческим человеком, по приезде в Париж должен был нанести визит в дом № 27 по улице Флерюс. Гертруда жила все в той же студии в глубине двора, где принимала Пикассо и Матисса: просторная комната, заметно обветшавшая, была загромождена темной и тяжелой испанской мебелью, подчеркивавшей краски на картинах Сезанна, Ренуара, Пикассо, Брака, Гриса, висевших в тесном соседстве друг с другом. Приемы проходили по раз и навсегда установленному ритуалу, хотя правильнее было бы назвать их «аудиенциями», по аналогии с папскими: Гертруда восседала на высоком готическом стуле, утопая в складках тяжелой накидки то ли из вельвета, то ли из твида. Она принимала только мужчин, женщины оставались уделом Алисы, пока Гертруда подвергала суровому допросу допущенных до ее милости особ мужского пола. Горе тем, кто отвечал неудачно и не выказывал должного уважения к «божественной» персоне. Впрочем, даже те, кто вел себя с положенным смирением, ничего от этого не выигрывали. Независимо от их стараний, она разносила всех в пух и прах».[246]

В самом деле, ее мнения было достаточно для того, чтобы уничтожить или, наоборот, укрепить практически любую репутацию[247]. А ее брат Лео Стайн вырос до положения известного критика-искусствоведа, также весьма влиятельного.

Но, кто бы что ни говорил, самым большим даром Гертруды Стайн был талант точной оценки и понимания, который вылился в поддержку молодых и безвестных писателей и художников. В книге, написанной от лица подруги, Гертруда Стайн без обиняков заявляет о себе:

«Она страстный поклонник того, что у французов называется metier (ремесло) <…> Ей ведомы основы основ всякого творчества, а потому для всех ее друзей ее советы и ее критические замечания бесценны. Я часто слышала, как Пикассо, стоит ей сказать что-нибудь о его картине и проиллюстрировать сказанное примером из собственного творчества, говорит ей, racontez-moi cela. То есть расскажи мне об этом <…> Они садятся у него в студии на низенькие стульчики, бок о бок, и Пикассо говорит, expliquez-moi cela (объясни мне). И они объясняют – то она ему, то он ей. Они говорят обо всем, о картинах, о собаках, о смерти, о страдании. Потому что Пикассо испанец и жизнь трагична и горька и полна страданий».[248]

Фильм Вуди Аллена показывает, как энергичная неординарная личность собирает вокруг себя талантливых людей. В реальности это были художники Анри Руссо и Жорж Брак, Франсис Пикабиа и Жюль Паскен, Хуан Грис и Мари Лорансен, Андре Дерен и Робер Делоне. Квартира Гертруды Стайн была одним из центров модернистской культуры первых десятилетий века.

И Гил Пендер, «человек с улицы», также встретил в фильме дружеское участие со стороны Гертруды Стайн.

* * *

А что же Париж? Киноповествование развертывается на фоне старого ночного Парижа и Парижа современного, дневного. В самом начале фильма камера оператора под звуки джазовой мелодии кадр за кадром проходит по парижским бульварам, площадям, набережным. Как известно, любимые города для Вуди Аллена – это тоже герои его фильмов. Он запечатлевает их поэтический облик, невзирая на погоду. Автору интересны характер и динамика города, а также ритм жизни горожан, на которых он смотрит глазами влюбленного, но при этом очень внимательного человека.

В своем фильме «Полночь в Париже» Вуди Аллен «сравнивает два типа пребывания людей в городе-центре культуры: потребительский, характерный для представителей современной цивилизации, и творческий, свойственный персонам из прошлых времен. Все его симпатии на стороне созидательного существования в культуре. Он показывает творческую среду как яркий эстетический ландшафт, создаваемый созвездием талантов и атмосферой Парижа. Режиссер прибегает к “остенсивным[249] определениям” соперничества в искусстве, переплетения романтики и трезвого расчета, любви и зависти, бесплодной критики и умения ценить людей и результаты их труда. Патриотическая нота заключена в показе американского вклада в европейскую культуру. А какие времена лучше – это не столь важно, поскольку не престижное потребление артефактов, но трудный путь обновления действительности собственными усилиями есть подлинная жизнь творческого ума в любую эпоху».[250]

Премьера фильма «Полночь в Париже» состоялась на Каннском кинофестивале 11 мая 2011 года.

Гил Пендер в фильме стремится вырваться из тесных оков реальности и рутины. Талантливый, но по-настоящему не реализовавшийся, успешный, но недовольный своим творчеством, он приехал в Париж в поисках вдохновения для своего первого романа. Для него (в отличие от его невесты и ее родителей) Париж – практически сакральный уголок Вселенной. Он мечтает прогуляться под дождем по Елисейским Полям, отобедать в кафе «Прокоп» и поглазеть на танцовщиц в «Мулен Руж». А вместо этого, в компании Инес и ее американских друзей, он «болтается» по банальным туристическим маршрутам: Версаль, Лувр, Эйфелева башня.

Гил Пендер расстроен, потерян и очень одинок. И Париж стал для него спасением.

Вуди Аллен, как и его герой, обожает Париж, боготворит прошлое, и сам, наверное, мечтал бы унестись из нашего суетного времени куда подальше.

Ну, а сам Париж в этом замечательном фильме присутствует практически в каждом кадре.

Гил Пендер и его невеста остановились в отеле Le Bristol. Они сняли для себя панорамный люкс с видом на парижские крыши. Этот отель был открыт в 1925 году Ипполитом Жамме, и он считается одним из лучших в мире (здесь в свое время жили Мэрилин Монро, Грейс Келли, Чарли Чаплин и президент США Гарри Трумэн). Отель этот расположен по адресу rue du Faubourg St.Honoré, 112 (ближайшая станция метро Miromesnil).

Кстати, во время съемок в Париже Вуди Аллен и сам жил в отеле Le Bristol.

Отмечают открытие нового предприятия отца Инес в Париже герои фильма в ресторане Le Grand Véfour. Это заведение открылось в 1784 году и тогда называлось Café de Chartres. В 1820 году его выкупил ресторатор Жан Вефур. Сейчас это очень дорогой ресторан, в котором порция равиоли с утиной печенью будет стоить около 100 евро. Этот ресторан расположен по адресу rue de Beaujolais, 17 (станция метро Pyramides), и он спрятан между колоннами у входа в Пале-Рояль. Этот ресторан славится впечатляющим списков клиентов, многие из которых оставили на своих любимых столиках таблички с именами. Среди них Наполеон и, естественно, его жена Жозефина, а также Виктор Гюго, Жан-Поль Сартр и Жан Кокто.

В знаменитый Версальский дворец Гил Пендер, Инес и ее педантичные друзья отправились погулять, и там главному герою фильма пришлось выслушать целую «лекцию» от Пола, но при этом рассказ о его собственном романе, над которым он работает, никого не впечатлил.

Кто не знает, Версаль – это огромный дворец в стиле барокко, который находится в 20 км от Парижа. Его комплекс расположен на территории в 800 гектаров и включает также парки, сады, Большой и Малый Трианон, деревню Марии-Антуанетты, а также несколько десятков небольших зданий. Версаль находится примерно в 45 минутах езды поездом от вокзала Аустерлиц.

А вот уже сам Гил Пендер посетил Музей Огюста Родена, и там, на фоне знаменитой скульптуры «Мыслитель», он беседовал с гидом, роль которой исполнила Карла Бруни – известная певица и жена бывшего французского президента Николя Саркози.

Анри Матисс. Женщина в шляпе. 1905 год

Музей Родена – один из самых посещаемых в городе. Он представляет собой особняк, окруженный роскошным парком. Помимо «Мыслителя» в парке установлены и другие произведения Родена (там же, кстати, есть и выставка работ несчастной и очень талантливой возлюбленной скульптора Камиллы Клодель). Музей находится в отеле Бирон по адресу rue de Varenne, 79 (станция метро Varenne), и вход nelf платный, однако по садам можно погулять всего за 1 евро.

После посещения музея Гил Пендер, Инес с родителями и Пол с Кэрол собрались на крыше отеля Le Meurice для дегустации французских вин. Le Meurice – это роскошный пятизвездочный отель в центре Парижа, построенный в 1771 году. Его главное достоинство – крыша с видом на Эйфелеву башню и сад Тюильри. В свое время в этом отеле останавливались Сальвадор Дали, Редьярд Киплинг, Элизабет Тейлор, королева Виктория, король Испании Альфонс XIII и Теодор Рузвельт. Каждый из семи этажей отеля оформлен в своем стиле, а терраса, на которой снимали сцену дегустации, – это продолжение «Belle Etoile Royal Suite», где номера обставлены в стиле эпохи Людовика XVI. Отель находится на rue de Rivoli, 228 (станция метро Tuileries).

А вот та самая церковь, на ступени которой присел Гил Пендер в начале фильма, – это Сент-Этьен-дю-Мон. Это католическая церковь на холме Святой Женевьевы, которая строилась с 1494 по 1624 гг. и представляет собой наслоение нескольких художественных стилей: ренессанса, барокко и готики. В этой церкви находится гробница с мощами покровительницы Парижа Святой Женевьевы, о которой было рассказано в самом начале этой книги. Но что интересно, «магические» ступеньки – это не главный, а лишь боковой вход в церковь, выходящий на север. А со стороны резного фасада эта церковь просто великолепна, а внутри нее можно увидеть места захоронения таких людей, как физик и философ Блез Паскаль и драматург Жан Расин. А революционер Жан-Поль Марат, убитый в своей ванне роялисткой Шарлоттой Корде, похоронен на церковном кладбище.

В ресторан Polidor Гил Пендер приехал вместе с Фрэнсисом Скоттом и Зельдой Фицджеральд, и там познакомился с Эрнестом Хемингуэем. Polidor по праву считается одним из самых известных и популярных ресторанов города. Интерьер заведения не изменился с конца XIX века, да и блюда там готовят так же, как тогда. В этом ресторане любили проводить время писатели Джеймс Джойс, Виктор Гюго, Поль Верлен, Эжен Ионеско, Джек Керуак и Генри Миллер. Этот ресторан расположен по адресу rue Monsieur le Prince, 41 (станция метро Odéon).

Очень интересна сцена, снятая в музее «Оранжери», куда Гил Пендер, Инес, Кэрол и Пол пришли на выставку. Пол начал рассказывать о небольшой картине Пикассо, а Гил стал с ним спорить, так как, попав в 1920-е гг., он лично познакомился с художником и узнал реальную историю этого произведения.

Музей «Оранжери» – это картинная галерея на площади Согласия в Париже. Именно здесь хранятся картины известных художников Клода Моне, Поля Сезанна, Анри Матисса, Пабло Пикассо, Пьера-Огюста Ренуара, Амедео Модильяни, Поля Гогена, Альфреда Сислея и Анри Руссо.

Ну и, конечно же, какой же Париж без ресторана Maxim’s. В нем Гил Пендер и Адриана встретились с Анри де Тулуз-Лотреком, Полем Гогеном и Эдгаром Дега. Здесь компания сидела за столиком и спорила о том, в каком времени все-таки лучше жить. Это знаменитый ныне ресторан был открыт в 1893 году Максимом Гайяром. Помещение ресторана оформлено в стиле модерн и украшено лампами в виде полуобнаженных женщин. И, кстати, самыми знаменитыми посетителями этого легендарного места были Эдит Пиаф, Коко Шанель, Жан Кокто, Марсель Пруст и Марлен Дитрих. Это пышное заведение Прекрасной Эпохи (Belle Epoque) расположено по адресу rue Royale, 3 (станция метро Concorde).

Еще одно культовое место, показанное в фильме, это магазин Shakespeare & Company. После расставания с Инес Гил Пендер, гуляя по Парижу, зашел в эту книжную лавку американской писательницы Сильвии Бич, открытую в 1919 году. В 1940 году магазин пришлось закрыть, однако в 1951 году с разрешения Сильвии Бич его вновь открыл Джордж Уитмен. Здесь часто проводили время Эрнест Хемингуэй и Джеймс Джойс. Кстати, эта самая Сильвия Бич первой опубликовала роман Джойса «Улисс», который в то время был запрещен в США и Великобритании. Магазин расположен по адресу rue de la Bucherie, 37.

Как видим, фильм Вуди Аллена – это великолепный и очень удобный путеводитель по лучшим местам Парижа (конечно, при условии, что ваш бюджет чуть больше, чем у приехавшего в столицу Франции студента).

В фильме можно получить представление о Саде Моне (бывшей резиденции импрессиониста Клода Моне в Живерни, в которой он жил с 1883 года и до своей смерти в 1926 году). В фильме показан ювелирный магазин «Chopar» на Вандомской площади, где Инес и ее мать обсуждают обручальные кольца, рассматривая витрины.

В фильме есть «остров влюбленных» Сен-Луи, есть Свято-Александро-Невский кафедральный собор на улице Дарю, есть блошиный рынок «Le Marché Paul Ber», расположенный возле станции метро «Porte de Clignancour» на севере города. В фильме показаны район Монмартр, базилика Сакре-Кёр, тыльная сторона Собора Парижской Богоматери, мост Александра III, всемирно известное кабаре «Мулен Руж» на бульваре Клиши и многие другие знаковые места французской столицы.

Когда Богу на небе скучно, он открывает окно и смотрит на парижские бульвары.

ВУДИ АЛЛЕН

американский актер и кинорежиссер

И в фильме есть чудесный монолог Гила Пендера о Париже, в котором он говорит Адриане: «Я никак не могу решить, когда Париж красивее, днем или ночью. Невозможно выбрать что-то одно. Я могу предоставить сокрушительный аргумент на каждый вариант. Иногда я думаю, как вообще можно сотворить книгу, картину, симфонию, скульптуру, соперничающую с великим городом? Нельзя, потому что стоит оглянуться… И каждая улица бульвар – это своя особая форма искусства. И когда думаешь, что в этой холодной бессмысленной Вселенной существует Париж, эти огни… Павда, ничего же не происходит ни на Юпитере, ни на Нептуне, но далеко из космоса можно увидеть вот эти огни, кафе, пьющих и поющих людей… Я думаю, что Париж – это самое оживленное место во вселенной».

Невероятный монстр в центре Парижа, или Национальный Центр искусства и культуры Жоржа Помпиду

Нет, говоря о Париже, лучше все-таки концентрироваться на вопросах культуры и исторического наследия. Поэтому оставим в покое Вторую мировую войну и поговорим о Национальном центре искусства и культуры Жоржа Помпиду (а в просторечии Центре Помпиду), что находится в 4-м округе Парижа, в квартале Бобур.

Деятельность Центра посвящена изучению и поддержке современного искусства и искусства ХХ века в различных его проявлениях (изобразительныe искусства, танец, музыка и т. д.). А почему Помпиду? Да потому что еще в начале своего президентства, взяв курс на модернизацию cтраны, Жорж Помпиду, сменивший в 1969 году отправленного в отставку Шарля де Голля, решил, что ему нужен запоминающийся cимвол. По замыслу Помпиду, им должен стать культурный центр, объединяющий все виды искусства. И перед архитекторами была поставлена задача – сформировать идеальную выставочную площадку, где можно было бы проводить выставки и перфомансы самых разных форматов и жанров.

Для такой амбициозной цели необходимо было соответствующее воплощение. И реализация идеи началась с внешнего вида здания. Был устроен международный конкурс на самый оригинальный архитектурный проект, и его победителями стали итальянец Ренцо Пиано и британец Ричард Роджерс – основатели стиля хай-тек в архитектуре и градостроительстве, сторонники технологизма и прагматизма во всем.

Придумывая проект, архитекторы еще на стадии планирования задали определенный тон, при котором даже инженерные элементы превращались бы в дизайнерскую находку. В итоге авторами был представлен проект, в котором все коммуникации и технические конструкции (арматурные соединения, трубопроводы, лифты и эскалаторы) были вынесены за периметр. В результате такого решения освобождалось больше площади. Сооружение представляет собой стеклянный параллелепипед невероятных для центра Парижа размеров: оно имеет длину 166 метров, ширину 60 метров и высоту 42 метра.

31 декабря 1977 года в торжественной обстановке прошла церемония открытия Центра Помпиду. Со строения было сброшено покрывало, и перед взглядом зрителей появился «невероятный монстр», у которого вентиляционные трубы были выкрашены в синий цвет, арматурные соединения – в белый, водопроводные – в зеленый, электрические провода – в желтый, а эскалаторы и лифты – в красный.

Вот как описывал свое впечатление от увиденного русский писатель и журналист Б.М. Носик:

«Первое впечатление от Центра Помпиду (в парижском обиходе также – Бобур), как и у многих, привело к растерянности: между старинных парижских домов вздымалось что-то среднее между громадным многоэтажным гаражом и химкомбинатом. Мощные железные, окрашенные в разные цвета трубы, буквально окружали стеклянное здание».[251]

Прoeкт в стиле хай-тек резко выделялся среди старинных дoмoв традиционного парижского квартала. Но очень скоро резкий протест прoтив стрoитeльства Центра Помпиду смeнился признаниeм: только за первый гoд его пришли посмотреть 6 млн чeлoвeк. Оказалось, что здание задуманo как мнoгoфункциoнальный кoмплeкс, и это дает вoзмoжнoсть для его быстрoй пeрeпланирoвки. И именно за это проголосовал «туристический электорат». Как говорится, авангардный центр самого что ни на есть авангардного искусства (хотя любой авангард, по определению, это провокация) попал в самую точку.

Кoмплeкс был раздeлeн на три зoны: oбширная пoдзeмная часть, главное наземное строение с мeталличeским каркасом и окружающая зданиe плoщадь, кoтoрая трансформируется в выставoчное пространство пeрeд музeeм и площадку-сцену, где могут выступать мoлoдые актeры, музыканты и худoжники. В Центре предусмотрены холлы для музея сoвременнoгo искусства, помещения для библиoтeки, кинoтeатра и художeствeнных мастeрских.

В результате сегодня Цeнтр Пoмпиду, несмотря на свою необычность, уже считается нeoтъeмлeмой частью светской жизни Парижа.

В воспоминаниях Б.М. Носика читаем:

«С крыши Центра Помпиду (лифт прекрасный, ползет по прозрачной трубе, и вход бесплатный) открывается лучший, вероятно, вид на Париж, вид из самого сердца Парижа».[252]

Наружный эскалатор протяженностью 150 метров устроен внутри стеклянной армированной трубы, которая подвешена вдоль фасада. А в других ярко окрашенных трубах, расположенных на фacaде, скрываются электрокaбели, трубы водопровода и кaнaлизaция, воздуховоды кондиционеров. Впрочем, далеко не все задумки удалось воплотить в жизнь. Например, проект предусматривал стеклянный фасад как экран для передачи разнообразных реклам, политических лозунгов или роликов, но этому замыслу так и не суждено было осуществиться.

А на площади перед Центром Помпиду в любое время суток жизнь «кипит» в самом буквальном смысле этого слова. Обычно зрители здесь устраиваются прямо на асфальте, наблюдая за художниками, музыкантами и мимами. Чтобы украсить площадь, швейцарский архитектор Жан Тэнгли построил бассейн, на поверхности которого разместил 16 скульптур-мобилей. Эти красочные фигуры двигаются по поверхности воды под музыку Игоря Стравинского. Они кружатся и плюются водой: дети и многие взрослые их обожают…

Когда впервые попадаешь в квартал Бобур, тебя сразу же еще издали оглушают назойливые раскаты тамтама – это чернокожие на Пьяцце с упоением выбивают дробь перед фантастическим нагромождением конструкций Центра Помпиду. Я вначале тоже опешил. Теперь, правда, попривык. Как и ко всему остальному. Пьяцца Бобура – неутихающий праздник. Зеваки, сгрудившиеся вокруг ораторов, как перед Мраморной аркой Гайд-парка, жонглеры, изрыгатели огня, панки с огненными гривами, изможденные бродяги, спящие прямо на асфальте, одуревшие наркоманы, доходяги, ученые собаки, жалкие клоуны и неприкаянные девицы – все это на зависть самому Феллини – и Шарло[253], грустно улыбающийся с афиш на развалах у перекупщиков.

РЕЖИН АНДРИ

французская писательница

Всего же в Центре восемь этажей, и каждый имеет высоту 7 метров. Все пролетное строение выполнено из стекла и металла, и оно абсолютно открыто по всему объему.

В Центре Помпиду также есть библиотека, расположенная на первом, втором и третьем этажах. Она вмещает в себя огромное собрание художественной, учебной и технической литературы. Помимо печатной продукции, библиотека оснащена большим фондом видеоматериалов и аудиозаписи. И, кстати, вход в библиотеку бесплатный.

Огромное книгохранилище Центра насчитывает около 400 000 томов. Ежедневно библиотеку посещают до 11 000 человек (в выходные дни – до 19 000 человек).

Гордость Центра – Национальный музей современного искусства. Он занимает четвертый и пятый этажи здания. Коллекция обладает огромным количеством картин, скульптур, рисунков, фотографий, эстампов французских и иностранных мacтеров. В настоящий момент Центр Помпиду привлекает больше туристов, чем любая другая достопримечательность столицы. За двaдцать лет существования Центр Помпиду посетили почти 156 млн человек.

Песни о Париже

Скорее всего, самая известная песня о Париже – это песня Джо Дассена «Елисейские Поля» (Les Champs-Elysées). Но ирония тут заключается в том, что этот неофициальный гимн французской столицы на самом деле – перевод с английского и адаптация песни «Waterloo Road» британской группы Jason Crest, а популярной на весь мир ее сделал человек, родившийся и выросший в Нью-Йорке, куда его дед по отцовской линии эмигрировал из Одессы, входившей тогда в состав Российской империи.

Елисейские поля

исп-ль: Джо Дассен, муз.: Майкл Уилшоу, авт. слов: Джо Дассен

Песня была изначально написана на стихи Майкла Энтони Дейгана, а музыку написал Абракам Васикович. Потом французский поэт-песенник Пьер Деланоэ переписал стихи по-французски. А Джо Дассен выпустил эту песню в виде сингла в 1969 году.

Песню группы Jason Crest практически никто не заметил. А вот Джо Дассен попросил Пьера Деланоэ переделать песню. Он потом рассказал: «Идея была моя. Поскольку в Париже осталось мало улиц, о которых не сложены поэмы, и среди них долго фигурировала главная магистраль, я предложил этот пробел ликвидировать».[254] В результате, бодрая маршеобразная композиция имела успех не только во Франции. Песня «Елисейские Поля» вошла в хит-парады Германии и Нидерландов, а полиглот Джо Дассен записал также ее немецкую и английскую версии. Китайцы также сделали свой вариант. В Японии посольство Франции использовало песню для продвижения страны. Джо Дассен сделал безупречную карьеру в СССР. Только Италия, кажется, не признавала таланта певца, который теперь везде щеголял в белом смокинге.

Совершенно справедливо написал французский писатель и журналист Эрик Нёхофф:

«В 1969 году самая знаменитая улица в мире была у всех на устах. Если верить припеву, это место было похоже на самаритянку[255]: там можно найти все. Все, что мы хотели бы. Независимо от времени и погоды. Внезапно между площадью Согласия и Триумфальной аркой Париж стал похож на Нью-Йорк, город, который никогда не спит <…> Диск вышел в мае 1969 года. Годом ранее сторонники генерала де Голля прошли маршем по той же мостовой, чтобы поддержать президента, оскорбленного протестующими студентами. Елисейские Поля… Эти волшебные слова вызывают в памяти множество образов: аптека, эксклюзивные кинотеатры, ресторан Fouquet’s, где собирались актеры, боковые аллеи, где Джин Сиберг продавала New York Herald Tribune в фильме “На последнем дыхании”. Существовал ли тогда паб Renault? Как ни странно, песня не говорит обо всем этом. Есть такие слова. Просто произнесите их, и очарование сработает: Пятая Авеню, Виа Венето, Елисейские Поля. Это была Франция до RER[256]. Елисейские Поля были шикарными <…> Восьмой округ олицетворял собой основу элегантности. Мы должны поместить себя в контекст. Страной управлял генерал. Провинция была чужой страной. Магазины не везде были одинаковыми.

Большую часть XVII века термин advenue относился к любой дороге, то есть полосе земли, предназначенной для передвижения. В конце же века слово приобрело новое современное написание (avenue) и новое определение: «пешеходная дорожка, обсаженная по обеим сторонам деревьями». Первые авеню появились в тех местах, где необходимо было изменить конфигурацию карты. Именно там была проложена самая мифологизированная авеню из всех, Елисейские Поля (Champs-Élysées).

В конце 1660-х годов, когда любимый ландшафтный архитектор Людовика XIV Андре Ленотр расширил сады Тюильри, в различных документах, касающихся перепланировки сада, стала упоминаться некая «авеню Тюильри». К 1709 году она получила свое настоящее имя – Елисейские Поля. Эта деталь карты Делагрива одна из первых называет улицу «авеню Елисейские Поля». На ней хорошо видно, что это важнейшее связующее звено между городом (справа можно разглядеть край сада Тюильри, сразу над ним – улицу Фобур-Сент-Оноре (rue du Faubourg Saint-Honoré) и большим лесным массивом, по направлению к которому разрастался Париж.

ДЖОАН ДЕЖАН

американская писательница, историк

Быстрого питания не было. Считалось, что торговые галереи – это признак прогресса. Торговые центры олицетворяли будущее, модерн. Сладкое время».[257]

Перевод этой песни выглядит так:

Я прогуливался по улице

С сердцем, открытым каждому

Мне очень хотелось сказать

Добрый день неважно кому

Этим «неважно кем» и стала ты

Я сказал тебе неважно что

Было достаточно с тобой заговорить

Чтобы тебя приручить

На Елисейских Полях

на Елисейских Полях

На солнце, под дождем

В полдень или в полночь

Все, что вашей душе угодно, есть на

Елисейских Полях

Ты мне сказала: «У меня свидание

В подвальчике с безумцами

Которые живут с гитарой в руках

С вечера до утра»

Тогда я составил тебе компанию

Мы пели, мы танцевали

И даже не подумали

Поцеловаться

На Елисейских Полях

на Елисейских Полях

На солнце, под дождем

В полдень или в полночь

Все, что вашей душе угодно, есть на

Елисейских Полях

Вчера вечером – двое незнакомцев

А сегодня утром на улице

Уже двое влюбленных

Утомленных долгой ночью

И от площади Звезды до площади Согласия

Звучит оркестр тысячами струн

И все рассветные птицы

Поют о любви

На Елисейских Полях

на Елисейских Полях

На солнце, под дождем

В полдень или в полночь

Все, что вашей душе угодно, есть на

Елисейских Полях

20 августа 1980 года Джо Дассен умер, а современные Елисейские Поля уже никому не снятся. А тем, кто зачарованно гулял по этой парижской улице еще лет десять назад, теперь туда и не хочется возвращаться. Там остались лишь дорогущие магазины одежды и лавки по продаже сэндвичей. Кинотеатры один за другим закрывают свои двери. Музыкальные магазины Fnac и Virgin сократили свои полки для дисков (кому они нужны в эпоху интернета). Там нет больше редакции старейшей французской ежедневной газеты «Фигаро», а «Пари Матч» вообще эмигрировал в пригород. Про «человеческий материал» вообще говорить не хочется… Так что нынешние Елисейские Поля – это уже не романтический гимн городу и его беззаботности. И, можно сказать, что Джо Дассену в некотором смысле даже повезло – он ничего этого не увидел.

* * *

Вторая знаменитая песня о Париже – это хит Эдит Пиаф, который был впервые исполнен в 1951 году в фильме «Под небом Парижа» (Sous le ciel de Paris). Тогда на легкую и мелодичную композицию, прозвучавшую из уст Жана Бретеньера, мало кто обратил внимание. Настоящая слава к песне пришла, когда ее спела «Малышка Пиаф». Исполнение было настолько эмоциональным и волнующим, что сделало «Под небом Парижа» хитом вне времени.

Под небом Парижа

исп-ль: Эдит Пиаф, муз.: Юбер Жиро, авт. слов: Жан Дрежак

Французский режиссер Жюльен Дювивье был и автором сценария фильма, и по его задумке это должна была быть драма, все действие которой разворачивается на парижских улицах. Для музыкального оформления киноленты Дювивье пригласил талантливого композитора и джазового музыканта Жана Винера, прославившегося сочинением музыки для кинематографа. Однако по мнению режиссера, помимо фонового музыкального сопровождения, фильм необходимо было украсить песней, которая должна была отражать дух свободолюбивого Парижа и его неповторимый колорит. Выбор режиссера пал на начинающего композитора Юбера Жиро, музыка которого поразила Жюльена Дювивье своим мелодизмом.

Фонари в одной из галерей Париж

Со своей стороны, Юбер Жиро весьма серьезно подошел к заказу и за созданием текста к песне обратился к одному из самых талантливых авторов своего времени Жану Дрежаку. Так появилась одноименная с фильмом песня «Под небом Парижа», исполненная в киноленте актером и певцом Жаном Бретоньером.

А буквально за месяц до выхода фильма на большие экраны красивая мелодия была записана оркестром Жака Элиана и стала довольно часто транслироваться по радио.

Фильм «Под небом Парижа», впервые показанный широкой аудитории в марте 1951 года, особого успеха у зрителей не имел, а вот песню почти сразу начали включать в свой репертуар популярные эстрадные исполнители. Первой на концертных площадках ее представила певица Анни Гулд, а затем композиция на весь мир была прославлена группой Les Compagnons de la chanson, Лин Рено, Жюльетт Греко, Ивом Монтаном, Энрико Масиасом, а также несравненными Эдит Пиаф и Мирей Матьё.

Интересно отметить, что Ив Монтан был и прекрасным киноактером, и известным шансонье. На сцену его вывела Эдит Пиаф, и какое-то время у них даже был роман. А вот песню «Под небом Парижа» из одноименного фильма они исполняли уже после размолвки – в разное время и по отдельности.

И в настоящее время трогательную композицию «Под небом Парижа» можно услышать в различных интерпретациях, но солирует в ней традиционный французский аккордеон. Именно на этом инструменте композиция исполняется как вальс-мюзет и воспринимается как концентрированное выражение «парижского образа жизни», как символический гимн романтичного Парижа. Да что там Парижа – песня стала неофициальным гимном всей Франции.

Перевод этой песни выглядит так:

Под небом Парижа

Взлетает песня

Она родилась сегодня

В сердце паренька

Под небом Парижа

Ходят влюбленные

Их счастье строится

Под мелодию, созданную для них

Под мостом Берси

Сидящий философ

Два музыканта, несколько зевак

И тысячи людей

Под небом Парижа

Будут петь до вечера

Гимн народа, влюбленного

В свой старый город

У Собора Нотр-Дам

Бывает, готовится драма

Но в Панаме[258]

Все может произойти

Несколько лучей

С летнего неба

Аккордеон матроса

Надежда расцветает

В небе Парижа

Но у неба Парижа

Имеется свой секрет

Уже двадцать веков оно влюблено

В остров Сен-Луи

Когда он ему улыбается

Небо одевается в голубое

А когда в Париже дождь

Значит, оно несчастно

И когда оно завидует

Миллионам влюбленных

Оно ворчит на нас

Раскатистым громом

Но небо Парижа

Сердится недолго

И в знак прощенья

Оно дарит радугу

Примечания

1

Rigord. Vie de Philippe Auguste // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France. Paris, 1825. Р. 47–48.

2

Турский Г. История франков. Москва, 1987. С. 82.

3

Бьёрн Железнобокий – один из сыновей Рагнара Лодброка.

4

По некоторым версиям, она родилась в 1025 году, по другим – в 1032 году.

5

de Mezeray, François-Eudes. Abrégé chronologique de l’histoire de France. Tome IV. Paris, 1717. P. 215.

6

В конце Х века в королевстве насчитывалось несколько главных владений: графство Фландрия, герцогство Нормандия, герцогство Бургундия, герцогство Аквитания (Гиень), герцогство Гасконь, графство Тулузское, маркизат Готия и графство Барселонское (Испанская марка). С течением времени дробление пошло еще дальше, и из названных владений выделились новые, из которых наиболее значительными были графства Бретань, Блуа, Анжу, Труа, Невер и Бурбон.

7

Глухов А.Г. Мудрые книжники Древней Руси: от Ярослава Мудрого до Ивана Федорова. М.: Экслибрис пресс, 1997. С. 95.

8

Западно-Франкское королевство стало называться Францией в Х веке, а Капетинги стали первой национальной французской династией.

9

Бантыш-Каменский Д.Н. Деяния знаменитых полководцев и министров, служивших в царствование государя императора Петра Великого. Часть 2. М., 1813. С. 132.

10

герцог де Сен-Симон, Луи де Рувруа. Мемуары. Полные и доподлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке Людовика XIV и Регентстве. Книга 2. М.: Прогресс, 1991. С.371.

11

Семенкова Т.Г. Древняя Русь и Франция в XI веке. Судьба русской царевны Анны Ярославны // Наука и жизнь. URL: https://www.nkj.ru/archive/articles.

12

Там же.

13

Сучков И.В. Кто есть кто в русской истории. Историко-биографический словарь. М.: МНЭПУ, 2000. С. 40.

14

de Mezeray, François Eudes. Abrégé chronologique de l’histoire de France. Tome IV. Paris, 1717. P. 216.

15

Сьон – cтолица и административный центр швейцарского кантона Вале. Епископат здесь был основан в IV веке, а с начала XI века он даже имел право вершить правосудие, собирать подати и чеканить монету.

16

Семенкова Т.Г. Древняя Русь и Франция в XI веке. Судьба русской царевны Анны Ярославны // Наука и жизнь. URL: https://www.nkj.ru/archive/articles.

17

Семенкова Т.Г. Древняя Русь и Франция в XI веке. Судьба русской царевны Анны Ярославны // Наука и жизнь URL: https://www.nkj.ru/archive/articles).

18

Благоверный князь Ярослав Мудрый // Дух христианина. URL: http://www.christian-spirit.ru.

19

Предания веков. Сказания, легенды, рассказы из «Истории государства Российского». М.: Правда, 1987. С. 132.

20

Стоклицкая-Терешкович В.В. Проблема многообразия средневекового цеха на Западе и на Руси // Средние века. Том III. М., 1951. С. 74.

21

де Ламартин, Альфонс. История жирондистов. Том 2. Спб, 1872. С. 480.

22

Колокол этот поврежден и стоит с привязанным языком. Он был взят французами как трофей во время Крымской войны из ближайшего к Севастополю Херсонесского монастыря.

23

Горизонтов И.П. Путевые очерки и картинки. Саратов, 1890. С. 88.

24

Лучицкий И.В. Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции. Часть 1. Киев, 1871. С. 5–6.

25

Мериме П. Хроника царствования Карла IX. URL: http://www.kulichki.com.

26

Грачиоли (Ткачев П.Н.). Эдгар Кинэ. Критико-биографический очерк // Дело № 9. 1877. С.236.

27

Вебер Г. Всеобщая история. Том 11. М., 1889. С. 336.

28

Вебер Г. Всеобщая история. Том 11. М., 1889. С. 337.

29

Констан Жан-Мари. Повседневная жизнь французов во времена Религиозных войн. URL: https://royallib.com.

30

Bély, Lucien. Histoire de France. Paris, 2017. P.123.

31

Вебер Г. Всеобщая история. Том 11. М., 1889. С.337.

32

Европейская поэзия ХVII века. Сборник. М.: Художественная литература, 1977. С. 685.

33

Жилище славных муз. Париж в литературных произведениях XII–XX веков. М.: Московский рабочий, 1989. С. 109.

34

Жилище славных муз. Париж в литературных произведениях XII–XX веков. М., 1989. С. 111.

35

де Шатобриан Ф.-Р. Замогильные записки. М.: Издательство им. Сабашниковых, 1995. С. 69.

36

Mémoires du chancelier Pasquier. Tome 1. Paris, 1894. P. 52.

37

Карлейль Т. Французская революция. Бастилия. URL: http://lib.ru.

38

Жилище славных муз. Париж в литературных произведениях XII–XX веков. М.: 1989. С. 12.

39

де Шатобриан Ф.-Р… Замогильные записки. М., 1995. С. 69.

40

Селянинов А. Тайная сила масонства. М.: Сафьян, 1999. С. 74.

41

Тарле Е.В. Взятие Бастилии // Сочинения. Том VI. М., 1959. С. 647.

42

Дюма А. Анж Питу. URL: https://thelib.ru/books.

43

Постникова А.А. Наполеоновская эпоха в «местах памяти» Парижа: репрезентация власти в архитектуре // Политическая лингвистика. 2015. № 1 (51). С. 201.

44

де Бальзак О. Шагреневая кожа. М., 2003. С. 13.

45

Краснокутский А.Г. Взгляд русского офицера на Париж во время вступления государя императора и союзных войск в 1814 году. СПб, 1819. С.10–11.

46

Mémoires du chancelier Pasquier: histoire de mon temps. Tome 1. Paris, 1903. P. 48.

47

Thibaudeau, Antoine-Claire. Le Consulat et l’Empire, ou Histoire de la France et de Napoléon Bonaparte de 1799 à 1815. Tome III. Paris, 1835. P. 512.

48

Рябов Ф.Г. Стоило ли низвергать Вандомскую колонну? // Новая и новейшая история. 1992. № 2. URL: http://vivovoco.astronet.ru.

49

Рябов Ф.Г. Стоило ли низвергать Вандомскую колонну? // Новая и новейшая история. 1992. № 2. URL: http://vivovoco.astronet.ru.

50

Там же.

51

Рябов Ф.Г. Стоило ли низвергать Вандомскую колонну? // Новая и новейшая история. 1992. № 2. URL: http://vivovoco.astronet.ru.

52

Рябов Ф.Г. Стоило ли низвергать Вандомскую колонну? // Новая и новейшая история. 1992. № 2. URL: http://vivovoco.astronet.ru.

53

Быстрянский В.А. Очерки по истории Парижской коммуны. СПб, 1921. С. 156.

54

Соболева И.А. Победить Наполеона. СПб, 2012. С. 471.

55

Дахин А.Н. Патриотизм и его отсутствие: битва за Париж – 1814 // Образовательные технологии. 2019. № 1. С. 39.

56

Там же. С. 36.

57

Там же. С. 37.

58

Mémoires du maréchal Marmont duc de Raguse de 1792 à 1841. Tome VI. Paris, 1857. Р. 270.

59

Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. М.: Центрполиграф, 1999. С. 607.

60

Шишов А.В. Георгиевские кавалеры. 1769–1850. Сборник. М., 1993. С. 414.

61

Там же.

62

Кстати сказать, канал Урк (canal de l’Ourcq), то есть судоходный канал, пересекающий восточную часть Парижа и соединяющий реку Урк с Сеной в самом центре столицы (его длина 96,6 км), был сооружен в 1802–1805 гг. по приказу Наполеона. Его строили под руководством инженера Пьера-Симона Жирара, который был с Наполеоном в Египте. Так что это еще одно наполеоновское место в Париже, и это канал до сих пор обеспечивает город питьевой водой, а также упрощает судоходство.

63

Филюшкин А.И. Победы русской армии и флота. М.: Росмэн, 2016. С. 51.

64

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.: Мысль, 1987. С. 652.

65

Mémoires du maréchal Marmont duc de Raguse de 1792 à 1841. Tome VI. Paris, 1857. Р. 244.

66

Слоон В.М. Новое жизнеописание Наполеона I. Том 2. М.: Алгоритм, 1997. С. 541.

67

Жилище славных муз. Париж в литературных произведениях XII–XX веков. М., 1989. С. 212.

68

Краснокутский А.Г. Взгляд русского офицера на Париж во время вступления государя императора и союзных войск в 1814 году. СПб, 1819. С. 7–8.

69

Краснокутский А.Г. Взгляд русского офицера на Париж во время вступления государя императора и союзных войск в 1814 году. СПб, 1819. С. 8–9.

70

Там же. С.10.

71

Дахин А.Н. Патриотизм и его отсутствие: битва за Париж – 1814 // Образовательные технологии. 2019. № 1. С. 32–33.

72

Там же. С. 42.

73

Михайловский-Данилевский А.И. Записки 1814 и 1815 годов // Полное собрание сочинений. Том 7. СПб, 1850. С. 387.

74

Дахин А.Н. Патриотизм и его отсутствие: битва за Париж – 1814 // Образовательные технологии. 2019. № 1. С. 44.

75

Там же. С. 46.

76

Михайловский-Данилевский А.И. Записки 1814 и 1815 годов // Полное собрание сочинений. Том 7. СПб, 1850. С. 399.

77

Там же. С. 416.

78

Балязин В.Н. Барклай-де-Толли. Верность и терпение. М.: Армада, 1996. С. 508–509.

79

Михайловский-Данилевский А.И. Записки 1814 и 1815 годов // Полное собрание сочинений. Том 7. СПб, 1850. С. 400.

80

Михайловский-Данилевский А.И. Записки 1814 и 1815 годов // Полное собрание сочинений. Том 7. СПб, 1850. С. 400.

81

Михайловский-Данилевский А.И. Записки 1814 и 1815 годов // Полное собрание сочинений. Том 7. СПб, 1850. С. 409–410.

82

Михайловский-Данилевский А.И. Записки 1814 и 1815 годов // Полное собрание сочинений. Том 7. СПб, 1850. С. 410–411.

83

Богданович М.И. Смотр при Вертю // Военный сборник. СПб, 1865. С. 236–237.

84

Лажечников И.И. Походные записки русского офицера. М., 1836. С. 276–280.

85

Бантыш-Каменский Д.Н. Российские генералиссимусы и генерал-фельдмаршалы. М.: Эксмо, 2008. С. 383.

86

Бантыш-Каменский Д.Н. Российские генералиссимусы и генерал-фельдмаршалы. М.: Эксмо, С. 383.

87

Там же.

88

Барклай-де-Толли. URL: http://www.museum.ru/museum/1812/Persons.

89

Милютин Д.А. Воспоминания. 1865–1867. М.: РОССПЭН, 2005. С. 453.

90

Archive du Ministère des Affaires Etrangères. Correspondance politique. Russie 238. P. 93.

91

Archive du Ministère des Affaires Etrangères. Correspondance politique. Russie 238. P. 227.

92

Archive du Ministère des Affaires Etrangères. Correspondance politique. Russie 238. P. 244.

93

Жилище славных муз. Париж в литературных произведениях XII–XX веков. М., 1989. С. 346–347.

94

Милютин Д.А. Воспоминания. 1865–1867. М, 2005. С. 486.

95

Нарочницкая Л.И. Россия и отмена нейтрализации Черного моря. 1856–1871 гг. М.: Вече, 1989. С. 127.

96

Черкасов П.П. Шпионские и иные истории из архивов России и Франции. URL: https://military.wikireading.ru.

97

Всемирная выставка в Париже // Вестник Европы. Книга 6. СПб, 1889. С. 751.

98

В настоящее время используются два исторических лифта, установленных в 1899 году в восточной и западной опорах башни. С 1983 года их функционирование обеспечивается электродвигателем, а гидравлические насосы сохранены и доступны для осмотра.

99

Стихи на французском. Эйфелева башня. URL: https://akyla.net/stihi-na-francuzskom.

100

Аполлинер Г. Зона. URL: https://poemus.ru.

101

Маяковский В.В. Большое собрание стихотворений и поэм в одном томе. М., 2022. С. 152.

102

Носик Б.М. Прогулки по Парижу. Левый берег и острова. М.: Текст, 2017.

103

Всемирная выставка в Париже // Вестник Европы. Книга 6. СПб, 1889. С. 755.

104

Лефевр А. Другие Парижи // Логос. 2008. № 3 (66). С.142.

105

Комбо И. История Парижа. М.: Весь, 2002. С. 102.

106

Уайльд О. Мысли и парадоксы. М.: Эксмо-Пресс, 2017.

107

де Мопассан Г. Бродячая жизнь // Собрание сочинений. Том 6. М., 1977. С. 299.

108

Париж, разрушенный Османом. 13.05.2017. URL: https://www.kommersant.ru/

109

Mémoires du Baron Haussmann. Тome 3. Paris, 1893. P. 31.

110

Mémoires du Baron Haussmann. Тome 1. Paris, 1893. P. 9.

111

Напомним, что Лютеция (Lutetia) – латинское имя города – происходит от слова «lutum», которое на латыни означает «грязь».

112

Mémoires du Baron Haussmann. Тome 3. Paris, 1893. P.31.

113

де Бальзак О. Златоокая девушка // Собрание сочинений. Том 7. М., 1953. С. 277.

114

Mémoires du Baron Haussmann. Тome 1. Paris, 1893. P. 202.

115

Zola, Émile. La curée. Paris, 1872. P. 94.

116

Комбо И. История Парижа. М., 2002. С. 89.

117

Когда в конце 1860-х гг. подсчитали общие расходы на «османизацию» Парижа, то, как водится, прослезились. Сумма оказалась настолько невероятной, что даже Наполеон III слегка озадачился, когда узнал, во что обошлась его затея.

118

Энгельс Ф. К жилищному вопросу. URL: http://www.marxism-leninism.narod.ru/

119

Григорович Д.В. Корабль «Ретвизан». Год в Европе и на Европейских морях. М., 2007. С. 327–328.

120

Париж, разрушенный Османом. 13.05.2017. URL: https://www.kommersant.ru.

121

Париж времен Второй Империи 1860–1880 гг. URL: https://humaninside.ru.

122

Париж, разрушенный Османом. 13.05.2017. URL: https://www.kommersant.ru.

123

Париж, разрушенный Османом. 13.05.2017 URL: https://www.kommersant.ru.

124

Ревалд Д. История импрессионизма. М.-Л., 1959. С. 47.

125

Сислей А. // Великие художники. Том 59. М.: Комсомольская правда, 2010. С. 21.

126

Сислей А. // Великие художники. Том 59. М., 2010. С. 25.

127

Нюренберг А. Записки старого художника // Время и мы. 1994. № 124. С. 225.

128

Волкова П. От Мане до Ван Гога. Самая человечная живопись. М.: АСТ, 2018. С. 86–87.

129

Бонафу П. Ренуар. ЖЗЛ. М., 2010. URL: https://biography.wikireading.ru.

130

Ныне это место называется площадью Эмиля Гудо, и находится оно рядом со станцией метро «Аббесс», от которой буквально два шага до бульвара Клиши и до знаменитого Собора Сакре-Кёр. А само здание «Бато-Лавуар» в 1970 году было уничтожено пожаром.

131

Набилкина Л.Н. Париж в зеркале французской литературы // Мир науки, культуры, образования. 2012. № 1(32). С. 249.

132

Гюго В. Собор Парижской Богоматери. М., 1953. С. 117–118.

133

Там же. С. 120.

134

Гюго В. Собор Парижской Богоматери. М., 1953. С. 157.

135

Гюго В. Собор Парижской Богоматери. М., 1953. С. 158.

136

Гюго В. Отверженные. М.: Эксмо, 2011.

137

Гюго, Виктор. Отверженные. М.: Эксмо, 2011.

138

де Бальзак О. Златоокая девушка // Собрание сочинений. Том 7. М., 1953. С. 279.

139

Там же. С. 265.

140

Дежан Д. Как Париж стал Парижем. История создания самого притягательного города в мире. М.: Центрполиграф, 2015.

141

Гюго, Виктор. Отверженные. М.: Эксмо, 2011.

142

Жилище славных муз. Париж в литературных произведениях XII–XX веков. М., 1989. С. 9.

143

Там же. С. 18.

144

Жилище славных муз. Париж в литературных произведениях XII–XX веков. М., 1989. С. 18.

145

Там же.

146

Жилище славных муз. Париж в литературных произведениях XII–XX веков. М., 1989. С. 19.

147

Жилище славных муз. Париж в литературных произведениях XII–XX веков. М., 1989. С. 22.

148

Силлабус (Syllabus Errorum – «список заблуждений») – это список осуждаемых учений и принципов, изданный в Римской церкви в 1864 году. В прошлом этот термин использовался Римской Церковью для кодификации изданных папами законов.

149

Жилище славных муз. Париж в литературных произведениях XII–XX веков. М., 1989. С. 28.

150

Дюма А. Все приключения мушкетеров. М., 2016.

151

Золя Э. Натурализм в театре // Собрание сочинений. Том 25. М., 1966. С. 283.

152

Золя Э. Чрево Парижа // Собрание сочинений. Том 4. М., 1988. С. 47–48.

153

Золя Э. Чрево Парижа // Собрание сочинений. Том 4. М., 1988. С. 86–87.

154

Там же. С. 363.

155

В оригинальном тексте Флобера написано так: «Elle s’abonna à la Corbeille, journal des femmes, et au Sylphe des salons». Corbeille – это корзинка, и так назывался популярный женский журнал. А сильфы – в средневековом фольклоре духи воздуха, и женских особей у них называли сильфидами (или феями). Сильфов иногда отождествляют с эльфами.

156

Флобер Г. Госпожа Бовари. Воспитание чувств. М., 1971. С. 72.

157

Вайль П. Гений места. М.: Corpus, 2019.

158

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой. М.: АСТ, 2016. С. 7.

159

Джеймс Г. Женский портрет. М.: Амфора, 2012.

160

Д'Ардивилье А. Эрнест Хемингуэй: за фасадом великого мифа. М.: Эксмо, 2016. С. 47–48.

161

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой. М., 2016. С. 5.

162

Там же. С. 32.

163

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой. М., 2016. С. 95.

164

Там же. С. 33.

165

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой. М., 2016. С. 38.

166

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой. М., 2016. С. 51.

167

Д’Ардивилье А. Эрнест Хемингуэй: за фасадом великого мифа. М, 2016. С. 47–48.

168

Д’Ардивилье А. Эрнест Хемингуэй: за фасадом великого мифа. М., 2016. С. 52.

169

Там же. С. 52–53.

170

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой. М., 2016. С. 39–40.

171

Там же. С. 63.

172

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой. М., 2016. С. 7.

173

Моруа А. Париж. М.: Искусство, 1970. С. 10.

174

Моруа А. Париж. М.: Искусство, 1970. С. 7–8.

175

Моруа А. Париж. М.: Искусство, 1970. С.8.

176

Там же.

177

Лефевр А. Другие Парижи // Логос. 2008. № 3 (66). С. 146.

178

Лефевр А. Другие Парижи // Логос. 2008. № 3 (66). С. 141.

179

Там же.

180

Лефевр А. Другие Парижи // Логос. 2008. № 3 (66). С. 142.

181

Лефевр А. Другие Парижи // Логос. 2008. № 3 (66). С. 142.

182

Лефевр А. Другие Парижи // Логос. 2008. № 3 (66). С. 144.

183

де Бальзак О. Человеческая комедия. М., 1995.

184

Моруа А. Париж. М., 1970. С. 81–82.

185

Мёрдок А. Под сетью. М.: АСТ, 2016.

186

Аксенов В.П. Остров Крым. М.: Азбука, 2023.

187

Эй, Париж, что ты там говоришь? Париж, скажи мне, что я люблю.

188

Мёрдок А. Под сетью. М.: АСТ, 2016.

189

Перек Ж. Вещи // Французские повести. М., 1984. С. 230.

190

Там же. С. 242.

191

Перек Ж. Вещи // Французские повести. М., 1984. С. 242.

192

Там же.

193

Перек Ж. Вещи // Французские повести. М., 1984. С. 284.

194

Перек Ж. Вещи // Французские повести. М., 1984. С. 273.

195

Днепров В.Д. Литература и нравственный опыт человека. Размышления о современной зарубежной литературе. Л., 1970. С. 344.

196

Бодрийяр Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры. М.: Культурная революция, 2006. С. 5.

197

Перек Ж. Вещи // Французские повести. М.: Правда, 1984. С. 248.

198

Перек Ж. Вещи // Французские повести. М., 1984. С. 247.

199

Fouchard, Gilles. La mode. Paris, 2005. P. 31.

200

Challamel, Augustin. The History of Fashion in France. London, 1882. P. 51.

201

Crowston, Clare Haru. Fabricating Women: The Seamstresses of Old Regime France, 1675–1791. London, 2001. P. 30.

202

Ленотр Ж. Повседневная жизнь Версаля при королях. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 180.

203

Ермилова Д.Ю. История костюма. М.: Издательство Юрайт, 2020. С. 227.

204

Там же.

205

Rublack, Ulinka. Dressing Up: Cultural Identity in Renaissance Europe. Oxford, 2010. P. 281–282.

206

Бодлер Ш. Поэт современной жизни // Об искусстве. М., 1986. С. 284.

207

Там же.

208

Там же. С. 300.

209

Бодлер Ш. Поэт современной жизни // Об искусстве. М., 1986. С. 307.

210

Бодлер Ш. Поэт современной жизни // Об искусстве. М., 1986. С. 308.

211

Бодлер Ш. Поэт современной жизни // Об искусстве. М., 1986. С. 309.

212

Там же.

213

Perrot, Philippe. Les dessus et les dessous de la bourgeoisie, une histoire du vêtement au XIXe siècle. Paris, 1981. P. 34–35.

214

Руссо Ж.-Ж. Юлия, или Новая Элоиза // Избранные сочинения. Том 2. М., 1961. С. 196.

215

Цветаев Л.А. Панорама Парижа, или Описание сего города и его достопримечательностей. М., 1822. С. 250–251.

216

Цветаев Л.А. Панорама Парижа, или Описание сего города и его достопримечательностей. М., 1822. С. 252.

217

Карр А. О добровольной бедности богачей // Бес в Париже. Париж и парижанки. Часть II. СПб, 1846. С. 118.

218

Delord, Taxile. Physiologie de la parisienne. Paris, 1841. P. 23.

219

Roche, Daniel. The Culture of Clothing: Dress and Fashion in the Ancient Regime. Cambridge University Press, 1996. P. 144–145.

220

Uzanne, Octave. The Modern Parisienne. London, 1912. P. 34.

221

D’Avenel, Georges. Le méchanisme de la vie moderne. Volume 4. Paris, 1900–1905. P. 12.

222

Оленцова Н.А. Женщины, которые изменили мир. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2016. С. 25.

223

Что больше всего старит женщину: точная цитата Коко Шанель. 18.01.2023. URL: https://www.thevoicemag.ru/lifestyle/stil-zhizni.

224

Что больше всего старит женщину: точная цитата Коко Шанель. 18.01.2023. URL: https://www.thevoicemag.ru/lifestyle/stil-zhizni.

225

Ароматы и запахи в культуре. Книга 2. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 355.

226

Алябьев А.Н. Хроника воздушной войны. Стратегия и тактика. 1939–1945 гг. URL: http://militeria.lib.ru.

227

Алябьев А.Н. Хроника воздушной войны. Стратегия и тактика. 1939–1945 гг. URL: http://militeria.lib.ru.

228

Алябьев А.Н. Хроника воздушной войны. Стратегия и тактика. 1939–1945 гг. URL: http://militeria.lib.ru.

229

Ремизов А.М. В розовом блеске. М., 1969. С. 315–316.

230

Западноевропейская поэзия ХХ века. Сборник. М.: Художественная литература, 1977. С. 568.

231

Черкасов П.П. История одной капитуляции. Как французские пораженцы упустили шанс продолжать сопротивление Германии. 22.06.2020. URL: https://www.vedomosti.ru/opinion/articles.

232

Suret-Canale, Jean. Afrique Noire. L’Ere coloniale 1900–1945. Paris, 1961. P. 571.

233

Suret-Canale, Jean. Afrique Noire. L’Ere coloniale 1900–1945. Paris, 1961. P. 571.

234

Армстронг Г.Ф. Падение Франции. М.: ОГИЗ-Госполитиздат, 1941. С. 4–5.

235

Там же. С. 5–6.

236

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Том 1. М., 1960. С. 228–229.

237

Секистов В.А. «Странная война» в Западной Европе и бассейне Средиземного моря (1939–1943 гг.). М.: Воениздат, 1958. С. 5–6.

238

Секистов В.А. «Странная война» в Западной Европе и бассейне Средиземного моря (1939–1943 гг.). М., 1958. С.120.

239

Черкасов П.П. История одной капитуляции. Как французские пораженцы упустили шанс продолжать сопротивление Германии. 22.06.2020. URL: https://www.vedomosti.ru/opinion/articles.

240

Лавров Л.П. История одной капитуляции. Как Франция была выдана Гитлеру. М.: Международные отношения, 1964. С. 321–322.

241

Bély, Lucien. Histoire de France. Paris, 2017. P.288.

242

Лавров Л.П. История одной капитуляции. Как Франция была выдана Гитлеру. М.: Международные отношения,1964. С. 110–111.

243

Черкасов П.П. История одной капитуляции. Как французские пораженцы упустили шанс продолжать сопротивление Германии. 22.06.2020. URL: https://www.vedomosti.ru/opinion/articles.

244

Лавров Л.П. История одной капитуляции. Как Франция была выдана Гитлеру. М.: Международные отношения,1964. С. 191–192.

245

Черкасов П.П. История одной капитуляции. Как французские пораженцы упустили шанс продолжать сопротивление Германии. 22.06.2020. URL: https://www.vedomosti.ru/opinion/articles.

246

Креспель Ж.-П. Повседневная жизнь Монпарнаса в великую эпоху, 1905–1930. М.: Молодая гвардия, 2000.

247

Гертруда Стайн умерла от рака в 1946 году, оставив всю свою недвижимость и коллекцию произведений искусства Алисе (Элис) Бабетт Токлас. В 1961 году эта коллекция была продана на аукционе за 6 миллионов долларов. В 1933 году Токлас явилась публике в образе рассказчицы книги Гертруды Стайн «Автобиография Элис Б. Токлас». После смерти подруги Токлас опубликовала «Поваренную книгу Элис Б. Токлас», в которой воспоминания о совместной жизни идут вперемешку с кулинарными рецептами. Похоронена она на кладбище Пер-Лашез, рядом с Гертрудой Стайн.

248

Стайн Г. Автобиография Элис Б. Токлас. СПб: Пальмира, 2018 г. С.101.

249

Остенсивное определение (от латинского «ostentus» – выставление напоказ) – это определение предмета путем непосредственного показа.

250

Бажанова Р.К. Культура в зеркале современного кинематографа: парижские встречи Вуди Аллена // Вестник КазГУКИ. 2018. № 2. С. 44.

251

Носик Б.М. Прогулки по Парижу. Правый берег. М.: Текст, 2001. С. 11.

252

Носик Б.М. Прогулки по Парижу. Правый берег. М., 2001. С. 12.

253

Так во Франции принято называть Чарли Чаплина.

254

Курий С. Что мы знаем о веселых песнях Джо Дассена? Ко дню рождения певца. 5.11.2013. URL: https://www.shkolazhizni.ru.

255

Самаритянка – жительница или уроженка Самарии, области в Палестине. В переносном смысле – добрая, отзывчивая женщина, помогающая нуждающимся.

256

RER (Réseau Express Régional) – система скоростного общественного транспорта, обслуживающая Париж и пригороды.

257

Neuhoff, Eric. Les Champs-Élysées de Joe Dassin. 11.07.2011. URL: http://www.lefigaro.fr/musique.

258

Paname – это народное название Парижа. Можно сказать – прозвище. Историки считают, что прозвище «Панама» намекает на Панамский скандал, который был, пожалуй, самым громким финансовым скандалом за всю историю Третьей республики. А вот некоторые филологи дают такую интерпретацию этого прозвища: прилагательное «panama» на арго означает «ненормальный, запутанный». То есть, с одной стороны, Панама может означать «ненормальный город», а с другой стороны (из-за скандала с акциями) – «город иллюзий и разочарований».

Content

Серж Нонте
Париж. Полная история города

Хронология истории Парижа

Именитые жители Парижа

У истоков

Этимология слова «Париж»

История появления города

На заре Средневековья

Столица меровингов

Анна Ярославна в Париже

Город устремляется в небеса

Варфоломеевская ночь, или Самая безумная страница истории Франции

Штурм Бастилии, которого не было

Париж эпохи Первой империи

Наполеон Бонапарт

Взятие Парижа в 1814 году. Русские во франции

Покушение на русского царя

Эйфелева башня

Новое городское пространство, или Париж барона Османа

Париж и художники-импрессионисты

Париж и литераторы

Образ Парижа в произведениях французской литературы

Образ Парижа в романе Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой»

Прекрасный Париж Андре Моруа и Анри Лефевра

Власть вещей, или Париж Жоржа Перека

Столица моды

Парижский стиль

Коко Шанель, или чудесная история рождения парфюма Chanel № 5

Молниеносное поражение Франции, или Капитуляция Парижа 1940 года

Париж Вуди Аллена

Невероятный монстр в центре Парижа, или Национальный Центр искусства и культуры Жоржа Помпиду

Песни о Париже

Примечания