Тадж Нейтан

Преступный разум: Судебный психиатр о маньяках, психопатах, убийцах и природе насилия

Переводчик Наталия Рокачевская

Научный редактор Анна Калашникова, канд. псих. наук

Редактор Ольга Нижельская

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Шувалова

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Е. Сметанникова, Ю. Сысоева

Компьютерная верстка А. Ларионов

Иллюстрация на обложке Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Taj Nathan, 2021

First published in Great Britain in 2021 by John Murray (Publishers), An Hachette UK Company.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Саффрон, Сэди, Киру и Линдси

Начало

У Эдварда Драммонда не было никаких причин ожидать, что этот январский день будет отличаться от любого другого рабочего дня в Уайтхолле. Он завершил свои дела на службе, зашел в банк и направился обратно на Даунинг-стрит, где ему, как личному секретарю премьер-министра, предоставляли квартиру. Проходя мимо кофейни на Чаринг-Кросс, он вдруг почувствовал обжигающе резкий толчок в спину, и, как позже описывал свидетель, его сюртук загорелся.

Громкий хлопок привлек внимание сообразительного полицейского, он мгновенно перебежал улицу и увидел, что преступник собирается выстрелить в Драммонда еще раз. Но даже с помощью прохожих полицейскому не удалось разоружить стрелка, который оказал ожесточенное сопротивление и сумел снова выстрелить, хотя на этот раз никому не причинил вреда. В конце концов стрелка по имени Дэниел Макнатен удалось арестовать и отвести в полицейский участок для допроса.

Поначалу состояние Драммонда не вызывало опасений. После выстрела он сумел доковылять до банка, где ему оказали медицинскую помощь, а затем вернулся домой. Позже пулю успешно извлекли, а в прессе сообщалось, что хирурги, мистер Гатри и мистер Брэнсби Купер, «имеют все основания полагать, что мистер Драммонд поправится». Однако впоследствии состояние Драммонда ухудшилось, и через пять дней после покушения он умер от сепсиса.

После покушения Макнатена отправили в полицейский участок на Гарденерс-Лейн, где и предъявили обвинение в убийстве. Несмотря на сопротивление, оказанное при аресте, на допросе он сразу начал сотрудничать со следствием. Однако полицию удивила не только его готовность признаться в преступлении. Во время допроса стало очевидно, что на самом деле Макнатен намеревался убить премьер-министра, сэра Роберта Пиля.

Дэниел Макнатен был шотландским краснодеревщиком, который в 1835 г., после неудачной попытки стать актером, открыл столярную мастерскую в Глазго. Через пять лет работы в мастерской трудолюбивый и бережливый Макнатен скопил значительную сумму денег, а в свободное время самостоятельно выучил французский и посещал лекции по анатомии и философии. Однако, несмотря на финансовый успех, его поведение в предшествующие покушению годы выглядело странным. Как Макнатен объяснил лондонской полиции, его постоянно донимала правящая элита. Он был известен своей эксцентричностью и подозрительностью и уже не в первый раз делал подобные заявления. Еще в родной Шотландии он жаловался комиссару полиции в Глазго и члену парламента, что за ним следят шпионы партии тори. Хозяйка квартиры, в которой он жил в Глазго, заметила значительные перемены в поведении Макнатена. По ее словам, «у него был такой странный взгляд», что она начала его бояться. Он стонал и кричал во сне и уверял, что его преследуют демоны. Однажды она обнаружила в его комнате пистолет, и Макнатен объяснил, что стреляет в птиц.

Во время суда над Макнатеном выяснилось, что выстрел стал развязкой целой теории заговора. Процесс начался 3 марта 1843 г. в набитом битком зале суда. Обвинение вызвало несколько свидетелей, включая учителя анатомии, которые показали, что не замечали в поведении мистера Макнатена никаких признаков умственного расстройства. Многим знакомым он казался совершенно нормальным. Однако, основываясь на показаниях восьми экспертов-медиков, защита убедила присяжных в обратном. Этим видным терапевтам и хирургам было очевидно, что Макнатен непоколебимо верил в выдумку, созданную его больным воображением. Их выводы оказались решающими. В отсутствие иных медицинских свидетельств присяжные вынесли вердикт, даже не удалившись на перерыв, и 4 марта признали заключенного невиновным на основании его невменяемости.

Общественность была потрясена: люди полагали, что из-за снисходительности суда к убийце, прекрасно осознававшему свои действия, отныне злоумышленники и безумцы будут преспокойно совершать ужасные преступления. Пресса посчитала вердикт возмутительным и подрывающим репутацию судебной и медицинской системы. Макнатен совершил тщательно спланированное преступление и полностью признался в нем, но убийцу все равно объявили невиновным.

Королева Виктория, вспомнив о покушении на ее жизнь тремя годами ранее, когда суд объявил преступника психически больным, решила вмешаться в события и в письме сэру Роберту Пилю попросила парламент более четко определить критерии невменяемости. И тогда представители судебной системы, сами порядком встревоженные возникающей тенденцией, сформулировали правило Макнатена, чем заложили основы для понимания психических истоков криминального поведения. Хотя подробности того преступления почти забыты и психиатрами, и юристами, фамилия Макнатена вошла в историю юриспруденции. Правило Макнатена гласит: человек не должен быть признан ответственным за преступление, если он действовал, будучи неспособным к рассуждению в результате психической болезни, и не мог осознавать характер и качество своих действий. Это правило ставило психическую болезнь и способность понимать правонарушителем значение своих действий в основу законодательства о вменении вины и определения преступного умысла.

Нельзя сказать, что преступление сошло Макнатену с рук: он провел двадцать один год в психиатрической лечебнице – сначала в Бедламе, а затем в Бродмурской больнице для душевнобольных правонарушителей, где и скончался в 1865 г.

Человеческая природа противоречива. Мой отец был психиатром, и поэтому, разделяя его интерес к медицине, но предпочитая иметь дело с чем-то более осязаемым, я решил стать хирургом. В силу своей беспечности я постоянно получал травмы на школьном поле для регби и регулярно попадал в местную больницу в качестве пациента. Это подстегнуло мой интерес к ортопедической хирургии. Традиционная медицинская модель опирается на диагностику для выявления основной патологии (или болезни), которую затем лечат, либо обращая вспять процесс ее развития, либо устраняя. Проще говоря, нужно определить, что сломалось, и исправить это. Если терапевт обнаружит у пациента опухоль, хирург ее вырежет. Механистическая простота профессии хирурга казалась мне чрезвычайно привлекательной. Будучи бунтующим подростком, я считал, что психиатрии не хватает определенности «настоящей медицины».

Теперь, после двадцати одного года практики в судебной психиатрии и участия в качестве эксперта-свидетеля в сотнях судебных дел, я понимаю, что именно то качество, которое оттолкнуло меня от психиатрии, в итоге и привлекло к ней. Чем больше я изучал криминальные проявления человеческой психики, тем больше осознавал, насколько ограниченна медицинская диагностика. По моему мнению, сведение типов сознания к условным диагностическим ярлыкам скорее скрывает, чем выявляет захватывающие закономерности, созданные постоянным вихрем взаимодействующих мыслей, восприятия, чувств и желаний.

Хотя за последние десятилетия наше понимание психического здоровья значительно улучшилось, изучение врачами человеческого разума имеет давнюю историю. В Древней Греции школа, основанная Гиппократом, отцом медицины и предполагаемым автором клятвы, которую я произнес по окончании обучения в медицинской школе, выдвинула версию о том, что безумие основано на телесных проявлениях – в противовес сверхъестественным объяснениям, распространенным в IV в. до н. э. Однако официальное становление психиатрии как отдельной профессии произошло гораздо позже.

Термин «психиатрия», введенный в начале XIX в., объединяет греческие слова, обозначающие душу или разум (psyche) и исцеление (iatros). В 1800-х гг. «лечение психики» поставили на промышленную основу, были построены крупные учреждения для содержания умалишенных. В одной из таких лечебниц на юге Англии и нашел пристанище Дэниел Макнатен: Бродмурская лечебница была специально предназначена для содержания «безумных преступников». Это была первая и на протяжении многих десятилетий единственная судебно-психиатрическая больница в Англии. Тем временем в Европе и США полным ходом шло строительство обычных психиатрических больниц. Этих грандиозных сооружений, спрятанных «за поворотом» длинных подъездных дорог, боялись многие вплоть до конца ХХ в. Они были местом действия фильмов ужасов, ими пугали капризных детей.

Уж я-то знаю, поскольку вырос в одной из них. В 1972 г. отца назначили психиатром в лечебницу в сельской местности на севере Уэльса, и мы всей семьей переехали в выделенную ему квартиру, находящуюся на обширной территории больницы. Свернув с проселка, нужно было въехать через ворота по широкой дороге, по одну сторону которой тянулся теннисный корт, а по другую – поле для боулинга, и вы оказывались у трехэтажного каменного здания, раскинувшегося по обе стороны от стоящей в центре башни с часами. Просторная каменная лестница вела к приемному покою Окружной психиатрической лечебницы Северного Уэльса, как она изначально называлась, когда открылась в 1848 г. Даже после переезда нашей семьи в Денби – городок, известный многим в Северном Уэльсе лишь из-за близости к психбольнице, я часто сопровождал отца, когда он отправлялся на работу по выходным. Я не имел представления о проблемах, существующих в подобных учреждениях, напротив, эти визиты стали для меня возможностью увидеть, как уважают и любят моего отца персонал больницы и пациенты.

Мой отец также не собирался заниматься психиатрией. В 1962 г. он в одиночестве отплыл на корабле из индийского города Кочи с тремястами долларами в кармане, которые спрятал между двумя склеенными страницами «Системы клинической медицины» Сэвилла, чтобы их не конфисковала индийская таможня. Ничуть не переживая по этому поводу, он рассказывал, как после приезда узнал, что из-за цвета кожи в Лондоне ему не будут рады, и, как он вскоре понял, именно по этой причине ему неоднократно отказывали в приеме на многие должности по его любимой специальности – педиатрии. Нуждаясь в работе, он согласился занять менее востребованную вакансию младшего врача-психиатра, а затем полностью посвятил себя этой профессии, получив в итоге должность психиатра-консультанта в Денби. Я помню, как во время моих поездок в больницу по выходным часто видел пациентов, прогуливавшихся по бесконечным коридорам или по обширной территории. Тогда я считал их эксцентричное поведение и задумчивый вид признаком психического расстройства. А сейчас понимаю, что их поведение можно с таким же успехом объяснить воздействием широко используемых в то время препаратов. В те дни я ничего не знал о состоянии других, более многочисленных пациентов, запертых в построенных еще в Викторианскую эпоху палатах.

Через двадцать лет после того, как я покинул эту лечебницу, я перебрался в другую, занимавшую строгое готическое здание на окраине Лидса, открытую в 1888 г. как приют для неимущих умалишенных. Я принял решение подать заявление на должность младшего психиатра буквально в последний момент, всего за несколько недель до того, как получил диплом врача. До этого в моих планах был переезд в Лондон и работа в отделении неотложной помощи, но вдруг, не успев пойти по совершенно другому пути в медицине, я импульсивно поддался влечению к психиатрии и переехал в жилой блок больницы Хай-Ройдс на западе Йоркшира.

Современная система диагностической классификации психических заболеваний началась с попыток упорядочить и упростить запутанные психиатрические термины, преобладавшие во время суда над Макнатеном. В 1890-х гг. немецкий психиатр-эмпирик Эмиль Крепелин разделил подобного рода заболевания на два класса: эпизодическое маниакально-депрессивное состояние (позже названное биполярным расстройством) и прогрессирующий психоз, названный dementia praecox, или «раннее слабоумие», – впоследствии этот термин вышел из моды и был заменен термином «шизофрения». В последующие 120 лет добавлялись все новые подразделы классификации, и в нынешнем издании противоречивого «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» числится более пятисот диагнозов. Несмотря на все эти уточнения, на конференциях по психиатрии регулярно возникают споры о диагнозе того или иного пациента.

В начале своего обучения я наблюдал горячий спор двух старших коллег о том, каким типом шизофренического психоза страдает пациент, случай которого только что описал им нервный врач-ординатор. Даже будучи новичком в психиатрии и слушая эти дебаты, я сомневался, что постановка конкретного диагноза поможет понять, о чем рассказывают мои пациенты. Я постоянно размышлял о происхождении их переживаний, и постановка диагноза не казалась мне особенно полезной, чтобы ответить на этот вопрос. При подготовке к выпускным экзаменам мне пришлось выучить список причин для каждого из основных психиатрических диагнозов. Я запомнил факторы, идущие под объединяющими названиями «генетические», «другие биологические», «факторы среды», которые, как было установлено в ходе исследований нескольких групп пациентов, связаны с рассматриваемым диагнозом. В ходе таких исследований обнаружилось, например, что осложнения при родах или грипп у матери во время беременности могли стать причиной шизофрении. Соответственно, мы всегда спрашиваем при первичном осмотре, имелись ли у матери пациента какие-либо проблемы при родах. Но меня не устраивал список этих факторов в качестве объяснения причин болезни. В последние годы обучения я специализировался по судебной психиатрии – отрасли медицины, занимающейся экспертизой, а затем и лечением в тюрьмах и больницах преступников, многие из которых ведут себя агрессивно вследствие психического расстройства. Судебная психиатрия имеет дело с областью, находящейся на стыке медицины и закона, поэтому мне пришлось высказывать свое мнение в обстановке куда более сложной и агрессивной, чем это бывает на медицинских конференциях. Мало того, что уголовные суды состязательны по своей сути, вопросы, которые на них задаются, гораздо сложнее, поскольку адвокаты часто не принимают основные допущения, рассматриваемые психиатрией как аксиому. Моего мнения о том, что убийство – это результат заболевания преступника, недостаточно для адвокатов, если они хотят сослаться на невменяемость в деле по обвинению в убийстве; суду необходимо знать более конкретно, каким образом заболевание повлияло на сознание подсудимого, вынудив его убить жертву. Парадоксально, но, готовясь к вопросам в суде, я размышлял о психике пациента больше, чем предполагает моя специальность. Суд, возможно, примет во внимание мои показания о роли неудачного воспитания или родовой травмы в действиях обвиняемого, но судья также поинтересуется, каким именно образом эти факторы связаны с насильственными действиями, совершенными конкретным человеком, – почему психические процессы привели к конкретному преступлению.

Точно так же, как только я начал участвовать в разных судебных процессах, стала очевидна ограниченность объяснений, основанных на диагнозе или причинно-следственных связях. Если я просто представлю названия симптомов и навешу соответствующий диагностический ярлык, это мало поможет суду по семейным делам принять решение о безопасности ребенка. В ходе экспертизы мне необходимо оценить субъективный опыт конкретного человека: его мысли, ощущения, эмоции, убеждения, импульсы, восприятие, чтобы не только попытаться объяснить, почему он повел себя именно так, но и выявить обстоятельства, которые увеличат вероятность того, что он снова поведет себя подобным образом, и, главное, понять, при каких обстоятельствах вероятность подобного поведения уменьшится.

Около десяти лет я регулярно читал вводную лекцию об основах судебно-психиатрической экспертизы студентам-медикам Ливерпульского университета. Поскольку я работал именно в этой области и знал, как привлечь их внимание, то иллюстрировал свою лекцию реальными случаями из судебной практики: историями пациентов, совершивших серьезные насильственные преступления. Перед началом лекции я подчеркивал, что эти случаи нетипичны для пациентов с проблемами психического здоровья. Я не хотел, чтобы студенты покинули аудиторию, утвердившись в распространенном мнении, будто проблемы с психикой опасны для окружающих. Точно так же я должен подчеркнуть, что мои пациенты, чьи истории я здесь привожу, не являются типичными – большинство людей, которым требуется психиатрическое лечение, не опасны и не представляют угрозы для общества.

Описанные в этой книге истории, взятые из моей практики как в качестве лечащего психиатра, так и в качестве эксперта-свидетеля в судах, стали частью пути к пониманию психики моих пациентов и причин их неприемлемого поведения. Во всех случаях, кроме одного, я говорю о людях, совершивших преступление, и, хотя я фокусируюсь на пациенте, не стоит забывать, что его действия причинили вред реальным людям, что есть и другая сторона – жертвы.

1

Себ

Каждое утро на перекличке в тюрьме надзиратели объявляют имена заключенных, у которых есть запланированные на этот день дела. Те, кто собирается встретиться с адвокатами или членами семьи, идут в зону свиданий, а те, кому назначено посещение врача, – в медицинское крыло. Но заключенный, с которым я намеревался поговорить, не должен был покидать здание, я мог осмотреть его, только придя к нему лично.

Еще до прибытия Себа в тюрьму полтора месяца назад персоналу сообщили, что за ним необходимо установить тщательное наблюдение. Его психическое состояние вызывало такую тревогу, что судебно-психиатрическую экспертизу назначили, пока он находился под стражей в полиции. Себ не сопротивлялся полицейским при задержании, но создавалось впечатление, что его не беспокоит происходящее, он как будто не возражал против ареста. Еще более странным был его самодовольный вид. В полицейский участок вызвали медсестру и дежурного врача из местного отделения судебно-психиатрической экспертизы, но Себ отказался выйти из камеры, чтобы с ними говорить. В сопровождении полицейских врачи прошли в камеру для его осмотра, но Себ гнул свою линию: ему нечего сказать. Врачи, проконсультировавшись с коллегой, решили, что Себ не нуждается в госпитализации. Тем не менее его замкнутость, а также характер совершенного Себом преступления не позволили экспертам полностью исключить психиатрические проблемы. Себа арестовали по подозрению в убийстве собственной матери.

На следующее утро врач, который осматривал Себа в полицейском участке, позвонил тюремным психиатрам и рекомендовал по прибытии поместить его в медицинское крыло для дальнейшего наблюдения. Наблюдая за ним, полицейские и медсестры также понимали, что с Себом не все в порядке, хотя им было трудно объяснить, почему они так считают. Он держался от всех на расстоянии. Когда говорил, то использовал как можно меньше слов, чтобы добиться своего, в частности попросить иногда о чем-то конкретном, например принести чистые полотенца, но чаще всего – отказаться от предложенной помощи со стороны персонала. Он не хотел выходить из камеры, чтобы поесть или провести время в комнате отдыха. У него не было проблем со сном или едой, и хотя он избегал контактов, но не проявлял раздражения или агрессии, если с ним заговаривали. Пока не наступила вторая ночь.

Перед концом своей длинной смены одна из медсестер решила проведать Себа. Он оперся на раковину и смотрел на свое отражение в маленьком настенном зеркале. На первый взгляд ничего необычного. Позже, во время опроса, медсестра вспомнила: ей показалось немного странным, что он никак не отреагировал на ее присутствие. Но в тот момент она нашла этому разумное объяснение: он был погружен в собственные мысли. Стоя одной ногой в камере, медсестра попыталась привлечь внимание Себа, позвав его по имени. Все, что произошло потом, она уже плохо помнила. Видимо, он бросился к ней и, когда она собиралась выйти из камеры, обхватил ее шею рукой и потянул назад. Сотрудники тюремной больницы услышали ее крик и сигнал тревоги, который она успела включить, нажав красную кнопку рации на поясе. К счастью, от кабинета медсестер до камеры Себа было всего несколько шагов, но никто не ожидал, что Себ с такой силой будет сопротивляться попыткам убрать его руку с шеи медсестры. Прибывший на место происшествия охранник признался, что ему пришлось ударить Себа по голове, поэтому на лице Себа появились синяки. С помощью надзирателей, прибежавших из других отделений по сигналу тревоги, медсестру освободили, а Себа снова заперли в камере.

Особо буйных или опасных заключенных помещают в изолятор. Там установлены более жесткие ограничения и усилена охрана. Это современная версия карцера, который в викторианской тюрьме обычно располагался в подвале. Согласно современным правилам, для поддержания порядка и дисциплины в тюрьме непокорного заключенного можно перевести в изолятор. После попытки захвата заложницы в медицинском отделении Себа признали слишком опасным для содержания там, и поэтому, чтобы провести его экспертизу, мне пришлось идти в изолятор.

На осмотре меня должна была сопровождать ординатор. Я знал, что после проверки нам придется ждать сопровождающего в вестибюле тюрьмы, и в это время я не только рассказал своей ученице о случае Себа, но и подготовил ее к первому визиту в тюремный изолятор. Как постоянный посетитель этого места, я знал, что атмосфера в отделении совершенно непредсказуема; временами здесь стоит жутковатая тишина, но часто в изоляторе меня встречала какофония криков, воплей, воя и ударов, которые нервировали еще больше, потому что источники этих звуков находились вне поля зрения. Единственная возможность для обитателей мрачных одиночных камер пообщаться со своими товарищами по заключению лицом к лицу предоставлялась в небольшие отрезки времени, отведенные для упражнений в индивидуальных зарешеченных коридорах, тянущихся снаружи вдоль половины здания. В остальные часы общение происходит в основном посредством беспорядочных криков через центральное пространство отделения. Иногда это приветствия по случаю прибытия приятеля, а иногда угрозы тем, кто не входит в местную компанию. Кроме того, внимание обитателей изолятора могли привлечь и надзиратели: либо их просили о чем-то, либо им угрожали.

Посетители часто вызывают переполох. Раньше я удивлялся, каким образом заключенные, которые со мной знакомы, определяют, когда я появляюсь в отделении, несмотря на плотно закрытые двери и смотровые оконца. Стоило мне пройти мимо их двери, как они выкрикивали: «Доктор Нейтан, подойдите на минутку, мне нужно с вами поговорить». Позже я понял, что они подглядывают через узкую щель между тяжелой металлической дверью и косяком. Когда о присутствии врача узнавали другие заключенные, они кричали, что больны и им срочно нужно ко мне. Некоторым, вероятно, и впрямь требовалась медицинская помощь. Большинство же страдали в изоляции и жаждали любого общения. Как правило, призывы стихали, как только я двигался дальше, или переходили в мольбы и угрозы, как будто существование других людей напоминало заключенным о собственных желаниях и обидах. В тот день, проходя по отделению, я предупредил ординатора, что она может стать объектом оскорблений со стороны заключенных, презирающих женщин.

Как обычно, наше появление взбудоражило обитателей изолятора. Ординатор держалась рядом со мной, пока мы шли к двум беседующим надзирателям, пост которых находился чуть дальше на широкой центральной площадке. Я увидел, как она вздрогнула от неожиданного стука и пронзительного нецензурного окрика, когда мы проходили мимо двери одной камеры. Надзиратели, которых я уже знал по предыдущим посещениям этого блока, догадались, что я пришел навестить Себа, и провели нас в небольшой кабинет, где мы могли поговорить спокойно, не опасаясь других заключенных.

Как только мы вчетвером втиснулись в эту редко используемую комнату, надзиратели рассказали, насколько их удивило, что Себ не проявляет никакого желания покинуть изолятор. Пока это было невозможно. Но Себу объяснили, какого прогресса он должен был добиться, чтобы его перевели. И тогда он заявил, что перемещать его никуда не следует. Присутствовавший при этом надзиратель почувствовал в его уверенном тоне скрытую угрозу.

Себ находился под строжайшим контролем. Всем обитателям изолятора разрешается выходить из камер по одному, но камеру особо опасных преступников, таких как Себ, должны открывать как минимум три охранника. Эту меру предосторожности ввели после того, как Себ попытался захватить заложника. Меня озадачило, что этот порядок сохраняли так долго, и я спросил почему. Старший по смене объяснил: сначала требования по надзору за Себом ослабили, разрешив ему выходить из камеры, но через сутки появились основания для повторного введения жестких мер, хотя и не из-за агрессии или угроз. Надзиратель открыл дверь камеры, чтобы отвести Себа в душ, и, когда Себ шел по просторному вестибюлю между своей камерой и душевой, он вдруг остановился и пристально посмотрел на надзирателя. Тот твердо приказал Себу идти дальше. Он так и сделал, но, учитывая инцидент в медицинском отделении, после этого странного и необъяснимого поведения ввели дополнительные меры предосторожности, и Себа снова стали выпускать только три надзирателя одновременно. Оценить риск было сложно, поскольку медсестрам и врачу, посещавшим Себа в изоляторе, не удалось его разговорить и что-либо узнать по поводу первого инцидента.

Я привык заниматься пациентами в специальной комнате для экспертизы. Ее основное назначение – официальный разбор недавних проступков заключенных, но, пока комната не использовалась, она служила относительно безопасным местом для беседы с заключенными, находящимися в изоляторе. Заключенный сидел на стуле, соединенном стальным кронштейном с прочным столом, который, в свою очередь, был надежно прикреплен к полу, а его ширина не позволяла разъяренному заключенному наброситься на надзирателя или на меня, сидящих на незакрепленных стульях напротив него, или на начальника тюрьмы, сидящего в торце. По углам в одной стене было две двери, через одну впускали заключенного, а через другую входил начальник тюрьмы – так они всегда находились далеко друг от друга. Я спросил, нельзя ли начать беседу с Себом в камере, а потом, если он сможет спокойно сосредоточиться, перевести его в комнату для экспертизы, которая больше подходит для клинического осмотра. Надзиратели согласились при условии, что окошко в двери будет открыто и они смогут пристально наблюдать за нами снаружи.

Однако нам не довелось исполнить этот план. Заглянув через плечо охраннику, который смотрел в камеру через окошко в двери, я увидел Себа лежащим на кровати. Завернувшись в одеяло, он был неподвижен и не откликнулся на требование сесть. Тогда охранник открыл дверь и объявил о нашем приходе, но Себ опять не ответил. Обменявшись взглядами и кивками, мы приняли решение попробовать другой вариант, о котором условились заранее. Два надзирателя, стоящие передо мной, расступились и позволили мне шагнуть через порог камеры, оставив передо мной всего одного надзирателя. При необходимости они могли быстро вытащить меня и своего коллегу из камеры и захлопнуть дверь. Чувствуя себя неловко из-за того, что разговариваю с одеялом на глазах у трех надзирателей и врача-стажера, я представился Себу и сказал, что пришел узнать, можно ли ему чем-то помочь. В ожидании ответа я оглядел его камеру в поисках чего-нибудь важного. Во время осмотра заключенных в изоляторе я часто обнаруживал беспорядок в их камерах. Например, грязь на полу, после того как заключенный решил в знак протеста не пользоваться туалетом. Нацарапанные на обрывках бумаги или других поверхностях сообщения. Иногда размазанные по стенам фекалии – так называемый грязный протест. В камере Себа ничего подобного не было. Немногочисленные вещи были аккуратно разложены на полу у самой дальней стены.

В последней попытке привлечь внимание Себа старший надзиратель сказал, что другой возможности побеседовать с врачом может и не быть. Но все тщетно. Не сводя взгляда с Себа, я осторожно вышел из камеры. Надзиратели снова попытались добиться ответа, спросив, не хочет ли он чего-нибудь, раз уж они здесь. Себ так и не пошевелился.

Адвокат Себа попросил определить, можно ли назвать состояние его клиента в момент убийства невменяемостью в соответствии с правилами Макнатена. На следующий день после неудачного осмотра Себа я позвонил адвокату и объяснил, что молчание его клиента помешало моей попытке это узнать. Хотя все признаки указывали на «душевное заболевание», я не мог определить, осознавал ли он, что делает, когда напал на свою мать. Мы с адвокатом пришли к соглашению, что следует ответить на этот вопрос, прежде чем использовать на суде защиту ссылкой на невменяемость.

В марте 1831 г. судья Джеймс Парк председательствовал на весенней сессии суда в Йорке. Зал суда был переполнен из-за интереса к делу Эстер Дайсон, девушки двадцати с небольшим лет. Ее обвинили «в умышленном убийстве своего внебрачного ребенка путем отсечения ему головы». Чтение обвинительного заключения не вызвало у нее никаких эмоций, а когда секретарь спросил, виновна она или нет, она промолчала.

С тех пор как в Англии в XII в. ввели суд присяжных, не отвечающий на вопросы подсудимый создавал трудности в ходе разбирательства. Перед тем как вынести приговор, необходимо было совершить ритуальный обмен мнениями. Сначала подсудимого спрашивали, считает ли он себя виновным в преступлении. Ответ «невиновен» вызывал второй вопрос: «Подсудимый, какой суд вы предпочитаете?» Если он соглашался, чтобы его судили Бог и страна, можно было начать процесс. Этот вступительный ритуал зависел от участия обвиняемого. Теоретически обвинительного приговора можно было избежать, если хранить молчание. Мотивы для молчания могли быть самыми разными: от нежелания, чтобы было конфисковано имущество, которое могло перейти к наследникам, до желания избавить свою семью и репутацию от позора обвинительного приговора. Вестминстерский статут 1275 г. разрешил суду принимать меры, чтобы заставить не желающего сотрудничать обвиняемого одуматься. Таких «преступников, отказывающихся от законного суда», можно было содержать в суровых условиях – тюрьме forte et dure – до тех пор, пока они не передумают. Чтобы еще больше отбить у обвиняемых охоту молчать, к этому наказанию добавили пытки, поэтому термин изменили на peine forte et dure[1]. Дополнительное давление оказывалось в буквальном смысле. Лежащего на спине в темной камере заключенного привязывали за руки и ноги веревками, которые натягивали так, что человек распластывался на полу. Затем на него ставили тяжелые чугунные болванки или камни. Лежа под таким грузом, без пищи и воды, молчащий обвиняемый либо пересматривал свою позицию, либо погибал. Хотя тюремное заключение, боль и лишения могли подорвать решимость упрямого обвиняемого молчать, они не вылечили бы немого, изначально не обладавшего способностью говорить.

К счастью для Эстер Дайсон, практика peine forte et dure была отменена за шестьдесят с лишним лет до суда над ней в Йорке. Но признание или непризнание вины до начала судебного разбирательства оставалось необходимой частью ритуала. Судья Джеймс Парк постановил, что присяжные должны выяснить, молчит ли она «по злому умыслу или по Божьему промыслу». Другими словами, молчала она из упрямства или действительно не могла говорить. Свидетель, мистер Джеймс Хендерсон, бригадир с текстильной мануфактуры, где Дайсон работала в течение одиннадцати лет, показал суду, что все это время она не говорила и, видимо, ничего не слышала. Насколько ему было известно, она родилась глухонемой. Выслушав эти показания, присяжные признали ее немой по Божьему промыслу. Суд нанял мистера Хендерсона, чтобы он переводил для Дайсон с помощью жестов. Переводчик стал ей объяснять, что она вправе заявить отвод присяжному, против которого возражает, – этим правом до сих пор пользуются подсудимые в современных судах присяжных. Разбирательство снова прервалось, когда мистер Хендерсон уведомил суд о значительных трудностях, с которыми он столкнулся, пытаясь объяснить Дайсон ее права. Хотя она достаточно разумна, чтобы понимать простые будничные события, невозможно объяснить ей более сложные понятия, в частности критически важные элементы уголовного процесса.

Тест, который я применяю при оценке способности подсудимого определить свою вину, берет начало в следующем действии судьи Парка. Он приказал привести к присяге новое жюри, чтобы выяснить, вменяема ли Дайсон. Присяжным объяснили, что их не просят установить, была ли она «в состоянии помешательства». Им предстояло ответить на вопрос, «обладает ли она в данный момент достаточным рассудком, чтобы понять характер разбирательства и вести свою защиту». По этому критерию присяжные признали Дайсон невменяемой. После этого она попала под действие закона о невменяемых преступниках 1800 г., согласно которому признанный таковым обвиняемый должен содержаться под строгим арестом. Выслушав показания свидетелей о том, что Дайсон способна к обучению, судья посоветовал ей получить рекомендованную помощь, чтобы лучше понимать происходящее, если процесс возобновится. Судя по всему, она не получила этой помощи, а если и получила, то дело не было возвращено в суд, поскольку Дайсон отправили в приют для умалишенных в Вест-Райдинге, где она оставалась все последующие тридцать восемь лет – до самой смерти.

В 1836 г., через пять лет после начала бессрочного заключения Дайсон, некий мистер Притчард предстал перед Шропширским судом по обвинению в скотоложстве. Как и Эстер Дайсон, он не слышал и не говорил. Судья, барон Олдерсон, обратился к решению по делу Дайсон и использовал этот подход для разработки конкретных вопросов, чтобы определить, может ли подсудимый давать показания. С тех пор дело Притчарда остается главным прецедентом. Чаще всего адвокаты просят меня ответить на эти вопросы не из-за молчания подзащитного, а из-за того, что его понимание происходящего нарушено вследствие острого психического заболевания, неспособности к обучению или слабоумия.

Себ не был немым, но имелись веские причины сомневаться в его способности должным образом защищаться от обвинения в убийстве. Хотя современный вопросник все еще опирается на решение по делу Притчарда, с 1830-х гг. процедура изменилась. В суде необходимо представить показания двух врачей, а окончательное решение принимает судья, а не присяжные. Я представил адвокатам свой отчет, в котором говорилось, что, по моему мнению, Себ не в состоянии оценить свою вину. Слушание по делу о его вменяемости было назначено через полтора месяца, чтобы было время получить второе медицинское заключение. До этого мне нужно было заняться другой проблемой.

Пока Себ не согласится поговорить со мной, я не смогу понять его психику. В то же время я не был доволен тем, что он остается в тюрьме. По моему мнению, было достаточно очевидно, что следует провести обследование и лечение в больнице. Связавшись с подходящей по уровню безопасности судебно-психиатрической больницей и написав запрос в Министерство юстиции, я добился ордера на перевод Себа.

К нашей следующей встрече через полтора месяца Себ уже находился в больнице. В отличие от Эстер Дайсон, Себа не будут содержать там до конца жизни, поскольку, судя по его истории болезни, он, скорее всего, страдает от заболевания, которое поддается лечению.

В судебно-психиатрической больнице меня вновь представила Себу медсестра отделения, которая провела его в комнату для допросов. Еще не успев проверить, стал ли он более коммуникабельным, я заметил изменения в его внешности. Многим, но не обязательно всем моим пациентам, имевшим тревожные психотические симптомы, идут на пользу антипсихотические препараты. К сожалению, большинство пациентов также страдают от нежелательных эффектов тех или иных лекарств. Антипсихотики, которые широко использовались тридцать лет назад, когда я пришел в психиатрию, могли вызывать непроизвольные движения, привлекающие к пациенту нежелательное внимание. К счастью, эти неврологические побочные эффекты гораздо менее вероятны при использовании более современных антипсихотиков, хотя оказалось, что новые таблетки вызывают метаболические изменения, например увеличение веса. Судя по тому, как поправился Себ, я заподозрил, что ему начали давать антипсихотические препараты.

Себ подтвердил, что так и есть: он принимал антипсихотики. И хотя у него разыгрался аппетит, произошли и явные изменения к лучшему. Его нельзя было назвать болтливым, но он охотно отвечал на вопросы. Он рассказал, что за несколько месяцев до ареста его начали одолевать приступы тревоги, в итоге перешедшие в предчувствие чего-то ужасного. Все вокруг казалось неправильным. У людей была какая-то странная аура. Он сомневался, что они те самые люди, которыми он их считает. Затем мысли Себа выкристаллизовались. Его осенило, что его окружают самозванцы. Женщина, выдававшая себя за его мать, выглядела и вела себя во всех отношениях как она, но он не мог избавиться от ощущения, что она шарлатанка и причастна к похищению его настоящей матери. Самозванка, ловко перенявшая все черты его матери, решительно отвергла его обвинения. По словам Себа, он интерпретировал ее возражения как признак того, что она отчаянно мешает ему раскрыть обман. Когда Себ говорил о преступлении, его тон становился все более серьезным, но не стал чересчур эмоциональным. Видимо, его память еще не полностью напиталась эмоциями – в то время как словесно он брал на себя ответственность за преступление, его тон был как у зрителя со стороны. У Себа было мало вариантов. Он не мог оставить загадку неразрешенной, но, объявив самозванке, что знает правду, навредил бы своей настоящей матери. Он боролся с собой до той ночи, когда ударил ножом спящую женщину, которая, как он считал, не была его матерью.

Когда настоящая мать Себа так и не появилась, он воспринял это как знак того, что заговор серьезнее, чем он считал. И решил, что лучше всего избегать разговоров с кем-либо о том, что ему известно. В целом ему удавалось подавлять признаки своего нарастающего отчаяния, но иногда оно становилось слишком сильным, как, например, после первых нескольких дней пребывания в медицинском отделении, когда он схватил медсестру.

Беседа с Себом показала, что он сумел отойти от прежней одержимости заговорами и усомнился в истинности своих убеждений. Я спросил, когда его взгляды изменились. Он ответил, что новое понимание пришло через несколько недель после госпитализации, примерно в то же время, когда он начал принимать лекарства.

Диагноз Себа был поставлен единодушно. Наличие бреда при отсутствии других психотических симптомов, таких как голоса или видения, указывало на диагноз «бредовое расстройство»; этот диагноз относится к той же категории, что и шизофрения. Существует также термин для обозначения специфического типа переживаний, наблюдающихся у Себа, – синдром Капгра, названный в честь Жозефа Капгра, описавшего случай с женщиной средних лет, жившей в Париже, которая в июне 1918 г. посетила местного комиссара полиции и попросила двух полицейских сопровождать ее и засвидетельствовать многочисленные преступления. Она сообщила, что по всему Парижу, в том числе в подвале ее дома, незаконно держат в заточении детей. Полиция поместила ее в лазарет, откуда ее увезли в психиатрическую лечебницу Сент-Анн. Примерно через год ее перевели в другую лечебницу, Мезон-Бланш. Там она попала в поле зрения психиатра Капгра, который заинтересовался темой подмены и исчезновения, главной в ее бредовых убеждениях. Она считала, что стала жертвой похищения и что у нее и других людей есть двойники. Вместе с коллегой психиатр опубликовал отчет об этом случае, который они назвали illusion des sosies, или бред ложного узнавания.

В медицинской школе меня учили: если я нашел нужный термин для состояния пациента и его симптомов, то я узнал достаточно и экспертиза, таким образом, завершена. Но эти термины только описывают, а не объясняют. Чтобы добраться до глубинных механизмов, объясняющих, почему Себ испытывает подобные симптомы, нужно детально разобраться в том, что именно он говорит. Если мы признаем, что уникальная природа психических переживаний человека – это продукт работы его психики (что не вызывает сомнений), то внимательное отношение к его словам, скорее всего, прольет свет на то, как именно его мозг генерирует эти переживания. Поэтому вместо того, чтобы спрашивать своих пациентов о том, является ли ложное убеждение, которого они придерживаются, заблуждением, я стараюсь побудить их как можно точнее рассказать, как возникло это убеждение и почему они продолжают его придерживаться.

Знания о работе мозга также помогут интерпретировать слова Себа. Он утверждал, что женщина, которую он убил, напоминала его мать, но была другой личностью. Он признал, что не смог обнаружить никаких различий во внешности между самозванкой и матерью, но все равно не сомневался, что это не его мать. Как такое возможно? По результатам сканирования мозга людей и других приматов мы знаем, что распознавание других людей в значительной степени базируется на различении лиц и включает в себя несколько путей к мозгу. Существенную роль в распознавании лиц играет сеть нейронов, которая обрабатывает физический образ лица: отдельные нейроны реагируют на различные черты или характеристики, такие как расстояние между глазами или форма губ, и вместе распознают конкретное лицо. Однако сбои в этой сети могут нарушить способность распознавать лицо знакомого человека, и это состояние известно как прозопагнозия, что буквально означает «неузнавание лица».

Проблема Себа заключалась не в прозопагнозии. Он мог распознать лицо своей матери. Он сомневался в ее личности. Меня заинтересовал его рассказ о том, как переживания стали выходить из-под контроля. До того как у него появились явные параноидальные мысли, он был полон сомнений относительно окружающего мира. Он подчеркивал, что все казалось нереальным, он ни в чем не был уверен. Это навело меня на мысль, что проблемы Себа начались с неспецифического вмешательства в эмоциональную значимость его восприятия. Точнее говоря, Себ не мог ясно понять, в чем дело, но смутно ощущал опасность.

Себ рассказал, как это ощущение двусмысленности и туманной угрозы резко сменилось уверенностью. Ему в голову пришла идея, которая помогла разрешить замешательство относительно реальности окружающего мира (включая личность его матери) и не противоречила его теории заговора. Но, хотя мысль о том, что некая самозванка подменила его мать, соответствовала реальности Себа, она не соответствовала реальности других людей. И поэтому, вместо того чтобы отвергнуть эту идею, Себ интерпретировал действия других людей таким образом, чтобы они эту идею подтверждали. Вера в то, что подмена матери была частью масштабного заговора, придала смысл его переживаниям, и он отобрал доказательства, соответствующие этим убеждениям. В ответ на потерю чувства узнавания, которое ранее сопровождало визуальный образ матери, Себ выдумал последовательные, но ложные установки.

Нейробиологические исследования, выявившие сети нейронов, используемые для распознавания других людей и оценки убеждений, несомненно, улучшили наше понимание происхождения психотических искажений, подобных тем, которые испытывал Себ. Вполне резонно предположить, что когда-нибудь в будущем мы получим достаточно возможностей для визуализации деятельности мозга и создадим электрический и химический портрет, соответствующий мыслям, чувствам и поведению конкретного человека. Однако предвестники такого будущего упускают из виду фундаментальное ограничение нейробиологии в качестве объяснения человеческого поведения. Нейробиология может дополнить наше понимание субъективного рассказа пациента о тревожных для психики событиях, но использование только языка химических веществ мозга и нервных путей не позволяет узнать природу тревоги или психоза. Чтобы по-настоящему понять человеческий опыт и поведение, нужно рассматривать их с субъективной точки зрения. Чтобы объяснить насилие, следует соотнести физиологию с психологическими абстракциями, такими как импульсы, побуждения и мотивы.

Картина мира, которую создал Себ, была очевидно бредовой, но что делать, когда представлению о мире, оправдывающему насильственный акт, оценку дать труднее?

Мы связываем социальные и психологические проблемы современного общества с тем, что оно требует от людей жить в условиях, радикально отличающихся от условий, в которых развивался человеческий род, а общепринятые современные модели поведения противоречат тем, которые человеческий род выработал ранее.

Эти слова написал Теодор Качинский, бывший профессор математики, который больше семнадцати лет убивал людей. Движимый враждебностью к современным технологиям и разрушению окружающей среды, Качинский рассылал бомбы по почте и доставлял их лично по всей территории США, в результате чего погибли три человека и еще двадцать четыре получили ранения.

Качинский, получивший в полиции и прессе прозвище Унабомбер, поскольку его основной целью были университеты и авиакомпании, был противоречивой личностью. Он вырос в семье, где высоко ценился интеллект, и его блестящий ум проявился уже в раннем возрасте. Так, в пятом классе, набрав 170 баллов в тесте IQ, он перевелся сразу на два класса вперед и поступил в старшую школу на год раньше. Позже Качинский выражал недовольство тем, что не мог общаться со сверстниками, которые его не принимали. Однако он продолжал делать успехи в учебе: в шестнадцать лет стал студентом Гарвардского университета, а затем получил степень магистра и доктора философии по математике в Мичиганском университете. В 1967 г. поступил на кафедру математики Калифорнийского университета в Беркли, но через два года неожиданно уволился без объяснения причин. Разочарованный быстро меняющимся миром, Качинский отказался от научной карьеры и переехал в Монтану, где начал строить хижину в лесу. Он жил там как отшельник, полностью отрезанный от современного мира.

Именно в этой глуши в период с 1978 по 1995 г. Тед Качинский собственноручно изготовил, а затем оттуда отправил шестнадцать все более совершенных бомб. Полиция не могла обнаружить его в течение почти двух десятилетий, и в конце концов он обратился к прессе с письмом, в котором согласился прекратить свою деятельность, если опубликуют его манифест «Индустриальное общество и его будущее». В сентябре 1995 г. манифест объемом 35 000 слов напечатали в газетах The Washington Post и The New York Times. Брат Теда, Дэвид Качинский, уже подозревавший, что его родственник и есть Унабомбер, заметил в манифесте сходство содержания и стилистики с письмами старшего брата, полученными в 1970-х гг., и обратился в ФБР. Весной 1996 г. Теодор Качинский был арестован в своей хижине в Монтане.

В ходе последующего судебного разбирательства назначенный судом психиатр заключил, что Качинский, скорее всего, страдает психическим заболеванием. Интерпретация утверждения Качинского о том, что технологии угрожают выживанию человечества, как бреда удовлетворяет одному из основных критериев шизофрении. Если бы современные диагностические подходы использовались в 1800-х гг., Дэниелу Макнатену, несомненно, поставили бы такой же диагноз. Но убеждения Макнатена имели совершенно иные свойства, нежели теория Качинского. Уверенность Макнатена в том, что за ним постоянно следят переодетые злоумышленники, была объективно ложной, а манифест «Индустриальное общество и его будущее», несмотря на все свои странности, содержал хорошо сформулированные чувства и идеи, с которыми согласились бы многие. После публикации манифеста профессор Калифорнийского университета Джеймс Уилсон в статье The New York Times охарактеризовал его как «тщательно продуманный, прекрасно написанный документ», заявив, что «если это работа безумца, то труды многих политических философов – Жан-Жака Руссо, Томаса Пейна, Карла Маркса – едва ли можно считать более здравыми». Может быть, Качинского отличает от Руссо, Пейна и Маркса только его готовность действовать в соответствии с этими убеждениями, причиняя вред людям?

Большинство пациентов с диагнозом «шизофрения» не склонны к насилию. Описывая судебно-психиатрические дела, есть риск подкрепить журналистское клише о жестоком шизофренике. Напротив, я считаю, что эти стереотипы разрушаются, если рассматривать реальные случаи, подчеркивая их нетипичность и сочувствуя пациенту. Диагноз «шизофрения» частично основан на выявлении психотических переживаний, таких как бредовые идеи или воображаемые голоса. Для многих оказывается неожиданностью, что эти переживания не редкость среди населения в целом. Для постановки клинического диагноза необходимо, чтобы необычные переживания сопровождались высоким уровнем душевных страданий и дисфункции. У некоторых людей, страдающих шизофренией, бывают периоды, когда со стороны их поведение кажется странным.

В собственной практике я все больше убеждаюсь в том, что диагноз – не особенно информативный способ понимания поведения. Я участвовал во многих судебных процессах, в которых главным вопросом было соответствие критериям конкретного диагноза. В одном из процессов по делу об убийстве, где я давал показания, жертва получила сорок девять ножевых ранений, в том числе длинные резаные раны на груди и животе с втертой в них солью, а в глаза ей было залито чистящее средство. Я был одним из трех судебных психиатров, которых вызвали для обследования обвиняемого, имеющего в анамнезе психоз. Судья пришел к выводу, что заключенный разыграл сцену из австралийского фильма ужасов, которым увлекся. Но после наших показаний в прессе говорили в основном о том, насколько разнится мнение специалистов об интерпретации психического состояния убийцы. Подобные диагностические разногласия я наблюдал у своих наставников в начале карьеры.

Не буду спорить с тем, что рассуждения о психических заболеваниях и психиатрических диагнозах могут служить определенным целям. Представление о Качинском как о психически больном не только противостоит образу злобного монстра и стимулирует желание понять, а не осудить, но и может стать основой для защиты в суде, помешав вынести смертный приговор. Однако споры о том, страдал ли Качинский серьезным психическим заболеванием, показывают, насколько зыбка грань между нормой и болезнью. Мне вполне понятно, почему привлеченные защитой психиатры согласились с тем, что у Качинского наблюдаются признаки шизофрении. Еще до того, как его система убеждений и зловещий бред стали известны всему миру, соседи, живущие поблизости от хижины Качинского, считали его человеком со странностями. Серьезность его патологии можно подчеркнуть многочисленными рассказами о необычном поведении в молодости. Но есть и другая точка зрения: Качинскому могли поставить диагноз «шизофрения» только из-за его эксцентричности и нонконформизма. Американская психиатрическая ассоциация утверждает, что убеждения можно назвать бредовыми, только если они настолько необычны, что бросают вызов реальности. Сделав неверные выводы об окружающей реальности, Макнатен пришел к явно ложному заключению, и поэтому можно утверждать, что он бредил. Качинский, однако, пришел к неприятию общества путем взвешенного анализа того направления, в котором оно движется.

Но если мы будем знать, страдали ли Тед Качинский или Дэниел Макнатен шизофренией, поможет ли это понять причину их преступного поведения? Чтобы побудить работающих под моим началом психиатров-стажеров задуматься о проблемах, связанных с диагнозом «шизофрения» и, если на то пошло, с большинством психиатрических диагнозов, я задаю два простых вопроса. Во-первых, прошу дать определение шизофрении в одном предложении. Говоря о психотических симптомах, таких как галлюцинации и бред, они отвечают с уверенностью. Во-вторых, я прошу этих врачей, недавно получивших медицинский диплом, в одном предложении дать определение такому заболеванию, как астма. Не понимая, куда я клоню, врачи включают в ответы симптомы (хрипы и одышку), но не полагаются на одни лишь симптомы для диагностики болезни: они знают, что конкретный симптом может быть вызван разными физическими процессами. Жалобы пациента на хрипы и одышку указывают на астматическое состояние, в результате чего врач проводит другие диагностические исследования. Если диагноз «астма» подтверждается, значит, врач уверен в локализации и характере заболевания (или патологии), а именно в хроническом воспалительном процессе в дыхательных путях. В разговоре со своими стажерами я подчеркиваю, что диагнозы психических заболеваний не указывают на патологию, объясняющую симптомы и поведение. Даже опытные психиатры часто забывают об этом в повседневной практике. Размышления о том, стоит ли ставить диагноз «шизофрения», на которые мы тратим столько времени в клиниках и судах, ведут в тупик, ничего не объясняя.

В случае с Тедом Качинским эта проблема так и не была решена. В середине процесса судебное разбирательство прервали: столкнувшись с перспективой унижения и позора, поскольку адвокаты могли представить его философию как бред сумасшедшего (Качинский утверждал, что адвокаты прибегли к защите невменяемостью против его желания), он признал вину в убийствах. Больше не было необходимости доказывать, что Унабомбер не несет ответственности за свои действия из-за психического заболевания.

Определение побудительных мотивов имеет ключевое значение для выяснения причин преступления. Тед Качинский руководствовался убеждением, что следует остановить технологический прогресс; изучение природы его убеждений важнее, чем вопрос о том, можно ли назвать их бредом и симптомами шизофрении. В основе большинства мотивов насильственных преступлений лежат предположения о намерениях других. Причиной действий Дэниела Макнатена послужила его вера в то, что его преследуют; Себ считал, что некая группа злодеев похитила его мать против ее воли. Понимание мотивации, безусловно, важно, но это только часть истории.

Убеждения, альтернативные общепринятым, вроде тех, что изложены в книге Качинского «Индустриальное общество и его будущее», не являются чем-то необычным и очень редко приводят к насилию. Чтобы понять другую часть истории, нужно задуматься о том, почему враждебность так редко переходит в насильственные действия. Для большинства из нас даже мимолетное осознание последствий воображаемой агрессии автоматически вызывает негативные чувства, мешающие совершить преступление. А поскольку мы стремимся избегать негативных чувств, то склонны подавлять мысли, которые их вызывают, или сопротивляться им. Если вы вообразите, что напали на человека, которого любите больше всего на свете, скорее всего, эта мысль сразу же вызовет у вас отвращение: вы представите его ужас, боль, которую он испытает, растерянность и смятение. Даже помыслить о таком неприятно. Таким образом, большинству людей достаточно представить эмоциональную реакцию жертвы, чтобы на корню подавить желание причинить ей боль. Это происходит потому, что когда мы воображаем насильственный акт с точки зрения жертвы, то испытываем один из видов эмпатии – представляем себе, о чем думает другой.

Эмпатия – важнейшая человеческая способность, а когда речь идет о насилии, она оказывает мощное подавляющее действие. Эти процессы настолько важны, что даже не требуют сознательных усилий: они протекают за кулисами, постоянно сдерживая огромное количество контрпродуктивных импульсов. Насилие – следствие взаимодействия между эмоциональными силами, побуждающими к агрессивным действиям, и противостоящими психическими процессами. Не имея возможности исследовать точку зрения Макнатена и Качинского вместе с ними, я могу только строить предположения. Однако будь у меня возможность осмотреть Дэниела Макнатена, я бы проверил свою гипотезу о том, что, наряду с параноидальной и неверной интерпретацией действий других, Макнатен был охвачен всепоглощающим страхом преследования. Это, безусловно, очевидно и в истории Себа. Когда мы испытываем страх, то больше беспокоимся о собственном выживании, и влияние тормозящих предположений о страданиях жертвы уменьшается. Я могу лишь предполагать, но, вероятно, Макнатен настолько боялся за свою жизнь, что убийство одного из преследователей казалось единственным способом защититься, то есть субъективно это была самооборона. Если бы я мог побеседовать с Тедом Качинским, то выяснил бы, в какой степени он потерял эмоциональную связь с окружающими еще до того, как отдалился от них физически, перебравшись в хижину. Возможно, у него уже отсутствовали социально обусловленные сдерживающие импульсы.

Психическое состояние Себа улучшилось, и его признали способным оценить степень своей вины. Хотя суд согласился, что главную роль в действиях Себа сыграло его душевное состояние, оно не достигло высокой планки, установленной правилами определения юридической невменяемости, введенными после суда над Макнатеном. Многие сомневаются, что этой планки мог бы достичь даже сам Макнатен. Адвокаты заявили об ограниченной вменяемости Себа (такая линия защиты возможна только при обвинении в убийстве[2]), и сторона обвинения не стала спорить. В результате Себа признали виновным в непредумышленном убийстве, а не в умышленном, и суд согласился с рекомендацией о назначении Себу наказания в виде госпитализации, а не тюремного заключения.

2

Дрю

Заглянув в главный офис, я надеялся, что мне не оставили сообщений. Нужно было закончить отчет. Когда же я собирался уходить, меня окликнула секретарша: со мной хочет поговорить старшая медсестра приемного отделения. Отчету придется подождать. Речь идет о Дрю, объяснила секретарша. «Разве вы не слышали шум?»

Как рассказала медсестра, Дрю находился в изоляторе. Такое место, напоминающее больше защищенный бокс, имеется во многих психиатрических отделениях. Там нет никаких предметов, о которые пациент мог бы пораниться. Изолятор – последнее средство для пациента, который считается неуправляемым. Безликие поверхности в замкнутом пространстве оживляет только встроенный в потолок светильник и укрепленный в полу матрас с простыней против пролежней. В своем кабинете я не только слышал, но и ощущал вибрацию от мощных ударов Дрю – и через стены, и через телефонную трубку. Короткие паузы в ритмичном стуке заполнялись криками, и, хотя отдельные слова было трудно разобрать, я не сомневался в их смысле.

Подобные признаки неконтролируемой ярости обычные люди восприняли бы как потенциальную угрозу, поскольку так выглядит психологическая и физиологическая готовность к нападению. Но мы в психиатрическом отделении к такому привыкли. Ничего необычного – Дрю был не первым пациентом, демонстрирующим похожее поведение, а опыт подсказывал, что дверь способна выдержать натиск. О недавних событиях старшая медсестра Тина рассказывала почти бесстрастно – выражаясь языком психиатров, говорила с эмоциональной отстраненностью от произошедшего. Но, прислушавшись внимательнее, я уловил едва заметные признаки недавнего инстинктивного всплеска адреналина, позволившего ей быстро и четко отреагировать на инцидент. Она говорила чуть быстрее обычного, запыхавшись и слегка дрожа. Возможно, она не была совершенно спокойна. Когда раздавались крики Дрю, мы одновременно замолкали на середине предложения. Сохранение эмоциональной дистанции от многого, с чем приходится сталкиваться в судебной психиатрии, защищает нас и позволяет объективно относиться к этим событиям. Не руководствоваться одними лишь эмоциями. Однако есть и опасность: так можно стать совсем бесчувственным.

Дрю разбил телевизор. Для этого нужно было постараться: тот находился в прикрепленном к стене коробе с крышкой из плексигласа. В отделении можно обнаружить и другие меры безопасности такого рода. Диваны тяжелые, чтобы их нельзя было поднять и бросить, и крепкие, чтобы не разлетелись на куски, а материал покрытия негорючий и нервущийся. Двери и окна укреплены, войти в здание и выйти из него можно только через специальный шлюз, а по периметру – высокий забор. Таковы особенности больницы со средними мерами безопасности. И этим дело не ограничивается. Персонал придерживается ряда процедур безопасности: следит за тем, чтобы в отделение не попадали запрещенные предметы, регулярно проверяет, нет ли брешей в периметре, и пересчитывает столовые приборы до еды и после. Третий уровень безопасности основывается на знакомстве с пациентом: нужно не просто знать диагноз и историю болезни, но и постоянно сообщать коллегам о том, что у него на уме, как пациент ладит с окружающими. Какие новости он получает. Все, что может спровоцировать реакцию. Это правила безопасности, основанные на отношениях.

Больница среднего уровня безопасности, в которой я работал более пятнадцати лет, была открыта одной из первых в период современного возрождения психиатрических лечебниц. До 1970-х гг. единственными судебно-психиатрическими больницами в Англии были три «специальные». Первой, в которой до своей смерти в 1865 г. находился Дэниел Макнатен, была Бродмурская. Надеялись, что в 1912 г., после открытия второй психиатрической больницы для заключенных в Ноттингемшире (Рэмптон), спрос на места в Бродмуре снизится. Однако пациентов становилось все больше, и в 1933 г. на окраине Ливерпуля появилась третья специализированная больница (Эшворт).

Когда небольшую группу пациентов изолировали от общества в отдаленных районах, в изоляции оказывался и персонал больницы. Различия между специализированными больницами, похожими на тюрьмы, и обычными психиатрическими лечебницами увеличились с либерализацией режима в обычных психиатрических учреждениях. Им даже предвещали скорую кончину в связи с разоблачениями жестокого обращения с пациентами и плохого управления. В 1960-х гг. признали необходимость более доступных судебно-психиатрических больниц. В соответствии с привычной для судебной психиатрии схемой, изменения не происходили до тех пор, пока трагический случай не высветил существующие проблемы для широкой публики.

Как ни странно это звучит, но толчком к созданию того типа судебно-психиатрической больницы, в которой я работал, послужила загадочная болезнь, поразившая сотрудников небольшой оптической и фотографической компании на юге Англии. В 1971 г. «бовингдонский вирус», как стали называть эту болезнь, вызвал недомогание, выпадение волос и онемение конечностей. После мучительной смерти второго сотрудника нужно было что-то делать. Врач компании созвал совещание в столовой. Доктор Андерсон рассказал, что исключил две возможные причины – воздействие радиации и отравление тяжелыми металлами, поэтому болезнь, скорее всего, вирусного происхождения. К удивлению и досаде доктора Андерсона, кое-кто с ним не согласился. С доктором Андерсоном поспорил двадцатичетырехлетний сотрудник Грэм Янг, проработавший в компании всего несколько месяцев. Он заявил, что выпадение волос – явный симптом отравления таллием. На следующей встрече с доктором Андерсоном Грэм Янг, увлекающийся токсикологией, уверенно подкрепил свое утверждение. Он не ожидал, что его осведомленность вызовет подозрения. Джон Хэдленд, владелец компании, поговорил со своим адвокатом, который убедил его обратиться в полицию. Подозрения Джона Хэдленда оказались верными: при обыске квартиры Грэма Янга в Хемел-Хемпстеде обнаружили груду ампул с неизвестными веществами, стены были покрыты нацистской символикой, а под кроватью лежал дневник отравителя. Рутинный запрос в начале расследования выявил еще более поразительную находку.

Полицейская проверка показала, что не прошло и ста лет со дня смерти Дэниела Макнатена, как Грэм Янг стал одним из самых молодых обитателей Бродмура. Янг начал работать у Хэдленда, после того как восемь лет провел в психиатрической больнице. Хвастовство своими познаниями в токсикологии погубило его и после первого преступления, когда Янг был еще школьником.

Мистера Хьюза, школьного учителя Янга по химии, беспокоил слишком пристальный интерес четырнадцатилетнего ученика к ядам, и он решил провести расследование. Когда однажды вечером он заглянул в парту Грэма Янга, то ожидал найти там отраву, но обнаружил лишь мрачные стихи и рисунки. Еще более тревожным было то, что друг Янга страдал от повторяющейся и необъяснимой болезни. Школа решила провести дальнейшее расследование и, зная о тщеславии Янга, организовала для него конфиденциальную встречу с психиатром. Янг поделился своими секретами, и о разговоре стало известно полиции.

У семьи Янга всегда имелись подозрения по поводу смерти его мачехи и жестокой болезни, которой страдали его отец, сестра и тетя. У Янга рано появились признаки необычного поведения: еще в начальной школе он заинтересовался химикатами и взрывчаткой и проникся симпатией к нацистам, хотя доктором Уильямом Палмером, отравителем из Ругли, жившим в XIX в., Янг восхищался не меньше, чем Гитлером. Испытав действие ядов на животных, Янг в тринадцать лет начал экспериментировать на людях, покупая химикаты у местных аптекарей и подсыпая их в еду и напитки членов семьи и своего единственного школьного друга.

В 1962 г., в возрасте четырнадцати лет, Янга осудили за намеренное применение ядов с целью нанесения тяжких телесных повреждений. Доктор Дональд Блэр, психиатр-консультант, обследовал Янга в Эшфордской тюрьме. Во время слушаний в лондонском суде Олд-Бейли психиатр поделился с судом своим пессимистическим прогнозом. «Не сомневаюсь, что в настоящее время этот молодой человек представляет очень серьезную опасность для других людей. Его одержимость и почти исключительный интерес к лекарственным веществам и их потенциальной ядовитости вряд ли изменятся, и он вполне может снова применить яд, в любой момент – хладнокровно, спокойно и расчетливо».

Судья Мелфорд Стивенсон приговорил Янга к госпитализации и распорядился поместить его в Бродмур. В начале пребывания в больнице Янг не скрывал своих болезненных пристрастий. Он пародировал Гитлера, бесконечно играл музыку Вагнера и носил кулон со свастикой, сделанный им собственноручно в больничной мастерской. Через несколько недель после прибытия Янга в больницу один из заключенных проглотил цианид, хотя так и не было установлено, виновен ли в этом Янг. Когда в чашке с кофе и чайнике было обнаружено чистящее вещество, возникли подозрения в том, что Янг по-прежнему стремится травить людей. Затем его поведение улучшилось, а в то время это считалось достаточным основанием для условно-досрочного освобождения. В свете последующих событий становится ясно, что Янг просто скрывал свои интересы.

После восьми лет пребывания в Бродмуре Янгу дважды предоставлялся отпуск в доме его сестры, а 4 февраля 1971 г. его выписали. Почти сразу же он устроился на работу кладовщиком. Он завел дружеские отношения с коллегой, у которого позже появились острые боли в животе, затем сильная рвота, а потом отказали ноги. В тот день, кода Янг устраивался на работу в «Хэдлендс» в Бовингдоне, он расписался в аптечном журнале учета ядов в связи с покупкой таллия. После ареста по подозрению в отравлении в «Хэдлендс» его поместили в Брикстонскую тюрьму и 29 июня 1972 г. признали виновным по двум пунктам в убийстве, еще по двум – в покушении на убийство и еще двум – в приготовлении яда. На этот раз его приговорили к пожизненному заключению.

Современные судебные психиатры приходят в ужас при мысли о том, что пациент может выписаться из специализированной больницы сразу в общество. Мы поняли, что поведение пациента в психиатрической больнице под строгим надзором очень мало говорит о том, как он будет вести себя, когда начнет жить самостоятельно, лишь раз в несколько недель общаясь с представителями властей. В течение всего периода содержания Грэма Янга в Бродмуре других судебно-медицинских служб не существовало. В результате расследования причин, позволивших Янгу снова совершить убийство, были выработаны рекомендации создать судебно-психиатрическую больницу нового типа. Планировалось, что в каждом регионе будет по одному такому заведению, что объясняет первоначальное название – «региональное учреждение закрытого типа». Первая больница была открыта в 1980 г. на северо-востоке Англии. С тех пор для таких больниц установлены стандартные меры безопасности. Хотя общее число пациентов, содержащихся в охраняемых психиатрических больницах, установить трудно, по недавней оценке, в Англии и Уэльсе насчитывается около 8000 человек.

Позже я узнал, что, разбив короб и телевизор, Дрю вонзил осколок разбитого экрана себе в предплечье, когда его окружили медсестры. Им удалось зафиксировать его руки и предотвратить дальнейшие травмы. Другие медсестры отвели остальных пациентов подальше. В большинстве случаев – чтобы защитить их, а некоторых – чтобы те не воспользовались моментом, когда персонал отвлекся. Дрю выронил осколок стекла, и две медсестры схватили его за обе руки. Однако это не успокоило его, а разъярило. Он яростно извивался и резко мотал головой из стороны в сторону, пытаясь вырваться из рук медсестер. Вмешались еще три человека, чтобы обездвижить его голову и дергающиеся ноги. Когда Дрю положили на пол, то, что вначале выглядело как беспорядочная свалка, превратилось в синхронные движения. Обездвижив его, медсестры ослабили хватку, пытаясь уговорить Дрю, но это не возымело желаемого эффекта. Используя свои до предела напряженные руки и ноги, он старался стряхнуть медсестер. Одну медсестру, оказавшуюся к нему ближе остальных, он назвал по имени, выкрикивая, каким ужасным образом намерен поступить с ней и ее семьей. Когда его силы иссякли, персонал снова ослабил хватку и попытался убедить его сдаться мирно. Это, казалось, лишь усилило его негодование.

Персонал не был уверен, что его можно отпустить без последствий. Парадоксально, но перевод в изолятор дал бы Дрю больше свободы, поскольку его не сдерживали бы пять медсестер. Как только решение было принято, его вывели из палаты – проделано это было как тщательно спланированная операция, поскольку никто не должен был пострадать.

Хотя в большинстве случаев нападение на человека неприемлемо, можно понять, почему некоторые люди в определенных ситуациях прибегают к насилию. Это способ – хотя и дезадаптивный – достижения определенной цели. Например, так можно дать волю гневу, доминировать над другим человеком, отразить воспринимаемую угрозу или завладеть чужой собственностью. С другой стороны, насилие, направленное на себя, гораздо более загадочно. Какую цель может преследовать атака на собственное тело? Но даже если мотивация очевидна не сразу, нанесение увечий самому себе и суицидальное поведение являются одними из распространенных причин обращения людей в отделения неотложной помощи.

Я спросил Тину, почему Дрю вдруг разбил телевизор. Мы оба знали, что он уже много раз наносил себе увечья, но почему именно сейчас? Тина сказала, что Дрю попросил лоразепам, но ему отказали. Лоразепам – одно из самых общепринятых лекарств в рецептурных карточках стационарных больных, однако он не лечит психические заболевания. Его принимают по мере необходимости, или pro re nata (лат. «в определенных обстоятельствах»), что на больничном диалекте, которым пользуются пациенты и персонал, сокращается до PRN. Действуя на те же рецепторы мозга, что и алкоголь, лоразепам успокаивает. Как и спиртное, он угнетает сознание и в точности так же растормаживает. Так же, как и алкоголь, он может вызывать зависимость.

По словам Тины, Дрю признался, что у него возникло тревожное состояние, но, когда ему отказали в препарате, он «сорвался». В ее тоне сквозило разочарование. «Теперь он все осознал», – добавила она (и это, как я понял, было сказано для более широкой аудитории). Как и многие ее коллеги, Тина задавала мне вопросы о том, чего мы хотим добиться от Дрю, держа его в больнице. Возможно, мы делаем ему только хуже, предположила она. Вообще-то, три месяца назад я уже отвечал на подобные возражения, чтобы обосновать необходимость перевода Дрю из тюрьмы в нашу больницу. «Это просто поведенческий стереотип», – сказала Тина. Ее реакция на Дрю и пациентов вроде него не редкость и совершенно логична.

Чтобы понять происходящее вокруг, нам не нужно собирать все факты, а затем их анализировать. Мы очень хорошо умеем придумывать объяснения. Вместо того чтобы воспринимать мир как последовательность не связанных между собой событий, сознание автоматически выстраивает потенциальные причины. Задумываться над этими мимолетными объяснениями в основном не приходится. Обычно они пролетают в голове, не противореча нашим прогнозам. Одна из причин уделять им больше внимания – это когда от нас этого ждут в силу нашей профессии. Как специалисты в области психического здоровья, мы должны объяснять поведение и с помощью этих объяснений прогнозировать поведение и лечить. Осмысление комплексных данных имеет решающее значение для нашей работы, но этому нас не учат. Мы набираемся этих знаний в процессе работы.

Из своего кабинета я пошел в отделение, чтобы обсудить ситуацию с медсестрами с глазу на глаз. Как и другие врачи-консультанты, значительную часть административных задач – ведение записей о пациентах и т. д. – я выполнял в кабинете, который находится в больнице, но не в отделении с пациентами. Главная дверь отделения открывалась в широкий коридор, ведущий в зону отдыха, откуда по двум другим коридорам можно было дойти до индивидуальных палат пациентов. Кабинет медсестер располагался в центре, чтобы обеспечить персоналу свободный обзор общей зоны пациентов. Это также позволяет пациентам без помех наблюдать за персоналом, и, заметив пришедшего врача, они могут потребовать ясности в ответ на разочаровывающе расплывчатые обещания. «Почему я не могу есть в столовой?», «Вы меня выпустите?» (имея в виду прогулки вне охраняемой зоны), «Почему я должен здесь оставаться?»

Я собрал персонал в другом изоляторе для пациентов (из которого по моей просьбе освободили недавно прибывшего из тюрьмы Джордана, погрузившегося в мучительный самоанализ), чтобы получить четкую картину произошедшего и провести психиатрическую экспертизу. Обосновано ли содержание пациента, в данном случае Дрю, в изоляторе? Как и в большинстве больничных формуляров, первоначальная цель часто теряется, и главной задачей становится заполнение формы. Тина повторила рассказ, который я уже слышал по телефону, а я попытался получить более полное объяснение. Почему Дрю попросил дать ему лекарство? «Он всегда хочет получить лекарство», – последовал немедленный ответ. Но почему именно сейчас? «Ему было скучно. Он накручивал себя все утро. Проще дать ему лекарство, но мы пытаемся убедить его успокоиться другим способом». Когда коллеги Тины одобрительно закивали, она снова заговорила о том, что, по ее мнению, пребывание Дрю в больнице не приносит ему пользы. «Чем мы ему помогаем? Он не хочет улучшить свое поведение. Может, пора отправить его обратно?» Она имела в виду тюрьму.

Как врач-консультант, я не нахожусь в отделении и не являюсь свидетелем событий, которые иногда определяют мои врачебные решения, поэтому во многом полагаюсь на коллег-медсестер, сообщающих о таких инцидентах и высказывающих мнение о мотивах пациентов. Их интуитивные предположения относительно душевного состояния пациента бесценны и почти всегда очень точны. Однако в данном случае я не согласился с оценкой Тины; мне показалось, что ее версия истории не совсем обоснована.

Способность рассказывать истории – важнейшая черта человека. Первобытные люди не отличались особой силой и скоростью по сравнению со многими своими конкурентами-животными. Наряду с развитыми когнитивными способностями для решения задач способность людей говорить позволила им очень быстро и эффективно обмениваться важной информацией, будь то сведения о собственной социальной группе, конкурентах, ландшафте, окружающей флоре и фауне. Люди могли передавать информацию, не нуждаясь в непосредственном опыте. Следовательно, для получения данных о выживании требовалось меньше времени, и рассказ о событиях стал распространенным методом обмена знаниями. Такие рассказы – не просто перечень фактов или событий, они также выполняют пояснительную функцию. Одни служат для описания настоящего и прошлого, другие помогают спрогнозировать будущее. Благодаря этим эволюционным преимуществам у человека развилась ментальная архитектура, способствующая созданию повествования, поэтому неудивительно, что готовность рассказывать истории и желание их слушать – это универсальные человеческие черты.

История инцидента с Дрю началась со спускового механизма его агрессии. Затем произошел сам инцидент, а финалом стало заключение Дрю в изолятор. Люди всегда предполагают наличие разума у других людей. В данном случае мы сосредоточились исключительно на сознании Дрю: ему скучно, он всегда отчаянно нуждается в дозе (он получает одинаковое удовольствие, и когда наркотик прописан врачом, и когда куплен на улице) и не выносит отказов. Он привык угрожать и запугивать, чтобы добиться своего. Он знает, что, если порежется, у нас не будет другого выхода, кроме как дать ему лекарство, чтобы его успокоить. А когда мы даем лекарство, то закрепляем его поведение, то есть делаем только хуже. Эта история указывает на один исход: возвращение Дрю в тюрьму.

За каждым шагом Дрю в палате внимательно наблюдали, и не просто наблюдали, а наблюдали профессионалы в области психиатрии. Поведение Дрю соответствовало нашим знаниям о его жизни. Он был наркоманом, чье отчаянное стремление к наркотикам отражалось в криминальном прошлом. Большинство преступлений Дрю связаны с покушением на то, что ему не принадлежало: кражи из магазинов, грабежи. Он, выражаясь его же словами, «промышлял», чтобы оплатить свое пристрастие. Более внимательный взгляд на его послужной список также подтвердил впечатление, что он готов прибегнуть к насилию, дабы получить желаемое. Некоторые преступления были квалифицированы как совершенные «с отягчающими обстоятельствами», что означает насильственные действия. Все это перекликалось с недавними словами Дрю. Когда его схватили, он кричал, что «все равно получит чертов PRN».

Вариации подобных историй рассказываются во всех психиатрических учреждениях в качестве объяснения аутоагрессии. Психиатры, как и медсестры, основываются на том, что видят. Когда я был ординатором первого года обучения в психиатрической клинике, меня попросили обработать рану, которую нанесла себе пациентка. Оторвавшись от плотного списка дел по подготовке к обходу отделения на следующий день, я послушно осмотрел рану и, перевязав ее, воспользовался возможностью опробовать недавно приобретенные психиатрические навыки. Я расспросил пациентку о ее мотивах. Она поделилась со мной непреодолимым желанием умереть. Несколько пренебрежительно я объяснил ей очевидное противоречие между этим утверждением и своей оценкой ран, которые были поверхностными и не свидетельствовали о суицидальных мыслях. Хотя я обучался психиатрии, но говорил как врач общей практики – объективно рассматривал доказательства и выражал собственные предположения. Сейчас не могу точно вспомнить свои чувства – вероятно, в то время я вообще о них не задумывался, – но теперь, имея за плечами двадцать пять лет опыта, я спрашиваю себя, не было ли мое снисходительное вмешательство отчасти вызвано обидой на то, что меня отвлекли от дел. Или, быть может, я не хотел осознавать, насколько плохо подготовлен к пониманию ситуации. В любом случае в то время я не мог уяснить для себя потенциального эффекта от своей циничной насмешки над признанием пациентки.

Как врачи, психиатры могут придать своим рассказам дополнительную достоверность, добавив диагностический подсюжет: Дрю было поставлено пограничное расстройство личности – такой термин используется для описания аффективного расстройства, которое влияет на взаимодействие с другими людьми. Его характерные особенности – повторяющееся суицидальное поведение, неконтролируемые перепады настроения, неустойчивость в отношениях и неспособность сдерживать сиюминутные желания. Этим диагнозом можно объяснить аутоагрессию Дрю; например, именно из-за пограничного расстройства личности он не мог контролировать свою импульсивную тягу к наркотикам. В сочетании с другим ключевым диагностическим признаком (перепады настроения) его импульсивность также способствовала склонности к чрезмерным реакциям. Как центральная черта пограничного расстройства личности, аутоагрессия в кризисные моменты вполне предсказуема.

Стоит задуматься о том, как мы пришли к таким диагностическим критериям. Просматривая историю психиатрии, можно было бы ожидать, что с течением времени диагнозы должны были бы становиться более точными, чтобы лучше соответствовать основным патологиям. Но по тому, как развивается концепция «пограничного состояния», рисуется совсем другая картина.

В Америке 1930-х гг. психические расстройства делились на поддающиеся анализу (психоневротические) и не поддающиеся (психотические). Адольф Штерн, эмигрант из Венгрии, обучавшийся у Фрейда, писал о своем опыте работы со средней, или пограничной, группой, когда у пациентов возникали симптомы психоза в стрессовой ситуации, но при отсутствии стресса они возвращались к норме. Эта идея не получила широкого распространения. Три десятилетия спустя понятие «пограничное состояние» вытащил из относительной безвестности Отто Кернберг, психотерапевт австрийского происхождения, который бежал из нацистской Германии и позже обосновался в Америке. Кернберг использовал этот термин для описания определенного набора защитных механизмов, которые определяли, подходят ли для пациента разработанные им методы психотерапии. К 1970-м гг. психиатрический истеблишмент начал уставать от психоанализа. Классификация, основанная на таких расплывчатых понятиях, как защитные механизмы, была слишком ненадежной. В качестве решения проблемы рассматривались списки симптомов. Был составлен и изучен «пограничный» список, а изменения первоначального списка привели к появлению современных диагностических критериев. Происхождение психиатрического диагноза часто идет по этому пути. Изменения в использовании диагностических терминов и модификация списка симптомов не привязаны к основному расстройству или патологии. Не существует четких механизмов, общих для всех случаев, которые вызывают симптомы из списка.

Использование диагноза «пограничное расстройство личности» делает объяснение того или иного поведения более обоснованным. Но на самом деле здесь кроется ловкость рук. Эмоциональная неустойчивость, аутоагрессия, импульсивность и преувеличенные эмоциональные реакции – вот черты, которые мы наблюдаем у Дрю и применяем, чтобы определить диагноз. Поставив диагноз, мы тут же, никем (включая психиатров) не замеченные, используем его для объяснения этих черт. Пограничное расстройство личности и характеризуется аутоагрессией и эмоциональной неустойчивостью, и является их причиной.

Признавая, что один и тот же симптом может быть вызван разными заболеваниями, врачи не определяют болезнь по симптомам. Это все равно что сказать, будто боль в груди и одышка одновременно и симптомы сердечного приступа, и его причины. Диагноз ставится по патологии – тому, что вызывает симптомы. Симптомы дают подсказку, но не служат решающим фактором. Основная причина сердечного приступа – внезапная закупорка кровеносного сосуда, приводящая к гибели части сердечной мышцы. Эта патология часто вызывает симптомы, которые могут отличаться у разных людей. Боль в груди и одышка наводят врача на мысль о сердечном приступе, но затем он определяет патологию с помощью ЭКГ и анализов крови. Точно так же в психиатрии: такие симптомы, как эмоциональная нестабильность и аутоагрессия, наводят на мысль о пограничном расстройстве личности. Как и врач-терапевт, психиатр стремится подтвердить свои подозрения, проводя всякого рода исследования, но разница в том, что наши исследования не выявляют причину, а просто повторно рассматривают симптомы. Правила подсчета баллов или внушительный список ссылок, свидетельствующих об их валидности, подталкивают к тому, чтобы посчитать их диагностикой, но они имеют смысл лишь в сравнении с другим перечнем симптомов.

Я наблюдал Дрю и как приходящий психиатр в местной тюрьме еще до того, как он попал в больницу. Я встречался с ним каждые три-четыре недели. Медсестры в тюрьме постоянно твердили, что уровень агрессии Дрю, направленной на себя и на других, превышает возможности тюрьмы. Главный посыл заключался в том же, что и у Тины из больницы: Дрю было бы лучше в другом месте, не здесь. Когда я встречался с Дрю в тюрьме, нас обоих тянуло представить другую реальность – если бы только я выписал ему другое лекарство, и все изменится, умолял он. Я сопротивлялся, не сомневаясь, что эффект от лекарств будет лишь косметическим. Фармакологически я мог подавить его мысли и эмоции и, следовательно, поведение, но лекарства его не изменят. Я узнал, что в другой тюрьме должно было открыться отделение, специализирующееся на проблемах такого типа. Заполняя время наших встреч разговорами о чем-то другом, мы уклонялись от необходимого, но гораздо более трудного решения. Без выработки какого-то общего понимания его деструктивных действий поведение Дрю (и наша реакция) вряд ли изменится. Я понимал, что Дрю трудно размышлять о собственной психике и психике других людей – это и было одной из основных причин его проблем, а из-за загруженности тюремной клиники нам не хватало времени, чтобы добиться прогресса. Я пришел к выводу, что ему нужна более спокойная обстановка, чем та, которую могла предложить тюрьма.

Я знал, что психиатрические больницы, в том числе и наша, не всегда воздействуют на пациента должным образом: в нашем приемном отделении одна агрессия сменялась другой, а в периоды затишья в воздухе висело ожидание следующего инцидента. Стоит ли надеяться, что персонал отделения, когда он не пытается утихомирить пациентов, будет разбираться в сложных и противоречащих интуитивным представлениям объяснениях их поведения? Я даже подумывал, что госпитализация может усугубить проблемы Дрю. Но, даже если многие наши методы терапии могут вызывать нежелательные осложнения, в целом они должны приносить пользу. Однако некоторые исследования показывают, что госпитализация людей, склонных к суициду, может увеличить риск самоубийства. Тем не менее в таких случаях, как у Дрю, все равно хочется что-нибудь сделать. Вопреки здравому смыслу, я поддался нажиму и согласился на госпитализацию Дрю.

Как я и обещал Тине, перед уходом из отделения я решил поговорить с Дрю. Чтобы я мог открыть дверь и поговорить с ним лицом к лицу, ему надо было сесть у дальней стены, скрестив ноги и положив руки на бедра. В ответ на это предложение он захохотал и выругался. Был вариант поговорить через окошко в двери, но Дрю показал, что из этого ничего не выйдет, бросив в него пластиковый стаканчик, как только Тина открыла окошко. Мы с коллегами пришли к выводу, что пока не будем настаивать на разговоре с Дрю.

С первых дней работы в судебно-психиатрических больницах я восхищался тамошними медсестрами. Врачи, включая меня, приходили ненадолго и затем уходили. Медсестры же трудились там часами. Напряжение в некоторых палатах нарастало буквально до предела. Чаще всего оно рассеивалось без происшествий, но иногда ситуация выходила из-под контроля. Пациенты становились агрессивными. Персонал мучился от неопределенности, не зная, что именно и когда произойдет. Но, несмотря на давящую неопределенность, почти все медсестры, с которыми я работал, сохраняли профессиональный и сострадательный подход.

Однако реакцию моих коллег на Дрю определяли предполагаемые мотивы его поведения. Явно иррациональная агрессия не вызывает у медсестер беспокойства. Если пациент выглядит погруженным в собственный психотически смоделированный мир, персонал сочувствует ему, несмотря на агрессию. Медсестры попытались бы понять его и помочь справиться с агрессией. Напротив, агрессия, которая, как считают окружающие, имеет рациональное объяснение, будет вызывать другую реакцию.

К концу того дня Дрю стал благосклоннее воспринимать попытки поговорить с ним. Сначала через окошко в двери, затем с открытой дверью. Ненадолго выпустив Дрю, мы пришли к выводу, что ему больше не нужно возвращаться в изолятор. Все пошло свои чередом, а инцидент с телевизором стал еще одним примером того, что Дрю не желает себе помочь.

На следующей неделе я договорился забрать Дрю из отделения. Он согласился встретиться со мной на нейтральной территории, которая не напоминала бы о недавних событиях, – в обычной комнате для опросов. Дрю совершенно не волновался: он не раз уже проходил через похожие беседы. С раннего подросткового возраста его учили, как отбиваться от настойчивых допросов полиции. Если в этот момент он не страдал от ломки из-за отсутствия опиатов, то с удовольствием воспользовался бы возможностью поспорить с дознавателями. Своего инспектора по надзору Дрю считал человеком, от которого зависело его будущее; я попал в ту же категорию. Благодаря горькому опыту он выработал способ защиты. Дрю был готов к тому, что его подставят, и опасался, что обманом его заставят сделать заявление, которое будет использовано против него, и он надолго останется за решеткой.

В свою очередь, я понимал, что дружеский подход может вызвать у него еще большее подозрение. Мне пришлось быть терпеливым. В нарочито туманных выражениях я спросил, как он себя чувствует. Для некоторых этого было бы достаточно, чтобы начался словесный поток. Учитывая роль, которую я играл в глазах Дрю, неудивительно, что мое туманное начало было встречено столь же неконкретным ответом. «Хорошо», – коротко ответил он. Зачем ему раскрывать личный мир? Как я поступлю с полученной информацией?

Имелась и другая проблема. Чтобы ответить на открытые вопросы, Дрю необходимо было обратить взгляд внутрь и осмыслить увиденное. Сделать это ему было сложно. Я проверил эту догадку с помощью других общих вопросов. Были ли какие-либо проблемы в отделении? Хочет ли он задать мне какие-нибудь вопросы? В ответ я получил «нет» и пожимание плечами. Требовался более целенаправленный подход. Когда я попросил его рассказать, что произошло, он с большей готовностью и, возможно, увереннее ступил на территорию конкретных событий. Судя по всему, Дрю было нелегко понять, что происходит в его собственной голове. Зная историю его жизни, я сделал еще одно предположение: то, что он иногда там видел, было слишком пугающим.

Он задрал рукав. На предплечье Дрю вместо многочисленных шрамов от поверхностных порезов было месиво из глубоких, доставляющих мучения ран. Он указал на тянущийся вдоль половины предплечья шрам, полученный во время инцидента с телевизором. Темно-малиновый цвет подчеркивал, что рана недавняя, и Дрю, похоже, ее расковыривал.

– Расскажи, что произошло перед этим, – попросил я, не оставляя тему случившегося инцидента.

– Паршивый был день, все шло наперекосяк.

– Почему именно этот день был таким паршивым?

– Понятия не имею, просто я уже проснулся в таком настроении.

– Это как-то связано с заседанием комиссии?

Через два для после инцидента должно было состояться заседание комиссии по пересмотру его срока – на полдня одна переговорная комната превращалась в зал суда. Независимая комиссия изучает основания для содержания пациента в больнице, а мне как представителю больницы следовало озвучить основания для его дальнейшего пребывания здесь.

– Никак не связано, – заявил он. – Я не знаю, в чем было дело.

Я помнил рассказ очевидцев тех событий. С точки зрения дежурной медсестры, Дрю видел, что она раздает лекарства и не может с ним поговорить. Подняв руку с растопыренными пальцами и произнеся «пять минут», она дала понять, что придет к нему, как только сможет, но, по мнению медперсонала, он истолковал это как «нет», а Дрю не любит слышать слово «нет». «Если мы не бросаем все другие дела по первому его требованию, он реагирует именно так». Мне хотелось проверить, соответствует ли это объяснение тому, что происходит в голове Дрю.

– Мне было наплевать на беседу с адвокатом. Я просто хотел поговорить хоть с кем-нибудь.

– Почему?

– Я дерьмово себя чувствовал, я же сказал.

Я снова перевел фокус на события.

– И что произошло?

– Я постучал в окошко. Я не знал, что собираюсь сказать.

Он изобразил умоляющее выражение лица и показал, как засовывает в рот таблетку.

В течение следующих полутора часов я пытался выудить из него побольше подробностей. Изредка он кратко описывал свои чувства и намерения, но в основном его незаконченные описания требовали уточняющих вопросов.

В конце концов мне удалось составить картину ментального состояния Дрю в тот день. Проснувшись, он почувствовал тревогу. Он не мог описать это словами. Не мог определить конкретную причину или толчок. Это чувство усиливалось все утро. На призыв медперсонала выйти к завтраку он ответил угрюмым отказом. Он признался, что медсестры ничем не заслужили такое отношение. Но пока они находились у его двери, Дрю воспользовался возможностью выплеснуть все, что накопилось внутри, и, по его словам, они были вправе накричать на него в ответ; а когда они этого не сделали, он разозлился еще больше. Вместе с растущим напряжением возникла невыносимая эмоциональная пустота. Он знал, что рядом есть люди, которые должны ему помочь; он слышал их снаружи. В его сознании они имели тела знакомых ему людей, но эти образы не вызывали никаких чувств. По его словам, он как будто оказался на необитаемом острове. Дрю решил, что если выйдет из палаты и увидит других людей во плоти, то их тела наполнятся эмоциями. Он осадил себя, зная, что в таком состоянии, скорее всего, потеряет над собой контроль, но не сумел долго сопротивляться желанию.

Выйдя из палаты, Дрю понятия не имел, что будет говорить или делать. Он чувствовал себя как сторонний наблюдатель, смотрящий на себя сверху вниз. Два пациента и медсестра сидели на диванах, а еще один пациент стоял у кухонной зоны. Когда они позвали его, пространство вокруг словно сжалось. С притворной целеустремленностью он прошел мимо в сторону медсестринской. Он по-прежнему не знал, что собирается делать. Напряжение усиливалось. Дрю жестом попросил дать ему лекарства через окошко. Медсестра в кабинете подняла ладонь и что-то пробормотала. Он не знал, что все это значит, видимо, его просили вернуться обратно. Казалось, все смотрят на него. Ему нужно было бежать. Дрю знал, что в своей палате не скроется от собственного разума. Сидящая на диване медсестра окликнула его: «В чем дело, парень?» Дальше он не помнил ничего.

Скептик может счесть заявление Дрю об амнезии уловкой, удобным способом избежать ответственности за разрушительные действия, но это не вяжется с его готовностью признать ответственность или с явным разочарованием из-за того, что он не помнит об этом инциденте. В процессе борьбы с медсестрами он видел несколько застывших образов, похожих на фотографии, но между этими вспышками как будто ничего не было.

Дрю пришел в себя уже в изоляторе. Давление в его голове, казалось, ослабло. Теперь он испытывал конкретные эмоции. Хотя ему не нравился гнев, который он чувствовал, это все равно было лучше прежней пустоты. Его разум, казалось, вернулся в тело, и Дрю ощущал связь с физическим пространством вокруг. Зная, что в изоляторе можно бушевать без последствий, он мог дать волю гневу. Ему было приятно изо всех сил колошматить в дверь и ругаться матом. Он чувствовал себя в безопасности. Через несколько часов гнев отступил.

Читая роман, мы создаем воображаемый мир, который отделен от реального. Проходящий за окном человек может вернуть наш мысленный взор от воображаемого места к событиям в реальном окружении. Затем, отвлекшись от чтения, мы можем отложить книгу, чтобы приготовить чай или кофе, а поскольку приготовление горячего напитка – это рутинное занятие, при котором нет нужды планировать или контролировать свои действия, наши мысли будут блуждать. Мы можем прокручивать в голове разговор с кем-то, фактически погружаясь в воспоминания, или составлять план беседы, которую будем вести позже, переключая внимание на предвкушаемое будущее. Когда мы вернемся к роману, нам не составит труда снова погрузиться в вымышленный мир. Сознание способно переключаться между пейзажем в романе, непосредственным окружением и путешествующим во времени «я» так же легко, как мы переключаем телевизионные каналы.

Субъективно это разные состояния сознания. Когда мы погружены в реальность книги, оно в значительной степени отделено от окружения и мыслей о себе. То, что мы готовим чай или кофе, одновременно размышляя о чем-то другом, свидетельствует о способности разделять различные функции. Диссоциация функций может распространяться даже на сложные задачи: ведя машину, мы можем погрузиться в мысли, не имеющие ничего общего с управлением автомобилем или прокладкой маршрута. Столкнувшись с неожиданной опасностью, мы способны быстро вернуться к окружающей реальности и принять меры, чтобы избежать неприятностей.

Разделение аспектов осознания и функционирования имеет очевидные преимущества. Что бы было, если бы мы не могли контролировать переключение между этими состояниями? Одним из последствий может быть ощущение отделенности от окружения и самого себя, подобное тому, которое возникает при чтении увлекательной книги, только без книги или любого другого мысленного отвлечения. Или когда мы пытаемся вернуться из своих мыслей и сосредоточиться на текущем занятии, то обнаруживаем, что не можем этого сделать. В результате мы чувствуем, что не контролируем собственные движения. Они будут казаться автоматическими.

Через весь рассказ Дрю о том, что предшествовало инциденту с телевизором, проходили описания диссоциации – патологического неконтролируемого отделения чувств и мыслей друг от друга и от внешней реальности. У него отсутствовали эмоции. Его восприятие других не было подкреплено чувствами: люди казались бездушными фигурами. Он не мог предсказать, что будет ощущать в ближайшее время, и внезапно погружался в туман отчаяния. Иногда это происходило в ответ на чей-то мимолетный взгляд или комментарий. В других случаях Дрю не видел причины. В особенно напряженные моменты у него случалась диссоциация. В результате невыносимая дезориентация еще больше усиливала напряжение, усугубляя диссоциацию, и так далее. Дрю дошел до того, что диссоциировался от собственных воспоминаний.

Когда я вместе с Дрю погрузился в целую серию таких эпизодов, стало понятно, что кончались все они примерно одинаково: поступком, требующим ответных действий от других людей. Именно в этот момент сознание Дрю восстанавливало связь с телом, окружающей обстановкой и людьми в ней. Иногда этот поступок был агрессией, направленной вовне. Чаще она была направлена на его собственное тело. Вне больницы передозировка наркотиков иногда приводила к такому же эффекту. В основном Дрю резал себя. Он объяснял, что во время порезов возникает ощущение, похожее на боль, но не боль; когда он наблюдал, как из раны сочится кровь, разум как будто снова входил в тело. В моменты, когда разум выходил из-под контроля, словесное выражение чувств не оказывало на него никакого эффекта. Когда медсестры схватили его за руку, физическое взаимодействие придало их телам и их присутствию значение.

Исследование психики Дрю позволило обнаружить совершенно иное объяснение его действий, нежели первоначальное. Подобно психотическому пациенту, получающему указания от злобных голосов, Дрю боролся с жестокими силами, не поддающимися контролю. На первый взгляд его действия выглядели как откровенная попытка манипулировать медсестрами, чтобы те немедленно отреагировали на его требования. Однако, если посмотреть, что скрывается за диагнозом, и вникнуть в переживания пациента, выяснится, что он находился во власти безнадежной диссоциации сознания.

Когда я высказал эти мысли на следующем собрании персонала, они не вызвали возражений. Это помогло объяснить другие инциденты с Дрю. Мы обсудили причины, по которым у него возникла склонность к такой катастрофической диссоциации. Все согласились с тем, что это как-то связано с его детством.

В возрасте девяти лет Дрю и его младшего сводного брата нашли в их доме одних – родители ушли куда-то на всю ночь. В последующие два года семья получала поддержку от социальных служб, и мать Дрю часто жаловалась, что не справляется с детьми. Когда от матери Дрю ушел его отчим, она решила временно отдать детей на попечение соцслужб. Она постоянно откладывала их возвращение, и в конце концов их отдали на усыновление. Для сводного брата Дрю семья нашлась, но для Дрю все оказалось не так просто, он сменил несколько приемных семей. Его считали непослушным ребенком, не поддающимся воспитанию. В конце концов он оказался в детском доме. Позже выяснилось, что в раннем подростковом возрасте он два года находился в детдоме, где орудовала группа серийных насильников.

Во время нашей встречи Дрю ясно дал понять, что не станет отвечать на вопросы о детстве. Несмотря на это, время от времени он все же недолго говорил об этом. Как я от него узнал, первые воспоминания о диссоциации относились к периодам, когда его насиловали в детском доме. Когда он отделял разум от тела, переживания становились менее реальными и, следовательно, менее жестокими.

На собрании медицинского персонала мы говорили о том, что диссоциация началась в качестве адаптации к экстремальной угрозе и сокрушительному страху. Поскольку угроза возникала часто, Дрю стал часто диссоциировать. В конце концов он перестал контролировать привычную реакцию на угрозу. Параллельно с этим непредсказуемость насилия привела к тому, что он постоянно находился в состоянии повышенной тревожности. Это означало, что иногда он видел угрозу, даже когда ее не было.

Когда все согласились с тем, что такое объяснение поведения Дрю более обоснованно, характер нашего обсуждения изменился. Поскольку объяснение его действий сознательной манипуляцией приглушало интерес к проблемам Дрю и вызывало осуждение, теперь вновь появилось желание ему помочь. Однако две недели спустя, на следующей запланированной встрече для разговора о Дрю, я заметил, что опять всплыли старые предубеждения: ему не нужна помощь, он намеренно саботирует лечение и не терпит слышать слово «нет».

Меня это не удивило. Те, кто наблюдает за пациентами, находящимися в состоянии острого психоза, помнят, что психика пациента отягощена странными инородными элементами из-за его причудливого поведения. В больных типа Дрю можно не заметить чего-то необычного. Люди привыкли полагаться на представления, которые мы используем в быту. Я был бы гораздо более склонен к таким предположениям, если бы проводил в отделении весь день. Противодействие им требует усилий и концентрации, что еще труднее, когда приходится ежедневно иметь дело с деструктивным поведением.

Через несколько месяцев я поддался нажиму и начал искать новое место для Дрю. Он тоже надеялся на переезд. Я подавлял в себе ощущение, что мы сговорились, пытаясь отделаться от тяжелой работы, необходимой, чтобы помочь Дрю изменить поведение. Я знал, что идеального места для Дрю не существует.

Это было много лет назад, и с тех пор я его не видел. Но круг судебных психиатров довольно узок, и время от времени мне сообщали о лечении Дрю. В тюрьме он попал в поле зрения других психиатров, которые предприняли новые попытки лечения. Некоторые были недолгими и завершились выводом, что Дрю сам не хочет справиться со своими проблемами. Другие врачи повторяли те же шаги, которые предпринял я. Каждый кризис подтачивал терапевтические намерения моих коллег, и в конце концов все они вместе с Дрю устремляли взгляд в какое-то еще «идеальное место», и его переводили. Мы построили крепкие больницы, чтобы сдерживать его разрушительное поведение, но нам не хватает крепости духа, чтобы работать с ним достаточно долго и изменить его поведение.

3

Амит

В выражении лица пациента читались спокойствие и снисходительность, а блеск в глазах выдавал, что он играет с собеседником. Наблюдая за ним, я чувствовал себя не в своей тарелке.

Формальное психиатрическое обследование предполагает детальный разбор того, каким пациент показывает себя окружающим. Как он одет, как держится, двигается, говорит, общается, жестикулирует, реагирует, думает, воспринимает, какие эмоции показывает, чему уделяет внимание и так далее. Но если зацикливаться только на том, что видно и слышно («визуальная оценка психического состояния», как это называется официально), можно пренебречь более абстрактными и субъективными аспектами встречи. Не менее важны и мои реакции. Какие чувства у меня появились? Какие желания были спровоцированы?

Для самоанализа я сделал паузу. И заметил мимолетное раздражение и сильное желание взять ситуацию под контроль. Я машинально встал на позицию человека, задающего вопросы. Хотя в этом случае мог расслабиться. Это был не мой разговор. Я изучал запись чужой попытки взаимодействия с архетипичным психопатом. При общении с другими людьми большинство из нас постоянно подают с помощью мимики и жестов изменчивые сигналы собеседнику, а у данного пациента они отсутствовали. Даже если отбросить сами слова, встреча между двумя людьми – это сложный скоординированный танец. Если мы вдруг задумаемся непосредственно о взаимодействии, это нарушит привычное течение разговора.

Пауза и перемотка записи подтвердили: пациент не играл по обычным правилам социальных взаимодействий. Он не менял позу и выражение лица. Говорил ли он или слушал, его манера поведения не менялась. Казалось, его не трогает присутствие другого человека. Его голова была слегка опущена, так что взгляд был как у родителя, бранящего ребенка. Несомненно, он пытался доминировать.

Уровень мер предосторожности, необходимых для безопасного проведения беседы, соответствовал экстраординарным правонарушениям пациента. Ведущей допрос женщине велели держаться на безопасном расстоянии от укрепленного стекла, отделявшего ее от заключенного. Совершенно очевидно, что у нее отсутствовал опыт работы в таких условиях. Справедливости ради следует отметить, что обстоятельства встречи были весьма необычными. Неопытного следователя направили в самую охраняемую зону судебно-психиатрической больницы, чтобы убедить пациента, не склонного к сотрудничеству, помочь в расследовании чужих преступлений. Сам же он был легендой. Осужденный серийный убийца, обладающий гастрономическим пристрастием к плоти своих жертв.

Моя тревога при повторном просмотре этих кадров была связана с ощущением, что это карикатура, мультяшная пародия на психопатию. Для многих образ Ганнибала Лектера в фильме «Молчание ягнят», созданный Энтони Хопкинсом, является эталоном преступника-психопата. Действительно, в поведении психопатов часто есть что-то необычное. Верно также, что оно нередко противоречит негласным правилам взаимодействия. Некоторые психопаты, но далеко не все, могут быть очень опасны. Тем не менее кинематографические версии почти всегда раздувают одну или две психопатические черты до гротескных размеров. Реальные психопаты – бесконечно более сложные и загадочные, чем эти карикатуры.

Коринна все больше волновалась, пытаясь разобраться в карте. Заблудившись в обширном лесу, они опоздали на субботний ужин. Жан-Клод во второй раз остановил машину в поисках номера, по которому следует позвонить. Он порылся в бардачке. Номер он не нашел, но обрадовался, наткнувшись на подарок, который собирался преподнести Коринне. Немного взбодрившись, она подошла к обочине и застыла в ожидании, когда он наденет на нее ожерелье. Но тут ощутила на лице и шее жжение, за которым последовали болезненные судороги, охватившие все тело. Что происходит? Объяснения Жан-Клода не вызывали доверия. Вскоре Коринна узнала, что этот инцидент был частью целой цепи ужасных, казавшихся невозможными событий.

Коринна и Жан-Клод стали любовниками еще до того, как она уехала из деревни, где Жан-Клод жил с женой и детьми. Она была наслышана о том, в каких кругах вращается Жан-Клод, а также знала о его репутации врача и исследователя Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ). В тот вечер Жан-Клод пригласил Коринну поужинать вместе с Бернаром Кушнером, соучредителем организации «Врачи без границ».

Между происшествием в лесу и пожаром в доме Жан-Клода на следующий день, в трехстах милях к югу от этого места, не было никакой очевидной связи. Жан-Клода спасли из огня в критическом состоянии, и, пока тот лежал на больничной койке, Люк, его друг со времен учебы в медицинской школе, с ужасом думал, как сообщить другу, что его жена и двое детей погибли в огне. Но через несколько дней рассудку Люка предстояло еще более тяжкое испытание, поскольку в ходе расследования пожара в доме Жан-Клода выяснились подробности, перевернувшие представления Люка об окружающем мире.

Оказалось, что Жан-Клод Роман не знаком с Бернаром Кушнером. Он не числился в ВОЗ. Почти два десятилетия назад невзрачный приятель Люка, сидевший с ним на лекциях в медицинской школе, не явился на экзамены за второй курс. У Жан-Клода была возможность пересдать пропущенные экзамены, но вместо этого он решил солгать.

Все мы время от времени лжем. Однако в большинстве случаев склонны говорить правду. Если обратиться к эволюционному наследию, то охота и собирательство были намного продуктивнее, когда мы честно делились информацией об источниках пропитания и угрозах, исходивших от соплеменников. Доисторическое преимущество сотрудничества ради выживания – причина естественной склонности человека к честности. Но, чтобы понять функционирование психики и – что крайне важно для психиатров – отклонения в ее работе, следует рассмотреть причину наших склонностей.

Размышляя о том, как мы приняли решение действовать тем или иным образом, можно подумать, будто мы выбрали курс на основе рациональной оценки вариантов. Это верно для некоторых решений, особенно если они сложные и хватает времени для обдумывания, например автомобиль какой марки и модели купить. Но, если бы это был единственный способ принимать решения, мозг быстро оказался бы перегружен количеством потенциальных решений, и в итоге мы вообще ничего не делали бы. Продолжить листать страницы в социальных сетях или встать с постели? Ответить на звонок с незнакомого номера или проигнорировать его? Вынести мусор сейчас или позже?

Мы действуем, поскольку большая часть этих действий – результат работы мозга в фоновом режиме. Он прогнозирует потенциальный результат действий и на основе этих прогнозов принимает решение. Все это может происходить без сознательного анализа. Автоматические программы мозга обладают определенными настройками по умолчанию, влияющими на предпочтение того или иного шага. Настройки по умолчанию поощряют сотрудничество с людьми из собственной социальной группы. Обычно эти настройки не поощряют ложь как автоматическое действие. Но тем не менее люди лгут.

Иногда ложь считается оправданной. Родителей обычно не осуждают за распространение ложных сведений о веселом бородатом дедушке, доставляющем рождественские подарки по всему миру одновременно. Есть и менее благонамеренная, но все же относительно тривиальная ложь, призванная скрыть мелкие проступки. Например, мы можем солгать, что магазин закрылся раньше, лишь бы не признаваться, что забыли зайти туда по дороге домой купить молока.

Другие виды двуличия считаются более серьезными. Возьмем, к примеру, супруга, который неоднократно объясняет свои отлучки к любовнице неожиданными рабочими обязанностями. Обращаясь к своей совести, он объясняет: «Это просто физическая измена – она ничего не значит». Для убедительности он добавляет: «Если жена ничего не узнает, то не будет страдать». Такое преуменьшение негативных последствий собственного поведения позволяет ему самому чувствовать себя лучше.

Будь то редкая, случайная «ложь во спасение» или более частая нечестность, суть в том, что для преодоления естественной склонности говорить правду необходимо приложить усилия. Ложь требует больше энергии, чем честность, поэтому большинство людей лгут лишь эпизодически и по необходимости. Но есть и редкие исключения. Очень небольшое число людей не обладает базовыми установками на правдивость. И неверные установки, способствующие аномальным уровням нечестности, в некоторых случаях могут побуждать действовать более радикально.

Находясь вместе с друзьями возле экзаменационных аудиторий, Жан-Клод Роман волновался вместе с ними, по крайней мере внешне. В суматохе, когда открылись двери, другие студенты не заметили, что он пропал, а не вошел вместе с ними. В дальнейшем он зарекомендовал себя в глазах семьи и друзей как успешный врач. У его жены и соседей не было причин сомневаться в том, что по утрам он пересекает границу Франции и Швейцарии и едет в штаб-квартиру ВОЗ в Женеве. Некоторые люди видели, как он входит в комплекс зданий 1960-х гг. Проходя через вестибюль, он брал несколько бесплатных брошюр с логотипом ВОЗ, которые бросал где-нибудь дома, чтобы поддержать легенду.

В течение восемнадцати лет Роман с легкостью обманывал всех окружающих. Но его крах наступил с раскрытием аферы, которая позволяла ему вести образ жизни богатого врача. Чтобы создать впечатление, будто он получает приличную зарплату, Роман в роли доброжелательного сына предложил использовать свои связи для получения хорошей прибыли от родительских сбережений. Вместо этого он перевел деньги на свой банковский счет и снимал их при необходимости. Когда сбережения родителей иссякли, он распространил свою «благосклонность» на других родственников, а затем на свою любовницу Коринну. Но Коринна попросила Романа вернуть часть ее инвестиций в размере девятисот тысяч франков, а это грозило раскрыть обман, и Жан-Клоду пришлось действовать по-другому.

За несколько часов до того, как он заехал за Коринной, Жан-Клод забил свою жену до смерти и прострелил головы спящим детям. Проехав пятьдесят миль до своих родителей, он застрелил их вместе с собакой, а затем отправился в Париж, чтобы избавиться от последней улики. С помощью перцового баллончика и электрошокера для скота он попытался обездвижить Коринну, чтобы легче было ее задушить. Но не ожидал, что она окажет такое серьезное сопротивление.

Не сумев убить ее, Роман умолял Коринну простить его, объясняя свое поведение реакцией на недавно диагностированный у него рак – еще одна выдумка. Он вернулся домой и, не обращая внимания на трупы жены и детей, инсценировал попытку самоубийства. Он облил трупы и дом бензином и, проглотив несколько таблеток с истекшим сроком годности, устроил пожар. К тому времени, когда Роман пришел в сознание в больнице, улики, собранные против него, были ошеломляющими. Теперь очевидно, что его первой реакцией могло быть только отрицание вины. Ложь была для него естественной.

В книге «Психопат. Маска нормальности» (The Mask of Sanity), впервые опубликованной в 1941 г., американский психиатр Херви Клекли представил многочисленные примеры из своей практики, типичные для пациентов, которых он изучал несколько десятилетий. Он пришел к следующему выводу:

Он [психопат] демонстрирует поразительное пренебрежение правдой, и его рассказам о прошлом можно доверять не больше, чем обещаниям на будущее или заявлениям о намерениях. Создается впечатление, что он не способен понять поведение других людей и причины, по которым они ценят правду и дорожат своей честностью.

От других пациентов этих людей отличает отсутствие внешних признаков безумия. Склонность ко лжи – одна из отличительных черт психопата, по Клекли, но даже если эта характеристика присутствует у Романа, ее недостаточно для постановки диагноза «психопатия».

Как и Дэниел Макнатен, Жан-Клод Роман жил в частично выдуманном мире. Разница заключается в том, что Роман мог отличить выдумку от действительности. Макнатен ощущал себя жертвой так же реально, как и воспринимал все остальные аспекты своей жизни. Даже если бы ему предоставили объективные доказательства обратного, он продолжал бы придерживаться этих убеждений. Именно таково определение бреда: фиксированное убеждение, основанное на неверных умозаключениях, которое сохраняется даже перед лицом убедительных доказательств обратного. Роман, с другой стороны, вполне сознательно создал выдумку. Хотя ложь давалась ему без усилий, ему приходилось одновременно удерживать в сознании и факты, и фантазии, чтобы поддерживать такой сложный обман. В то время как Макнатен отвергал точку зрения других, Роману приходилось смотреть на созданный им мир с их точки зрения. Ему нужно было предвидеть и скрыть противоречия, способные вывести его на чистую воду. Для тех, кто допрашивал Макнатена, его безумие было очевидным. Признаки психического расстройства появились еще до того, как он убил Эдварда Драммонда. Напротив, ни семья, ни друзья Романа, ни сотрудники полиции, проводившие расследование, не имели оснований подозревать психическое расстройство.

Как судебный психиатр, я должен не только объяснять природу явных психических отклонений (таких как у Макнатена), но и найти за фасадом здравомыслия менее очевидные проявления психических аномалий. Но, прежде чем приступить к поиску процессов, объясняющих насилие, я должен удостовериться, что мне ясна природа этих процессов. Жестокость – одна из наиболее ярких черт многих фиктивных психопатов. В моей экспертизе реальных преступников важно не упустить признаки жестоких наклонностей. Но, чтобы понять, каким образом жестокость объясняет насильственные действия, ее нужно рассмотреть в деталях. Одно определение жестокого поведения – это умышленное причинение боли или страданий, а второе – поведение, не принимающее в расчет боль или страдания других людей. Словарное определение жестокости не различает, было ли причинение страданий намерением или же следствием, к которому преступник отнесся безразлично. Субъективно же существует очень четкое различие. Активное намерение причинить страдания – это признак неординарного побуждения, нехарактерного для обычного человеческого поведения. Безразличие к страданиям, вызванным действиями человека, более пассивно и указывает на неспособность предвосхитить реакцию другого. Мелодраматические воплощения психопатии, которые показывают на экране, смешивают эти два элемента жестокости. Они создают впечатление, что психопатия и садизм – это одно и то же. Мой клинический опыт говорит об обратном.

Прогулка вдоль трехэтажной стены привела меня к тюремной приемной – пристройке 1980-х гг. к викторианскому кирпичному зданию, находящемуся под усиленным видеонаблюдением. Я заметил, что делаю глубокий вдох, готовясь к проверке безопасности. Раньше мое нетерпение вступало в противоречие с неторопливым темпом тюремного персонала, но я понял, что пыхтение и вздохи не ускоряют процесс. Войдя в приемную, я встал перед закаленным стеклом экрана в ожидании. Через стекло я не слышал разговора, но охранник, похоже, не спешил заканчивать шутливый обмен мнениями с коллегой. Подойдя к окну, он протянул руку влево, чтобы активировать переговорное устройство. Наклонившись к небольшой круглой решетке в стене, скрывающей микрофон, я представился и приложил к стеклу удостоверение с фотографией, чтобы его можно было рассмотреть. Охранник выдвинул лоток под окошком в мою сторону, показывая, что я должен положить туда документы. Затем задвинул лоток обратно и достал мой бейдж, который положил лицевой стороной вверх рядом со списком имен. Время от времени переводя взгляд на бейдж, он проводил пальцем по списку, листая страницы.

– Вас нет в списке, – сказал он.

Если это так, я не смог бы попасть в тюрьму в тот день. Найти в моем ежедневнике еще один свободный день, чтобы вернуться сюда и закончить отчет в оговоренный срок, было почти невозможно.

– Нейтан – это фамилия, – уточнил я.

Он снова опустил взгляд, что-то отметил в списке маркером и спросил, есть ли у меня электронные гаджеты. Значит, я все-таки прошел первую проверку. Я просунул телефон и ключи от машины в лоток под окошком. Взамен он передал ключ от шкафчика для хранения моих вещей. Перейдя к следующему этапу проверки, он посмотрел на экран компьютера и спросил, бывал ли я здесь раньше.

– Да, но довольно давно, – ответил я.

Когда я впервые пришел в эту тюрьму двадцать лет назад, все выглядело гораздо проще. Сейчас в это трудно поверить, но я подъезжал к проходной, и по кивку патрульного офицера ворота открывались, пропуская меня в тюрьму, мне даже не приходилось выходить из машины. Я стал постоянным посетителем ливерпульской тюрьмы. Учреждения такого масштаба – относительно недавнее явление. До конца 1700-х гг. с британскими преступниками в основном расправлялись с помощью таких ритуалов, как помещение в колодки, телесные наказания (например, порка) или смертная казнь. В тюрьму обычно помещали должников или тех, кто ожидал суда. Имперская экспансия в Новый Свет предложила другое решение проблемы осужденных. Высылка в американские колонии продолжалась до начала войны за независимость в 1760-х гг., а со временем появилась альтернатива в Австралии, хотя этот вариант наказания стал выходить из моды. На этом фоне и с учетом меняющегося отношения к смертной казни предназначение тюрем изменилось: лишение преступника свободы стало не временной мерой, а собственно наказанием. В середине 1800-х гг. викторианским обществом овладела мания к строительству грандиозных проектов, что привело к безудержному росту числа психиатрических лечебниц и тюрем. Чаще всего я посещаю именно викторианские тюрьмы, но с современными усовершенствованиями для повышения безопасности.

Охранник приказал мне отойти к черной линии на полу. Я знал, в чем тут дело, и поднял голову в поисках веб-камеры, которая меня снимала. Вернувшись к стойке, я приложил указательный палец к сканеру. Он распознал отпечаток только с нескольких попыток (как мне сказали, у меня плоские папиллярные линии, поэтому их трудно сканировать). Я взял пластиковый лоток, в который положил свою папку, ручки, ремень, обувь и куртку. Поставив лоток на конвейерную ленту, я автоматически подготовился к досмотру – похлопал по нагрудному карману рубашки и проверил, нет ли в карманах брюк случайных предметов. Я бросил использованную бумажную салфетку в урну рядом с аркой металлоискателя и прошел через него. Когда я ступил на приподнятую деревянную платформу, охранница в фиолетовых одноразовых перчатках что-то пробубнила. Вопрос, который она повторяла сотни раз изо дня в день, потерял для нее всякий смысл. Хотя слова разобрать было трудно, я знал по опыту, что она спрашивает, не возражаю ли я против обыска. Я не возражал. Снова одевшись, я направился к группе посетителей, пришедших сюда по официальным делам. Стеклянная панель открылась, и мы прошли по коридору в другую зону ожидания, где наши имена снова проверили по списку и сверили отпечатки пальцев. Дальше нас должны были отвести вглубь тюрьмы, в зону для заключенных категории А.

С 1967 г. всем заключенным в Англии и Уэльсе присваивается категория опасности. Эту систему ввели в середине 1960-х гг. после дела Джорджа Блейка, который, как и Жан-Клод, выдавал себя за другого. В период противостояния сверхдержав после Второй мировой войны Джорджа Блейка, сотрудника британской секретной службы, разоблачили как двойного агента, который работал на Советский Союз. Блейк построил карьеру на лжи, хотя у него имелись на то причины – глубокая приверженность коммунистическим идеалам.

3 мая 1961 г, выступая в Центральном криминальном суде Великобритании Олд-Бейли, судья Паркер сказал Блейку: «Дело хуже вашего трудно представить в мирное время». Паркер назначил более длительный срок тюремного заключения, чем когда-либо ранее, что вызвало громкие вздохи со стороны зрителей. Позже было заявлено, что сорок два года заключения олицетворяют сорок две жизни, загубленные вероломной деятельностью подсудимого.

Спустя пять лет после вынесения приговора, во время обычной вечерней переклички в Уормвуд-Скрабс, выяснилось, что Джордж Блейк пропал. Оказалось, он сумел протиснуться в окно, выходящее на улицу. Затем он перебрался на крышу, построенную, как будто специально, прямо под окном, и спустился по водосточной трубе. Затем рванул к тюремной стене, где его ждала веревочная лестница. Следствие предположило, что бывшие советские работодатели хорошо подготовили побег. На самом деле его сообщниками были люди из группы бывших заключенных: двое из них участвовали в демонстрациях за мир и не одобряли вынесенный Блейку приговор, а третий был неуравновешенным типом со своеобразными романтическими идеалами. Перебравшись через стену, Блейк добрался до условленного места, где отлеживался, пока не зажила сломанная при падении с забора рука. Один из заговорщиков перевез его через всю Европу в импровизированном тайнике в грузовике. Оказавшись в Восточной Германии, Блейк сообщил о себе официальным лицам, а затем его переправили в Россию, где он жил до самой смерти в 2020 г.

Позорная неспособность британских тюрем удержать в своих стенах одного из самых известных заключенных становится еще более очевидной на фоне двух предыдущих громких побегов. В 1964 г. из тюрьмы Уинсон-Грин в Бирмингеме сбежал Чарльз Уилсон, член банды, совершившей самое прибыльное ограбление в британской криминальной истории того времени – Великое ограбление поезда. В следующем году член той же банды Рональд Биггс сумел сбежать из лондонской тюрьмы Уондсворт. Тогдашний министр внутренних дел Рой Дженкинс, пытаясь отразить критику, назначил расследование, и в результате в докладе Маунтбэттена было рекомендовано улучшить охрану периметра и разделить всех заключенных на четыре категории. Эта система сохранилась и поныне.

Самая первая категория, D, применяется к заключенным, которые, как считается, не представляют опасности для общества и поэтому могут содержаться в тюрьмах без стен. Другие категории указывают на необходимость более строгих условий содержания. Для заключенных категории В меры безопасности серьезнее, чем для категории С. В категорию А входят заключенные, чей побег крайне опасен для общества, полиции или государства.

Наконец, добравшись до зоны категории А, я вошел в комнату, где находился прикрепленный к полу стол. Это единственное, что должно было отделять меня от заключенного. Через несколько минут в дверях появился мой пациент Амит в сером спортивном костюме и оранжевом жилете. Почти сразу я заметил несоответствие между тюремной одеждой и его дружелюбной уверенностью. Когда он сел, безупречная осанка контрастировала с привычной сутулостью, с которой я часто сталкиваюсь. Прежде чем я успел начать свою обычную вступительную речь, он сказал, что с нетерпением ждал нашей встречи – весьма необычно слышать подобные слова при таких обстоятельствах. Я не видел никаких признаков настороженности, которую обычно приходится преодолевать, чтобы начать разговор. Но жизнерадостное лицо Амита не соответствовало причине нашей встречи: его обвиняли в двойном убийстве.

Если возникают сомнения в душевном равновесии подсудимого, который обвиняется в уголовном преступлении, адвокаты могут заказать психиатрическую экспертизу. Никто не предполагал, что Амит психически болен, но его адвокаты считали, что с ним что-то не так. В преддверии экспертизы в мой офис доставили большой пакет документов. В «пакете обвинения» содержатся показания свидетелей, собранные полицией из первых рук. Я пролистал все эти бумаги. Большая часть оказалась не особо полезной. Тем не менее я просматривал каждую страницу, строчку за строчкой, в поисках хоть каких-то сведений о душевном состоянии обвиняемого. Один полицейский рассказал, как извлек запись с камеры видеонаблюдения в магазине. Эксперт в области информационных технологий объяснил, как провел анализ компьютера и айпада Амита.

Более важными были показания двух полицейских, которые первыми появились на месте преступления. Коллега Праи, сводной сестры Амита, позвонила в полицию и сказала, что, возможно, она слишком остро реагирует, но все же решила сообщить о необъяснимом отсутствии Праи в офисе юридической фирмы, где они обе работали.

Войдя в дом, где Прая жила со своей матерью Лакшми, полицейские обнаружили вздувшийся труп, лежащий лицом вниз на полу в гостиной. Их подозрения, что причиной смерти Праи были ножевые ранения в спину, впоследствии подтвердились на вскрытии. Они не увидели в комнате следов борьбы, однако при осмотре дома обнаружили второе неопознанное тело женщины в такой же стадии разложения – на лестничной площадке наверху. Это оказалась Лакшми. Она получила два ножевых ранения, но причиной смерти было признано удушье.

Свидетели, знавшие Амита, отмечали, что, когда они впервые услышали о его аресте, им было трудно поверить в его причастность к убийству. Они никогда не видели, чтобы сорокатрехлетний Амит вел себя агрессивно. Некоторые, хотя и не все, не смогли припомнить, чтобы он когда-либо выходил из себя. Следует отметить, что подобный вывод об отсутствии чего-то негативного часто встречается в делах об убийстве. Многие знакомые сочли нужным описать характер Амита. Каждый такой комментарий в отдельности был слишком краток, чтобы придавать ему значение, но сопоставление и сравнение описаний Амита – отстраненность, чувство превосходства, снисходительность и напыщенность – указывали на определенную закономерность. На ранней стадии расследования большинство свидетелей не знали, что все многочисленные деловые предприятия Амита в конечном итоге провалились, а роскошный образ жизни он вел на деньги, которые вымогал у матери, или что многое из его рассказов было выдумкой. Полиция собрала доказательства лжи такого же масштаба, как и у Жан-Клода Романа.

В обвинительных материалах также была распечатка из общенациональной полицейской базы об отсутствии преступлений в прошлом и расшифровка допросов обвиняемого. На первом допросе Амит решительно отверг все обвинения в своей причастности к смерти матери и сестры. Он предстал в роли убитого горем сына, сетуя на то, что если бы так быстро не вернулся в Лондон, то предотвратил бы эту трагедию. Той же линии он придерживался и на втором допросе. Слушая вопросы полицейских, он, должно быть, начал понимать серьезность улик против него. Он признал причастность к трагедии, но не мог объяснить свое поведение. Он заявил полицейским, что на него нашло помрачение рассудка.

Из папки, которую ему разрешили принести на беседу, Амит достал несколько листов бумаги. «Я сделал кое-какие записи», – объяснил он. По его словам, они должны были мне помочь. Подавая их мне на вытянутой руке, он, казалось, нисколько не сомневался, что я их приму. Я взял бумаги, но, не взглянув на них, положил на стол. Одновременно я сделал вдох, чтобы начать обычную вводную часть.

Перед началом психиатрического обследования необходимо выполнить некоторые предварительные формальности. Проходящий обследование должен понимать, на что он идет. Это не частная медицинская консультация. Он должен осознавать, что весь ход беседы будет отражен в отчете, который получат защита, обвинение и суд. Я советую собеседникам помнить, что весь наш разговор будет зафиксирован в моем отчете. И только я собирался начать объяснение, как Амит меня перебил:

– Вы, наверное, знаете профессора Ламберта, он был другом моего отца. Они вместе играли в теннис.

Я почувствовал легкое раздражение.

Его заметки я проигнорировал, но пришлось разбираться с еще одним отвлекающим фактором. Строгий график посещений означал, что время для беседы у меня ограничено. Задержки могли помешать мне разобраться в пациенте и его преступлении. Но внезапно вспыхнувшее раздражение показало, что дело не только в наличии времени. Я знал профессора Ламберта, но мне почему-то хотелось это отрицать. На долю секунды я подумал, не вызвано ли это желание тем, что Амит пытается доминировать.

В любых отношениях заложена иерархия. Это не всегда очевидно, но один человек обычно имеет относительные преимущества над другим. Такое преимущество может быть незначительным и сохраняться лишь одно мгновение. Может неоднократно переходить от одного человека к другому. Иногда дисбаланс бывает более значительным и стойким. В некоторых условиях он определяется обстоятельствами. В силу необходимости сотрудники полиции и охранники наделены полномочиями, создающими официально санкционированное неравенство.

В условиях дефицита времени и ограниченной информации решения о наилучших действиях, как правило, основываются на самых общих категориях. При встрече с новым человеком его легко отнести к группе «мы» или «они». В нашем охотничье-собирательском прошлом способность быстро отличить собственную и враждебную конкурирующую группу могла быть равна выбору между жизнью и смертью. Хотя подобные преимущества для выживания не столь очевидны в нынешней жизни, наши непосредственные суждения о других по-прежнему окрашены этой дихотомией. Для моих собеседников, живущих в государственных учреждениях, безопаснее относить меня к категории «они», пока нет веских оснований для обратного. В этой категории я нахожусь вместе с сотрудниками полиции и инспекторами по надзору; по сути, эта группа – с позиции заключенного – обладает необоснованной и потенциально вредоносной властью над ним. А значит, пока не будет доказано обратное, я считаюсь источником угрозы.

Во время беседы я обычно стараюсь сделать так, чтобы заключенный не считал меня представителем власти. Не только для того, чтобы уменьшить собственный дискомфорт, который испытываю, сталкиваясь с уязвимостью другого человека. Мне необходимо сгладить иерархию, которую видит между нами заключенный. Он вряд ли поделится историей своей жизни с человеком, которого считает потенциальным источником угрозы. Кроме того, я не сумею понять эмоциональный мир пациента, если он займет сдержанную, оборонительную позицию.

С Амитом проблема заключалась в том, что не было заметно никаких признаков подобной уязвимости, он с самого начала вел себя так, будто я вхожу в категорию «мы». Я насторожился. Возможно, Амит случайно упомянул врача, чей статус в мире британской судебной психиатрии по любым стандартам превосходил мой. Однако стоит быть крайне внимательным, предполагая простое совпадение. Даже если он прервал меня намеренно, возможно, это и не попытка установить иерархию. Может, это его способ наладить контакт? Или, наоборот, я сам слишком чувствителен к иерархическим сигналам?

Какова бы ни была причина моего желания, я не стал ему потакать. Я подтвердил, что знаю профессора Ламберта. Размышления о возможных причинах того или иного желания часто дают подсказки о невысказанных приоритетах пациента (и моих собственных), но действовать в соответствии с ними может быть контрпродуктивно. Если Амит пытался повысить свой статус, то моя негативная реакция означала бы, что я готов с ним состязаться. Нарциссическое противостояние не способствует психиатрической экспертизе.

Я приготовился к тому, что он может ответить на подтверждение моего знакомства с профессором Ламбертом. Мои первоначальные догадки в определенной степени подтвердились. Без какого-либо намека с моей стороны Амит начал восхвалять выдающегося психиатра, с которым был хорошо знаком его отец. Я вежливо прервал его и объяснил, что нужно продолжать опрос, но, если он хочет упомянуть что-то еще, мы могли бы поговорить об этом в конце, если останется время. Он согласился и добавил, что ему нравится мое предложение.

Затем я разъяснил ему особенности нашей беседы. Как обычно, я подготовил его к тому, что в определенный момент придется обсуждать преступление. Закончив, я начал записывать в формуляре, что провел разъяснение. Не успел я закончить, как услышал всхлипы и вздохи. Я поднял взгляд и увидел, что по лицу Амита текут слезы. Он плакал. Я прервался и отложил ручку. Я попросил прощения, если случайно обидел его своими словами.

– Нет, не волнуйтесь…

Дело не во мне, сказал он. Просто после упоминания о преступлениях ему на ум пришло, что его мать так и не услышала эту потрясающую новость.

Я смутился.

– Какую новость?

В любом случае, подумал я, именно он и стал причиной того, что она не услышала эту новость. Ведь он ее убил.

Без дальнейших вопросов он объяснил, что обратился к старому школьному другу по поводу места в компании, продающей и сдающей в аренду суперъяхты. Прошло уже несколько месяцев после этого разговора, и вдруг он получил сообщение о том, что совет директоров хочет с ним встретиться. По словам Амита, он опечален тем, что мать не может разделить его радость. Письмо пришло за два дня до смерти матери, и он не успел сообщить ей об этом. Я не заметил, в какой момент он восстановил самообладание; слезы исчезли так же быстро, как и появились.

Рассказывая об этих событиях, Амит вынудил меня еще сильнее усомниться в том, что он воспринимает мир так же, как и большинство из нас.

Невозможно сразу составить полное представление обо всей информации, собранной во время беседы. Если одновременно наблюдать за особенностями взаимодействия, отслеживать собственные мимолетные реакции и записывать биографические данные, трудно заметить все связующие нити. Но в тот вечер, сидя дома за столом, я увидел более четкую картину. Читая надиктованный отчет на одном мониторе, я выделял каждый заслуживающий внимания комментарий и реакцию (как свою, так и Амита) на втором.

Постоянно повторялась тема статуса. Вопросов о том, вращался ли Амит в престижных кругах, уже не возникало; меня больше интересовало, каким образом он представлял мне людей из своего мира. Это могли быть его родственники, друзья, партнеры или даже случайные знакомые, но он всегда подчеркивал их связи, богатство, в каком роскошном доме они жили. Для него личность человека, похоже, определялась социальным положением. Он как будто строил отношения на статусе, а не на чувствах к другому человеку.

На протяжении беседы Амит заплакал еще несколько раз. Его слезы, как правило, совпадали с обсуждением последнего преступления. Расстраиваться во время такого рода разговора вполне естественно, но мне показалось странным его объяснение слез: он не оплакивал потерю близких, а беспокоился о том, какой эффект их убийство оказало на него самого. Примечательно также, что эмоции проявлялись внезапно, и столь же внезапно к нему возвращалось самообладание. Один раз Амит разозлился. В тот момент я опешил, хотя такая реакция вполне соответствовала характеру пациента. Вырисовывалась определенная картина. Я потянулся к полке за своей спиной, чтобы достать диагностическое руководство.

Вклад Херви Клекли в понимание психопатии был признан еще при жизни, но получил гораздо более широкую известность, когда его описание психопатии попало в поле зрения канадского психолога Роберта Хэйра. Хэйр понял, что для правильного определения и исследования психопатии необходим надежный измерительный инструмент. Дорабатывая, тестируя и пересматривая описание Клекли, Хэйр составил список критериев с четкими правилами подсчета баллов. Полученный в результате «Доработанный опросник для выявления психопатии» (Psychopathy Checklist revised, обычно сокращаемый до PCL-R) стал наиболее широко используемым тестом на психопатию в судебно-медицинской практике.

Своим опросником PCL-R я пользуюсь нечасто. В чистом виде психопатия встречается довольно редко, даже среди преступников. Я открыл опросник в начале главы, посвященной описанию характеристик. Амит, безусловно, обладал обаянием; но я хотел убедиться, что он подходит под критерии «внешнего обаяния». В целом я решил, что так и есть. Возможно, хватало и доказательств в пользу «преувеличенного чувства собственной значимости». После чтения свидетельских показаний у меня не осталось сомнений в том, что он полностью соответствует критериям «патологического лгуна» и «манипулятора». Эмоции Амита при рассказе о преступлении намекали на то, что он раскаивается, но, если внимательно прислушаться к его словам, можно было сделать вывод, что он сожалел о последствиях не для других, а для себя самого. Наряду с этим пункт «отсутствие чувства вины» подтверждался тем, что Амит ни разу не выразил сожалений о том, как его действия повлияли на других людей. То, что он с такой быстротой переходил от одного взвинченного состояния к другому, убедительно доказывало его «эмоциональную поверхностность».

Как может помочь выявление признаков психопатии? Это говорит о риске повторного насилия. Показатель PCL-R – один из самых сильных предвестников того, что правонарушитель совершит насилие в будущем. Я, конечно, не могу знать наверняка, подвержен ли Амит большему риску совершить насилие в будущем, чем другие преступники, не психопаты, но могу сказать, что преступники с таким же баллом по PCL-R, как у Амита, совершают новый акт насилия чаще по сравнению с группой, у которой этот балл ниже определенного порога. Понимание, что Амит соответствует основным критериям психопатии, относит его к группе похожих преступников, но оно не поможет ответить на главный вопрос: почему этот человек убил свою мать и сводную сестру?

Более основательные описания психопатии в клинической литературе относятся к нарушениям эмоциональной сферы. Считается, что при психопатии отсутствует эмоциональная реакция на аморальные проступки, такая как чувство вины. Кроме того, психопатам недостает и социальных эмоций, таких как стыд и сострадание. Беседуя с Амитом, я отметил нехватку этих эмоций. Его объяснения по поводу того, что именно его расстроило в связи с проступком, сводились к сожалениям, а не к чувству вины. Я нашел еще одно подтверждение, когда к концу первой встречи применил более прямой подход к оценке эмоций.

– Что вы чувствуете, когда вспоминаете произошедшее? – как бы невзначай спросил я.

Необходимо было задать этот вопрос как бы между прочим. Я был его верным слушателем почти два часа, и теперь Амит выглядел спокойным; я хотел услышать неподготовленные ответы.

Как и многие другие преступники, которым я задавал этот вопрос, Амит ответил, что чувствует себя ужасно. Этот расплывчатый ответ подготовил сцену для следующего вопроса. В непринужденной форме и с оттенком почтения я спросил, не мог бы он уточнить, почему чувствует себя ужасно.

– Ну, так много упущенных возможностей, – сообщил он.

Подавив удивление, я кивнул, чтобы дать возможность ему продолжить. Он с ностальгией вспомнил, как его жизнь уже стала наконец-то налаживаться, но убийства и последующее тюремное заключение помешали успеху.

Теперь я был готов спровоцировать его на более глубокое объяснение.

– Вы могли бы вспомнить другие причины, из-за которых могли бы чувствовать себя ужасно?

Я тщательно подбирал слова: подчеркнул «вспомнить» и намеренно спросил о «причинах». Мне хотелось, чтобы он включил сознательные рассуждения более высокого порядка. Использование слов «могли бы» дает ему возможность ответить теоретически, почему он будет чувствовать себя именно так, а не только почему он себя так чувствовал.

Его спина напряглась. Словно готовясь к речи на публике, он выпрямился и выпятил грудь. Он возвращался к формальному, но все еще добродушному поведению, как при нашей первой встрече.

– Конечно, погибли два человека, – начал он. – Потеря жизни – это ужасно. Как можно это пережить?

Даже пытаясь выразить раскаяние, Амит использовал безличную конструкцию, вместо того чтобы выразить свои чувства с помощью «я» или «мне». Изменения в его поведении во время ответа наводили на мысль, что ему пришлось прилагать усилия. Он рассуждал, но язык тела никак не подкреплял его слова.

Обычно у преступников, соответствующих критериям психопатии Роберта Хэйра, я обнаруживаю дефицит определенных эмоций. Как показывают исследования, проблема, по-видимому, заключается в ограниченном формировании социальных эмоций. Помогает ли это в моем стремлении понять истоки агрессивного поведения? Ограниченная способность испытывать социальные эмоции часто представляется как корень психопатического расстройства, поэтому, возможно, этого достаточно. Но даже когда я применяю к преступникам, которых осматриваю, данные из научной литературы, я все равно не могу полноценно объяснить, почему они совершили насилие.

Я не говорю, что социальные эмоции не имеют отношения к поведению. Сострадание, например, побуждает нас действовать, чтобы облегчить мучения другого. Чувство вины может заставить исправить последствия преступных действий. Но эти сложные эмоциональные состояния не оказывают основополагающего влияния на ежеминутные решения действовать тем или иным образом. На самом деле социальные эмоции – это проявления чего-то другого.

Феномен, оказывающий решающее влияние на то, какие конкретно действия мы выбираем, не получил широкого признания, хотя присутствует в нашей повседневной жизни. Он называется интегральным аффектом и возникает, когда мы сталкиваемся с необходимостью немедленно принять решение. В ответ на телесные изменения в сознании возникает нечто вроде озарения. Оно обычно проходит незамеченным. Если же оно все же обращает на себя внимание, то может проявляться в виде тянущих ощущений в животе или тяжести внутри. Хотя каждая из множества различных видов эмоций обладает характерными качествами, интегральные аффекты менее четко определены и более мимолетны. Это примитивные чувства, которые немедленно подсказывают, как себя вести.

Научиться контролировать эмоции – это часть техники, которая, как было показано, улучшает психическое и физическое самочувствие и подразумевает концентрацию внимания на непосредственном опыте. Помимо вклада внешних стимулов, наш опыт состоит из внутреннего состояния. Изнутри возникает поток мыслей и чувств, которые практикующий эту технику человек учится замечать в роли стороннего наблюдателя.

Эти эфемерные чувства нелегко определить даже у себя. Что уж говорить о другом человеке! Тем не менее, взаимодействуя, по определенным внешним признакам мы постоянно реагируем на то, что чувствуют другие. Этот процесс протекает бессознательно. Если слушатель реагирует на печальные новости выражением печали, мы воспринимаем это как должное. Если же, напротив, он проявляет неожиданную реакцию, мы обращаем на нее внимание. Даже случайные несоответствия между внешними проявлениями и скрытыми чувствами собеседника не остаются незамеченными. Иногда мы можем заметить мимолетное несоответствие в выражении лица, прежде чем истинное чувство будет замаскировано социально приемлемым выражением.

При второй встрече с Амитом я заметил, что он слегка волнуется. Ему не терпелось рассказать, что он вспомнил преступление. Вместо пробела в центральной точке истории теперь появилось полностью сформированное воспоминание. Я предположил, что это стратегическая смена курса, а не возвращение памяти. Вряд ли можно считать простым совпадением то, что это случилось, когда я уже отдал предварительный отчет его адвокатам. В этом отчете я объяснил, что из-за амнезии трудно сказать, насколько соблюдены критерии для защиты заключенного ограниченной вменяемостью.

Потеря памяти о моменте преступления не позволила мне расспросить его о душевном состоянии в то время. Делать предположения о том, находился ли он в здравом уме, на основании одного лишь поведения ненадежно. Интересно, не решил ли он до моего первого отчета, что амнезия создаст впечатление о нарушениях в психике? Если да, то понял ли теперь, что это поставит под угрозу его цель – признание его судом ограниченно вменяемым? Хотя мне было интересно узнать, чем он руководствовался, я не стал спрашивать. Мне следовало воздерживаться от порывов задавать очевидные вопросы и вместо этого задавать нужные. Помимо сбора данных, меня интересовало, как он говорит без подсказки: какие слова выбирает, какие чувства демонстрирует.

Умственная подготовка к обману может вызвать у человека чувство неловкости. Этот дискомфорт частично связан с предвидением потенциальных социальных последствий лжи: обманщика могут изобличить. Способность устанавливать прочные отношения всегда была крайне важна для успеха человеческого вида, и впечатление, что человек не заслуживает доверия, может быть разрушительно для него. Дискомфорт в тот момент, когда мы готовимся солгать, возникает почти мгновенно. Это рефлекторный процесс, который не требует от человека анализа ситуации. Нам не нужно считывать ситуацию, мы ее чувствуем. Кроме того, не раздумывая, мы по умолчанию хотим избавиться от чувства дискомфорта. Одним из способов может быть подавление желания солгать. Если же человек все-таки солжет, то попытается сделать недостоверность своего поведения менее заметной. В этот момент мы начинаем мыслить стратегически, а это требует усилий.

То, как Амит ушел от ожидаемого ответа, отчасти было неспособностью объяснить, почему он изменил свой рассказ. Он легко перешел от восторга по поводу восстановления памяти к обсуждению деталей событий. При этом я не увидел никаких явных признаков перемен в его чувствах. Я подозревал, что он не испытывает неприятных рефлексий; следовательно, нет и внешних симптомов или дискомфорта, от которого ему хотелось бы избавиться. Не удивившись внезапному восстановлению его памяти, я дал ему возможность рассказать о преступлении.

Он поведал мне, что был в страшной депрессии из-за неудачного финансового вложения. Новые лондонские друзья могли его поднять на смех, его репутация была подорвана, и он не знал, как вернуться в Лондон. Решив покончить с собой, он оказался в ванной с ножом и уже занес его над запястьем, как ворвалась его сводная сестра, чтобы его остановить, и «каким-то образом» он ее зарезал. После этого Амит впал в странный транс – по его словам, из-за инцидента с сестрой. И уже в таком состоянии он ударил ножом свою мать.

В рассказе было мало подробностей, а в некоторых важных моментах отсутствовали доказательства. Когда я спрашивал Амита о несоответствиях, он отвечал туманно, что только усиливало мой скептицизм.

Затем я перешел к вопросам, которые не успел задать на первой встрече. Когда до конца разговора осталось около десяти минут, я вернулся к теме восстановленной памяти. Я откладывал этот вопрос, поскольку он мог вызвать негативную реакцию. Проблема была не в самой реакции, а в том, как она повлияет на готовность Амита говорить откровенно. Я сказал, что просто не понимаю, каким образом он вдруг вспомнил то, что забыл.

Когда доказывается нечестность, эмоции и чувства большинства преступников явно меняются. Я замечаю, как меняется тон голоса. Выражение лица может ненадолго выдать дискомфорт, и только потом возникнет готовая эмоция. Например, появится смущение. Но чаще – раздражение. Иногда они демонстрируют откровенную агрессию. В первый момент негативных эмоций люди обычно говорят менее связно, с трудом подбирают слова. Амит, напротив, продолжал оживленно улыбаться и, не колеблясь, заявил, что удивлен не меньше меня.

Клекли предположил, что психопаты неспособны на эмоциональном уровне воспринимать чувства, которые обычно скрыты в мыслях и переживаниях. Если принять во внимание роль чувств и эмоций в человеческом взаимодействии, то озабоченность Амита статусом становится более понятной. Озабоченность статусом не является чем-то противоестественным. Иногда эти признаки очевидны: марка автомобиля или логотип на одежде. Даже те, кто утверждает, что отвергают материализм, все равно дорожат другими показателями статуса. Например, должностью на работе, квалификацией, спортивным мастерством, знанием культурных традиций, заботой об окружающей среде. В то время как большинство из нас пытается скрыть свое стремление к статусу, Амит, по крайней мере в этом отношении, гораздо более откровенен. Обычно нас удерживает от хвастовства предвосхищение реакции слушателя. Зачем тратить умственные усилия, если мы можем показаться хвастунами. Эта мгновенная эмоциональная реакция обычно сдерживает наш порыв покрасоваться. Иногда мы преодолеваем эту реакцию. Нас может подтолкнуть к этому явная угроза собственному статусу, например покровительственный тон младшего коллеги. Но чаще, если мы и говорим что-то относительно статуса, это замечание вклинивается в разговор случайно. Амит, по-видимому, страдал от нарушения эмоционального механизма, который обычно сдерживает высокомерие, и поэтому вел себя откровеннее.

Психопатов часто карикатурно изображают бесчувственными автоматами. Амит не испытывал недостатка в эмоциях, у него была другая модель реагирования. У него не возникало чувство дискомфорта, которое должно вспыхивать в сознании при ожидании определенных чувств у других. После знакомства с Амитом я понял, почему свидетели описывали его как отстраненного человека. Он выражал свои мысли четко и уверенно, действуя по сценарию, но в более интимных ситуациях выпадал из ритма социального танца.

Склонность Амита ко лжи также можно объяснить следующим: он не испытывал негативных чувств, которые обычно сопровождают желание сказать или сделать то, что может повредить репутации. В результате у него не было склонности к честности по умолчанию.

Дефицит чувств и эмоций проявляется по-разному, и нет формулы, которая подошла бы всем моим пациентам. У Амита наблюдались признаки глубокого дефицита эмоций. Даже когда он испытывал такое экстремальное желание, как убийство членов семьи ради выгоды, у него не возникало сдерживающей реакции. Однако он не соответствовал вымышленному стереотипу психопата. Он не хотел причинять никому вреда, он не желал, чтобы другие страдали. Он не был хохочущим злым гением или серийным садистом-убийцей. Просто ему было наплевать на чужие страдания. Точнее, он не воспринимал чужие страдания.

Независимо от того, насколько серьезными были нарушения психических процессов у Амита, защита посчитала, что, если в его случае принять диагноз «психопатия», объявить его ограниченно вменяемым не удастся[3]. Надеясь на снижение срока, он признал себя виновным в убийстве и был приговорен к пожизненному заключению.

4

Джо

Джо недавно перевели из другой тюрьмы и направили ко мне на обследование. После прибытия он прекратил принимать лекарства, поскольку тюремному терапевту дали понять, что Джо может обойтись без лечения. Руководители тюремных медицинских служб постоянно говорят о равенстве (паритете) медицинского обслуживания для всех заключенных. Сомневаюсь, что, если бы пациент не находился в тюрьме, ему вдруг резко отменили бы прописанные препараты. Как бы то ни было, меня часто просили выяснить, нуждается ли недавно прибывший пациент в лекарствах, назначенных психиатрами до его прибытия в тюрьму или во время нахождения в других тюрьмах. Похоже, сомнения часто идут не на пользу заключенному, в особенности по сравнению с пациентами, не проходившими судебно-психиатрическую экспертизу. В случае с Джо мне пришлось признать, что есть некоторые вопросы относительно обоснованности приема препаратов против синдрома дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ).

Открыв электронную почту, я прочитал письмо от психиатра, поставившего Джо диагноз. На первый взгляд, оно охватывало основные диагностические критерии. Джо рассказал психиатру, что был недисциплинированным и непослушным ребенком, а это, как говорилось в письме, весьма типично для детей с синдромом дефицита внимания. Он редко посещал школу, а его поведение было настолько неуправляемым, что в итоге его исключили и направили в специализированную школу для проблемных детей. Опять же, это обычная картина для данного заболевания.

К подростковому возрасту Джо двигался уже по накатанной: от синдрома дефицита внимания к поведенческим проблемам и далее к более серьезным преступлениям. В письме перечислялись нескончаемые истории неповиновения, сопротивления указаниям, невнимательности и деструктивного поведения – таким образом проявлялся диагноз «синдром дефицита внимания», и я был с этим согласен. Другая сторона диагноза – гиперактивность – теперь стала менее очевидна, но я согласился с объяснением психиатра в письме, что это в порядке вещей. Исследования, демонстрирующие сохранение СДВГ у взрослых людей, также показали, что это больше относится к симптомам дефицита внимания, чем к гиперактивности. Проблема заключалась не в симптомах СДВГ, которые обнаружил психиатр, – просто, возможно, он нашел то, что искал с самого начала.

Моей задачей было оценить состояние Джо и посоветовать тюремному врачу, стоит ли возобновлять прием лекарств. Как врачи, мы (совершенно справедливо) обязаны удостовериться, что есть веские основания для назначения лекарств пациенту. Выписывание рецептов в тюрьме создает дополнительные сложности. В тюрьме стоимость лекарств, в том числе назначенных, гораздо выше, и они могут стать предметом торговли, что опасно. Заключенных заставляют возвращать долги путем запугивания, которое при необходимости подкрепляется реальным насилием. Задолженность перед поставщиками медикаментов делает заключенных очень уязвимыми. Невозможно полностью остановить попадание прописанных заключенным препаратов на местный черный рынок. Тем не менее можно предпринять некоторые шаги для снижения риска. Один из таких шагов – надежное обоснование для выписки рецепта.

Несмотря на разногласия по поводу эффективности психотропных средств, многие из них оказывают положительное влияние на психическое здоровье, что вряд ли может быть случайностью. Лекарства от СДВГ, например риталин или концерта, как и многие другие психиатрические препараты, могут вызывать серьезные побочные эффекты. Кроме того, как это часто бывает в психиатрии, неясен точный физиологический механизм, с помощью которого препарат лечит заболевание. Химическое вещество, известное как стимулятор центральной нервной системы, вряд ли стало бы очевидным выбором для лечения людей, которые и так выглядят перевозбужденными. Неудивительно, что подобное действие этого вещества открыли случайно.

История нашего понимания СДВГ началась с Генриха Гофмана, немецкого врача, который перешел от общей практики к психиатрии. Гофмана убедили анонимно опубликовать серию иллюстрированных рассказов, написанных им в качестве рождественского подарка своему трехлетнему сыну. Эти рассказы считаются предшественниками комиксов. «Забавные истории и потешные картинки, с пятнадцатью раскрашенными иллюстрациями, для детей трех-шести лет» были опубликованы в 1845 г. Это были сказки в стихах, в центре каждой из них – ребенок с необычными привычками. Каспар упорно отказывается есть суп, и через несколько дней погибает и умирает. Увлекшись спичками, Полина случайно поджигает себя, что приводит к смертельным последствиям. Струвельпетер, или Степка-Растрепка (это название использовалось в более поздних изданиях), не следил за собой и стал выглядеть настолько ужасно, что даже автор не мог на него смотреть. Поучительные истории показывают, как неправильными действиями дети навлекали на себя беду. Книга Гофмана была популярна у многих поколений немецких детей. Ее перевели на многие языки, а перевод на английский, сделанный Марком Твеном, был опубликован только спустя четверть века после его смерти.

По сравнению со стандартами того времени, Гофман придерживался более просвещенного и гуманного отношения к психическим расстройствам. После усиленной кампании в прессе и среди политиков он основал инновационную психиатрическую клинику во Франкфурте. Наряду с успешной медицинской карьерой он продолжал писать и рисовать, используя эти навыки во врачебной практике. В своей автобиографии он объясняет, как рисовал картинки и рассказывал истории, чтобы успокоить маленьких пациентов и их осмотреть.

Комментаторы интерпретировали краткие описания характеров, которые делал Гофман, как ранние изображения проблем детского поведения – в наши дни они служат основой для диагнозов, которые ставит врач. Например, у Каспара, отказывающегося есть, расстройство пищевого поведения. Сам Гофман писал, что «эти истории не высосаны из пальца, так или иначе, они выросли на плодородной почве».

Имя другого его персонажа позже было принято в качестве немецкого варианта диагноза, введенного только столетие спустя. Не в силах подчиняться указаниям отца сидеть спокойно за обеденным столом, Заппель-Филипп, или Фил-Непоседа[4], извивался, хихикал и раскачивался на стуле.

Ну, уж Федя наш попался!

Все качался да качался,

Вдруг –  ведь сам же виноват –

Опрокинулся назад.

И за скатерть из всех сил

Уцепился, потащил

Хлеб, тарелки за собой!

Ах, да малый удалой![5]

В немецком разговорном языке синдром Заппеля-Филиппа используется как термин для обозначения расстройств, связанных с гиперактивностью. Врачи до и после Гофмана замечали, что некоторые дети отличаются чрезмерной непоседливостью, рассеянностью и невнимательностью. В медицинской литературе эти проблемы фигурировали в виде различных диагнозов, таких как дефекты морального контроля, детские гиперкинетические расстройства, минимальные мозговые дисфункции. Только в 1980 г., в третьем издании «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» Американской психиатрической ассоциации, появился официальный диагноз «синдром дефицита внимания», или СДВ. В четвертом издании этот диагностический термин был дополнен, и теперь он звучит как «синдром дефицита внимания и гиперактивности» – сокращенно СДВГ.

За время своей клинической карьеры я видел, как понятие СДВГ эволюционировало от расстройства детского возраста до проблемы, которая может сохраняться во взрослой жизни. Как и в случае со всеми психиатрическими диагнозами, связанными с повышенной склонностью к правонарушениям, большинство людей с синдромом дефицита внимания преступлений не совершают. Повышенный риск существует на уровне групп, а не отдельных людей, а значит, хотя большинство детей с СДВГ не вырастают в антисоциальных взрослых, дети с СДВГ чаще становятся преступниками, чем дети без него.

В 1930-х гг. доктор Чарльз Брэдли работал в больнице Род-Айленда и исследовал аномалии мозга у детей. Применяемая им техника визуализации мозговой активности широко использовалась до появления более сложных сканеров, которые сегодня мы считаем само собой разумеющимися. Рентгеновская визуализация, которая регулярно использовалась с начала ХХ в., основана на том, что разные ткани поглощают разное количество электромагнитного излучения. Ткани, обладающие сильной абсорбцией, такие как кость, не пропускают бо́льшую часть рентгеновских лучей на пленку. Чем меньше рентгеновских лучей попадает на пленку, тем белее она выглядит. Как следствие, кость на снимке получается белой, а легкие, пропускающие гораздо больше рентгеновских лучей, – черными. Патология выявляется путем поиска неожиданных областей контраста. Перелом создает контраст между костью и не костью там, где его быть не должно. Выявить поражение мозга на обычных рентгеновских снимках практически не удается, поскольку контраст между различными оттенками серого заметить сложнее.

В конце второй декады ХХ в. ввели новую процедуру для усиления контраста в центральной нервной системе. Вокруг головного и спинного мозга находится узкая полость, которая соединяется с системой полостей в головном мозге. Эта сеть полостей заполнена спинномозговой жидкостью (СМЖ), или ли́квором. Удаление СМЖ и заполнение пространства воздухом позволяет создать более сильный контраст в тканях нервной системы. Хотя доктор Брэдли понимал преимущества этого метода, он также хорошо осознавал его недостатки. После этой процедуры у пациентов возникала сильная головная боль. Доктор Брэдли предположил, что если головная боль является результатом потери СМЖ, то ускорение ее выработки после получения рентгеновских снимков должно облегчить тяжесть и ограничить продолжительность этого побочного эффекта. Для ускорения выработки СМЖ он использовал бензедрин, мощный препарат на основе амфетамина. Результаты не подтвердили его гипотезу – головные боли не уменьшились. Зато наблюдалось заметное улучшение поведения и успеваемости у некоторых детей. Он опубликовал свои выводы, но на врачебную практику они повлияли мало. Только в середине 1950-х гг. психиатры начали использовать родственный препарат, также из амфетаминов, для лечения детей с гиперактивностью.

Джо прописали один из вариантов этого амфетамина. В день моего прихода Джо находился в отделении, которое я посещал последним. В ожидании следующего пациента я смотрел, как надзиратель открыл дверь в приемную и окликнул Джо по имени. Один из заключенных оглянулся через плечо и крикнул надзирателю: «Подождите, босс!»

Аура Джо занимала гораздо больше места, чем его жилистая фигура ростом около пяти футов и десяти дюймов (178 см). Он стоял, прислонившись вытянутой правой рукой к стене, а правой ногой опираясь на низкую скамейку. До того как его прервал надзиратель, он был поглощен беседой с двумя заключенными. Джо ненадолго обернулся к ним, как будто ему нужно было закончить фразу. Когда он двинулся прочь, они громко попрощались и рассмеялись. Затем Джо без всякой спешки направился к двери, покровительственно ухмыляясь надзирателю. Если кто-то из других заключенных и поднимал взгляд, то лишь на мгновение, Джо не установил зрительный контакт ни с кем из трех человек. Иерархия была очевидна.

У многих видов животных особи объединяются в группы в соответствии с определенной структурой. Наличие структуры означает, что группа достигнет большего, чем в сумме отдельные члены. Повсеместно встречающиеся иерархические структуры – один из способов распределения ресурсов. Особи, находящиеся на вершине иерархии, получают больше возможностей: для них становятся более доступны факторы выживания и передачи генов наследникам. В любом случае от согласованных действий все члены группы получают выгоду, даже если они стоят на низкой ступени иерархической лестницы.

О социальном ранге можно сообщать без единого звука. Это очевидно, если наблюдать, как взаимодействуют группы приматов, такие как шимпанзе и гориллы. Особи высокого ранга выпячивают грудь, расставляют широко руки и принимают открытые позы. Подчиненные члены стаи стараются избегать прямого зрительного контакта с теми, кто доминирует. Если не отвести вовремя взгляд, риск нападения возрастет. Бесконтактное послание о соответствующем положении в групповой иерархии обходится всем гораздо дешевле.

Исследования в области социальной психологии показали, что невербальные проявления общественного статуса у людей могут быть более тонкими, но распространены в той же степени. Положение тела и поза, направление взгляда, жесты, а также вокализация – все это используется в попытках захватить власть в определенной группе. Некоторые люди добиваются доминирования над другими с помощью угроз и запугивания, чтобы создать атмосферу страха и вынужденного уважения. И это не единственный способ стать лидером. Например, сопереживая, помогая другим и делясь ценными знаниями, тоже можно занять лидирующее положение. Таких людей называют авторитетными лидерами, в отличие от внушающих страх лидеров доминантного типа.

Наблюдая за Джо и его товарищами по заключению, я понял, что они используют стратегии доминирования. Эти инструменты хорошо известны в тюрьме, и многое там вертится вокруг доминирующих лидеров. Тем не менее, сужая внимание до конкретных личностей, мы игнорируем обстановку в целом, а именно в ней и происходят важные микровзаимодействия. Почему тюремная среда способствует доминированию, а не авторитету? Мало того, что одна группа (тюремных надзирателей) имеет права и привилегии, которых нет у другой группы (заключенных), так надзиратели еще и получают средства контроля над заключенными. Один из самых известных экспериментов в истории психологических исследований был представлен как доказательство того, что отведенная людям роль может оказывать сильное влияние на их поведение. Филип Зимбардо методом случайной выборки разделил группу студентов по ролям – на заключенных и надзирателей. Затем он наблюдал за развитием настолько кошмарного сценария, что эксперимент пришлось прекратить досрочно. Те, кого назначили на роль надзирателей, начали вести себя жестоко по отношению к студентам-заключенным, которые, в свою очередь, стали более покорными. Хотя Стэнфордскому тюремному эксперименту были посвящены многочисленные статьи в научных изданиях и СМИ, последующий анализ условий исследования и попытки его повторить вызвали серьезные сомнения в том, насколько обоснованы были первоначальные выводы. Одна группа ученых впоследствии провела параллельные исследования, в которых правила, взятые из реальных тюрем, сравнивались с более либеральным режимом. Враждебность между заключенными и охранниками, возникшая в исследовании, имитирующем стандартную тюрьму, не наблюдалась в сравнительных исследованиях с более мягкими режимами. Характер взаимодействия зависел не только от отведенной роли, но и от режима, в котором оно происходило. Быть может, способ приобретения статуса в тюрьме – это результат присутствия людей со склонностью к жестокости? Или же социальная среда тюрьмы отбирает определенные черты, способствующие доминированию?

По пути на встречу со мной Джо спросил: «В чем дело, босс? Меня переводят?» Не зная, что ему предстоит встреча с психиатром, он решил, что это обычное медицинское обследование перед переводом в другую тюрьму. Я сказал, что его не переводят, а я встречаюсь с ним, чтобы проверить назначения лекарств.

– Ага, давно пора, – ответил он. – Доктор Ричардс, вы ведь его знаете, поставил мне диагноз «гиперактивность». Когда я сказал маме, что мне прекратили давать лекарства, она аж подскочила. Она обратилась к моим адвокатам. Вы вернете мне лекарства?

Мы сидели за маленьким шатким столом в комнате для допросов.

Я объяснил, что мы проведем несколько встреч и я не смогу ничего сказать о диагнозе или лекарствах, пока полностью не завершу процедуру. Сначала я хотел получить общую картину. Сколько ему лет? К какому сроку его приговорили? В чем заключалось преступление? Джо сказал, что ему двадцать девять и он отбывает восьмилетний тюремный срок за непредумышленное убийство. Его могут освободить через восемнадцать месяцев. Преступление, за которое Джо отбывал срок, было связано со столкновением двух молодежных группировок, которое быстро переросло в драку. Из-за того, что у кого-то оказалось оружие, драка привела к убийству.

Преступления с использованием ножей вызывают особую озабоченность в Великобритании. Снижение уровня убийств в стране, начавшееся в начале этого века, в 2015 г. сменилось противоположной тенденцией. В итоге использование холодного оружия было названо одной из основных причин недавнего роста числа насильственных смертей. Этот вид преступлений подпитывается сложными социальными проблемами, но насилие среди молодежи, драки между группировками, преступления с использованием ножей всегда присутствовали в обществе, хотя и кажется, будто это явление современное. В качестве доказательства можно обратиться к одной из самых известных трагедий Уильяма Шекспира – «Ромео и Джульетта».

Когда мы смотрим в театре эту пьесу, первая сцена третьего акта может показаться далекой от современных эпизодов уличного насилия. Но для меня сходство очевидно. В знойный жаркий день Бенволио и Меркуцио, два молодых человека из семьи Монтекки, бесцельно слоняются по улицам шекспировской Вероны. Помня о вспыльчивом нраве Меркуцио и о том, как велика вероятность наткнуться на своих соперников, Капулетти, Бенволио хочет вернуться домой. Вражда между двумя группами длится уже давно, что очень расстраивает местных жителей. Не принадлежащие ни к той ни к другой группировке жители Вероны даже вмешивались, чтобы остановить насилие, но это ни к чему не привело. Напряжение между семьями не исчезло. Этот факт устанавливается в начальной сцене пьесы.

ГРЕГОРИО. Я скорчу злое лицо, когда пройду мимо. Посмотрим, что они сделают.

САМСОН. Я буду грызть ноготь по их адресу. Они будут опозорены, если смолчат.

Входят Абрам и Балтазар.

АБРАМ. Не на наш ли счет вы грызете ноготь, сэр?

САМСОН. Грызу ноготь, сэр.

АБРАМ. Не на наш ли счет вы грызете ноготь, сэр?

САМСОН (вполголоса Грегорио). Если это подтвердить, закон на нашей стороне?

ГРЕГОРИО (вполголоса Самсону). Ни в коем случае.

САМСОН. Нет, я грызу ноготь не на ваш счет, сэр. А грызу, говорю, ноготь, сэр[6].

Страхи Бенволио подтверждаются, когда к ним подходит группа Капулетти, и почти сразу же его вспыльчивый приятель вступает в перепалку с дерзким предводителем отряда Монтекки.

ТИБАЛЬТ. За мной, друзья! Я потолкую с ними. Словечко-два, не больше, господа!

МЕРКУЦИО. Словечко-два? Скажите, какая важность! Я думал, удар-другой.

ТИБАЛЬТ. Я всегда готов к вашим услугам, дайте мне только повод.

Снизить напряженность не дает и появление Ромео. Вместо того чтобы вступить в схватку, Ромео, не желающий драться, поскольку влюблен в Джульетту, пытается разрядить обстановку. Он говорит Тибальту, что ему нравится фамилия Капулетти, а Меркуцио воспринимает это как предательство: «Трусливая, презренная покорность!» Их спор внезапно накаляется с появлением клинка. Во время короткой и яростной потасовки Меркуцио получает удар шпагой и умирает на месте.

Этот эпизод показывает, как мимолетная встреча двух групп молодых мужчин-соперников может перерасти в агрессию, а затем стать еще более опасной, если в руках есть оружие. Присутствие зрителей только раздувает пламя агрессии, поскольку участники боятся потерять лицо. Совет Бенволио уйти, поскольку «в жилах закипает кровь от зноя», подтверждается исследованиями. Установлено, что повышенный уровень агрессии связан с более высокой температурой окружающей среды. Более четырех веков назад Шекспир описал столкновение, которое не было редкостью в Англии времен Елизаветы I.

Когда Шекспир писал «Ромео и Джульетту», уровень убийств все еще был в десять раз выше, чем в середине ХХ в. Уровень убийств продолжал падать, пока с начала 1960-х гг. направление кривой не изменилось и уровень насилия не пошел вверх. Тем не менее стоит отметить, что даже на пике уровень убийств в Англии и Уэльсе, доходивший до 1,8 на 100 000 человек в 2003 г. (включая 173 жертвы доктора Гарольда Шипмана), составлял лишь одну двадцатую часть от пика среднеевропейского показателя в Средние века. И все же шекспировское изображение стычки между группировками перекликается с теми историями, которые я постоянно слышу от молодых пациентов-мужчин.

Судя по тому, что я прочел о Джо в его медицинской карте, я ожидал получить достаточно ответов «да», чтобы поставить диагноз, но мне недостаточно было убедиться, что у него СДВГ. Мне хотелось его понять, а не просто определить симптомы. Я предупредил Джо, что экспертиза может проходить не так, как он ожидал. Я объяснил, что она будет включать общее обсуждение многих аспектов его жизни. К счастью, хотя Джо с нетерпением ждал возобновления приема лекарств, ему также нравилось разговаривать. Как он выразился, у него был «дар болтливости».

Сначала я расспросил о важных людях в его жизни и какую роль они сыграли. Когда он рассказал о своих близких родственниках, я набросал семейное древо, чтобы проверить, правильно ли все понял. Его мать была самым важным для него человеком. «Она всегда была рядом». Она приезжала его навестить всего несколько дней назад. «У нее была тяжелая жизнь. Поэтому она стала жесткой». Джо не испытывал особых чувств к отцу. Его родители никогда официально не расходились, но отец не особенно участвовал в воспитании, поскольку уже имел наркотическую зависимость, когда Джо было около восьми лет, и после этого часто сидел в тюрьме. Тюремные сроки были короткими – в основном за кражи в магазинах ради того, чтобы иметь средства на свое пристрастие. В течение нескольких дней или недель после освобождения он появлялся дома, но потом исчезал, поскольку не мог устоять перед тягой к наркотикам. Джо привык не думать о нем. Мать больше не вышла замуж и, насколько знал Джо, не завела серьезных отношений. Джо сказал мне, что не допустил бы этого.

Еще в младшей школе из-за отсутствия отца Джо решил, что должен взять на себя роль главного мужчины в семье. Прежде чем он смог четко сформулировать причину, он начал защищать свою мать от других мужчин. Он вспоминал, что отталкивал их своим поведением, «прогонял их». Он также говорил о защите репутации семьи. Героиновая зависимость отца стала причиной жестоких насмешек над ним и его семьей, но готовность Джо прибегнуть к насилию вскоре отучила детей дразнить его по этому и любому другому поводу. Однако на одного взрослого, живущего по соседству, это произвело обратный эффект. Вероятно, подстегиваемый реакцией Джо, этот человек, казалось, получал удовольствие от того, что заводит подростка. Если он мимоходом сталкивался с Джо, то называл его сыном «ушлепка». Власть героина над жизнью наркомана означает, что он рискует потерять все, даже самоуважение. Для Джо смыслом существования было уважение. Интересно, что человек, издевавшийся над Джо, был из семьи, которую Джо считал соперничающим кланом.

Семья была важной частью жизни Джо. У него было две сестры, причем одна из них старше его на полтора года, но с самого детства он считал своим долгом присматривать за ними. Теперь обе обзавелись детьми, и все четверо племянников его боготворили. Его мать росла в семье с пятью детьми, и большинство его тетушек, дядюшек и их детей жили в той же части города; некоторые сидели в той же тюрьме, где я с ним встречался.

Мы перешли к его школьному опыту. Когда Джо было десять лет, среди учеников появился физически более крупный мальчик, и это угрожало подорвать с таким трудом завоеванный авторитет Джо. В последнем классе начальной школы Джо доминировал не только в своем классе, но и над всеми мальчиками в школе. Не имело значения, что новый мальчик был крупнее и, возможно, сильнее, – Джо и помыслить не мог об отступлении и готов был добиваться большего, чем любой другой на его месте. Такое положение дел сохранилось и во взрослом возрасте: если он сталкивался с человеком, который мог одолеть его физически, Джо подбирал любой доступный предмет и использовал его в качестве импровизированного оружия. Новый соперник в начальной школе, столкнувшись с необузданностью Джо, отказался от неизбежной драки и, прихрамывая, ушел с колотой раной от острого карандаша, который Джо воткнул ему в бедро. Так Джо наглядно показал не только этому сопернику, но и всем остальным, что будет с тем, кто попытается его свергнуть.

Мне стало интересно, как Джо объяснит, почему его жизнь пошла именно по этому пути, и я спросил об этом. Не раздумывая, он начал с рассказа о районе, где вырос. Во время беседы я заметил, что, если у него появлялся повод упомянуть свой район, он с гордостью произносил его название. Он считал, что это часть его личности. При всей любви к родному району Джо часто описывал его как жестокий и бедный. Для него этот район отличался от других бедных районов или от более благополучных. Но более благополучные районы его не интересовали. Другие неблагополучные районы были территорией соперников. Похоже, как и в случае с Монтекки и Капулетти, достаточно было родиться по другую сторону произвольной разделительной линии, чтобы стать чьим-то врагом.

В 1970 г. в одной статье был описан эксперимент Бристольского университета, в ходе которого группе из сорока восьми мальчиков-подростков из местной школы показывали картины двух художников-абстракционистов – Василия Кандинского и Пауля Клее. Мальчиков просили выбрать одну из шести пар картин двух «иностранных художников», при этом фамилии художников не называли. После этого их отводили в сторону и каждому объявляли, какому художнику он отдал предпочтение. Стоит заметить, что, хотя группы были обозначены как «Клее» и «Кандинский», мальчиков распределили по группам случайным образом, независимо от их предпочтений. Им сообщили, что в качестве вознаграждения за участие в эксперименте раздадут деньги и сами мальчики смогут проголосовать, как эти деньги распределить. Участников разделили, поместив в индивидуальные кабинки, и выдали буклет, в котором они должны были отметить, сколько денег достанется другим. Единственным средством идентификации была принадлежность к группе Клее или Кандинского.

Когда буклеты собрали и сопоставили оценки, выяснилось, что мальчики систематически давали больше денег тем, кто был в группе того же художника. Особенно интересно, что они были готовы отдать меньше денег своей группе, если это означало, что можно максимизировать разницу между группами в пользу своей. Исследователи стремились свести к минимуму фактическую разницу между группами. Принимая решение, мальчики не могли учитывать отношения со своими сверстниками, поскольку не знали, кто в какой группе находится. Не было причин полагать, что у этих групп будет общее будущее. Простая идентификация себя как части группы, по-видимому, активизирует психологические процессы, которые заставляют нас желать, чтобы «наша» группа была лучше другой.

Результаты этого исследования, повторенные сотни раз, легли в основу теории социальной идентичности. Эта теория показала, что наше представление о том, кто мы, зависит не только от личных и уникальных черт, личность также определяется группами, в которые мы входим, например мужчина, европеец, индиец по происхождению, врач, психиатр и болельщик футбольного клуба «Ливерпуль». Психологические процессы, ведущие к тому, что мы считаем себя членами определенных групп, включают склонность немедленно видеть различия между нами и членами «противоположных» групп.

В отличие от групп Клее или Кандинского, люди, с которыми проводил время Джо, действительно имели общую историю и чувство общего будущего, что укрепляло их связи больше, чем принадлежность к группе по географическому признаку. Кое-что в рассказе Джо иллюстрирует, что эта географическая принадлежность как внутригрупповой маркер до сих пор в силе. Если он узнавал, что какой-то незнакомец – выходец из того же района, ему сразу же хотелось включить его в свой круг. Хотя родственные связи не были такой же четкой границей, как между шекспировскими Капулетти и Монтекки, они также служили Джо способом отнести человека к «своей» или «чужой» группе. Группа приятелей Джо включала членов одних семей и исключала других. «Кровная вражда» иногда тянулась из прошлых поколений. Джо рассказывал, что в его семье помнят жестокую ссору с другой семьей по соседству из поколения его родителей.

Чем больше я разговаривал с Джо, тем больше чувствовал, что он способен установить связь между обстоятельствами и образом жизни. Это не значит, что он считал себя жертвой этих обстоятельств. «Я всегда сам принимал решения», – заявил он. Что же повлияло на его решение совершить преступление? «Мы видели, что у старших парней есть красивые вещи, одежда, девушки, у некоторых – машины. Мы равнялись на старших». Я спросил, откуда он знает об их пути к успеху. «Мы слышали их разговоры в парке. Бегали по их поручениям и за это получали десятку». Еще в начальной школе Джо играл определенную роль в криминальной экономике. Это был период ученичества для своеобразной карьеры, поскольку других возможностей было мало, и Джо понимал это уже в детстве. «Там, где я рос, можно было лишь стать футболистом или выиграть в лотерею… или стать наркодилером… проще всего было стать наркодилером».

Хотя результаты обширных исследований показали влияние социальных условий на криминальное поведение, одних этих условий недостаточно, чтобы превратить человека в преступника. Джо знал, что многие его сверстники из того же района не попали туда, куда попал он, и даже близко. А те, кто тоже оказался в тюрьме, объяснял он, часто были выходцами из семей, где мать одна воспитывала детей. Ему было достаточно того, что мать любила его и трех сестер и дома они всегда чувствовали себя в безопасности и были желанными гостями. Он считал, что, вероятно, мало кто к подростковому возрасту, в отличие от него, имел возможность вести себя настолько независимо. Похоже, у него с матерью существовала негласная договоренность, которая устраивала обоих: она не держит его на коротком поводке, и он может делать все что хочет.

К одиннадцати годам, когда Джо перешел в старшую школу, он оказался в группе подростков, которые шатались по улицам района. Для окружающих они выглядели как банда: слонялись в определенных местах или передвигались стаями. Они носили неофициальную форму – фирменные спортивные костюмы. Капюшоны, кепки, шарфы затрудняли идентификацию личности. Некоторые члены группы, в том числе Джо, своим видом нагоняли страх на прохожих, но для Джо это была просто группа товарищей. Люди в нее приходили и уходили, иерархии четкой не соблюдалось. Я спросил его о том, что сейчас с этими людьми. Но он знал только о тех, кто, как и он, по-прежнему попадал в неприятности. Поразмыслив, он понял, что, вероятно, принадлежал к меньшинству, которое в дальнейшем стало совершать серьезные правонарушения. Он вспомнил некоторых знакомых, которые недавно «остепенились». Джо не знал об остальных, но предположил, что они тоже могли оставить криминальное прошлое позади.

Психиатры выявили парадоксальную закономерность для криминальных наклонностей задолго до того, как появилось ее объяснение. Неудивительно, что почти все асоциальные взрослые начинают вести себя асоциально еще в детстве. Но большинство асоциальных детей не вырастают в асоциальных взрослых. Что же происходит с этими некоторыми детьми, в отличие от большинства? Поскольку первые исследования асоциального поведения проводились либо в детских клиниках, либо в тюрьмах для взрослых, они обходили вниманием критически важный переходный возраст. Именно в этот период асоциальное поведение достигает пика.

В 1990-е гг. стал популярен новый подход к изучению асоциального поведения. Вместо того чтобы фиксировать в моменте молодых людей разного возраста, ученые начали наблюдать за одними и теми же людьми в течение определенного времени. Чтобы следовать принципам «золотого стандарта», была сделана выборка новорожденных, представляющая все население в целом. Затем, по мере взросления, за ними велось наблюдение. Для ученых, занимающихся таким новым направлением, как психопатология развития, один из городов на Южном острове Новой Зеландии приобрел культовый статус. Именно там, в Данидине, провели исследование для изучения здоровья и развития детей путем выделения когорты новорожденных и их повторного обследования в возрасте трех лет. Эта группа, за которой до сих пор ведется наблюдение, в настоящее время состоит из людей, которым около сорока лет.

Профессор психологии из США Терри Моффитт, присоединившаяся к группе исследователей в Данидине, изучала преступность. Она предложила классификацию правонарушителей, которую подтвердили сотни последующих экспериментов. Наблюдения за правонарушениями показали, что доля подростков, ведущих себя асоциально, настолько велика, что такие действия не следует рассматривать как ненормальные. Неслучайно подростковый возраст – это период, когда человек чаще всего нарушает социальные нормы и права других людей: Моффитт подчеркнула, что биологическое созревание происходит в раннем подростковом возрасте, а социальную независимость человек получает в позднем – по сути, тело достигает зрелости раньше, чем мозг. Застряв в промежуточном состоянии, подростки с нетерпением ждут привилегий взрослой жизни, и некоторые нарушают границы социальных норм, чтобы их получить.

Изучая процессы функционирования мозга, нейробиологи дали нам возможность наилучшим образом представить, как сознание подростков делает их более склонными к социально неприемлемому поведению. С раннего подросткового возраста особенно привлекательным становится то, что лежит за рамками обыденного. В итоге желание новых ощущений к середине подросткового возраста достигает пика, а затем, во взрослой жизни, снижается. Для такого всплеска подростковой жажды ко всему новому есть серьезные причины. И хотя на раннем этапе психологическому развитию способствует тесная связь между ребенком и родителями, для долгосрочного успеха необходимо, чтобы человек в конечном счете стал независимым.

Затянувшийся период относительно безопасного экспериментирования позволяет приобрести навыки для будущей независимости. Это объясняет, почему группа приятелей Джо была самой большой, когда ему было четырнадцать или пятнадцать лет. В этом возрасте многие молодые люди желают получить удовольствие от нарушения правил.

Хотя многие подростки ведут себя асоциально, подавляющее большинство из них не становятся закоренелыми преступниками. Многие обладают определенными личностными характеристиками и опираются на поддержку семьи, чтобы выйти из подросткового возраста более приспособленными не только к самостоятельной жизни, но и к существованию в рамках общепринятых норм. Моффитт обозначила тип асоциального поведения, демонстрируемый большинством подростков, как «подростковый». Но в обширной группе подростков-правонарушителей скрыто крошечное меньшинство, чье поведение не улучшается во взрослой жизни (это меньшинство было названо «устойчивыми правонарушителями»). Когда исследователи обратились к характеристикам этих людей в детстве, то обнаружили, что уже тогда они были другими.

Группирование людей по тем или иным признакам может быть полезно для понимания поведения. Но независимо от того, определяется группа диагностическими критериями или моделями поведения в выделенные отрезки времени, не следует считать, что члены группы одинаковы во всех отношениях. Насколько разным могут быть пациенты с одним и тем же диагнозом, настолько и «устойчивые правонарушители» отличаются друг от друга.

Джо вписывается в модель «устойчивого правонарушителя». Он признался не только в инциденте с поножовщиной в школе; по его словам, и дома он был «маленьким негодяем», а дурную славу за кражи в магазинах приобрел еще в юности. Однако, хотя Джо отличался крайне асоциальным поведением, он не был одиноким или отверженным. Он входил в группу, причем вся она, похоже, имела асоциальные наклонности.

Я все никак не мог перейти к конкретным проблемам СДВГ. На узкие вопросы о том или ином поведении или симптоме обычно можно получить ответ «да» или «нет». Когда для обоснования ответа «да» требуется привести примеры поведения или симптома, пациент будет припоминать случаи, подтверждающие его первоначальный ответ, пусть они и не особенно показательны для повседневного поведения. И даже если примеры репрезентативны, это всего лишь описания, вырванные из более широкого контекста. Для меня важнее характерные черты, на которые я натыкаюсь. Обычно я направляю беседу в сторону тем, способных выявить такие особенности, но собранная информация будет более ценной, если пациент воспримет диалог как беседу, а не как серию быстрых вопросов.

Первая часть нашей встречи выявила поведенческие особенности, служившие потенциальными подсказками для диагноза СДВГ. В классе Джо было скучно, и ему часто хотелось хулиганить. Прежде всего, он не слушался учителей. Установленных сроков он не признавал, не говоря уже о том, чтобы успеть что-то сделать. Если он все-таки выполнял домашнее задание, что случалось редко, то чаще всего забывал его сдать. Он предпочитал находиться вне дома. В занятиях, к которым его тянуло, определенно прослеживались черты поведения, характерного для людей с СДВГ.

Обычно говорят о склонности к риску, но Джо вообще не мог адекватно оценить ситуацию. Именно поэтому он заходил дальше, чем его друзья. Играя в салочки, он мог опередить большинство других, в последнюю минуту бросившись наперерез встречной машине или поезду. Его не отпугивали тонкие ветки деревьев, поэтому он мог забраться выше сверстников. «Они считали меня психом», – сказал он. Отчасти это связано с отсутствием страха, но в нем присутствовала и эмоциональная тяга: «Ничто не сравнится с чистым адреналином».

Нет ничего противоестественного в том, что человека привлекает опасность. Некоторые даже платят за это. Примеры так называемого легкого мазохизма включают поедание острого перца чили, просмотр фильмов ужасов, катание на лыжах вне трасс и скалолазание. Будь то имитация опасности или рассчитанный риск, все это позволяет нам сравнительно безопасно проверить свои способности и реакцию. Тогда мы будем лучше подготовлены к противостоянию реальной угрозе, если она возникнет. Но у Джо соотношение риска и безопасности было смещено – он действительно очень сильно рисковал.

Сочетание непоколебимой реакции Джо на угрозы с упорным стремлением защитить свою репутацию делало его агрессию почти неизбежной. «Я никогда не показываю свой страх… Никогда не отступаю… Я скорее отправлюсь в нокаут… Я ничего не боюсь», – сказал он. Неудивительно, что в послужном списке Джо уже были преступления насильственного характера, но они не отражали всего масштаба. Он и его соперники по дракам придерживались негласного кодекса, согласно которому привлекать полицию позорно.

Преступление, за которое он сейчас отбывал свой самый длительный тюремный срок, выделялось на фоне предыдущего поведения только результатом. Один из участников драки умер. «Мы с приятелем гуляли по парку. Там была группа парней. Я узнал одного из них. И сразу понял, что будут проблемы. – Джо преувеличенно бесстрастно повел плечами, демонстрируя, что его не беспокоила такая перспектива. – Их было больше. Четверо против двоих. Двое на двое – не проблема, но мы шли дальше, пригнув головы. Мы не искали неприятностей, но если кто-то сам нарывается…»

По словам Джо, его друг Рич «сверкнул ножиком». Джо изобразил, будто приподнимает край рубашки – так Рич показал нож за поясом. Увидев это, те четверо не отстали. Они пошли за Джо и Ричем, которые решили не сдаваться. Перед первым ударом Рич достал нож, который почти сразу выбили у него из рук. Пока Джо отбивался от двоих, он увидел, что Рич сдает позиции. Джо сумел поднять нож. Самый крупный из четверых повернулся к Джо и спросил: «И что будешь делать, придурок?» Джо сказал, что противник проигнорировал его предупреждение и не отступил. «Я просто замахнулся, чтобы он отстал. Но он сам двинулся на нож, и тот вошел прямо в сердце».

Завершая беседу, я спросил Джо, каким образом он попал на предыдущий осмотр психиатра, когда ему поставили диагноз СДВГ. Джо узнал о клинике доктора Робертса от нескольких заключенных из своего отделения. Мать сказала, что заметила сходство Джо с человеком, о котором читала в журнале. Когда он упомянул, что в тюрьме проводится диагностический осмотр, она настояла, чтобы он его прошел. Даже попросила адвокатов написать тюремному врачу.

СДВГ считается расстройством поведения, вызванным пока еще неясной дисфункцией мозга. Согласно этой точке зрения, роль психиатра заключается в том, чтобы определить, есть ли у пациента эта дисфункция. Для этого психиатр ищет симптомы из заранее определенного списка, которые рассматриваются как диагностические критерии. Но есть проблема: откуда нам знать, что это правильные диагностические критерии? Мы не можем соотнести их с дисфункцией мозга, поскольку не знаем, в чем она заключается. Исследователи, пытающиеся ее найти, начинают с изучения пациентов, которым поставлен этот диагноз. А значит, они выявляют людей с общим списком определенных переживаний. Не важно, что у них нет общего опыта или есть другие переживания, фигурирующие в совершенно других диагностических списках. Если у них есть определенное количество переживаний, которые фигурируют в списке СДВГ, этого достаточно, чтобы приписать им дисфункцию мозга, связанную с СДВГ. Сгруппировав таких людей вместе, исследователи не должны удивляться тому, что им не удалось найти конкретную дисфункцию головного мозга при СДВГ.

Даже беглый взгляд на научные работы о происхождении СДВГ показывает: эксперты единодушны в том, что ни в каком исследовании не было найдено ни одного нейрохимического или нервного паттерна, связанного с этим диагнозом. Я не спорю, что существует связь между функционированием мозга и восприятием окружающей среды или реакцией на нее. Просто хочу сказать, что подобная модель несовершенна с двух точек зрения. Во-первых, она создает впечатление, что психиатрические диагнозы эквивалентны физическим. Во-вторых, подпитывает веру в унифицированные биологические объяснения человеческого опыта.

Что бы ни испытал Джо в течение жизни, он, возможно, всегда находился на краю шкалы импульсивности и склонности к риску. Означает ли это, что отсутствие отца и реакция Джо на это не сыграли никакой роли в том, кем он стал и как себя ведет? Аналогично следует ли отвергнуть возможность, что на его переживания и реакцию повлияло отношение взрослых и сверстников к его импульсивным и рискованным действиям?

Слабость чисто физического объяснения психических явлений, согласно которому считается, что все поведенческие различия встроены в механику мозга, проявляется в самом неожиданном месте. Научные работы о поведении человека, написанные нейробиологами, пестрят терминами, которые сами по себе не являются физическими понятиями. Эти важные исследования изучают физическую структуру и функции таких частей мозга, как префронтальная кора, примыкающая ко лбу, или миндалевидное тело, скрытое глубоко в голове. Но чтобы сделать выводы релевантными для человеческого поведения, ученые должны говорить о таких явлениях психики, как эмоции, познание, восприятие, память и внимание. Даже если станет возможным определить уникальные паттерны работы мозга, соответствующие всем типам эмоциональных переживаний, все равно нельзя полностью понять эмоции, которые испытывает человек. Некоторые утверждают, что наши переживания – это эпифеномен, то есть побочный продукт биологии, и сами по себе не играют никакой роли в поведении. Так это или нет, но на данный момент даже для тех, кто отвергает реальность психики, не представляется возможным понять рассудок, не обращаясь к нему.

Я столкнулся с дилеммой. Мне нужно было подтвердить назначение медикаментов, хотя и не совсем однозначное, но я не был уверен, что Джо когда-либо их принимал. Он не мог описать ни пользы от лекарств, не считая расплывчатых фраз, ни побочных эффектов. А если он не принимал лекарства, то его отчаянное желание получить рецепт вызывало у меня подозрения, что он торгует таблетками. Это лекарство известно как стимулятор – класс наркотических средств, в который также входят кокаин и запрещенные амфетамины. Они могут вызывать эйфорию, кайф. Велика вероятность, что, даже если я уговорю тюремного врача давать Джо препарат, Джо продолжит торговать таблетками.

Мне кажется, что если посмотреть на все это с другой стороны, то можно прийти к иному выводу. Джо не выступал против системы, он очень хорошо к ней приспособился. Он умел добиваться высокого положения и сохранять его в своих социальных группах, особенно в тюрьме, где система строилась на доминировании в большей степени, чем на авторитете. Возможности получить доступ к какой-либо ценной валюте были ограничены, но, когда они появлялись, Джо ими пользовался. В этой среде он считал, что больше выгоды можно получить от продажи лекарств, чем от их приема.

Вместо того чтобы отказать Джо в рецепте, я решил, что могу ему помочь, приложив дополнительные усилия. На еженедельном собрании медицинского персонала тюрьмы я представил план приема лекарств для Джо. Он должен дождаться, пока лекарства получат другие пациенты отделения, а затем принять таблетку под присмотром. Я выслушал точку зрения двух медсестер, что при желании он может держать таблетку во рту, а затем выплюнуть ее, чтобы продать. В итоге все пришли к единому мнению, что вряд ли он будет делать это каждый день. Убедив тюремный персонал, я все еще не знал, согласится ли Джо. К моему удивлению, он согласился, хотя, как мне показалось, лишь для того, чтобы доставить удовольствие своей матери.

В течение следующих нескольких месяцев я наблюдал за реакцией Джо, постепенно увеличивая дозу. Если бы он сказал, что его состояние резко улучшилось, то этому могло быть два объяснения: первое – он действительно получил пользу от препарата, второе – он сумел обойти контроль и продолжает продавать таблетки. Однако его слова убедили меня, что он все же принимал таблетки. Именно такие отзывы встречаются гораздо чаще, чем хотелось бы сторонникам или противникам диагноза СДВГ.

– Кажется, они мне помогают, но я не уверен, – сказал он.

Я подтолкнул его к более конкретному ответу.

– Вы сказали, что они помогут мне сосредоточиться. Пожалуй, я стал менее расхлябанным.

Он, конечно, не пел лекарству дифирамбы. Но и не утверждал, что нет никакого эффекта. Я спросил, что по этому поводу думает его мать.

– Она считает, что я должен принимать лекарство.

– Потому что заметила разницу?

– Вряд ли, просто она всегда считала, что мне это нужно, и говорила, что на лечение потребуется время. Наверное, она считает, что лекарство поможет мне не возвращаться в тюрьму. Это разбивает ей сердце.

А что думал сам Джо?

– Почему лекарство должно помешать мне вернуться в тюрьму? Я и так не собираюсь в нее возвращаться. – Слегка улыбнувшись, он добавил: – Правда, я и раньше не собирался!

Мы продолжили разговор. По каждому из возможных признаков улучшения он подтвердил, что его состояние изменилось. Он не вел себя так, будто изо всех сил старался меня убедить. Скорее, хотел убедить самого себя, несмотря на то что удавалось ему это с трудом. После беседы я так и не определился, но мне помог сам Джо, который решил, что ему не очень нравится принимать лекарства, особенно если он не уверен в их эффективности.

Каким бы ни был диагноз и кто бы ни выписывал рецепт, на протяжении многих лет я наблюдал разные реакции. Некоторым пациентам лекарства однозначно помогают. Некоторые не видят абсолютно никаких изменений, но у них появляется целый ворох новых проблем, вызванных побочными эффектами лекарства. Между этими крайностями находится большая группа пациентов вроде Джо. Если изменения и происходят, то они не радикальны, и трудно сказать, вызваны они препаратом или естественными колебаниями в поведении.

Понимание психиатрических заболеваний в значительной степени основано на научных исследованиях, которые настолько избирательны, что испытуемые не похожи на пациентов реальных клиник и уж точно не похожи на большинство пациентов, которых я вижу в тюремных больницах. Диагностический подход не учитывает вероятность, что существует несколько психологических путей к одному и тому же поведению или симптому или что одна и та же дисфункция мозга может вызывать совершенно разные формы поведения и симптомы.

Я никогда не выясню, в какой степени импульсивность Джо обусловлена биологическим дефектом. Если Джо родился с предрасположенностью к рискованным действиям, это не исключает возможности, что он проявил эту склонность к опасному и асоциальному поведению в силу жизненных обстоятельств.

Могло ли отсутствие надежного и позитивного влияния взрослого мужчины иметь более серьезные последствия? Джо описывал давление обстоятельств, вынудивших его задолго до зрелости взять на себя роль взрослого мужчины, какой он ее представлял. Предполагая, что никто другой его не прикроет, он не мог отступить, боясь возможных последствий для себя или его семьи. Необходимость стать лидером в столь юном возрасте, когда он еще не приобрел достаточных навыков и знаний для завоевания авторитета, означала, что стиль доминирования закрепился с малолетства. Это неизбежно настраивало его против правил, навязанных учителями или государственными чиновниками. Предоставленная свобода означала и меньше ограничений для экспериментов с независимостью. Это также давало больше возможностей узнать, как достичь успеха вопреки неблагоприятному месту рождения. Джо строил модель успешного поведения, подражая старшим мальчикам, которые демонстрировали атрибуты своей преступной деятельности. Как человек, более склонный к риску, он оказался прекрасным учеником.

Многие психиатрические диагнозы подкрепляют идею о том, что то или иное состояние вызвано определенной дисфункцией мозга и для каждого из них, в свою очередь, существует специфическое лечение. Джо был в равной степени и результатом биологических процессов, и жертвой обстоятельств. Он поддерживал с окружающим миром непрерывное двустороннее взаимодействие. По мере того как он менялся и по-другому реагировал на окружающий мир, мир тоже реагировал на него по-другому. Так будет и в дальнейшем.

5

Алекс

Перед выступлением в суде я часто разговариваю сам с собой. Таков мой подготовительный ритуал, который позволяет перевести идеи в осмысленные предложения в разумной последовательности. Сидя в одиночестве в машине, я нарочито эмоционально изображаю адвоката и прошу доктора Нейтана кратко изложить свое мнение. Возвращаясь обратно в себя, я рассказываю воображаемым присяжным об основных выводах. Следующий шаг – решающая часть подготовки. Я принимаю образ обвинителя, ведущего перекрестный допрос, чтобы проверить возможные недоработки моего заключения.

То весеннее пятничное утро было необычным: я направлялся в суд, сам не зная зачем, и поэтому был совершенно не готов. Исход судебного разбирательства, вероятно, зависел от выводов по какой-то узкой психиатрической проблеме, и пока я не знал, что это, я не мог проверить свои тезисы привычным путем.

Тремя днями ранее среди потока писем, попадающих в папку «входящие», мое внимание привлек один заголовок: «Корона против Стивенса». Уголовное дело.

В письме от своей секретарши я прочитал, что ей позвонил полицейский констебль. В тот день имело место судебное заседание, и им срочно нужно было знать, когда я смогу присутствовать на суде, который должен проходить в конце недели. Больше никаких подробностей. Как ни странно, констебль сообщил, что к делу приступил новый защитник. Могу ли я перезвонить? Я не помнил никакого Стивенса.

Мое присутствие в суде по уголовным делам часто требуется для того, чтобы дать психиатрическую консультацию по поводу приговора. А значит, либо подсудимый признал вину, либо его признали виновным по итогам судебного разбирательства. Правонарушителей, нуждающихся в психиатрическом лечении в больнице, могут приговорить к обязательному лечению в качестве альтернативы тюремному сроку. Некоторые преступники, проходящие такое стационарное лечение, представляют настолько серьезную опасность для окружающих, что необходимы дополнительные меры предосторожности. В этом случае судья может применить специальные меры, ограничивающие право врача в больнице самостоятельно принимать решения. Прежде чем вводить такие меры, судья должен лично выслушать психиатра.

Просьбы дать показания во время самого процесса случаются реже. Судебные процессы по делам об убийствах не так часты, но вероятность, что меня вызовут для дачи показаний, выше. На карту поставлено гораздо больше. Осуждение за убийство автоматически влечет за собой пожизненное заключение. Определение невменяемости, принятое после суда над Макнатеном, устанавливает слишком высокую планку для большинства психически больных правонарушителей. Ограниченная вменяемость – способ защиты, доступный только при обвинении в убийстве, – применяется шире, хотя и не ведет к оправданию. Если подсудимый считается ограниченно вменяемым, то он признается виновным в непредумышленном убийстве[7]. В этом случае судье предоставляется право выносить приговор по своему усмотрению. Это не исключает возможности пожизненного заключения, но оно необязательно, и в каждом конкретном случае судья может назначить наказание в виде принудительного лечения, ограниченного срока или даже общественных работ. Защита ограниченной вменяемостью основывается на доказательствах психического расстройства или особого состояния обвиняемого в момент совершения инкриминируемого ему деяния и, следовательно, требует проведения психиатрической экспертизы.

Введение этого способа защиты в английское законодательство в 1957 г. стало ответом на растущую тревогу по поводу обязательного наказания за убийство – смертной казни. Одним из таких осужденных был двадцатипятилетний валлиец. В первые месяцы 1950 г. Тимоти Эванс содержался в Пентонвильской тюрьме в ожидании петли палача. Доктор Коутс, главный врач тюрьмы, провел обследование, которое позволило ему сделать вывод: умственный возраст Эванса составляет десять с половиной лет.

В ноябре, за год до этих событий, Тимоти Эванс пришел в полицейский участок Мертир-Тидвила и сообщил ошеломленным полицейским, что избавился от тела своей жены. Он хотел сделать заявление, но поскольку не умел ни читать, ни писать, полицейским пришлось записывать все, что он говорил. По его словам, примерно тремя неделями ранее его жена Берил грозилась прервать свою вторую беременность, что в то время было незаконно и опасно.

На следующий день, во время своей смены (он работал водителем фургона), Эванс обедал в столовой, и тут другой посетитель, сидевший рядом, спросил его, почему он выглядит таким расстроенным. Услышав о домашних проблемах Эванса, неизвестный вышел ненадолго из столовой и вернулся с бумажным коричневым свертком. В нем лежала бутылочка с препаратом, который мужчина посоветовал Эвансу дать своей жене. Мужчина сказал, что препарат поможет, и Эванс это воспринял как намек на аборт.

Вечером Берил нашла бутылку и захотела узнать, что это. Эванс рассказал ей, но предостерег от приема препарата. Когда на следующий день он вернулся после работы домой, в комнатах было темно, а Берил лежала в постели без сознания. В своих показаниях он пояснил, что в темноте спустил ее безжизненное тело с лестницы и столкнул в сточную канаву возле дома. Вскоре после этого он покинул Лондон и вернулся в родной город в долинах Уэльса. На вопрос о местонахождении его маленькой дочери он отвечал уклончиво и противоречиво, пока не остановился на утверждении, что оставил ее у соседа.

Эванс соответствовал профилю человека, склонного к бытовому насилию. Известно, что он был вспыльчив и сильно выпивал. Из показаний, полученных позже полицией, стало известно, что однажды Эванс из ревности ударил жену, а затем устроил сцену у нее на работе, и в итоге ее уволили. Свидетели рассказали о ссорах между супругами, в которых Эванс угрожал Берил. К тому же у родственников он имел репутацию лжеца, что говорило не в его пользу. В его квартире были найдены газетные вырезки о другом убийстве.

Через несколько минут после признания Эванса полицейский из Уэльса позвонил своим лондонским коллегам. Они направили наряд к дому предполагаемого преступления. В конце ХХ в. Ноттинг-Хилл уже превратился в шикарный район, но в 1940-х гг. здесь на убогих улицах стояли типовые многоквартирные дома, в одном из которых и жила семья Эванса. В первые часы расследования показания Эванса были под сомнением: прибывшие на место происшествия полицейские обнаружили, что крышка канализации слишком тяжела, они смогли ее поднять только втроем. Вряд ли Эванс сделал бы это в одиночку. И, что очень важно, никакого тела там не было.

Получив эту информацию, полиция Уэльса вновь допросила Эванса. Под давлением полицейских он изменил свой рассказ. Во втором заявлении он обвинил в причастности к смерти своей жены соседа, проживающего в квартире на первом этаже. Теперь он не упоминал о встрече в столовой и вместо этого заявил, что именно сосед сделал его жене аборт. Эванс сказал, что не знает, где ее тело, поскольку сосед избавлялся от него сам.

Через два дня после того, как Эванс явился с повинной, его под охраной перевезли в Лондон. Ранее в тот же день полиция обнаружила тела Берил и ее дочери, завернутые и спрятанные во флигеле за домом, где жила семья. Узнав об этой находке, полицейские записали, что Эванс признался в убийстве путем удушения как жены, так и дочери. На суде защита повторила второе признание Эванса о том, что это дело рук его соседа, но адвокатам не удалось убедить присяжных, и 13 января 1950 г. в Олд-Бейли Эванса признали виновным в убийстве.

Комиссия из трех медицинских светил обследовала Эванса, чтобы выяснить, существуют ли причины, из-за которых его нельзя казнить. Несмотря на представленные комиссии доказательства умственной отсталости, та не нашла медицинских оснований, чтобы не приводить в исполнение смертный приговор, и 9 марта 1950 г. в тюрьме Пентонвиль Тимоти Эванса казнили через повешение.

Это дело могло бы стать поводом для отмены смертной казни из-за явной психической неполноценности Эванса. Но оно оказалось печально знаменитым по гораздо более простой причине: Эванс был невиновен.

Ямайский джазовый музыкант Бересфорд Браун вместе со своими соотечественниками приехал в Лондон по приглашению британского правительства, которое пыталось восполнить острую нехватку рабочей силы после Второй мировой войны. В поисках дешевого жилья многие иммигранты устремились в Ноттинг-Хилл, и Браун поселился в доме, где тремя годами ранее была убита Берил Эванс. Через несколько дней после переезда Браун крепил кронштейн к стене кухни и вдруг, отодрав клочок обоев, обнаружил скрытую дверцу шкафа. Заглянув внутрь, он увидел обнаженную человеческую спину. Он немедленно вызвал полицию, которая извлекла мрачную находку – три женских тела. Дальнейший обыск дома выявил одно женское тело под половицами в другой комнате и останки еще двух женщин, закопанных в саду.

За четыре дня до того, как исчезнуть, в квартире, где были найдены тела, жил Джон Кристи – человек, указанный во втором заявлении Тимоти Эванса как его сосед. 31 марта 1953 г. потрепанного Джона Кристи задержали на набережной Темзы. В итоге он признался в убийстве всех женщин, тела которых были найдены в доме 10 на Риллингтон-плейс. Он также признал себя виновным в смерти Берил Эванс.

Министр внутренних дел Джеймс Чутер Эде, одобривший казнь Тимоти Эванса, пришел к убеждению, что его решение было ошибочным, и стал пылким сторонником отмены смертной казни. Хотя неоднократные попытки принять закон об отмене смертной казни в 1950-х гг. не увенчались успехом, в результате дебатов был достигнут компромисс – Закон об убийствах 1957 г. Английские законодатели обратились к шотландскому праву, в котором концепция ограниченной вменяемости появилась еще в 1830-х гг. После принятия Закона об убийствах 1957 г. обвиняемые Англии и Уэльса получили возможность защиты ограниченной вменяемостью. Успех защиты зависел от того, снизят ли ответственность обвиняемого из-за психических аномалий. Смертная казнь применялась до 1965 г., когда ее окончательно отменили даже в качестве наказания за убийство.

В момент подписания своего отчета я так хорошо знаком с историей жизни преступника, что возникает чувство, будто запомню ее на всю жизнь. Но чаще всего воспоминания быстро стираются, поскольку нет причин повторять детали. Обычно во время подготовки отчета я в последний раз связываю себя с этим человеком. Так что я не удивился, что фамилия Стивенс не вызвала воспоминаний о человеке или преступлении. Я пробежался по недавним экспертизам в делах об убийствах. Последний отчет об убийстве, который я вспомнил, касался случая с мужчиной: его зарезали неподалеку от ночного клуба. Для персонала этот человек был постоянным, хотя и незначительным, раздражающим элементом в течение большей части ночи. Многие из посетителей, на которых он натыкался, чувствовали, что шатается он скорее намеренно, чем случайно. Некоторые просили персонал разобраться, а другие сами вступали с ним в конфронтацию. Опьянение не приглушило его язвительного остроумия. Несколькими словами он сумел утихомирить противников, но большинству было ясно, что он не представляет реальной угрозы. Произнеся оскорбление, он отходил в сторону, опускал плечи и раскидывал руки, показывая свою беззащитность. Зачем тогда кто-то из посетителей клуба ушел раньше времени, сбегал домой за кухонным ножом и вернулся, чтобы ударить человека, которого описывали как пьяного, но безобидного дурачка?

Как только я начал мысленно восстанавливать картину преступления, то сразу пришел к выводу, что Алекс Стивенс и бузотер из ночного клуба – одно и то же лицо. Мои воспоминания об обвиняемых по уголовным делам, как правило, строятся вокруг преступления. Не получив никаких сообщений в течение трех месяцев после отправки своего отчета, я решил, что дело завершено. Я помнил, что у меня и другого психиатра были небольшие разногласия, но мы сошлись в главном: что не видим оснований для признания подсудимого ограниченно вменяемым. Мы согласились, что у подсудимого не наблюдалось никаких отклонений в психике. Без этого невозможно построить защиту ограниченной вменяемостью, и поэтому я предположил, что обвиняемый, скорее всего, признал себя виновным, тем самым устранив необходимость в судебном разбирательстве.

Я позвонил полицейскому, и тот сразу начал отчаянно упрашивать меня прийти в суд на этой неделе. Я хотел спросить, почему вдруг вызов поступил в последний момент, но по его настойчивому тону почувствовал, что не получится обсудить дело, пока я не решу, смогу ли прийти в суд. Он и так понимал, что это странная просьба в последнюю минуту: явка в суд обычно назначается заблаговременно. Я сказал, что приду в суд утром, если меня быстро вызовут для дачи показаний. Он явно испытал облегчение.

Я попросил подробнее рассказать о деле. Он что-то немного объяснил, но по ходу разговора стало ясно, что он мало участвовал в обсуждениях команды обвинения. Лишь уловил, что новый адвокат собирается менять тактику. Но, как и я, полицейский был в неведении относительно самого главного: какой будет эта новая тактика. Я задался вопросом, собираются ли адвокаты прибегнуть к защите ограниченной вменяемостью. Прокурор, описавший вопросы, на которые я должен был ответить в своем экспертном заключении, мимоходом упомянул, что, помимо ограниченной вменяемости, им также нужно будет подготовиться к защите с упором на потерю контроля.

Потеря контроля в качестве метода защиты подсудимого – относительно недавнее дополнение к английскому законодательству. Хотя ее впервые применили в 2009 г., она представляет собой переработанную версию предыдущей «защиты от провокации», которая была введена вместе с ограниченной вменяемостью в Законе об убийствах 1957 г. Успех защиты с упором на потерю контроля зависит от того, удастся ли убедить присяжных в том, что подсудимый не контролировал свои действия из-за страха перед жестоким нападением. Так же как и ограниченная вменяемость, потеря контроля считается частичной защитой, поскольку не ведет к оправданию.

Прибыв в пятницу в суд и чувствуя себя неподготовленным, я прошел проверку службы безопасности, и меня отвели на встречу с мистером Роупером и мисс Рикетт, младшим барристером. Я узнал мистера Роупера, но не припомнил, чтобы мы когда-либо работали по одному делу. Мистер Роупер сказал, что прочитал многие мои экспертные оценки, и ввел в курс нового судебного процесса над Алексом. Речь все-таки шла о его признании ограниченно вменяемым. По словам мистера Роупера, хотя шансы на успех невелики, новый адвокат пришел к выводу, что стоит хотя бы попытаться представить эту версию на рассмотрение присяжных.

Прежде чем приступить к работе в суде, мистеру Роуперу нужно было убедиться, что он верно понимает мои показания. Он вкратце пересказал мой отчет, и я вежливо поправил его по некоторым незначительным моментам. Затем он вместе с мисс Рикетт направился в зал судебного заседания, а я остался один. Через двадцать минут появился секретарь суда и провел меня в зал.

Оказавшись в огромном зале и мысленно повторяя предстоящее выступление, я внезапно ощутил направленные на меня взгляды, полные напряженного ожидания. Мне пришлось быстро сориентироваться. Двенадцать присяжных сидели в два яруса в отгороженной зоне у противоположной стены. Судья находился на приподнятой площадке слева от меня и боком к присяжным. Перед ним за первым из трех длинных столов, протянувшихся через весь зал суда, сидели барристеры. Я посмотрел на место, откуда давались свидетельские показания, – прямо напротив присяжных.

Взойдя на свидетельскую трибуну, я заметил, что бумаги с моим отчетом лежат слишком далеко от меня, а сиденье установлено слишком высоко: мои ноги не помещались под столом. Пока я нащупывал рычаг, чтобы опустить сиденье, судья обратился к мистеру Роуперу, чтобы тот начал допрос. Как обычно, мистер Роупер попросил меня сообщить свое полное имя и профессию. Я опустил сиденье до упора. Представился и перечислил свои должности и звания в Национальной службе здравоохранения и академических кругах. Мои колени по-прежнему не протискивались под стол. Затем мистер Роупер перешел к вступительным вопросам, на которые предлагалось давать лишь краткие ответы.

– Сколько времени вы беседовали со Стивенсом?

– Около четырех часов на протяжении двух встреч, – ответил я.

– Вы изучили показания свидетелей?

– Да.

– Вы читали запись звонка в скорую?

– Да.

– Вы изучили историю правонарушений подсудимого?

– Да.

– Вы не читали историю болезни подсудимого?

– Не читал.

– Но видели ее краткий обзор в отчете доктора Лоутона?

– Да, верно.

Такое рутинное начало гарантирует присяжным, что мое мнение основано не только на рассказе подсудимого. Ожидая, что следующая фаза допроса потребует от меня крайней сосредоточенности, я бросил попытки отрегулировать сиденье. Я притянул к себе микрофон, но, чтобы меня было хорошо слышно, все равно пришлось наклониться вперед.

Мистер Роупер начал расспрашивать о моем отчете. Иногда он перефразировал некоторые части отчета и просил меня подтвердить, правильно ли он понял. В других случаях он спрашивал, что сказал подсудимый в ответ на тот или иной вопрос, ожидая, что я зачитаю короткие дословные выдержки из отчета. Мне кажется, что такой подход предпочтительнее, чем зачитывать длинные куски текста, перегруженные специальными терминами, это было бы скучно и слишком формально. Кроме того, адвокат может таким образом контролировать структуру и подачу материала.

Итак, суду было представлено мое мнение о том, что Стивенс страдал от расстройства, связанного с употреблением алкоголя. При поддержке мистера Роупера я объяснил, что этот диагностический термин больше известен как алкоголизм, или алкогольная зависимость, и далее я выделил ключевые особенности, которые отличают алкоголизм от чрезмерного, но непатологического употребления спиртного.

Мистер Роупер перешел к вопросу о потере памяти.

– Вам известно, что обвиняемый утверждает, будто не помнит, что произошло в то время? Так он вам сказал?

Я подтвердил, что это так.

– Вы изложили в своем отчете возможные объяснения потери памяти, о которой он заявляет?

Я снова ответил утвердительно.

– Можете сказать суду, каковы эти возможные объяснения?

Я приготовился сократить часовой семинар до нескольких фраз.

– Всегда существует вероятность, что человек, совершивший тяжкое насильственное преступление, выдумывает амнезию, считая, что это в его интересах. Это симулированная амнезия… Вообще-то, такие случаи усложняют оценку. Нам трудно понять, имеется ли у обвиняемого психическое заболевание, позволяющее говорить об ограниченной вменяемости, поскольку в этом случае основной доступ к его психике в момент совершения преступления, то есть воспоминания, утрачен. Второй сценарий, который, на мой взгляд, следует рассмотреть, заключается в том, что потеря памяти вызвана алкоголем. Потеря памяти во время опьянения может произойти у некоторых людей, выпивших чрезмерное количество спиртного. Помимо симулированной амнезии и амнезии, связанной с алкоголем, известно, что у человека, совершившего акт серьезного насилия, может возникнуть амнезия по психологическим причинам, таким как влияние эмоционального перевозбуждения. Четвертое объяснение, которое я обычно рассматриваю, – это наличие острого психоза, при котором у пациента иногда наблюдаются фазы амнезии.

Мистер Роупер поблагодарил меня и спросил, к какому объяснению я склоняюсь.

– Я не нашел никаких доказательств того, что в это время он был психически болен, поэтому уверенно это исключаю. Мне трудно определить, какое из трех других объяснений более вероятно. Я не могу с уверенностью сказать, что амнезия симулирована, но в равной степени не могу и исключить этого. Обвиняемый рассказывал, что у него уже наблюдалась потеря памяти, когда он был пьян, так что повторение вполне возможно. Если амнезия подлинная, то в дополнение к эффекту опьянения могли иметь место непатологические психические процессы.

– Не могли бы вы объяснить, что значит непатологические? – спросил мистер Роупер.

– Я использую этот термин, чтобы отличить необычное психическое состояние, которое не имеет клинического значения, от клинически значимого. Под клинически значимым я подразумеваю состояние психики, которое возникает при психическом заболевании. Моя экспертная оценка не выявила доказательств такого психического состояния.

– Подводя итог для присяжных, правильно ли я понимаю, что, по вашим словам, имело место психическое заболевание, которое мы называем алкогольной зависимостью, но не было никаких отклонений в функционировании психики?

Я колебался.

– Ну, чтобы было понятно, алкогольная зависимость не считается психическим заболеванием. Она включена в диагностические справочники, такие как DSM-5[8], и поэтому подпадает под широкую категорию психических расстройств, но термин «психическое заболевание», как правило, используется для диагнозов вроде клинической депрессии или шизофрении и обычно не применяется к алкогольной зависимости. В любом случае нет никаких доказательств ненормальности его психического функционирования.

– Вы знаете, что для признания подсудимого ограниченно вменяемым необходимо, чтобы у него наблюдалось отклонение в психическом функционировании?

– Да, таковы требования.

– И у него отклонений в функционировании психики не было?

– По моему мнению – не было.

– Спасибо, доктор Нейтан, пожалуйста, останьтесь в зале.

Мистер Роупер сел и наклонил голову вправо, в сторону мистера Хэслетта, адвоката защиты. Тот встал.

– Нам следует высказываться с осторожностью, не так ли, доктор Нейтан? Вопрос об ограниченной вменяемости должен решаться присяжными, и мы не должны лишать их этой роли.

Хорошо, что он сказал «мы», а не «вы». Похоже, он не стал переходить на личности и выставлять меня некомпетентным. Но было пока непонятно, продолжит ли он в том же духе. Может быть, он пытался усыпить мою бдительность, чтобы поставить подножку?

Я был полностью согласен с его основной мыслью. Ограниченная вменяемость – это юридический, а не медицинский термин. Его составляющие, такие как «признанное заболевание» и «аномалия психического функционирования», звучат по-медицински, но стоит помнить, что эти термины не встречаются в текстах о психиатрическом обследовании пациента или в диагностических руководствах. Это термины из документа, составленного парламентскими разработчиками, которые сформулировали их после диалога между политиками, государственными служащими, судебно-психиатрическими экспертами. Эти термины не проверяются медицинскими исследованиями и не уточняются психиатрической экспертизой. Обвиняемый, недовольный исходом дела, может выдвинуть возражения против того, как был применен закон. Он может обратиться в вышестоящий суд с просьбой решить, обоснованы ли его возражения. В этом случае апелляционные суды дают разъяснения, как следует толковать законодательство. Однако, что очень важно, арбитрами в определении понятия «ограниченная вменяемость» являются юристы, а не врачи.

Я без колебаний согласился с мистером Хэслеттом, что в конечном итоге именно присяжные должны решить, следует ли признать Стивенса ограниченно вменяемым.

– Вы психиатр? – спросил мистер Хэслетт.

Я ответил утвердительно, гадая, куда он клонит.

– Что это означает? – продолжил он.

Мне никогда не задавали подобных вопросов в суде. Я не терял бдительности – он наверняка устроит какой-нибудь подвох.

– Психиатрия – это медицинская специальность, в которой мы занимаемся психическим здоровьем человека.

Он высказал еще несколько азбучных истин, с которыми я не мог не согласиться.

– Значит, вы прежде всего, если можно так выразиться, настоящий врач, который затем получил специализацию по психиатрии? Насколько сильно вы полагаетесь на слова пациента? Если не считать сканирования мозга на предмет дегенеративного заболевания, вы же не можете заглянуть в сознание, как хирург смотрит на рентгеновский снимок сломанной ноги?

Я объяснил, что мы действительно принимаем во внимание другие данные. Мы наблюдаем за поведением пациента. Сравниваем его слова с тем, что о нем говорят другие. Изучаем историю болезни, если она имеется. Эта дополнительная информация помогает очертить контуры, но я согласился с тем, что для выявления патологии или того, что мы называем психопатологией, мы больше, чем другие врачи, полагаемся на слова пациента.

Общая мысль, которую следовало донести до присяжных, заключалась в том, что им нужно сохранять определенную степень независимости мышления. Защитник пытался убедить их, что при всем моем многолетнем опыте и длинном списке регалий мои показания не должны приниматься безоговорочно.

Я полностью согласен с этим утверждением, и не только в том, что касается моей роли эксперта, но и в отношении моей повседневной практики. Медицинское образование поощряет веру в то, что как хирург должен найти перелом, так и психиатры занимаются поиском конкретных патологических состояний. Как гласит теория, нам мешает отсутствие объективных критериев. Это правда, но есть и более фундаментальная проблема. Доказательств того, что под каждым диагностическим ярлыком скрывается определенная патология, практически не существует. Диагностические ярлыки являются скорее случайными и привязаны к понятиям, разработанным в XIX в. и первой половине XX в., а не получены в результате эмпирических исследований. Мне вспоминается призыв политического аналитика Нейта Сильвера в его книге «Сигнал и шум» (The Signal and the Noise) всегда и во всем сомневаться – только так можно приблизиться к реальности. Он противопоставляет свой вероятностный подход идеологу, который упорно придерживается простых правил, чтобы придать смысл информации, даже если эти правила не выдерживают эмпирической проверки.

Затем мистер Хэслетт начал строить следующую опору для своей версии.

– Вы подтвердили свое мнение о том, что обвиняемый страдал расстройством, связанным с употреблением алкоголя. – Я решил, что он, вероятно, выбрал официальный термин, а не разговорный, такой как алкоголизм, чтобы подчеркнуть медицинский статус проблемы. – И он отрицал свое состояние. Вы согласны?

Я не знал, соглашаться или нет. Мне знакома тактика, когда эксперта ведут по определенному пути, на котором каждый шаг вроде бы кажется разумным, но потом, часто слишком поздно, эксперт понимает, что конечная точка очень далека от его точки зрения. Можно было бы предположить, что с опытом я наловчился противостоять этой тактике, но на самом деле я научился не зацикливаться на тактике и с уверенностью плыть по течению.

– Я не слышал, чтобы это так было представлено, но вижу смысл в использовании этой фразы.

– Человек, страдающий от этого состояния, отрицает, что болен?

– Да, отрицание проблемы часто присутствует.

– В своем отчете вы упомянули о проблемах подсудимого с контролем над взрывным темпераментом. Вероятно, вы знаете, что присяжные слышали об этом, – суду представили соответствующие показания. Можно предположить, что подсудимый также отрицает и эти проблемы.

Он вроде бы не задал вопрос, но интонация приглашала к ответу.

Теперь я догадывался о цели этой линии вопросов. Сначала придать склонности к отрицанию медицинский оттенок, связав ее с диагностированным заболеванием – расстройством, вызванным алкоголем, а затем, когда склонность станет якобы медицинской проблемой, предположить, что она также может быть причиной вспышек ярости. Затем представить правонарушение как еще одно проявление, хотя и трагическое, проблемы контроля над поведением. Наконец, будет сделан вывод, что, поскольку подсудимый отрицал свою проблему, он в меньшей степени осознавал свои действия и, следовательно, в меньшей степени несет за них ответственность.

– Я согласен с тем, что люди, склонные к агрессии, часто минимизируют собственный вклад в агрессию, иногда даже утверждают, будто не вели себя агрессивно. Я бы хотел подчеркнуть, что это происходит независимо от проблем с алкоголем.

Он не стал продолжать эту тему. Поскольку я не отверг ее сразу, возможно, мистер Хэслетт посчитал, что уже сумел посеять зерно сомнения в умах присяжных и этого достаточно. Думаю, он использовал наш обмен мнениями, чтобы сделать определенные заявления, которые могли бы подтвердить ограниченную вменяемость подсудимого.

– Вы в основном были согласны с доктором Лоутоном, но в одном пункте ваши мнения разошлись. Это касалось вопроса о том, сознательно или вынужденно пил обвиняемый.

– Да, это так.

– Доктор Лоутон считает, что его действия могли быть неосознанными, а вы с этим не согласны. Это непростой вопрос, правда?

Без сомнения, подумал я. Проблема шире, чем я мог бы объяснить на свидетельском месте. Вопрос о намеренности деяния в уголовном процессе простирается гораздо дальше, чем вопрос о том, сознательно ли алкоголик выпил первую за день рюмку. Понятие уголовной ответственности предполагает, что преступное деяние было совершено осознанно, а это, в свою очередь, опирается на понятие свободы воли. Научное сообщество все еще не определилось, существует ли свобода воли. В часто цитируемом исследовании 1980-х гг. Бенджамин Либет выявил активность в отделах мозга, контролирующих движения, прежде чем участники исследования испытали желание совершить движение. Этот так называемый потенциал готовности в мозге был воспринят как доказательство того, что «свободная воля» формируется ретроспективно, создавая иллюзию контроля. Результаты последующих, более подробных исследований показали, что все не так просто. Например, отсутствие осознания первоначального желания не означает неспособности противостоять ему. Тем не менее еще предстоит открыть процесс в мозге, который мог бы объяснить принятие решений, полностью освобожденных от влияния событий и другого опыта. Если мы не можем согласиться с тем, что свобода воли существует, то это становится не просто проблемой для эксперта-психиатра: в ответ на преступное поведение потребуется полностью изменить подход к правосудию.

Признав, что система уголовного правосудия обоснована социальными процессами, а не неврологическими, я полагаюсь на научные принципы, которые наиболее близки концепции свободы воли. Вместо того чтобы пытаться понять, было решение осознанным или нет, мы можем изучить процессы, под влиянием которых принимаем решения. Хотя мы имеем представление о некоторых этих процессах, другие не так легко поддаются осмыслению.

Возьмем, к примеру, спор в супермаркете между супругами о том, стоит ли покупать бутылку красного вина для воскресного ужина. Этот разговор навевает приятные образы: как супруги открывают бутылку, берут бокалы и выпивают содержимое. Точная форма образов может быть разной, но приятное предвкушение одинаковое. Когда один из супругов напоминает, что на следующее утро им рано вставать на работу, другой сначала не обращает на это внимания, но в конце концов они считают необходимым оставить бутылку на полке. Позже пара может довольно четко рассказать, как они пришли к такому решению.

Теперь представим, как некий алкоголик после нескольких дней воздержания ходит по магазинам в поисках еды. Хотя перед входом в супермаркет он был намерен оставаться трезвым и дальше, он выходит оттуда с пакетом продуктов, в котором лежит бутылка сидра. Он может описать свои действия, но вряд ли определит точно психические процессы, которые привели к решению купить сидр.

У исследователей есть целый ряд методик, позволяющих выявить установки, влияющие на наши решения, даже если мы этого не осознаем. Один достаточно простой метод, называемый эффектом Струпа, заключается в том, что участников просят посмотреть на список, в котором слова напечатаны разными цветами. Задача состоит не в том, чтобы прочитать слово, а в том, чтобы правильно определить цвет. Время выполнения задания и количество ошибок увеличиваются, если в список включены слова, которые особенно важны для читателя. Этот мешающий эффект личностно значимых слов основан на том, что мы чаще обращаем внимание на стимулы, вызывающие более сильные эмоции. Сами того не осознавая, мы отвлекаемся от задачи по определению цвета. Сильно пьющие люди медленнее называют цвет в задании Струпа, если значение слов связано с алкоголем. Это подтверждает мысль о том, что связанные с алкоголем стимулы невольно привлекают внимание алкоголиков.

Были разработаны и другие тесты, которые демонстрируют влияние непреднамеренных установок. Используя устройства слежения за взглядом, исследователи в режиме реального времени изучают, как мы распределяем внимание по разным объектам в своем окружении. В другом эксперименте скорость, с которой испытуемые нажимают на кнопку, чтобы отнести слова к одной из двух групп, используется как показатель взаимосвязи между понятиями. Результаты таких исследований демонстрируют, что в среднем алкоголики чаще обращают внимание и реагируют на такое окружение, которое увеличивает вероятность того, что они будут выпивать. Они могут осознавать свое решение выпить, но вряд ли осознают психические процессы, которые привели к этому решению.

Все мы находимся под влиянием сочетания как скрытых (или неявных) процессов, так и тех, которые мы можем распознать (явных), – это так называемая модель двойной обработки. Разница в том, что алкоголик должен приложить больше явных усилий, чтобы противостоять совокупному воздействию неявных сил, ведущих к употреблению алкоголя.

Я согласился с мистером Хэслеттом в том, что трудно однозначно определить, является ли действие сознательным или нет.

– Это сложно оценить, верно? – продолжил он.

Даже если я объясню, что мы можем использовать модель двойной обработки в качестве косвенного метода для оценки осознанности действий, возникает еще одна трудность. Методы, применяемые для обнаружения неявных процессов, могут определить средние различия между группами людей, имеющих проблемы с алкоголем и не имеющих таких проблем. Однако они недостаточно чувствительны, чтобы уверенно определить специфические установки индивида. Я снова согласился с утверждением мистера Хэслетта, ожидая, что на определенном этапе он обратит мои слова в свою пользу.

– Если мы согласны в том, что он пил непреднамеренно, а спиртное сыграло основную роль в инциденте, следовательно, его действия были непреднамеренными?

Я почувствовал, что логика этого предложения небезупречна, прежде чем понял, почему именно. Я сделал паузу, чтобы структурировать мысли. Еще немного проиграл ответ в уме.

– Могу ли я уточнить свое мнение о связи между расстройством, вызванным у обвиняемого алкоголем, и предполагаемым преступлением?

Устные показания требуют от эксперта умения кратко излагать сложные темы, не подрывая при этом доказательную базу для заявленной экспертизы. Я уже пытался дать ответы на подобные вопросы в контексте неявных и явных процессов, но получил от адвокатов отказ.

– При алкоголизме одной из характерных черт является тяга к алкоголю. Если этому влечению не противостоять, то, скорее всего, наступит интоксикация. По моему мнению, скорее всего, именно интоксикация сыграла решающую роль в действиях обвиняемого в тот момент. Алкоголь сам по себе не приводит к агрессии. Он может увеличить вероятность реализации агрессивных побуждений вследствие таких процессов, как растормаживание подкорковых структур.

– Итак, доктор Нейтан, расторможенность вызвана алкоголизмом.

– Нет, извините, я должен уточнить, что расторможенность – это результат действия алкоголя. Она не является диагностическим признаком алкоголизма. Расторможенность может быть результатом употребления спиртного независимо от того, страдает человек алкоголизмом или нет.

– Спасибо, мистер Нейтан, позже мы заслушаем показания доктора Лоутона.

Мистер Хэслетт сел, а мистер Роупер поднялся. Обвинение имеет право прояснить вопросы, возникшие в ходе перекрестного допроса, но не начинать новые темы.

– Доктор Нейтан, я хотел бы уточнить некоторые моменты, затронутые в ваших показаниях. Алкоголизм… – он отказался от медицинского термина, – увеличивает тягу к выпивке, но именно спиртное, а не алкоголизм, приводит к расторможенности?

Я подтвердил, что это верный вывод.

Выходя из здания суда, я размышлял о том, как отличались две позиции, предлагаемые присяжным, с точки зрения связи между алкоголизмом и насилием. Защита пыталась разорвать причинно-следственную цепочку и подчеркнуть непроизвольность действий. Обвинение противопоставило более длинную и менее жесткую причинно-следственную цепочку. Но ни одна из этих версий не смогла объяснить, почему Алекс совершил убийство именно в тот момент времени.

Прийти пьяным в ночной клуб было для него в порядке вещей, и этим он не отличался от других посетителей. Вероятно, в тот вечер он был не единственным в ночном клубе, у кого имелись проблемы с алкоголем. Критерии для ограниченной вменяемости часто сужают судебный процесс до частичного объяснения преступления. Если объяснение не связано с диагностируемым заболеванием, даже если оно критически важно для понимания насильственного акта, оно вряд ли будет фигурировать в картине, представленной присяжным. Это, в свою очередь, влияет на восприятие обществом причин насилия, поскольку судебные процессы – основной источник общедоступной информации о преступлениях.

Те, кто заинтересован в понимании насилия, не должны игнорировать важную роль спиртного. Избыточное употребление алкоголя, несомненно, повышает вероятность насильственных действий у некоторых людей. Восприятие Алекса под влиянием алкоголя сузилось настолько, что он уделял непропорционально большое внимание непосредственным угрозам. Тормозящий эффект более отдаленной потенциальной угрозы юридических последствий от его действий был ослаблен опьянением. Спиртное вызывает психологическую близорукость, это состояние известно под названием «алкогольная миопия».

Как только в объяснении произошедшего учли алкогольную миопию, мы уже не смогли узнать причину преступления. Что спровоцировало реакцию Алекса? Даже если он неправильно воспринял поведение жертвы, почему отреагировал с такой яростью? Вряд ли я получу объяснение, если попрошу Алекса ответить на эти вопросы; но я и не задаю таких вопросов в лоб, и не только потому, что, скорее всего, мне честно не ответят. В тех случаях, когда я могу проверить рассказы пациентов по независимым источникам, оказывается, что большинство из них более правдивы, чем многие полагают, исходя из их криминальной истории. Однако я должен признать, что некоторые пациенты лгут. Сложность в том, что выявить ненадежное меньшинство из большинства не так легко, и поэтому я не могу просто принять ответы на наводящие вопросы. Я должен также признать, что система уголовного правосудия по умолчанию относится к показаниям обвиняемого скептически. Кроме того, если я основываю свое мнение только на словах обвиняемого, мне следует ожидать жесткого перекрестного допроса.

Непреднамеренная ложь – гораздо более серьезная проблема. Алекс и другие обвиняемые, которым предъявлены уголовные обвинения, не отличаются от остальных людей в способности к убедительному самообману. Мы постоянно объясняем самим себе собственное поведение, даже не задумываясь об этом. Вообще-то, думать и не нужно: причины наших действий всплывают в сознании без особых усилий. Например, исследования показали, что причины, которые мы приводим, когда голосуем на выборах, скорее всего, логически оправдывают наши политические решения, а не служат их основанием. По нашему опыту, мы действуем по какой-то причине, но зачастую все не так однозначно. Когда нас просят назвать повод, по которому мы поступаем так или иначе, мы, скорее всего, предложим тот, что придумали после принятия решения и который служит нам для оправдания. Поскольку по опыту мы знаем, что к действию ведет какая-то причина, у нас создается впечатление, что мы контролируем ситуацию, обладаем свободой воли.

Я вспомнил первую встречу с Алексом и свой подход к расспросам об убийстве. Я начал с предложения рассказать о том, что произошло. Оно было намеренно расплывчатым. Я слушал, с чего он начнет. Алекс, как и многие, на вопрос «что» отвечал «почему» и, как и все люди, объясняющие свои поступки, начинал с действий другого человека – или, если быть точнее, с намерений другого человека.

– Он мне угрожал, – сказал Алекс.

Ознакомившись с показаниями, собранными полицией, я знал, что ни один свидетель не видел ничего похожего на явную угрозу – ни Алексу, ни кому-либо еще. Я бы мог указать ему на это противоречие, но не стал: это разожгло бы эмоции, которые, как подсказывал мне опыт, вызвали бы у обвиняемого еще более отчаянную защиту его версии. Слишком сильные эмоции мешают мыслить, но я не хотел окончательно от них избавляться. Эмоциональное отключение порождает рассказ, лишенный реального смысла. Беседа для экспертной оценки – это больше, чем просто сбор данных. Отношения должны быть тщательно выстроены, как в сеансе психотерапии. Моей целью было отделить то, что видел Алекс, от того, что, по его мнению, это означало. Я переместил фокус внимания назад во времени в поисках менее эмоционального момента.

– Давайте вернемся немного назад. Что вы делали, когда впервые пришли в клуб?

Он ответил, что не помнит все в подробностях, но он веселился с друзьями. Я спросил, что он делал, когда в первый раз увидел жертву, но он не смог сказать точно. Возможно, это было, когда он пошел в туалет.

– Когда вы увидели его в следующий раз? – спросил я.

– Понятия не имею, не интересовался этим чертовым извращенцем.

Он наклонился, глядя в пол и облокотившись на бедра. Извинился за грубость. Я заметил, что кончики его пальцев побелели, с такой силой он стиснул руки.

Это была уже вторая моя встреча с Алексом. На протяжении всего нашего общения он застенчиво избегал зрительного контакта. Вряд ли он смог бы так откровенно рассказывать о своей жизни, если бы ему пришлось смотреть мне в глаза. Его неловкость ощущалась постоянно.

Если послушать его описание предыдущих стычек, то становится ясно, что каждый раз случалось некое событие, которое его распаляло. Если кто-то его оскорблял, он испытывал всепоглощающую ярость. Ярость не всегда приводила к насилию, но он не мог вынести, когда его выставляли дураком. И чем больше было зрителей, тем сильнее он чувствовал потерю лица.

Алексу исполнилось семь лет, когда его отец бросил мать-алкоголичку. Став старшим мужчиной в доме, Алекс принял на себя всю жестокость матери, пытаясь особенно оградить от нее младшую сестру. Он стал невосприимчив к физической боли, но боль от материнских насмешек не уменьшалась. Несмотря на спортивное телосложение, в глубине души он ощущал себя слабым и недостаточно мужественным. Среди сверстников, в школьных спортивных командах, он тоже чувствовал себя чужаком. Он не напрашивался на драки, но, когда они случались, ему нравилось на краткий миг осознавать в себе силу, если он побеждал соперника. Со временем он заметил, что друзья с опаской относятся к его непредсказуемому характеру. Даже в компании друзей он стал аутсайдером.

– Он сказал вам что-нибудь в туалете? – спросил я.

Алекс ответил, что ему сделали непристойное предложение. Алекс не отреагировал и вернулся к своим друзьям. Позже – он не знал точно, через какое время, – он снова заметил жертву. Тот как будто крутился рядом с компанией Алекса. Парень показал на его пах. Тогда Алекс был уверен, что его друзья слышали слова, сказанные в его адрес, но во время нашей беседы уже согласился с их заявлениями, что они не видели и не слышали никакого разговора между ними. Но важно, во что он верил в тот момент: парень насмешливо отозвался о размере его члена.

Оказанный на Алекса эффект был усилен тем, что он был убежден: имелись свидетели этих слов. И с того момента в его воспоминаниях доминировал образ унижения. Он повторялся вновь и вновь. Облегчение наступало, только когда Алекс представлял, как мстит. Он помнил, как ушел из клуба, поскольку вечер был испорчен. Он сказал мне, что не собирался возвращаться, но, каковы бы ни были его намерения, он вернулся с ножом и стал ждать, пока жертва выйдет из клуба.

Насильственные преступления часто воспринимаются как свидетельство отсутствия внимания к другим. Проблема Алекса была противоположной. Его и без того хрупкое чувство собственного достоинства было разрушено сверхчувствительностью к воображаемым мыслям других людей. Во взаимодействии с жертвой он ощутил угрозу, но не для своего физического «я», а для своей сущности. Хотя это может показаться преувеличением, а само оскорбление – пустяком, уж точно не заслуживающим такой реакции, субъективно Алекс чувствовал себя униженным. Ответ с помощью насилия стал для него почти привычным. Поддавшись порыву, он сразу же почувствовал облегчение, но за этим последовало отвращение к себе.

Возникла разрушительная петля обратной связи, имеющая параллели с его зависимостью от алкоголя. Алкогольная миопия сделала выпивку более привлекательной, поскольку ожидаемые преимущества выглядели преувеличенными, в то время как он закрывал глаза на почти неизбежные проблемы, которые за этим последуют. Точно так же в эмоционально заряженном состоянии унижения Алекса тянуло к самому эффективному способу немедленно изменить ситуацию – физическому возмездию, несмотря на серьезный ущерб для других и для себя.

После суда, на котором Алекса признали виновным в убийстве, я предложил ему прийти ко мне на прием в тюремной клинике. На первой встрече Алекс рассказал, что почувствовал некоторое облегчение, узнав о приговоре. До этого момента существовала неопределенность, и, хотя оставалась вероятность получить меньший срок, он предпочитал определенность, которая наступила после вынесения приговора, – определенность пожизненного заключения.

На второй прием Алекс не пришел, и я не видел в этом ничего необычного. Он мог решить, что ему больше не нужно со мной встречаться. Или мог получить более выгодное предложение – посещать тюремный спортзал. А может, просто не хватало надзирателей, чтобы сопроводить его в тюремную больницу, где я работал. К обеду, когда я закончил прием других заключенных и печатал заметки, я попросил медсестру узнать, не хочет ли Алекс снова попасть ко мне на прием.

Она сделала несколько звонков и узнала, что я больше его не увижу, поскольку он переведен в другую тюрьму в связи с серьезным происшествием. Медсестре сообщили, что Алекс пытался порезать лицо надзирателю. Он сделал оружие, как это часто бывает, вставив лезвие от одноразовой бритвы в ручку зубной щетки. Потом дождался, когда в камеру зашел надзиратель, и метнул лезвие ему в лицо. Он промахнулся, но серьезно поранил руку надзирателя. Причина не была до конца ясна, но я счел, что объяснение, о котором ходят слухи, заслуживает доверия. За день до нападения этот надзиратель высмеивал Алекса в присутствии других заключенных.

6

Мишель

Насилие всегда имеет какую-то цель. Фактически это способ взаимодействия для достижения цели. Иногда цель очевидна, как, например, у грабителя, который намерен отобрать у жертвы телефон, или у сексуального маньяка, который пытается одолеть объект своих извращенных влечений. Судебные психиатры используют термин «инструментальное насилие» для описания преднамеренного насильственного действия, которое совершается по заранее определенной причине. Напротив, «реактивное» насилие происходит из-за внезапной вспышки ярости. Как правило, реактивный агрессор нападает в порыве гнева, вызванного, например, тем, что над ним посмеялись. Это импульсивная реакция на фрустрацию того или иного рода. К насилию приводят моментально срабатывающие автоматические процессы в психике.

Независимо от того, является ли насилие реактивным или инструментальным, цель в данный момент – скорректировать эмоции преступника. Себ хотел положить конец всепоглощающему и бредовому страху, что жизнь его матери в опасности. Алексу нужно было обратить вспять невыносимое чувство унижения. Но потенциальная выгода от насилия для достижения желаемого состояния сопряжена с определенными издержками. Насилие, как правило, контрпродуктивно, поскольку насильственный акт обычно приводит к резкому прекращению отношений с другими. Хотя в некоторых сценариях отношения не прекращаются. В случаях домашнего насилия оно доминирует в отношениях.

Считается, что неутомимый Джек Эшли, бывший член парламента Великобритании, впервые использовал термин «домашнее насилие», чтобы описать агрессию в супружеских отношениях. В своей речи, произнесенной в британском парламенте 16 июля 1973 г., Эшли размышлял о социальной стигматизации, которой подвергаются жертвы домашнего насилия:

Я хочу привлечь внимание палаты [общин] к теме, окутанной предрассудками и похороненной в страхах, – к проблеме жен, ставших жертвами домашнего насилия. Тысячи мужчин в нашей стране жестоко обращаются с супругами. Некоторые из них – психопаты, некоторые – алкоголики, а некоторые – садисты. Их беспричинное насилие нужно остановить. Если необходимо, их нужно отправить на психиатрическое лечение, но первоочередной задачей должна быть защита их жен. Однако многие женщины утверждают, что полиция отказывает им в защите, а социальные службы пренебрегают ими. По общему опыту этих женщин, никто не хочет ничего знать.

Сегодня, несмотря на рост осведомленности за прошедшие с того момента десятилетия, домашнее насилие продолжает оставаться огромной проблемой. Исследование Организации Объединенных Наций 2018 г. показало, что растет доля женщин, погибших от руки партнера или родственника. По результатам этого исследования стало ясно, что, поскольку большинство убийств женщин во всем мире совершается партнерами или членами семьи, самым опасным местом для женщин является дом.

Как судебного психиатра меня обычно приглашают в суд для обследования лица, совершившего насилие. Но в совершенно иной юридической ситуации объектом судебного расследования становится именно жертва, и в итоге ее направляют ко мне на экспертизу.

Мишель не сумела поставить потребности своих детей выше собственных. Такой вывод сделал в своем отчете социальный работник. Последствия этого вывода – когда детей отобрали – были разрушительными для Мишель. Если раньше дети постоянно требовали к себе внимания, то теперь наступила тягостная тишина. Находиться в доме стало почти невыносимо. Будь то рука куклы, торчащая из переполненного ящика для игрушек в гостиной, или диснеевские полотенца в ванной – избежать напоминаний о потере было невозможно. Находиться вне дома было не легче. Мишель не могла встретиться лицом к лицу с окружающей действительностью. Не могла не думать об осуждении со стороны знакомых, которые заметят отсутствие детей и поймут, что она не сумела стать им хорошей матерью. Она чувствовала себя пристыженной и убитой горем.

Ожидая в машине у офиса адвоката, я перескакивал с одной части отчета социальной службы на другую. Дети Мишель теперь жили с людьми, которых она никогда не видела. Конечно, ей дали шанс, прежде чем их забрали в приемную семью, посоветовав покончить с алкоголем и разойтись с мужем. Но для нее это оказалось не так просто. Социальный работник предложил ей помощь. Ее направили в группу поддержки алкоголиков и на курсы по борьбе с бытовым насилием, но Мишель не пришла. Значит, все это и, соответственно, дети для нее не в приоритете, заключили социальные работники.

Самая первая запись в отчете социальной службы касается факта рождения Мишель двадцать четыре года назад. Далее шли записи, касающиеся ее детства. Учителя начальной школы пытались выяснить, почему Мишель выглядит такой усталой, и, читая между строк, когда шестилетняя девочка объясняла ситуацию, учителя поняли, что Мишель попала под перекрестный огонь яростных ночных ссор своих родителей. Социальный работник приходил к ним домой, чтобы провести расследование, но причин для дальнейшего участия социальной службы не нашлось, и дело закрыли.

Затем в записях последовал шестнадцатилетний перерыв, а два года назад социальные службы получили сведения из полиции. Приняв звонок от соседей, услышавших крики взрослых и плач ребенка, полиция направила наряд по адресу, который оказался домом теперь уже взрослой Мишель, ее мужа и детей. Полицейских встретил муж Мишель, который сообщил, что «они поссорились». По его словам, дети уже легли спать, а Мишель была на кухне. Полицейский, который прошел к ней, заметил, что она плакала. Он также обратил внимание, что говорит она невнятно и от нее сильно пахнет спиртным. Когда Мишель попросили объяснить происхождение синяка под левым глазом, она сказала, что случайно стукнулась о край двери.

Этот визит полиции положил начало целому ряду событий, в которых участвовали социальные службы. Полиция подозревала, что муж избивал Мишель и у нее были проблемы с алкоголем. Она не отвергла ни одно из этих обвинений. Но упирала на то, что эти проблемы слишком раздуваются. Она не могла понять, какое отношение это имеет к ней как матери, ведь дети находятся под присмотром. Она признала, что дети могли слышать родительскую ссору, но, по ее мнению, в таком возрасте они еще не понимают, в чем дело. Ее дочери было всего два года, а сыну – четыре.

Мишель считала, что с этого момента ее поставили под удар. Каждый шаг анализировался, на семью оказывалось невыносимое давление. Если бы ее просто оставили в покое, возмущалась она, все было бы хорошо. Социальные работники, с другой стороны, не могли игнорировать потенциальный риск для детей. Они не сомневались в ее любви к ним и в способности удовлетворять их потребности, но дети могли стать свидетелями того, чего им не следовало видеть.

Когда людей просят назвать самое раннее воспоминание, некоторые описывают событие, произошедшее в первые два года жизни. Это событие могло произойти, но маловероятно, что они помнят о нем, – по крайней мере, помнят не так, как мы обычно храним картины прошлого. В бытовом смысле это означает воспоминание о конкретном эпизоде. Активация так называемой эпизодической памяти не сводится к простому извлечению записи о событии. В процессе мысленного путешествия во времени мы возвращаемся в ту ситуацию, представляем сцену так, как будто находимся в ней. В нашем мозге компоненты, связанные с эпизодической памятью, полностью формируются не ранее трехлетнего возраста. Поэтому, если младенцы не обладают способностью вспоминать эпизоды из самого раннего возраста, возможно, Мишель права, по крайней мере в отношении младшего ребенка?

Наряду с эпизодической памятью существует система, которая хранит опыт в форме эмоций. Мы даже не замечаем, как срабатывает эта память. Эмоциональная система памяти возникла на раннем этапе развития человека и включается раньше, возможно еще в материнской утробе. Эти воспоминания нельзя вызвать в традиционном смысле, осознанно. День за днем они активируются незаметно для нас в форме ожиданий определенного поведения других людей, или, точнее, их намерений.

Одно психиатрическое состояние иллюстрирует потенциальную силу такой памяти: у людей, переживших опасную для жизни травму, в памяти могут остаться серьезные психологические шрамы. В основе состояния, известного как посттравматическое стрессовое расстройство, лежит нежелательная склонность помнить травмирующее событие. В мгновение ока пациенту может показаться, что он вернулся в тот момент, когда произошла травма. Пациент испытывает парализующее чувство надвигающейся беды – для постороннего наблюдателя это выглядит, как будто тот внезапно впал в транс. Эти воспоминания вызываются всплесками чрезмерной активности в системе эмоциональной памяти.

Случайно подслушанная ссора взрослых не причинит младенцу серьезного вреда, но если он будет регулярно находиться в эпицентре неконтролируемой родительской агрессии – это совсем другое дело. Младенцу не нужно понимать смысл произносимых слов, чтобы почувствовать потенциальную опасность. Резкие изменения в выражении лица, языке тела, голосе агрессора дают малышу понять, что неизбежно нападение. Реакция другого взрослого, будь то испуганное подчинение или гневный отпор, подтверждает, что ситуация очень опасна, и эмоциональное воздействие на ребенка усиливается тем, что агрессор и жертва – те самые люди, на которых он рассчитывает в поисках защиты. Жизнь в такой среде оставляет свой след в эмоциональной памяти ребенка. Он учится ожидать гнева и агрессии. Некоторые дети постоянно ждут опасности, становятся излишне бдительными и чрезмерно тревожными, другие – невосприимчивыми к признакам угрозы и отстраненными от собственных эмоций. При повторяющихся травмах, получаемых в семье, эти изменения закрепляются и влияют на поведение ребенка в других ситуациях, даже если ему ничто не угрожает. Перманентная повышенная готовность к опасности не способствует обретению друзей или полноценной учебе, а отстранившийся от эмоций ребенок может выглядеть равнодушным, безразличным и даже черствым.

Дожидаясь Мишель в офисе адвоката, я перечитал письмо с инструкциями. Вопросы, на которые мне предстояло ответить, были довольно стандартными. Имело ли место психическое расстройство? Если да, то какова природа этого расстройства и диагноз? Какое лечение я бы порекомендовал в случае диагностированного расстройства? Существует ли риск для окружающих (в частности, для детей), связанный с этим заболеванием? Повлияло ли это состояние на ее способность быть матерью? Что, по ее мнению, тревожит социальную службу? Способна ли она справиться с проблемами?

Мишель опаздывала уже на десять минут. У меня был плотный график, и я не мог здесь задерживаться надолго без последствий для других дел, поэтому дал ей еще пять минут, а потом обратился к секретарше. Она быстро сделала звонок и сказала, что адвокат выйдет ко мне поговорить. Убедившись, что нас никто не слышит, адвокат сказала, что Мишель точно сообщили о встрече. Когда Мишель в последний раз была в кабинете адвоката, то записала дату в календарь на телефоне. В качестве напоминания секретарша адвоката вчера звонила Мишель. Та обещала прийти. Сегодня утром она позвонила еще раз, но теперь услышала лишь автоответчик. Чувствуя, что адвокат собирается извиниться за то, что я зря потратил время, я прервал ее.

– Не волнуйтесь, – сказал я, – такое случается часто.

Убирая свои записи, я подумал, что неявка Мишель будет воспринята как еще одно доказательство того, что она не ставит во главу угла нужды своих детей. Если бы дети были для нее приоритетом, она бы пришла на эту встречу, рассуждал бы социальный работник. Суд посмотрит на это с неодобрением. Я решил, что о Мишель не услышу больше ничего.

Однако через полтора месяца я снова оказался в том же кабинете, дожидаясь Мишель. Судья по семейным делам согласился назначить ей еще одну встречу со мной, но только если ей дадут понять, что это последний шанс. Она опять опоздала, но, по крайней мере, пришла. Я не упомянул о пропущенной встрече в прошлый раз – Мишель тоже.

Она села прямо, сложив руки на коленях. Пальто не сняла. Обмениваться любезностями мы не стали. Ее поза была напряженной. Возможно, Мишель была встревожена или рассержена – пока я не мог сказать. Мне стало интересно, что я для нее воплощаю. Родители часто воспринимают меня как продолжение системы, которой нечем заняться, кроме как вмешиваться в чужую жизнь или, что еще хуже, отнимать детей. (Таких целей не существует.) Иногда пациенты приходят, полагая, что это я решаю, вернут им детей или нет. Когда речь идет о домашнем насилии, мне также следует помнить, что меня могут воспринимать как еще одно воплощение мужского деспотизма.

Пока я объяснял цель нашей беседы, Мишель не проявляла эмоций. Я старался успокоить ее. Я не действую от имени той или иной стороны, я независим. Не я буду решать судьбу ее детей – это дело суда. Оценивая ее психическое здоровье, я должен думать о том, как ей помочь. Ее поза не смягчилась, выражение лица не изменилось. Я спросил, поняла ли она мои объяснения, и она ответила утвердительно. Я спросил, есть ли у нее вопросы, и она ответила, что нет. В этом первоначальном обмене мнениями чувствовалась полная тревоги неловкость.

Беседа, которая начинается подобным образом, как правило, идет по одному из двух сценариев. В некоторых случаях пациенту удается сохранить оборонительную позицию до конца встречи. Пытаясь ничего не выдать, она может помешать мне найти более осмысленное объяснение, чем то, которое представили суду социальные работники. Чтобы прийти к содержательной формулировке, мне необходимо желание пациента сделать доступным его внутренний мир.

Сохранять отстраненность во взаимодействии неестественно. Если я стану похож на человека, который искренне заинтересован в понимании затруднительного положения других и способен самостоятельно приходить к определенным выводам, то, вероятно, я буду представлять меньшую угрозу, и уже не понадобится тратить столько сил на поддержание эмоциональной дистанции. Иногда пациент понимает, что встреча со мной – лучший способ высказать свою точку зрения, которую, по его мнению, никто не желает знать.

Как правило, лучше всего начать с безопасных вопросов о деталях биографии последнего времени. Например, где она живет сейчас и как долго это место служит ей домом. Работает ли она? Ответы на такие вопросы не требуют самоанализа. При таком подходе Мишель, казалось, немного ослабила самооборону. Ее ответы были краткими, но выражение лица смягчилось. Я перешел к общим вопросам о ее психическом здоровье. Из моей вступительной речи перед началом беседы она должна была понять, что я видел ее медицинскую карту.

Я помнил о письме из отделения скорой помощи местной больницы. За год до этого Мишель доставили туда на неотложке. Ее муж вернулся домой рано и обнаружил, что Мишель лежит на полу в ванной. В ее руках была наполненная на четверть бутылка вина. Он решил, что она села на пол, прислонившись к ванне, и напилась до беспамятства. Он не смог ее разбудить и вызвал скорую помощь. До приезда медиков он нашел в мусорном ведре две пустые упаковки парацетамола. Анализ крови, взятый в больнице, подтвердил, что Мишель приняла слишком большую дозу. Через два дня она пришла в себя, и, согласно правилам, ее направили на осмотр к психиатру.

Я изучил записи обследования, сделанные на приеме у медсестры. Мишель сказала, что чувствует себя хорошо и может идти домой. Похоже, ей было стыдно из-за передозировки, и она подчеркнула, что больше не будет делать таких глупостей. Медсестре показалось, что внешний вид Мишель не соответствует ее словам. Она выглядела мрачной, а ее мысли, казалось, витали где-то далеко. Она не отказывалась от обследования, но не вдавалась в подробности своей жизни и переживаний. Разговор прервал вошедший в палату муж Мишель. Он попросил оставить их наедине. Медсестра пообещала вернуться примерно через час: ей нужно было разобраться с какими-то бумагами. Когда она вернулась, Мишель уже ушла. Медсестры отделения решили, что оценка психического здоровья завершена, и разрешили Мишель уйти.

Она не наблюдалась у других специалистов по психическому здоровью, но в медицинской карте встречались краткие записи врачей общей практики, к которым она обращалась по поводу депрессии и тревоги. Ей прописывали три различных типа антидепрессантов, с переменным успехом.

Я спросил Мишель, были ли у нее проблемы с психикой.

– Их нет как минимум уже год, – ответила она.

Она рассказала об истории своих проблем, подчеркнув при этом, что больше их нет. Записав ее ответ, я заметил:

– Значит, у вас не было никаких проблем с психикой по крайней мере год.

И замолчал. Открытое признание того, что проблемы остались в прошлом, должно было, как я надеялся, облегчить разговор о них. Потом я задал вопрос, и она рассказала подробности:

– Я приняла несколько таблеток. Это было глупо. Это ничего не значило, да и в любом случае с тех пор прошло много времени… Это не имеет отношения к делу.

Мы оба знали, что под фразой «приняла несколько таблеток» она имела в виду передозировку. Полагаю, она надеялась, что на этом разговор о передозировке закончится, но мне нужно было узнать больше.

– Я не хочу на этом зацикливаться… – начал я. По ее опущенному взгляду и тому, как она теребит ремешок сумочки, было понятно, что ей не по себе. – Но прежде чем мы двинемся дальше, – я дал ей понять, что мы скоро перейдем к другой теме, чтобы подтолкнуть ее быстрее закончить с этой, – помогите мне разобраться, почему вы решили принять эти таблетки.

– Тогда мне было нелегко. Маленькие дети. Я хотела учиться, но не могла. Пит постоянно пропадал на работе. Я чувствовала, что тону в этих проблемах. Они меня доконали. У меня было постоянное чувство… нервное… как будто вот-вот случится нечто ужасное, но я не знала, что именно.

Люди часто преувеличивают влияние ситуации и преуменьшают собственные склонности для объяснения своих негативных поступков. Напротив, мы, как правило, менее милосердны в оценке поведения других людей. Мы скорее обвиним их в своих несчастьях, чем признаем роль внешних факторов.

У Мишель могли быть и другие причины представить передозировку как нетипичную реакцию на необычное стечение обстоятельств. Родители, борющиеся за возвращение своих детей, могут бояться, что демонстрация собственной уязвимости будет использована против них. Описывая тяжелый период в жизни как нечто нехарактерное, они отделяют от него свое нынешнее «я». Мне следовало дать ей понять, что я не отвергаю роль обстоятельств, а потом попробую разобраться, что́ ее реакция на эти события говорит о ней самой.

– Итак, правильно ли я понял, что в то время стресс у вас вызвали следующие факторы: забота о маленьких детях, невозможность учиться и то, что ваш муж много работал. Все верно?

Она кивнула, и тогда я спросил:

– Как вы думаете, почему, испытывая такое давление, вы приняли те таблетки?

– Мне хотелось, чтобы все это прекратилось. Я не могла сдвинуться с мертвой точки… Мне не хотелось просыпаться…

– Что вы хотели прекратить?

– То, что я чувствовала… Страх.

Психиатры, оценивающие состояние человека, принявшего слишком большую дозу лекарств, должны выяснить намерения пациента непосредственно перед приемом таблеток или в момент их приема. Наша задача – определить, намеревался он покончить с жизнью или нет. Существует даже шкала, позволяющая оценить суицидальные намерения. Но может сложиться неверное впечатление, будто можно определить намерение человека покончить с собой, получив «моментальный снимок» его умонастроения непосредственно перед приемом таблеток.

Субъективный опыт так не работает. Слово «намерение» относится к цели действия, ожидаемой со стороны того, кто это действие совершает. В тот момент, когда пациент готов причинить себе вред, он редко имеет кристально ясную цель. Он чаще блуждает в мешанине неоформленных мыслей и непонятных чувств. Конкретное и зафиксированное намерение – это исключение, но мы все равно просим пациентов попытаться рассказать о нем.

Отсутствие четкого намерения – это не то же самое, что отсутствие причины. Причину можно обнаружить в тех словах, которые выбрала Мишель. Она сказала, что не может избавиться от страха. Она находилась в состоянии, которое мы называем «ловушкой-провокацией».

Чтобы понять это состояние ума, обратимся к естественной реакции человека на признаки угрозы. Готовность к нападению или бегству от угрозы была важнейшим рефлексом в ранней истории homo sapiens, кочевавших по степи. В любой момент на них мог напасть опасный хищник или другие люди, соперничающие за пищу, территорию или женщин. Это состояние готовности к угрозе переживается по-разному в зависимости от реакции. Готовность к противостоянию угрозе ощущается как гнев. Подготовка к бегству вызывает субъективное состояние тревоги. В любом случае эти чувства проходят, как только угрозу удается нейтрализовать или предотвратить. Такого рода реакция – «бей или беги» – сохранилась, несмотря на резкое изменение среды обитания и образа жизни. В современном мире мало что представляет непосредственную угрозу для жизни. Тем не менее мы ощущаем экзистенциальную угрозу.

Мишель чувствовала себя так, будто тонет, тяготы жизни тянули ее на дно. Ее мозг сработал так, как должен был в ответ на угрозу, вызвав тревогу и страх. Проблема заключалась в том, что это была не кратковременная угроза, на которую рассчитана наша реакция «бей или беги». Из этого положения не было выхода. Не имея никаких возможностей для устранения угрозы, Мишель оставалась в состоянии готовности, в эмоциональном возбуждении. Вскоре это стало невыносимым, и эмоции необходимо было каким-то образом выплеснуть. Для некоторых людей, включая Мишель, обращение негативных эмоций на себя остается единственным доступным вариантом. Чтобы отразить экспрессивную функцию суицидального поведения, профессор Марк Уильямс из Оксфордского университета придумал выражение «крик боли».

Я напомнил Мишель, как она говорила о невозможности реализовать свое желание учиться. Мне хотелось узнать причину, но я не стал спрашивать напрямую.

– Можете рассказать побольше о том периоде?

– Я не извлекла пользы из своего образования. Так и не получила никакой профессии, хотя совсем не глупа… Пит не был… – она замешкалась, словно раздумывая, как лучше это сформулировать, – не был особенно рад. Он видел письмо из колледжа.

Письмо пришло в ответ на ее запрос о курсе для взрослых по детской психологии.

Я начал задумываться, не было ли это чем-то большим, нежели просто неспособность видеть пути отхода. Может быть, у нее действительно не было выхода?

– Вы уже говорили с ним о колледже?

– Не совсем. Возможно, упомянула вскользь, но он четко дал понять, что не одобряет эту затею. В чем-то он прав. Тогда было неподходящее время, чтобы думать о себе. Это было эгоистично с моей стороны.

– Он сказал, почему не хочет, чтобы вы начали учиться?

– Он всегда переживал, что у меня могут быть другие мужчины. Это понятно – у него была тяжелая жизнь, но я делала все, о чем он попросит. Всегда говорила ему, куда иду и с кем. Не слишком веселая жизнь.

– Да уж, это тяжело… И что случилось, когда он увидел тот имейл?

– Он просто взорвался, – тут же выдала она, а потом добавила уже более обдуманно: – Скажем так – он был не слишком рад.

Я решил, что настал момент, когда я могу спросить о домашнем насилии. Мне следовало соблюдать осторожность и не утверждать, что насилие имело место, но если оно случалось, то формулировка вопросов и выбор правильного момента для них имели решающее значение. Неправильный или небрежно сформулированный вопрос может спровоцировать отрицание. Тогда возможность будет упущена. Даже если бы она заговорила о домашнем насилии, после первоначального отрицания она стала бы еще более отстраненной.

Я вспомнил, как она говорила о Пите. Похоже, она склонна преуменьшать его неблагоразумное поведение. Мишель изменила обычное направление атрибутивной предвзятости – убедила себя в том, что Пит вполне естественно реагирует на сложные обстоятельства, в то время как она ведет себя неправильно. Независимо от того, опрашиваю я жертву или преступника, обезличенные вопросы часто помогают собеседнику более откровенно говорить о насилии.

– Это перешло в физическое воздействие? – спросил я, намеренно прибегнув к словам «это» вместо «он» и «физическое воздействие» вместо «побои».

– Он был так рассержен, что размахнулся и попал мне по подбородку.

– Ого! Такое случалось раньше?

– Не могу сказать, что не случалось… Обычно все было нормально, но если у него был тяжелый день, я ходила по тонкому льду.

– Вы когда-либо обращались к врачам после побоев?

– Да, когда я сломала руку. Он с силой меня толкнул, я упала через подлокотник дивана и отлетела в камин. В больнице я сказала, что это произошло случайно.

Теперь Мишель переступила черту. Чтобы выдать такие подробности об агрессии Пита, ей пришлось подавить свои рефлексии. Затем она продолжила уже свободнее. Почти без наводящих вопросов она рассказала, насколько его поведение было грубым и оскорбительным. Будто по привычке, она по-прежнему пыталась его оправдать. Но теперь это было иначе, поскольку больше не мешало ей говорить о том, как Пит с ней обращался. Она также более откровенно рассказывала, как справлялась с ситуацией.

Мишель не чувствовала себя лучше, когда напивалась, просто ощущала себя по-другому. Ее не так одолевал страх. Способность противостоять словесному натиску позволяла ей уважать себя, даже если за этим следовала более жестокая агрессия. Она с искренним сожалением призналась, что дети, безусловно, слышали эти яростные перепалки и часто находились в комнате, когда Пит набрасывался на нее.

Она вспомнила, как однажды он ударил ее и пнул, когда она держала на руках младшего ребенка. Впервые Пит применил физическое насилие, когда она была беременна, но эмоциональное насилие началось еще раньше. Мишель подтвердила подозрения социальных работников: она осталась с этим человеком, хотя это могло навредить ее детям. Какими бы ошибочными ни были ее решения, она имела право принимать их по отношению к себе, но не к своим детям.

Когда речь идет о приоритетах и выборе, на суде обычно обращаются к рациональной модели принятия решений, с учетом затрат и выгод. Согласно этой модели, мы сначала взвешиваем все за и против разных вариантов, а затем выбираем тот, который, по нашему мнению, лучше всего подходит. В своем бестселлере «Думай медленно… решай быстро» лауреат премии памяти Альфреда Нобеля по экономике Даниэль Канеман доступно и научно обоснованно объясняет недостатки модели принятия решений, основанной на затратах. Он показывает, что эта модель не учитывает систематических установок. Подобные установки – продукты мысленных операций, постоянно происходящих за кулисами, и как таковые не сразу для нас очевидны. Учитывая, что Канеман обосновал свою точку зрения на весьма узких примерах, таких как прогнозирование риска погибнуть во время торнадо, неудивительно, что модель «затраты – выгоды» оказывается еще более несостоятельной в качестве основы для принятия сложных решений, касающихся семьи и воспитания детей. Рассматривать жизнь человека как результат возможностей для рационального выбора и решений – это фундаментальная ошибка. Человеческая жизнь не такая.

Стоит задуматься, почему, вопреки результатам исследований, модель «затраты – выгоды» остается столь востребованной даже для юристов. Главная причина в том, что наше поле зрения ограничено инструментами, с помощью которых мы смотрим. Хотя наш разум – нечто гораздо большее, чем продукт рационализирующей части мозга, именно эту часть мы используем для поиска смыслов. Дело не только в том, что ментальный ландшафт скрыт, – имеющиеся под рукой инструменты для самоанализа предназначены для просмотра виртуальной реальности, которая создается задним числом после принятия решения.

Как же понять, почему мать продолжает свои отношения с жестоким партнером? Как и в случае с другими социальными проблемами, домашним насилием занимаются специалисты в области здравоохранения (со своим языком симптомов и синдромов). Специалисты, заинтересовавшиеся пагубными последствиями домашнего насилия в 1970-е гг., выявили циклическую схему: от начальной стадии растущего напряжения до избиения, за которым следует фаза раскаяния.

Для описания психологического эффекта повторного воздействия этого цикла придумали фразу «синдром избитой женщины». Специалисты отмечали сходство с посттравматическим стрессовым расстройством – официальным медицинским диагнозом. О синдроме избитой женщины узнала и более широкая аудитория, включая систему уголовного правосудия, благодаря показаниям экспертов в тех редких случаях, когда жертва становилась агрессором. Формулировка проблемы в терминах синдромов и диагнозов сделала более авторитетными призывы к судам помиловать женщин, убивших жестоких мужей. Однако такой подход не всегда приветствуется самими женщинами или их сторонниками.

В июле 1991 г. Сара Торнтон, находясь в тюрьме Буллвуд-холл, отказалась от еды. Ее голодовка была мотивирована тем, что она на собственном опыте убедилась в гендерной предвзятости системы уголовного правосудия, когда речь идет о домашнем насилии. Она только что узнала о суде над мужчиной, убившим свою жену-алкоголичку. Судья освободил мужчину из-под стражи, приговорив к общественным работам, выразил сочувствие подсудимому и заметил, что поведение его жены «не выдержал бы и святой». Двумя днями ранее была отклонена апелляция Сары на приговор по делу об убийстве ее жестокого мужа-алкоголика. Она осталась в тюрьме, чтобы отбывать пожизненное заключение.

Сара Торнтон встретила мужчину, ставшего ее мужем, в мае 1987 г., когда ей было тридцать два года. Малкольм не был похож на ее предыдущих партнеров, не соответствующих стандартам, которых, по ее мнению, ожидал отец. Одобрение отца казалось ей недостижимым, но она продолжала его добиваться. Малкольм был умным балагуром, с которым она сразу же нашла общий язык. Внешне Малкольм был похож на ее отца.

Малкольм любил выпить, но и Сара тоже была не прочь. К тому времени, когда она начала понимать, что у него проблемы с алкоголем, она уже была настроена на отношения и хотела ему помочь. Через два месяца после знакомства произошел инцидент, который, если оценивать его задним числом, стал первой ласточкой более серьезной проблемы. Двое коллег, провожавшие пьяного Малкольма домой как-то вечером, видели, как Сара встречает его у входной двери. Маленькая дочь Сары тоже видела, как Малкольм ударил Сару с такой силой, что она отлетела к живой изгороди. Коллега Малкольма вмешался, и завязалась драка. Однако прибывшая полиция отнеслась к этому как к бытовой ссоре. Несмотря на жестокое нападение, Сара продолжала верить, что спасет Малкольма от его демонов. Ей не хотелось возвращаться к прежнему одиночеству и страдать от неодобрения отца. Кроме того, Малкольм сумел убедить ее с оптимизмом смотреть в будущее. Зная, чем завершились их отношения, можно рассматривать извинения, раскаяние и обещания Малкольма прекратить свое неразумное поведение как тактику хищника, направленную на то, чтобы заманить уязвимую жертву в ловушку.

Но для Сары в то время это стало причиной попытаться всеми силами сохранить отношения. Малкольм действительно принял ее помощь и некоторое время не пил. Но этот период был исключением. Его жизнь катилась по наклонной, и он тащил Сару за собой. Она связала себя с алкоголиком, способным к насилию. Во время их последней ссоры Сара ударила Малкольма ножом, и удар оказался смертельным.

Адвокаты Сары пытались найти доказательства в пользу защиты от провокации. Все в итоге свелось к тому, отвечал ли этот способ защиты интересам Сары Торнтон.

Современная форма защиты от провокации, можно сказать, возникла в ходе судебного процесса, который рассматривал яростную стычку в лондонском Тауэре. 7 июня 1706 г. Уильям Коуп пригласил группу офицеров и джентльменов на ужин в местную таверну. Они плотно поели и выпили, после чего большая часть группы ушла. Оставшиеся приняли приглашение Коупа вернуться в караульное помещение в Тауэре, где он заказал еще несколько бутылок вина. Веселье было прервано сообщением о том, что подъехала в карете некая женщина и спрашивает Коупа. Один из участников вечеринки, Джон Моугридж, проводил Коупа на встречу с гостьей, а затем все трое вернулись в караульное помещение. Моугридж нагрубил женщине, и атмосфера испортилась. После резкой перепалки между ними Моугридж стал угрожать. Коуп встал на защиту гостьи, что еще больше распалило Моугриджа. Он потребовал устроить дуэль, чтобы уладить дело, но Коуп сказал, что сейчас не время и не место, и попросил противника уйти. Когда Коуп направился к двери, Моугридж схватил бутылку вина и бросил ее в Коупа, тот ответил тем же. Моугридж выхватил шпагу. Другой участник попойки попытался встать между ними, но шпага Моугриджа пронзила грудь Коупа. Он умер почти мгновенно.

Присяжные, заседавшие в Олд-Бейли месяц спустя, решили, что факты ясны. Труднее было определить, следует ли признать Моугриджа виновным в умышленном или непредумышленном убийстве. Для подсудимого это был вопрос жизни и смерти: признание его виновным в умышленном убийстве автоматически вело к казни, в то время как приговор за непредумышленное убийство оставался на усмотрение судьи.

Присяжные вынесли особый вердикт, фактически передав трудное решение на откуп старшим судьям. Результат их обсуждения войдет в историю права, поскольку судьи не ограничились судьбой Моугриджа. Автор решения и главный судья Англии сэр Джон Холт заявил: «Мы должны учитывать, какого рода провокация делает убийство непредумышленным». В ту эпоху проявление мужского гнева было оправданно, если кем-то была задета честь. Холт посчитал, что яростная реакция может служить защитой от обвинения в убийстве, если ее спровоцировало агрессивное поведение жертвы.

Когда судьи обратились к рассматриваемому делу, то решили, что бросившего бутылку Коупа нельзя обвинить в провокации, поскольку он лишь отреагировал на первоначальную агрессию Моугриджа. В результате этих рассуждений судьи пришли к выводу, что Моугридж совершил умышленное убийство. Любопытно, что смертный приговор не привели в исполнение немедленно. Через два месяца после суда Моугридж бежал из тюрьмы Маршалси и скрылся за границей. Когда главный судья вынес вердикт, Моугридж еще находился на свободе, поэтому его объявили вне закона. В конце концов он был задержали и возвращен в Лондон. В Ньюгейтской тюрьме он покаялся перед капелланом и молил Бога смилостивиться над ним. Затем его отвезли в Тайберн – место, которое в то время было деревней за пределами Лондона, а сейчас находится недалеко от Мраморной арки. Там 28 апреля 1708 г. его казнили за убийство Уильяма Коупа.

Дело Моугриджа установило принцип: чтобы признать провокацию в отношении подсудимого, убийство должно произойти в разгар ссоры. Почти два с половиной века спустя, в 1949 г., апелляционный суд подтвердил это требование в своем решении, согласно которому провокация – это действие, из-за которого обвиняемый внезапно и временно теряет над собой контроль. Именно из-за этого требования адвокаты Сары Торнтон не могли утверждать, что ее спровоцировали на убийство.

Случай Сары не был чем-то необычным. Последствия домашнего насилия для жертвы накапливаются в течение длительного периода, а не возникают в момент агрессии. Один сценарий домашнего насилия, с точки зрения судебного решения сэра Джона Холта XVIII в., можно считать достаточным для провокации, но он точно не относится к делу Сары. Судья Холт описал случай, когда мужчина застал жену с любовником. Закон установил, что, если мужчина отреагировал убийством, он мог сослаться для защиты на то, что его спровоцировали, «ибо ревность разъяряет мужчину, а прелюбодеяние – величайшее посягательство на собственность». Отражая общественные нравы того времени, судья утверждал, что «трудно спровоцировать мужчину сильнее».

Хотя с тех пор минуло почти триста лет, гендерный перекос в законе о провокации сохранился. Во всем мире вероятность того, что жертвой бытового убийства станет женщина, более чем в четыре раза выше по сравнению с вероятностью, что жертвой окажется мужчина. Убивший в состоянии ревности мужчина может рассчитывать на то, что суд воспримет неверность жены как провокацию, смягчающую его вину. Если женщина, которую неоднократно избивал муж, в конце концов прибегнет к насилию, ей будет трудно убедить суд в том, что действия мужа были провокацией. Разница в физической силе и готовности к ее применению означает, что, когда женщины все же изредка оказываются с другой стороны, они реагируют менее адекватно. Ссылка на провокацию была недоступна для многих женщин по определению, даже в тех случаях, когда существовала признанная связь между правонарушением и тем, что раньше женщина сама оказывалась жертвой.

В то время Сара могла прибегнуть лишь к одному способу защиты – ограниченной вменяемости. В случае успеха это означало бы то же самое, что и изменение обвинения – умышленного на непредумышленное убийство. Однако использование такого способа защиты для женщины в ситуации Сары возмутило ее сторонников. В то время как провокация указывала на то, что имела место понятная реакция на чрезвычайные обстоятельства, ограниченная вменяемость объясняла случившееся проблемами с психикой, а это было несправедливо. Не имея другого выхода, Сара с неохотой приняла совет адвокатов. Два психиатра, проинструктированные адвокатами, нашли доказательства в пользу ограниченной вменяемости.

Как и во многих судебных процессах, в которых защита говорила об ограниченной вменяемости, обвинение оспорило это утверждение не только с помощью показаний собственных экспертов – психиатр со стороны обвинения не считал состояние Сары настолько серьезным, чтобы говорить об ограниченной вменяемости. Более того, обвинение пыталось представить подсудимую как расчетливую убийцу. Вызвали свидетеля, который незадолго до инцидента слышал, как Сара говорила, что собирается убить Малкольма. Были представлены доказательства, указывающие на то, что у Сары мог быть корыстный мотив, хотя в действительности она не получила никакой финансовой выгоды от убийства (но это не было представлено присяжным).

Звонок Сары в службу спасения после того, как она ударила Малкольма ножом, был похож на розыгрыш. Она как ни в чем не бывало заявила: «Я только что убила своего мужа». Ее спокойствие, когда приехали полиция и бригада скорой помощи, не соответствовало тому, чего ожидают от психически неуравновешенной жертвы домашнего насилия. Есть предположение, что ее репутацию пытались растоптать женоненавистники. В своей замечательной книге «Сара Торнтон: история женщины, которая убила» (Sara Thornton: The Story of a Woman Who Killed) барристер Дженнифер Надель показала: Сару судили за то, что она не соответствует представлениям общества о порядочной женщине.

Присяжные удалились на совещание в 10:30 утра. Когда спустя шесть часов они не вернулись, судья вызвал их обратно и объяснил, что, если они не могут вынести единогласное решение, он примет вердикт большинством голосов. Они снова удалились, но к концу дня так и не пришли к единому мнению, и их отвезли в гостиницу. Следующее утро присяжные провели в раздумьях, пока в конце концов не вынесли решение большинством голосов. Они пришли к выводу, что Сара виновна в убийстве, и приговорили ее к пожизненному заключению.

В июле 1991 г. Сара обжаловала приговор. Ее адвокаты пытались убедить апелляционный суд в том, что в ее случае можно говорить о спровоцированном нападении. Судьи не согласились, и она вернулась в тюрьму отбывать пожизненное заключение. Прошло еще четыре года, прежде чем ей разрешили представить новые свидетельства влияния жестокого обращения Малкольма на ее психику. На этот раз судьи признали, что первоначальный вердикт вызывает достаточные сомнения, и назначили повторное судебное разбирательство. В мае 1996 г. присяжные в Оксфордском королевском суде пришли к выводу, что она виновна в непредумышленном убийстве. После вынесения приговора она сказала: «Я слишком устала, чтобы чувствовать себя победительницей, слишком много страдала, и, в конце концов, Малкольм ведь умер».

Дело Сары Торнтон было одним из трех дел о домашнем насилии в 1990-е гг., когда защита заявила о спровоцированном насилии. Киранджит Ахлувалиа десять лет терпела физическое и сексуальное насилие со стороны мужа, после чего положила этому конец. После очередной агрессии с его стороны она его подожгла. Он скончался позже от полученных травм. Судья внушил присяжным, что в глазах закона провокация – это действие, которое вызывает у обвиняемого внезапную и временную потерю самоконтроля. Проблема для Киранджит заключалась в том, что она решилась на свой поступок только после того, как муж уснул. Присяжные признали ее виновной в убийстве.

У семнадцатилетней Эммы Хамфрис были отношения с мужчиной тридцати трех лет, который над ней издевался. Однажды ночью она сидела на верхнем этаже с двумя ножами, уже нанеся себе раны. Когда она услышала приближение своего партнера, то поняла: надо, как обычно это бывало, ждать изнасилования, избиения или того и другого вместе. Он стал смеяться над ней из-за порезов, и она набросилась на него с ножом. Применив закон, действовавший в то время, судья указал присяжным, что они должны игнорировать показания психиатра о ее психической уязвимости. Ее признали виновной в убийстве.

В конце концов было признано, что в законодательство следует внести исправления, и в 2010 г. провокация как средство правовой защиты в законодательстве Англии и Уэльса была отменена раз и навсегда. Ее заменили защитой вследствие потери контроля. Эта защита стала доступна женщинам, которые неоднократно становились жертвами своего партнера, даже если окончательная потеря контроля не была немедленной реакцией на провокацию. Это позволило расценивать страх перед насилием, а не только сам акт провокации как спусковой механизм для потери контроля.

Концепция синдрома избитой женщины, возможно, придала медицинскую легитимность аргументам в пользу пересмотра закона в отношении подвергшихся побоям женщин, которые убивают мужей. Правда, она не особенно полезна, когда речь идет о вопросах, поставленных судом в таком случае, как дело Мишель. Как и многие психиатрические диагнозы, синдром избитой женщины описывает, но не объясняет. Это знак, что психологическое состояние Мишель часто встречается среди жертв домашнего насилия, но сам по себе такой диагноз не объясняет, как конкретные отношения между Мишель и Питом привели к проблемам, которые сейчас рассматриваются в семейном суде. Клинический диагноз может указать общее направление терапии, но не возможные решения в конкретном случае. По моему опыту, всегда важнее разобраться, что происходит в голове у человека – точнее, в головах обоих.

В ходе экспериментов, которые в современном понимании кажутся жестокими, в 1960-е гг. группа американских исследователей изучала поведение собак, ранее приученных ассоциировать звук с ударом током. Гипотеза заключалась в следующем: усвоив эту ассоциацию, собаки быстрее должны понять, что можно избежать удара током от пола в одной части ящика, если перепрыгнуть через низкий барьер в другую его часть. Но возникла неожиданная проблема. Вместо того чтобы перепрыгнуть через барьер и избежать удара током, собаки часто оставались на месте и ждали, когда это произойдет. Американский психолог Мартин Селигман попытался понять этот феномен. В то время считалось, что обучение включает в себя классический условный рефлекс, продемонстрированный Павловым, который приучил собаку выделять слюну на звон колокольчика, неоднократно связывая этот звон с едой. Селигман указал на более важную роль психических процессов и выдвинул теорию выученной беспомощности, согласно которой собаки усвоили, что не могут контролировать происходящее. Теорию взяли на вооружение исследователи, которые занимались женщинами, подвергшимися насилию.

Если синдром избитой женщины описывает последствия насилия (которое может иметь место в любых отношениях с интимным партнером), то выученная беспомощность – это попытка объяснить состояние ума подвергшейся насилию женщины. Здесь речь идет о ментальном процессе, который, как утверждается, лежит в основе поведения. Как концепция выученная беспомощность не лишена изъянов. Она сводит домашнее насилие к простым алгоритмам обучения. Она не может объяснить рассказ Мишель о ее чувствах.

Мишель заявляла, что не перестала любить Пита. Даже теперь, когда, глядя на их отношения со стороны, она яснее увидела его прежнюю жестокость, Мишель все еще любила его. Такая откровенность могла еще больше опорочить ее в глазах социальных работников и суда. Согласно модели конкурирующих приоритетов, ее чувства к Питу по-прежнему были для нее приоритетными. Она пыталась заверить меня, что не нарушит из-за этих чувств обещания и не сойдется с Питом. Она признала, что риск для детей слишком велик, но я не знал, насколько можно полагаться на ее слова. Возможно, они были искренними, но Мишель и раньше им не следовала.

Как и большинство родителей на беседе со мной, проводимой для суда по семейным делам, Мишель не смогла остаться сдержанной, какой была в начале встречи. Некоторые, как и Мишель, переходят к третьей фазе – открыто пытаются осмыслить противоречивый выбор, который они сделали. Ответы Мишель перемежались спонтанными размышлениями о том, что ее решения неразумны. «Я не понимаю», «Зачем матери подвергать такому своих детей?», «Это кажется безумием, даже мне», «Хотела бы я все это понять». Ее интерес был основанием для осторожного оптимизма. И хотя она так и не нашла внятного объяснения, мой прогноз не изменился, я воспринял это как положительный признак, что она больше не склонна возвращаться к выдуманным рациональным объяснениям.

Каждый из нас управляется с целым набором разных побуждений, которые иногда конкурируют друг с другом.

Трагедия Мишель заключалась в том, что два глубоко укоренившихся побуждения, которые обычно действуют согласованно, противоречили друг другу. Ее любовь к мужчине, склонному к насилию, означала, что стремление к близости оказалось противопоставлено материнской любви к детям. Вместо того чтобы устранить конфликт, раз и навсегда оставив Пита, Мишель изменила взгляд на реальность, чтобы уменьшить ощущение конфликта, и это позволило ей продолжить отношения.

Когда Пит впервые назвал ее толстой, Мишель не могла понять, что это начало его будущего поведения: до этого он казался внимательным и любящим. Когда они впервые встретились, она мгновенно ощутила связь с ним. Он заставил ее почувствовать себя особенной. Они были родственными душами. Почему она должна отказываться от этого из-за одной неприятной фразы? Первые несколько месяцев она воспринимала каждое жестокое оскорбление по отдельности. Из-за отчаянного желания наладить отношения ей потребовалось время, чтобы распознать закономерность. Она также не заметила, как постепенно ухудшалось ее отношение к самой себе. К тому времени, когда поведение Пита стало невозможно игнорировать, Мишель уже считала, что заслужила критику. Теперь ей казалось, что унижения были заслуженными. В этих отношениях самоощущение Мишель было перенастроено таким образом, чтобы нейтрализовать противоречие между тягой к Питу и страхом перед ним. Это была попытка психологического выживания в полном угроз окружении. Но в результате она закрепила свою зависимость от Пита. С ее позиции девальвированной самооценки перспектива быть нелюбимой, а значит, вечно одинокой казалась более реалистичной. Попав в этот разрушительный цикл, она не могла принять решение, объективно оценив ожидаемые результаты. Как и у всех нас, на принятие решений влияли чувства, возникающие рефлекторно, а не вследствие рациональных размышлений. Только в этом сценарии определенные эмоции, такие как сомнения, чувство собственной никчемности и страх, затмевали все остальное.

Будучи эмоционально зависимой от Пита, Мишель искаженно оценивала риск для детей, которые оказывались свидетелями насилия. Ей хватало обещаний мужа, что это не повторится, какими бы нереальными эти обещания ни были: ей так хотелось в них верить.

Теперь противоречия в жизни Мишель стали понятнее, но я знал, что это еще не вся картина. Говоря о том, как начались унизительные насмешки Пита, она заметила: «Это не было неожиданностью». Может быть, она задним числом разобралась, что с этим что-то не так? Нет, уточнила она, дело было в том, что его поведение каким-то «странным образом» казалось знакомым.

Как и в случае с синдромом избитой женщины или объяснением выученной беспомощности, до этого момента я ограничивался исследованием ее семейных отношений. Но еще не рассматривал прошлое, которое Мишель принесла с собой в новую семью. Как я знаю, женщины, подвергающиеся домашнему насилию, часто привлекают внимание других жестоких мужчин. Я поинтересовался, были ли у нее ранее проблемы такого рода. Она ответила, что до Пита у нее не было «нормальных» отношений. До этого она жила дома с родителями. Жизнь была, по ее словам, благополучной. Я копнул глубже. Вспоминая родителей, она сказала: «Они слишком меня опекали». Мне нужно было узнать, что скрывается за этими словами.

– Как вы жили дома?

– Обычно… Но родители боялись за меня. Я не ходила к друзьям. Никогда не ночевала у подруг… Иногда мы уезжали на каникулы… Ничего особенного… Школа была хорошая.

– У вас были друзья?

– Да, в первой школе у нас была компания. Не разлей вода.

– А вне школы вы встречались?

– Очень редко.

– А когда вы перешли в старшую школу?

– Компания распалась. Вообще-то, это я ее покинула.

– Вот как?

– Да, я не могла общаться, как другие… Мой отец был довольно строгим.

Манера, с которой Мишель рассказывала мне о своем детстве, показалась уже знакомой. Я отметил параллели, которые наблюдал в начале разговора о Пите. Говоря о детстве, она предлагала объяснения, больше похожие на оправдания. На этом этапе я не знал, выходят ли ее детские проблемы за рамки чрезмерной опеки со стороны любящих родителей. Если да, то трудно сказать, прибегла ли она к такой защитной реакции только для нашей беседы или это давняя практика. Мне следовало быть особенно осторожным, пытаясь прорваться за старую линию обороны. Я занимался не терапией, а лишь экспертной оценкой, и, хотя стремился лучше понять Мишель, а это было в ее интересах, я не должен был вызвать у нее эмоции, с которыми она бы не справилась.

– Расскажите о вашей матери.

– Жалкий человек… Простите, нехорошо так говорить, но она всегда вставала на его сторону. И я больше злилась на нее, чем на отца. Она была совершенно бесхребетной.

– Вставала на его сторону? Можете рассказать об этом подробней?

– Отец был мерзким человеком. Говорил, что я ни на что не способна, но не давал мне возможности себя проявить. Когда его не было рядом, она говорила: «Не слушай своего отца», но, когда я вынуждена была слушать от него гадости, она помалкивала. Иногда даже кивала. Мне тошно об этом думать. – Мишель достала из сумки платок, чтобы промокнуть в глазах слезы. В остальном она сохраняла самообладание и продолжила: – Я ни на что не гожусь. Никто мной не заинтересуется. Я всегда буду одна. Вот что он говорил. А моя бесхребетная мать смотрела в пол. Как я могла доказать, на что способна, если даже не выходила из дома? Я храбрилась, но внутренне чувствовала себя пустым местом… Я любила школу, потому что там могла быть собой. Я любила друзей. Но и это у меня отняли. Это не друзья меня отвергли – я от них отвернулась. Я постоянно находила предлоги, почему не могу с ними встретиться. В конце концов они смирились. Я не назвала им настоящую причину. Я хорошо научилась врать. Думаю, я и сама поверила в свое вранье.

– Похоже, теперь вы хорошо понимаете, что происходило в вашей семье. А в то время вы это понимали?

– Я была ребенком! – Она попыталась скрыть свое раздражение. – Я ничего не знала. Мне казалось, что так и должно быть.

Когда я уже хотел признать, что не стоило задавать такой вопрос, она напряглась, пытаясь вспомнить.

– Они же были взрослые. У них были ответы. Я считала, что дело в моем поведении. Теперь понимаю, что не могла ничего изменить, но тогда…

Ошибочно полагать, что мы воспринимаем жизнь только как серию событий. Нет, мы видим последствия, для которых должны существовать причины. Люди отточили процесс обнаружения причин и следствий. Мы не воспринимаем мир механически, когда одно действие является неизбежным следствием другого, подобно тому как шары на бильярдном столе отскакивают друг от друга, – мы наделяем других людей установками и намерениями, которые объясняют их действия. Как следствие, мы можем делать социальные прогнозы в отношении большего числа людей, чем наши ближайшие родичи на эволюционном древе, такие как шимпанзе, которые полагаются на непосредственный контакт для понимания членов своей группы. Ментальные техники, позволяющие представлять, что происходит в голове другого человека, и объяснять его поведение, сослужили нам хорошую службу – мы стали доминирующим видом. Однако, столкнувшись с эффектами, противоречащими нашим знаниям о мире, мы иногда придумываем ложные причины.

Если бы юная Мишель отказалась считать, что родители лучше знают и понимают окружающий мир, ей пришлось бы полагаться только на себя. Каким образом Мишель сохраняла веру в то, что ее родители знают все на свете, в то время как ее отец постоянно твердил, какая она никчемная? Она стала искать причины в себе. Со временем привыкла перекладывать ответственность на себя, и у нее возникло устойчивое чувство вины.

Повзрослев, она поняла, что не виновата в таком отношении родителей. Вспоминая свое состояние в то время, она осознавала, что альтернативные объяснения тогда не казались ей правильными, но когда она стала уже достаточно взрослой, чтобы это понять, ее представление о себе уже сформировалось. Мне было интересно, сумела ли она увидеть, насколько ее детство повлияло на отношения с Питом.

– Напомните, когда вы познакомились с Питом.

– Э-э-э… Мне было семнадцать или только что исполнилось восемнадцать… Он работал в местном почтовом отделении. Отец посылал меня за почтой. В те времена все было на бумаге.

Мы уже говорили о работе ее отца. Он был геодезистом, примерно в сорок лет стал индивидуальным предпринимателем и проводил больше времени дома. Говоря о Пите, она сказала:

– Он был старше меня… Мы болтали, когда была его смена. Я знала, что у него есть девушка, но тогда между нами ничего не было. Мне просто нравилось с кем-то разговаривать. Я чувствовала себя свободной. Никогда не забуду тот день, когда он пригласил меня на свидание. Он сказал, что бросил свою девушку и я ему очень нравлюсь… Несколько месяцев спустя кто-то мне сообщил, что на самом деле они не расстались. Не знаю, так ли это. Кто-то другой говорил, что это не он с ней порвал, а она его выгнала. Тогда мне было все равно. Я не обращала внимания на сплетни. Он был моим путем к спасению. Что угодно, лишь бы не дом.

Она не хотела, чтобы Пит оказался таким. А как только все началось, всколыхнулись знакомые ожидания.

Но кто здесь виновная сторона? Конечно, Пит эксплуатировал уязвимость Мишель. Понимал он причины ее уязвимости или нет, он, несомненно, знал, что его доминирование в отношениях основано на агрессии. Он наверняка видел дисбаланс сил и понимал: достаточно показать лишь крохи привязанности, чтобы удовлетворить стремление Мишель быть с ним или хотя бы не остаться в одиночестве.

Обидчик не чаще, чем жертва, действует обдуманно. Он также находится под воздействием сильных разнонаправленных эмоций, не всегда осознанных. Когда Пит обещал прекратить избиения, он, вероятно, искренне верил в свои слова. Работая с людьми, склонными к домашнему насилию, я часто обнаруживаю, что они пытаются доминировать из страха оказаться нелюбимыми и одинокими. К сожалению, противоречивые эмоции, терзающие каждого члена пары, часто резонируют и связывают их в полном насилия браке.

Примерно через полгода после написания отчета пришло письмо от адвоката. Дело было завершено, и она хотела сообщить о результатах. Мишель сдержала обещание держаться подальше от Пита и стала с меньшим подозрением относиться к социальным службам, но ее пьянство усилилось. В результате социальные работники не решились вернуть ей детей. Читая это, я предположил, что Мишель пила в стремлении побороть влечение к Питу и выдержать чувство пустоты жизни без детей или партнера.

Позже я узнал, что Мишель удалось полностью бросить пить. Постепенно она начала чаще встречаться с детьми, и все согласились, что дети могут проводить с матерью целый день, – хотя я так и не узнал, передали ли ей их обратно.

7

Джоди

Когда я согласился провести психиатрическую экспертизу Джоди, я понимал, что это означает поездку за несколько сотен миль, но мне было интересно вернуться в первую женскую тюрьму, которую я посетил. Визит туда около двадцати лет назад произвел на меня неизгладимое впечатление.

Тогда я был стажером. На младших курсах мы должны были получить опыт работы в разных отраслях психиатрии, прежде чем определиться с выбором дальнейшего пути. Каждые полгода или год мы меняли место работы. Я уже работал в палатах для пожилых пациентов, затем в дневном стационаре, который посещали пациенты из ближайшего района. После сдачи общих экзаменов я получил право выбрать более узкую специализацию, например судебную психиатрию. Место в охраняемом психиатрическом отделении округа пользовалось спросом, и я был счастлив там поработать. Большую часть моего времени занимали обязанности палатного врача: оценка состояния только что поступивших пациентов, осмотр тех, кто провел там уже несколько месяцев, а часто и лет, подготовка записей для обхода, забор крови и так далее. Я привык к подобным задачам в ходе обучения.

Раз в неделю я сопровождал своего куратора – руководителя больницы в женской тюрьме. Ранее, во время учебы, я посещал традиционную викторианскую тюрьму, где содержались мужчины, поэтому ожидал увидеть место, окруженное непроницаемой для посторонних глаз стеной. Вместо этого пешеходная дорожка от автостоянки до входа в тюрьму огибала высокий сетчатый забор. Я также ожидал увидеть укрепленную проходную. Вход в тюрьму – это брешь в стене, и обычно здесь очень серьезные меры безопасности. Пройти на территорию, как правило, можно только через несколько шлюзов. Посетителей обыскивают и сканируют. В укрепленном помещении находятся охранники, которые контролируют шлюзы и выдают ключи. Однако вход в эту тюрьму я заметил только из-за толпы людей, собравшихся у забора. Подойдя ближе, я увидел, что они стоят в очереди, тянущейся по направлению к проходной.

Мой наставник кивнул в их сторону и сдержанно прокомментировал эту сцену. Судя по озорству детей, особенно в контрасте с серьезностью подростков и взрослых, было ясно, что они не вполне осознают происходящее. Куратор отметил, как глубоко его печалит мысль о том, что многие дети могут встретиться с матерью только в тюрьме и под надзором. Тюрьма их разделила, но при этом с ней связаны и самые приятные воспоминания детства. Большинство людей считают тюрьму зловещим учреждением как из-за того, что мы о ней знаем, так и из-за того, чего не знаем. Для этих детей тюрьма стала таким же привычным местом, как торговый центр, куда они отправляются по выходным.

Вернувшись спустя годы, я вспомнил о той группе людей у забора. Я задумался о том, как сильно изменилось мое отношение к психиатрии за прошедшее время. Тогда обучение на медицинском факультете и опыт работы ординатором способствовали тому, что я следовал поточному методу в медицине. Механический стиль экспертизы и диагностики, которому нас учили, недосыпание из-за постоянных вызовов и отсутствие выходных привели к тому, что я перестал видеть самого человека. Как будто у меня не хватало времени отвлечься от задач и посмотреть на пациента. Сейчас я понимаю, что был не столько врачом, сколько высокооплачиваемым больничным лаборантом. Если бы не замечание наставника, когда мы подъезжали к тюрьме в тот первый раз, я бы прошел мимо, думая о предстоящей работе по экспертизе и лечению пациентов. С тех пор я понял, что психику человека нельзя исследовать в отрыве от его существования в целом – как сейчас, так и в прошлом.

Готовясь к встрече с Джоди, я напомнил себе точную формулировку закона о детоубийстве. Убийство младенца кем-то из родителей не всегда было уголовным преступлением. В Средние века это считалось грехом, с которым разбиралась церковь. С точки зрения современного человека, наказание Джоан Роуз в 1470 г. за убийство сына кажется странным. Ее заставили медленно пройтись по рынкам нескольких городков графства Кент в одежде из грубой ткани, с тяжелой свечой в одной руке и ножом, которым она убила сына, – в другой. Церковные суды признавали, что нищим приходится делать немыслимый выбор между жизнью новорожденного и выживанием семьи, но с развитием урбанизации общество стало обращать на детоубийство все больше внимания. Это новое отношение, а также озабоченность финансовым бременем, которое накладывалось на прихожан незаконнорожденными детьми, привели к введению специальных законов.

В марте 1802 г. Мэри Вос находилась в тюремной камере в ожидании предстоящей утром казни. Методистка Элизабет Томлинсон молилась с ней всю ночь и стала свидетельницей полного слез признания Мэри в убийстве собственного ребенка. Затем Элизабет Томлинсон вместе с Мэри и пустым гробом в повозке отправилась к виселице.

За несколько дней до этого в Ноттингемском суде присяжные заслушали свидетельства о том, как Мэри отравила свою шестинедельную дочь. Судья признал, что Мэри была искренне огорчена и несчастна, но постановил: в глазах закона она вменяема. Спустя десять минут присяжные объявили ее виновной в убийстве. Она была отправлена в Ноттингемскую тюрьму.

Когда Мэри подошла к плахе, палач накинул ей на шею веревку и надел на голову капюшон. Пол под ней разверзся, и она рухнула вниз. Согласно обычаю, тело оставляли на месте казни на час, после чего отдавали хирургам для вскрытия.

Почти через сорок лет Элизабет рассказала о казни Мэри Вос своей юной племяннице Мэри Энн. Хотя Мэри Энн была глубоко тронута воспоминаниями тети о том, как та сидела и молилась с осужденной женщиной, прошло еще пятнадцать лет, прежде чем она поведала об этом другому человеку. Этот эпизод она описала своему любовнику Джорджу Льюису. Тот высказал предположение, что история об ожидающей смерти Мэри Вос могла бы лечь в основу чего-то большего. В том же году Мэри Энн начала писать свой первый большой роман. Мэри Вос послужила прототипом для главной героини книги, Хетти Соррел, местной красавицы, которая была обручена с героем истории Адамом, чьим именем и назван роман. Осознав, что она беременна от тайной связи с местным аристократом, Хетти Соррел впала в депрессию и хотела покончить с собой. Затем пропала и обнаружилась уже в тюрьме, куда ее поместили за убийство собственного ребенка. Роман «Адам Бид» был опубликован в 1859 г. Мэри Энн взяла псевдоним Джордж Элиот. Под этим именем выходили ярчайшие и социально значимые произведения викторианской литературы.

Реальная Мэри Вос и вымышленная Хетти Соррел были осуждены в эпоху, когда матери-одиночки, обвиненные в детоубийстве, оказывались в суде особенно уязвимы. Согласно закону, введенному в 1624 г., во времена правления Якова I, скорбящая мать, родившая мертвого ребенка, должна была доказать, что тот появился на свет мертвым. Это особенно поразительно по двум причинам: во-первых, «закон о предотвращении убийства незаконнорожденных детей» переворачивал с ног на голову презумпцию невиновности; во-вторых, при отсутствии свидетелей доказать, что ребенок родился мертвым, было сложно.

Социальные предрассудки того времени проявляются в формулировке закона, в котором выражено сожаление по поводу того, что «многие развратные женщины, родившие незаконнорожденных детей, тайно их хоронят или скрывают смерть, дабы избежать позора и наказания». Несмотря на то что моралистический «закон о незаконнорожденных» 1624 г. все еще действовал во время суда над Мэри Вос и Хетти Соррел, к тому времени многие присяжные были настолько обеспокоены суровостью приговора, что скорее оправдали бы мать за убийство, чем отправили ее на смерть. Поскольку присяжные игнорировали закон, суровое наказание полностью отменяло желаемый эффект – продемонстрировать пример правонарушителям. В 1803 г., через год после казни Мэри Вос, закон 1624 г. был исключен из свода действующих законов, в результате чего обвинение должно было доказывать вину, а не подсудимый – невиновность. Это не остановило продолжающееся ужесточение системы против матерей-одиночек, особенно тех, у кого не было финансовых средств. Им мог оказать помощь местный приход, но при условии, что несчастные матери поступали в работный дом, где условия напоминали тюремные.

Альтернативным решением было отдать ребенка на воспитание другим людям за определенную плату. Эвелина Мармон была одной из многих викторианских женщин, чья жизнь 21 января 1896 г. перевернулась с появлением дочери. Отец не хотел брать на себя ответственность за ребенка, и когда Эвелина больше не могла скрывать беременность, ей пришлось оставить работу буфетчицы в городе Челтнем. Оставшись одна и без дохода, она оказалась в отчаянном положении.

Матери-одиночки в викторианской Британии сталкивались не только с финансовыми трудностями. В замкнутой сельской общине, где выросла Эвелина, женщину с незаконнорожденным ребенком клеймили еще сильнее, поэтому ей нелегко было бы вернуться в деревню к родителям. К этому следует добавить, что позор распространялся и на ее семью. Чтобы остаться в Челтнеме, ей пришлось бы вернуться на работу, но это невозможно с ребенком на руках. Это не оставляло ей иного выбора, кроме как подумать об усыновлении.

Однако в викторианской Британии усыновление не было формальной бюрократической процедурой. Если бы Эвелина нашла семью, готовую присмотреть за ее дочерью, ей пришлось бы договариваться в частном порядке. Поэтому Эвелина поместила объявление в газете Bristol Times and Mirror о поиске порядочной женщины для ухода за малышкой Дорис. Эвелина надеялась, что это временно, пока ее положение не улучшится. Так случилось, что на той же странице было напечатано объявление от пары, желающей усыновить здорового ребенка. Конечно же, Эвелину привлекло описание супругов, живущих в красивом доме. Она с готовностью написала им письмо и так же быстро получила ответ. Письмо было от миссис Хардинг, которая объяснила, что они с мужем очень любят детей и являются ревностными прихожанами церкви. Она рассчитывает воспитывать ребенка как своего собственного, написала миссис Хардинг, но Эвелина сможет приходить в гости. Миссис Хардинг сообщала также, что собирается навестить подругу в этом районе и с радостью ненадолго остановится в Глостере, чтобы встретиться с Эвелиной и забрать Дорис. Подруга находилась в приюте для душевнобольных графства Глостершир, но Эвелина не знала, что миссис Хардинг и сама побывала в этом приюте четырьмя годами ранее. Позже выяснилось, что в приступе безумия миссис Хардинг жаловалась, что слышит голоса, и однажды пыталась перерезать себе горло.

Эвелина написала ответ, призывая миссис Хардинг больше никому не отвечать. Всего через тринадцать дней после публикации объявления в Bristol Times and Mirror Эвелина ждала в своем доме приезда миссис Хардинг. Как они и договорились, Эвелине предстояло заплатить за то, что у нее заберут ребенка, и хотя она пыталась добиться более приемлемой для нее регулярной оплаты, миссис Хардинг не пошла на уступки, и Эвелине ничего не оставалось, как отдать десять фунтов. Она решила отложить разлуку с ребенком на несколько часов и проводила миссис Хардинг до поезда из Челтнема в Глостер, где та вместе с Дорис села на поезд до Рединга. Домой Эвелина вернулась одна.

Через некоторое время от миссис Хардинг пришло письмо, в котором сообщалось, что Дорис жива и здорова. Эвелина написала ответное письмо с просьбой подробнее рассказать о дочери, но ответа не получила. О своей дочери Эвелина услышала через одиннадцать дней после того, как отдала ее. Полиция вызвала Эвелину в Рединг. По прибытии ее проводили в морг, где она увидела лежащий на столе труп ребенка.

Ровно через неделю она встретилась лицом к лицу с женщиной, которую знала как миссис Хардинг. Во дворе полицейского участка Рединга стояли в ряд пять женщин. Среди них была и Амелия Дайер, которую Эвелина знала как миссис Хардинг. Эвелина разрыдалась.

Полицейское расследование началось после того, как 30 марта 1896 г. моряк с баржи, плававшей по Темзе в Рединге, выловил из воды посылку и обнаружил в ней тело младенца. Это была не дочь Эвелины, труп нашли за день до того, как Эвелина доверила свою дочь женщине из Рединга. Местный почтальон разобрал на посылке адрес и дату отправления и сообщил, что получатель поменял местожительство. Полиция разработала операцию, чтобы узнать, не ведется ли по этому адресу какая-то незаконная деятельность. В дом пришла женщина, представившись матерью, которой нужна семья для ее незаконнорожденного ребенка. Готовность хозяйки дома договориться об этом дала детективу-констеблю Андерсону и сержанту Джеймсу достаточно оснований, чтобы допросить ее и обыскать дом.

Собрав показания свидетелей, полиция выяснила судьбу малышки Дорис. Забрав ее у матери, Амелия, вместо того чтобы вернуться в Рединг, отправилась в дом на севере Лондона, где жили ее взрослая дочь и зять. Там она задушила Дорис лентой. Дочь Дайер взяла несколько вещей для собственной дочери из коробки, которую Эвелина отдала с ребенком, остальное отнесли в ломбард. На следующий день Амелия вышла из дома и вернулась с другим младенцем, которого тоже задушила. Дайер поместила два маленьких тельца в сумку и забрала ее с собой в Рединг. Поздно вечером она положила куски кирпичей для веса в сумку, а затем выбросила ее в Темзу. Помимо этих двух детских трупов, из реки достали еще несколько. Изучив найденные в доме Дайер предметы, полиция сделала вывод, что та зарабатывала на жизнь благодаря так называемой детской ферме.

Амелия Элизабет Дайер родилась в конце 1830-х гг. в семье сапожника, в маленькой деревушке неподалеку от Бристоля, и после смерти двух сестер стала младшей из семи детей. У нее было трудное детство: ей пришлось ухаживать за психически больной матерью. Повзрослев, она получила образование медсестры и акушерки и именно в это время впервые услышала о «детских фермах» – что можно за деньги брать на воспитание детей. В конце 1860-х гг., после смерти мужа, Дайер открыла в Бристоле приют для незамужних женщин, которые больше не могли скрывать свою беременность. Некоторые просили задушить их детей при рождении и создать видимость, будто ребенок родился мертвым. Она также принимала детей на воспитание за еженедельную плату. Ребенок для Дайер был товаром, на котором можно заработать, и она увеличивала прибыль, сокращая расходы на уход. Поэтому она не заботилась о детях. Медленно морила их голодом, используя ежедневные дозы лауданума, который в просторечии называли «тишиной». Неизбежным следующим шагом для увеличения прибыли было убийство детей.

Точно неизвестно, сколько детей погибло от рук Амелии Дайер, но предполагается, что жертвы исчисляются сотнями. Одно из объяснений преступного поведения Амелии Дайер состоит в том, что ее эгоистические интересы не были уравновешены заботой о других. Большинство людей и помыслить не могли бы о такой жестокости. А если бы даже подобная мысль пришла им в голову, она не переросла бы в намерение из-за спонтанно возникших неприятных чувств. Для человеческой психики крайне важна способность не только думать, но и чувствовать, поставив себя на место другого. Эти миллисекундные реакции на ожидаемые последствия наших действий служат ориентиром для того, чтобы вести себя по большей части просоциально. Амелия Дайер, вероятно, никогда не обладала способностью понимать эмоции других людей – викторианский пример того, что впоследствии назовут психопатией. Или пережитый ею опыт привел к ослаблению обычной эмоциональной реакции на страдания других. Люди, которые неоднократно оказывались жертвами агрессии, перестают беспокоиться о состоянии других людей. Неясно, перенесла ли Амелия Дайер психологические травмы. Не вызывает сомнений, что она побывала в психиатрических лечебницах и сообщала о симптомах психоза, которые сопровождались серьезным эмоциональным расстройством. Психические процессы, объясняющие агрессивное поведение, зависят от того, как человек воспринимает мир.

Амелию Дайер осудили за убийство и казнили в Ньюгейте 10 июня 1896 г. В следующем году, после принятия закона о защите жизни младенцев (1897), о любом ребенке, взятом под опеку, следовало уведомлять местные власти. Однако в первые несколько лет нового века произошел ряд громких судебных процессов по делам о «детских фермах», которые заставили задуматься о том, достаточно ли защищены младенцы законом. Примерно в то же время медицинские эксперты призывали уделять больше внимания потенциальному влиянию родов на психическую стабильность матерей, убивших собственного ребенка.

Было признано, что в редких случая матери, находясь в послеродовой депрессии, испытывают непреодолимое желание сделать то, чего никогда бы не сделали в нормальном состоянии. Поскольку они знали, что совершают, то не подпадали под юридическое определение невменяемости, сформулированное сразу после суда над Дэниелом Макнатеном. Поэтому им грозила смертная казнь. Работа по изменению закона была прервана из-за Первой мировой войны, но затем, в 1922 г., приняли первый закон о детоубийстве. Согласно этому закону, матери, убившие новорожденного младенца и страдающие от значительных послеродовых изменений в психике, могли попросить суд рассмотреть возможность защиты по закону о детоубийстве. В случае положительного ответа они признавались виновными в непредумышленном убийстве, а не в умышленном, хотя это зависело от того, установит ли суд наличие психической неуравновешенности, вызванной последствиями родов.

С этим законом термин «детоубийство», который до этого времени использовался для описания преступления, стал также названием защиты от этого преступления. Хотя это был положительный шаг, проверка первой версии закона о детоубийстве на реальных делах выявила некоторые слабые места. В 1927 г. в Олд-Бейли слушалось дело Мэри О'Донохью, которая жила в нищете и недоедала и однажды задушила сына салфеткой, спрятав его тело в ящике под кроватью. Возраст младенца – тридцать пять дней – выходил за рамки толкования судом понятия «недавно родившийся», и поэтому Мэри не могла прибегнуть к защите по закону о детоубийстве.

В 1936 г. Бренда Хейл перерезала горло своему второму ребенку, а потом и себе. Она выжила, ее трехнедельный ребенок – нет. Впервые она начала испытывать симптомы психического расстройства через несколько недель после рождения первого ребенка, который выжил. Те же симптомы повторились вскоре после рождения второго, но на сей раз ребенка ждала трагическая судьба, хотя и в этом случае он не считался новорожденным. Президент Королевского колледжа врачей лорд Доусон, выступивший в качестве медицинского эксперта на суде над Хейл, внес законопроект, согласно которому такой способ защиты мог применяться в течение года после рождения младенца. В 1938 г., во время второго чтения законопроекта в палате лордов, лорд Доусон сказал: «Намерение этого законопроекта – добиться в парламенте признания, что при определенных обстоятельствах убийство младенцев провоцируется болезнью, а не преступным намерением». Закон о детоубийстве 1938 г. остается в силе и сегодня.

Изучив специфику этого закона, я начал внимательно читать документы, в которых излагалось обвинение против тридцатипятилетней Джоди. Она была профессиональным музыкантом, карьера ее мужа-журналиста только что получила серьезный толчок в связи с повышением: его назначили руководителем зарубежного бюро. В своих свидетельских показаниях он объяснил, что вернулся на время рождения их первого ребенка, но, как только Джоди освоилась дома, ему пришлось снова уехать. В другом часовом поясе ему было трудно быть всегда на связи. Они не перезванивались по нескольку дней, и теперь, оглядываясь назад, он понимал, что пропустил предупреждающие сигналы.

При чтении стенограммы звонка Джоди на номер 999, когда она сообщила о преступлении, стало ясно, что были основания сомневаться в ее душевном состоянии. Она начала с того, что теперь ее сын в безопасности. Он заснул навсегда. Когда оператор спросил, что она имеет в виду и нужно ли прислать скорую помощь, Джоди ответила: все в порядке, но она не знает, кто должен забрать тело. Я задался вопросом: вдруг, говоря, что теперь ее сын в безопасности, она подразумевала, что раньше ему грозила опасность. Может быть, у него была серьезная болезнь или Джоди защищала его от кого-то. Возможно, она считала, что сыну что-то угрожает, хотя на самом деле это было не так. На основании одних только слов трудно судить.

Мне прислали аудиозапись разговора. Вначале Джоди говорила спокойно, почти легко. Затем ее тон стал озадаченным, как будто она никак не могла понять причины своего поступка. Ближе к концу разговора она надолго умолкала, не отвечая на вопросы оператора, или что-то невнятно бормотала. Наконец, снова проигнорировав оператора, без видимой причины сказала: «Хорошо» – и положила трубку.

Аудиозапись или видеосъемка обвиняемого в момент совершения преступления – это бесценный источник информации в реальном времени, который можно использовать при проведении экспертизы. Ловушка заключается в том, что можно быстро перейти к диагностическим выводам, а затем громко заявлять о доказательствах в пользу этого диагноза и пропускать мимо ушей факты, говорящие против него. Она звонила сразу после преступления, и к тому времени ее душевное состояние могло быть нарушено осознанием того, что она совершила.

Прежде чем Джоди повесила трубку, она назвала свое имя и адрес. Приехавшие полиция и бригада скорой помощи обнаружили, что дверь не заперта. Не зная, с чем придется столкнуться, полиция взяла инициативу на себя. Полицейские двинулись на звук, как им показалось, одного голоса, как будто говорящего по телефону. Войдя в комнату, они обнаружили Джоди, стоявшую на коленях на полу и склонившуюся над кроватью. Она замолчала, но не подняла голову. Ее сын неподвижно лежал на кровати.

Заметив бледный цвет кожи мальчика, полицейские решили, что спасать младенца, скорее всего, уже поздно, но, поскольку нельзя было упустить даже самый ничтожный шанс, нужно было быстро расчистить место, чтобы медики смогли осмотреть неподвижного мальчика. Твердым тоном один полицейский приказал Джоди посмотреть на них. Она повернула голову, и, хотя ее взгляд был направлен к ним, мысленно она явно находилась в другом месте. Оба полицейских описали в своих показаниях, что на лице Джоди отсутствовали эмоции. Они не могли сказать, что она чувствует. Она не сопротивлялась и послушно положила руки на пол, отвернулась от кровати, встала и подошла к полицейским. Как только ее вывели из комнаты, медики бросились к мальчику. Они быстро поняли, что мертв он уже давно. Позже вскрытие подтвердило, что его жизнь оборвалась за восемь или десять часов до того, как Джоди позвонила в службу спасения. Причиной смерти стало удушение колготками.

Я читал медицинскую карту Джоди. Там были письма из сурдологической клиники, от отоларингологов: в детстве у Джоди были проблемы со слухом, она перенесла несколько операций. Она обращалась также в отделение неотложной помощи. Документально зафиксировано, что в шесть лет она упала с качелей и сломала предплечье. Затем последовали заметки с кратким описанием посещений клиники для лечения перелома. В возрасте восьми лет мать снова отправила ее в больницу, подозревая, что Джоди проглотила монету. На рентгеновском снимке ничего не обнаружили. Когда Джоди было четырнадцать, ее привезли с сильными болями в животе. Ее оставили на ночь в больнице по подозрению на аппендицит, но на следующий день боль прошла, и ее выписали. Хотя в этой части истории болезни не было записей психиатров, я внимательно прочитал каждую страницу. Изредка в записях о проблемах с физическим здоровьем встречаются упоминания о трудностях в семье или мимолетные замечания о том, что пациент выглядит излишне тревожным, но я не нашел ничего подобного в записях Джоди.

Следующий раздел был заполнен дородовыми картами и записями. Ни у кого не было причин беспокоиться о психическом здоровье Джоди до рождения Джека. Роды прошли без осложнений, Джек выглядел здоровым. В первую неделю пребывания дома Джоди рассказала акушерке, что чувствует себя более эмоциональной. Она признала, что разлука с мужем усложняет положение, но ее семья была готова помочь. Ее результат по скрининговому опроснику послеродовой депрессии был умеренно высоким. Ей срочно назначили прием у терапевта, который в дальнейшем прописал таблетки антидепрессанта. Через неделю она сообщила врачу, что чувствует себя немного лучше. После этого при плановом контакте с терапевтом и медицинским работником она рассказала о своих опасениях за здоровье сына. В то время это не казалось чем-то необычным, поскольку у Джека были трудности с кормлением и он не набирал положенный вес.

Только когда Джеку было около шести недель, в приемную терапевта позвонил отец Джоди. Ему показалось, что дочь ведет себя очень странно. Она сказала своей сестре Рейчел, что Джек меняет форму. Когда члены семьи пытались выяснить, что она имела в виду, Джоди заверила, что это просто фигура речи. Через несколько дней она снова говорила о Джеке в том же духе, в основном сестре.

Я пролистал папку с материалами обвинения, чтобы найти свидетельские показания Рейчел. Она сожалела, что не отнеслась к этому серьезно, не «сложила два и два». Ей казалось, что в поведении Джоди были небольшие странности, но все приходило в норму, если ей делали замечание. Однако когда Рейчел готовилась дать показания после смерти племянника, она увидела совсем другую картину. Сестра пришла к выводу, что при общении с семьей Джоди пыталась скрыть свои переживания. Мне не следовало принимать решение до проведения экспертизы, но документальные свидетельства указывали на послеродовую депрессию.

Риск изменения психики в послеродовой период признается врачами на протяжении тысячелетий. Более двух тысяч лет назад Гиппократ описал случай с женщиной из города на побережье Мраморного моря, на северо-западе современной Турции, у которой после рождения близнецов начались жар, бессонница и бред. Ее состояние ухудшалось, начались судороги, она периодически теряла сознание и через семнадцать дней после родов умерла. Согласно учению школы Гиппократа, если после родов не выпустить маточную жидкость, она попадет в голову, вызвав бред, психоз и даже смерть. Хотя история Марджери Кемпе написана от третьего лица, ее рассказ об опыте «выхода из собственного тела» после родов необычен – не в последнюю очередь потому, что взят из первой английской автобиографии, написанной в XV в. Богатство личного рассказа намного превосходит все, что можно было бы найти в современных описаниях послеродового психоза:

Это существо вышло из ее разума, и полгода, восемь недель и еще несколько дней его раздирали и мучили духи. За это время она видела дьяволов с разверстыми пылающими ртами, они как будто собирались ее поглотить, иногда угрожая ей, иногда окликая и днем, и ночью…

Если свести ее описание к таким симптомам, как зрительные галлюцинации или бред преследования, то это лишает рассказ истинной сути пережитого. Далее Кемпе объясняет, что она вела себя так необычно, поскольку «духи искушали ее сказать и сделать, и она говорила и делала».

К середине ХХ в. врачи-психиатры для объяснения психических расстройств обратились к диагностическим руководствам. Но в искусстве диагностики назревал кризис доверия: психиатры в разных частях света один и тот же диагноз применяли по-разному. Глобальные исследования 1960–70-х гг. обнаружили, что одинаковые диагностические ярлыки использовались для описания абсолютно разного опыта пациентов. Поэтому психиатры часто выглядели довольно глупо по сравнению со своими коллегами, занимающимися физическим здоровьем, которые могли быть уверены, что, говоря, например, об аппендиците, они имеют в виду одно и то же, где бы ни жили – в США, Европе или Азии. Психиатры находились в невыгодном положении, поскольку не знали, что именно вызывает симптомы: у них не было эквивалента воспаленного аппендикса. И нет его по-прежнему. Диагностические руководства для психиатров полностью основаны на симптомах. Для каждого диагноза есть список симптомов и сопутствующие правила, диктующие сочетание симптомов, необходимое для постановки диагноза. Меня учили, что слова душевнобольных важны лишь постольку, поскольку я могу извлечь из их опыта симптомы, а затем использовать эти симптомы для постановки диагноза.

Мы знаем, что около 13 % женщин, только что родивших ребенка, испытывают те или иные психические проблемы. Однако большинство послеродовых расстройств длятся недолго. Насилие проявляется в исключительных случаях.

На этот раз я ждал своей очереди у входа в тюрьму в одиночестве. Там, где много лет назад в нескольких метрах от забора стояла шаткая будка, теперь находилось здание побольше. Через пару минут из проходной вышел охранник и спустился по лестнице к забору. Он держал небольшую связку ключей на конце цепочки, прикрепленной к поясу.

– Да? – сурово спросил он.

Я показал ему удостоверение и объяснил, что я здесь для психиатрической экспертизы. Он всмотрелся в удостоверение через узкую щель в заборе. Убедившись, что там моя фотография, отпер дверь и пригласил меня внутрь. Оттуда меня проводили в зону для свиданий, где я стал ждать Джоди, которую перевели в тюремную больницу.

Я с головой ушел в изучение бумаг, когда появилась Джоди в сопровождении медсестры. Джоди выглядела потерянной. Медсестра собиралась уйти, но потом поняла, что Джоди не знает, что должна делать. Медсестра мягко предложила ей сесть и поговорить со мной. Джоди подчинилась и улыбнулась одними губами. Я объяснил цель своего визита, но, судя по ее равнодушному лицу, не был уверен, что она поняла сказанное. Я спросил, может ли она повторить мои слова, и удивился, когда она это сделала.

В ходе беседы она отвечала на вопросы прямо, почти ровным голосом. Она ничего не уточняла, и, если я делал паузу, чтобы дать возможность сказать больше, ей не становилось неловко из-за наступившей тишины. Выражение ее лица не менялось и не выдавало чувств. Джоди не показалась мне напряженной, скорее она была эмоционально опустошена. Отсутствие малейшей обратной связи дезориентировало и напоминало о том, насколько мы зависим от мельчайших сигналов в процессе взаимодействия.

За два последующих часа я узнал от Джоди, что она всегда беспокоилась о том, как защитить сына. Что изменилось, так это источник опасности. Сначала это были обычные родительские заботы: не дать сыну переохладиться на прогулке. Затем она почувствовала, что надвигается какая-то беда, но не могла точно выразить какая. Ближе всего был страх за безопасность сына, который ничто не могло развеять. Не страх в смысле беспокойства, а густой туман обреченности. Когда причина страха стала ясна, это только усилило ее тревогу: телом сына кто-то завладел. Два пронзительных голоса призывали ее что-то предпринять, пока не стало слишком поздно; они говорили, что она потеряет сына, если не будет действовать немедленно. Ближе к финалу она не могла с уверенностью сказать, на чьей стороне ее семья. Казалось, родные на нее давят, заставляя говорить, и замолкают, если она входит в комнату. Подбадриваемая голосами, она пришла к выводу, что нашла способ спасти сына – забрать жизнь из его тела. Джоди не может сейчас вспомнить всех деталей, но тогда они слились воедино, и ей казалось, что выбора нет.

Когда я выходил из тюрьмы, то все мысли о том, какую роль сыграло расстройство психики в преступлении Джоди, отодвинулись на задний план. Более насущным казалось другое: ей крайне необходимо лечение в стационаре. Сев в машину, я позвонил своей секретарше и попросил у нее номер судебно-психиатрической больницы, расположенной в районе, где жила Джоди. Пациенты из тюрьмы, которым может понадобиться помощь сверх той, что предлагают тюремные врачи и медсестры, остаются в ведении государственной службы здравоохранения того района, откуда они прибыли. Затем я позвонил адвокатам, чтобы попросить разрешения отправить ее в больницу. Мне поручили встретиться с Джоди, чтобы подготовить психиатрическую экспертизу для суда, а не вмешиваться в ее лечение, но часто во время моей встречи с обвиняемым он впервые проходит психиатрическую экспертизу. Иногда судебные психиатры обнаруживают ранее не выявленное серьезное психическое расстройство.

Я не сомневался, что роды привели к серьезному нарушению душевного равновесия Джоди и что это побудило ее убить сына. Выводы моего отчета не вызвали споров; психиатр, направленный обвинением для обследования Джоди, согласился с ними. Обвинение согласилось применить закон о детоубийстве, и суд не счел нужным проводить судебное разбирательство. Приговор был вынесен сразу: Джоди получила предписание о госпитализации с ограничениями – это означало, что судебный психиатр, ответственный за ее лечение, должен получить согласие Министерства юстиции, прежде чем вносить какие-либо существенные изменения в условия ее содержания. Весьма вероятно, она выздоровеет и в конце концов, когда психиатры убедятся, что это безопасно для нее, вернется в общество.

8

Нарин

Нарин осудили недавно и направили к нам, чтобы получить мнение еще одного психиатра. В то время я руководил специализированной судебно-психиатрической службой, созданной для оказания помощи в лечении опасных правонарушителей с расстройствами личности. Тюремный психиатр считал, что Нарин нужно лечить в больнице, но доктора из больницы с этим не согласились.

Когда я только пришел в психиатрию, расстройство личности и психические заболевания рассматривались как совершенно отдельные категории психических расстройств. Согласно общепринятым представлениям того времени, психическими заболеваниями считались состояния, которые развились внезапно и резко изменили личность человека. Типичной картиной, например, при таком психическом заболевании, как шизофрения, было явно странное поведение. А расстройство личности рассматривалось как крайняя позиция на шкале нормальности.

Каждый из нас реагирует на новую ситуацию по-новому, но в целом мы склонны думать, чувствовать и вести себя схожим образом даже в разных ситуациях. Это поведение определяет нашу суть и отличает от других. Это и есть наша личность. У человека могут быть определенные недостатки. Например, перфекционизм и излишнее внимание к деталям способствуют успехам в учебе и профессиональной деятельности, но в крайних случаях могут помешать завершить работу, и человек, у которого эти черты настолько сильно выражены, что вызывают серьезные неудобства или дисфункцию, рискует получить диагноз «обсессивно-компульсивное расстройство личности». Как и любые другие черты, с нарушениями или без, они начинают проявляться в детстве и становятся более очевидными в подростковом возрасте.

Тюремный психиатр объяснила в своем письме, что у Нарин диагностировали расстройство личности и с ней очень трудно справиться. Они не могут гарантировать, что она никому не причинит вреда. Коллега хотела узнать мое мнение о том, нужно ли переводить Нарин в специализированное отделение. Примерно за неделю до моего визита в тюрьму один из моих помощников представил главные факты о Нарин на еженедельном собрании группы.

После необъяснимых припадков дочь Нарин, Жасмин, умерла в возрасте четырех лет. За свою короткую жизнь Жасмин шесть раз попадала в отделение неотложной помощи. Каждый раз Нарин говорила врачам, что у дочери высокая температура и припадки, но причину найти не удавалось, и каждый раз Жасмин выздоравливала и отправлялась домой. Вскрытие показало отклонение в уровне электролитов в крови. Было несколько возможных причин: одна из них – проблемы с физическим здоровьем, хотя и в этом случае ничего не удалось найти; более зловещее объяснение – преднамеренное добавление в пищу ядовитых веществ и, как следствие, отравление.

Изучение биографии Нарин показало, что у нее были проблемы со здоровьем, но скорее физические, чем психологические. Нарин пропускала школу из-за проблем со здоровьем, но в ее медицинской карте не было упоминаний о каком-либо психиатрическом лечении.

Сотрудникам скорой помощи, которые имели дело с Нарин, когда забирали Жасмин, показалось, что с ней что-то не так. После смерти Жасмин они сообщили в полицию о необычном поведении Нарин: она выглядела взволнованной, но некоторым показалось, что скорее от радости, чем от тревоги. На допросах в полиции обнаружились несоответствия между рассказами Нарин о болезни дочери, и под нажимом дознавателя Нарин расплакалась и призналась, что подсыпала соль в питье для Жасмин. Позже Нарин отказалась от своих слов, заявив, что сделала признание под давлением, но ее осудили за убийство дочери и приговорили к пожизненному заключению.

На собрании группы мой коллега рассказал о жизни Нарин в тюрьме. Вскоре после заключения под стражу она попала в поле зрения тюремных медсестер. Поначалу проблем было не больше, чем с другими заключенными. Если в камере недавно осужденного раздавался сигнал тревоги, надзирательница предполагала, что его обитательница запаниковала.

Для любого заключенного, впервые попавшего в тюрьму, адаптация к новому существованию требует времени. Необходимо приспособиться к сокращенному жизненному пространству. Для тех, кто впервые совершил преступление, тюрьма – это не только физическое наказание. Каждый день любой человек принимает множество мелких решений, но только не заключенный. У Нарин не было свободы действий ни в выборе времени приема пищи, ни места, где она должна находиться в любое время суток, ни в том, когда она может принимать посетителей или гасить свет. Ей не нужно было думать о счетах или арендной плате. Поначалу это сильно беспокоит заключенного, но постепенно его перепрограммируют решать другие задачи. По мере акклиматизации к новой среде заключенный становится все менее приспособленным к выживанию вне тюрьмы.

Отреагировав на сигнал тревоги в камере, надзирательница отодвинула засов, чтобы открыть окошко на двери. Она увидела сцену, уже хорошо знакомую: Нарин сидела на краю кровати, сжимая левой рукой правое предплечье. Из-под ее руки вытекло немного крови. Надзирательница не могла сразу войти в камеру: это разрешалось только в сопровождении напарницы. Вернувшись за помощью, она также позвонила в тюремную больницу и вызвала медсестру.

Даже когда Нарин стала регулярно себя резать, на это не обратили внимания. Печально, но такие действия заключенных не считаются отклонением. Членовредительство и суицидальное поведение особенно распространены в женских тюрьмах. Хотя женщины составляют всего 5 % от общего числа заключенных в английских и валлийских тюрьмах, на них приходится от четверти до трети случаев самоповреждения.

Но пока Нарин не попала в тюрьму, она не наносила себе увечий и даже не думала об этом. Вот почему было странным, что ее поведение так быстро изменилось и стало проблемой. Нарин, помимо того что наносила себе порезы на руке, начала туго затягивать на шее ткань. Это настолько распространенное явление, что персонал тюрьмы обучен, как безопасно разрезать ткань ножом. Но чем чаще вмешивался персонал, тем больше это распаляло Нарин. Для нее это стало игрой, хотя и очень опасной. Она незаметно отрезала полоски от своей одежды. Надзиратели узнавали о проблеме, только когда срабатывал сигнал тревоги в камере Нарин.

Этими сигналами Нарин призывала ее спасти: именно она нажимала кнопку тревоги. Когда надзиратели вмешивались, она не сопротивлялась. Казалось бессмысленным, что она снова и снова делает одно и то же. Помимо того, что такое поведение повторялось все чаще, ее действия становились все более рискованными. Она наматывала ткань в несколько оборотов и затягивала все туже, так что трудно было ее от этой петли избавить. В конце концов тюремный персонал настоял на том, чтобы она носила одежду, которую невозможно разрезать. Согласно тюремным правилам, в этой одежде она должна была находиться в больничном отделении.

Тюремная больница напоминала стандартное тюремное отделение, только гораздо меньшего размера. В узком коридоре располагались десять комнат – девять камер и один тесный кабинет. В то время как в обычных отделениях работали надзиратели, здесь за все отвечали медсестры. Через несколько дней после переезда в больничное крыло Нарин стала реже истязать себя и резать. Предполагалось, что она должна была остаться здесь еще на неделю, чтобы окончательно прийти в себя, а затем ее переведут обратно в обычное отделение. Но в результате ее вернули раньше, поскольку Нарин раздражала других обитателей больничного крыла. Похоже, она не понимала, что именно делает неправильно, но в записях говорилось, что она вмешивается в дела других заключенных и ведет себя так, будто она медсестра.

Обычно из-за такого поведения не направляют на лечение к специалисту. Нарин отправили к нам в связи с тем, что травмы, которые она себе наносила, становились все серьезнее. После перевода в тюремную больницу Нарин стала реже наносить себе повреждения, но из-за возникшей напряженности в отношениях с другими пациентами ее пришлось перевести обратно для ее же безопасности.

В ее деле было два заключения от психиатра, сделанных во время судебного процесса. Одно подготовлено по просьбе ее адвокатов, другое заказано обвинением. Не считая незначительных расхождений, психиатры были единодушны. Они сошлись в диагнозах «пограничное расстройство» и «истерическое расстройство личности». Была упомянута также третья патология: синдром Мюнхгаузена по доверенности.

Название синдрома происходит от имени барона Мюнхгаузена, литературного персонажа, прототипом которого стал немецкий аристократ, печально известный своими выдумками о военных подвигах. В 1785 г. была опубликована книга «Рассказы барона Мюнхгаузена о его изумительных путешествиях и кампаниях в России», и ее автор Рудольф Распе, бежавший в Англию в 1775 г. после обвинений в обмане работодателя, не мог предвидеть, что книга будет иметь столь оглушительный успех, послужит основой для нескольких фильмов, а именем его главного героя назовут диагноз для людей вроде Нарин.

Первым описал этот синдром лондонский врач Ричард Ашер в статье в журнале Lancet в 1951 г., рассказав о своих пациентах, имеющих триаду общих черт. Они были склонны рассказывать о себе невероятные истории, обращаться к врачам с неправдоподобными медицинскими жалобами и постоянно наведывались в больницы, как бы далеко те ни находились. Ашер писал, что «подобно знаменитому барону фон Мюнхгаузену, больные всегда много путешествовали, а их истории, как и те, что приписывают ему, были одновременно драматичными и неправдивыми». Далее он продолжил: «… соответственно, этот синдром я с уважением посвятил барону и назвал в его честь». В 1970-х гг. врач, работавший на севере Англии, заметил, как подобную схему выдуманных болезней навязывают детям родители. Для описания этой проблемы Рой Мидоу, профессор-педиатр из Лидса, ввел диагноз «синдром Мюнхгаузена по доверенности». В конце концов имя барона исключили из диагноза, и был введен более буквальный термин: симулятивное расстройство, навязанное другому.

Когда я впервые увидел Нарин, мне пришлось перепроверить дату ее рождения. Пока она подходила к кабинке для беседы, я удостоверился по записям, что ей около двадцати лет. Она выглядела моложе. Держалась неловко и застенчиво. Ее волосы были собраны в тугой хвост. Даже цвет лица казался подростковым. Когда я представился и рассказал о цели своего визита, она нервно хихикнула и часто повторяла это во время встречи.

Хотя она охотно рассказывала свою историю, мне было трудно следить за событиями. Ее рассказ не был сбивчивым, я просто не мог ухватить всю информацию, которую она выдавала. Обычно я предпочитаю, чтобы пациенты иллюстрировали проблемы реальными примерами, но Нарин представила слишком много примеров. Она постоянно вводила новых персонажей, не объясняя, кто они и каковы ее отношения с ними. Похоже, она не понимала, как трудно слушателю за ними уследить. Я поймал себя на том, что сижу, подпирая лоб рукой, и вздыхаю. Показательно, что ей это не помешало. Тогда я прибег к другим жестам, намекая на свое недоумение. И это не возымело никакого эффекта. Когда стало ясно, что тонкие намеки неэффективны, я стал перебивать ее, спрашивая, кто эти люди и какое отношение имеют к ее рассказу. Ничуть не растерявшись, она с готовностью принялась объяснять. Так продолжалось до тех пор, пока не стало очевидно, что это уже слишком. Когда я сказал об этом, она извинилась, но все равно продолжила в том же духе. Я неоднократно прерывал ее на полуслове и пытался перевести разговор в другое русло.

Из ее отрывистых и слишком расплывчатых ответов я понял, что в детстве Нарин взяла на себя заботу о матери, которой было трудно самостоятельно передвигаться из-за ожирения и плохого здоровья. Обычно раздел моего отчета, посвященный детским заболеваниям, бывает кратким. Если речь шла о серьезном заболевании, я проводил дальнейшее расследование, в противном случае переходил к вопросам о важных этапах развития, таких как ходьба и речь. Вкратце услышав об истории Нарин за неделю до встречи, я сделал пометку посвятить больше времени ее ранним проблемам со здоровьем. Нарин рассказала, что ее всегда мучили боли в животе и головные боли. Она часто чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы ходить в школу. Официально диагноз не поставили, но она признала, что иногда преувеличивала боль, а порой даже симулировала. Меня заинтриговала связь между ее детскими болезнями и попытками вызвать недомогание у дочери.

Человеческие дети более зависимы от своих родителей, чем потомство большинства других видов. Жеребенок может самостоятельно ходить уже через несколько часов после рождения. Для сравнения, человеческому младенцу требуется в среднем одиннадцать месяцев, чтобы научиться делать первые шаги, и еще около шести месяцев, чтобы он смог уверенно ходить. Но, несмотря на очевидную уязвимость, зависимость ребенка от родителей в долгосрочной перспективе приносит значительные выгоды. Мы рождаемся с потенциалом для развития зрелого разума, но он не является неизбежным следствием выросшего мозга. Внимательный родитель реагирует не только на физические потребности ребенка. Мать успокаивает ребенка, если тот испытывает дискомфорт. И наоборот, в моменты радости ребенок смотрит на лицо и слышит мать, отражающую его радость в преувеличенном виде. Благодаря этим регулярным взаимодействиям на длительной стадии зависимости ребенок развивает способность испытывать целую гамму эмоций.

В случае Нарин я задумался о том, не была ли нарушена ее способность испытывать эмоции. В детстве общение с матерью часто касалось проблем со здоровьем. Приняв на себя родительскую роль по уходу за матерью, Нарин рано повзрослела и стала подавлять собственные эмоции прежде, чем научилась их правильно понимать.

Наложило ли внимание к телесным, а не эмоциональным переживаниям отпечаток на ее эмоции? Эмоции переживает и наше тело, и наша психика: бурчание в животе – это известный признак тревоги; печаль может сопровождаться отвращением к пище. Возможно ли, что по мере взросления эмоции Нарин перенаправились в сторону физических, отдалившись от психических? В этом сценарии изменения в ее чувствах имели бы сильный физический компонент. Эти ощущения также стали бы важным способом для передачи эмоций другим.

Мы перешли к ее школьным годам.

– Расскажите о своих друзьях, – попросил я.

В начальной школе все было отлично, ответила она. А потом начались издевательства.

– Не могли бы вы пояснить?

– Это было ужасно.

– Не сомневаюсь… Но что конкретно происходило?

Мне было интересно, с чего она начнет, и не хотелось ее подталкивать в определенном направлении.

– Никто не хотел находиться рядом со мной. Наверное, меня считали странной.

– А вы были странной?

– Не знаю. Не знаю, что сказать… Когда я шутила, никто не смеялся. Но все смеялись, когда я не собиралась быть смешной.

– Вас обзывали?

– К тому же я была крупной. – Она имела в виду избыточный вес. – Меня называли Носатой.

Ее нос был вполне обычного размера. Пока я пытался сформулировать тактичный вопрос, она начала объяснять:

– В начальной школе мне говорили, что у меня во-о-от такой нос, – сказала она, проведя рукой от кончика носа вперед. – Так я стала Носатой.

Кажется, я начал понимать, в чем дело, но решил проверить.

– Вы многое выдумывали?

– Да.

– И что именно?

– Да все. Например, я целый год говорила, что у меня лейкемия. Это было в старших классах.

– Помните, когда именно вы начали выдумывать?

– Сколько себя помню. Учителя говорили, что у меня живое воображение. Я грезила наяву о другой жизни.

– В каком смысле другой?

– Во всех.

Позже, размышляя над результатами беседы, я подумал, что это показательно. Возможно, это не активное бегство, а скорее предпочитаемое состояние.

Нарин уже рассказывала о своей жизни дома. По стандартам тех биографий, которые я часто выслушиваю, ее детство не было откровенно жестоким. Ее родители до сих пор жили вместе. Она не припомнила, чтобы они ссорились. Они не обижали ни ее, ни сестру. Нарин не считает, что родители как-то выделяли одну из сестер. Отец был более внимательным. Она вспоминала мать как немного холодную, не проявлявшую интереса к ней. В целом жизнь дома была вполне обычной.

Когда другие дети начали высмеивать ее за то, что она сочиняет истории, она не остановилась. Выдумки стали еще более нелепыми. Через многие проходила тема болезни.

– Вам трудно было общаться с другими людьми?

– Да… Я даже не знала, что означают слова, которыми меня обзывают. Одна девочка назвала меня напыщенной. Я до сих пор не знаю, что это значит.

В старших классах Нарин изо всех сил старалась наладить отношения со сверстниками. Она не прекращала попыток привлечь их внимание, несмотря на контрпродуктивность своей тактики. Конечно, не случайно, что во время наших бесед она не следовала обычным правилам взаимодействия и не корректировала свою чрезмерную откровенность, даже если учесть сигналы с моей стороны в виде языка тела, а затем более явные объяснения с моей стороны.

По ее словам, проблемы в отношениях с людьми начались с переходом в среднюю школу. Внезапное расширение круга общения, другие требования к учебе даются непросто. Это также этап значительных психических изменений. Переход от детства к отрочеству означает новые трудности. Связи в раннем детстве развиваются благодаря общим интересам и занятиям; знакомства и дружба по мере приближения к подростковому возрасту требуют более тонких социальных навыков. Помимо того, что мы учимся владеть собственным растущим диапазоном эмоций, необходимо сдерживать реакцию на чувства других.

Приятно, когда тебя приглашают в социальную группу или принимают в ней. Отказ вызывает острую боль; неприятные ощущения, возникающие при одиночестве, побуждают стараться наладить контакт. Социальный успех в значительной степени зависит от репутации, а в подростковом возрасте человек больше всего жаждет получить хорошую репутацию среди сверстников. Нарин продолжала попытки, но ее расстраивала неловкость в общении. Что бы она ни делала, это портило ее репутацию. Но тут ей на помощь пришел современный феномен.

Стремление к общению с другими людьми и поддержанию репутации в определенной степени удовлетворяется с помощью социальных сетей. Нарин воспользовалась преимуществом виртуального мира – здесь она лучше контролировала свое поведение. Кроме того, ей не приходилось общаться лицом к лицу, что для нее было слишком сложно. Как и следовало ожидать, в соцсетях она часто писала о событиях, касающихся здоровья: о болезнях, визитах к врачу. По сравнению с тем, что было в школе, в интернете она меньше получала негативных комментариев. В основном отвечали сочувственно. Наконец-то ее приняли в социальной группе, хотя связи были виртуальными и ими было легко управлять. Она стала еще больше избегать личного общения.

Поговорив о детстве и юности, мы начали разбираться в хитросплетениях ее зрелой жизни. Как и ожидалось, Нарин познакомилась со своим первым парнем на сайте знакомств, и это вылилось в длительное виртуальное ухаживание. Она вспоминает об этом с нежностью. По ее мнению, они были хорошей парой и отлично ладили. Она не признала очевидного противоречия между положительной оценкой отношений и конкретными примерами, которые подробно описала. Нарин сказала ему, что считает его ленивым и что он не уделяет ей достаточно внимания. Если он не понимал, что от него хотят, она на него кричала. А он не возражал.

Читая его свидетельские показания, я понял, что у него было другое мнение об отношениях. Он считал, что они разладились почти сразу, как только пара начала проводить время вместе. Он признал, что, несмотря на его небольшой опыт отношений, ему показалось странной откровенная нетерпимость Нарин с самого начала. Через три месяца он сообщил, что им, вероятно, следует на некоторое время расстаться. Больше он о ней не слышал. Зачатие Жасмин произошло во время одного из их редких свиданий по выходным. Нарин призналась мне, что всегда хотела стать матерью, и появление Жасмин помогло ей ощутить свою целостность. Она рассказала семье, что отец Жасмин бросил ее, как только узнал о беременности, но на самом деле он никогда не знал о существовании Жасмин, пока к нему не обратилась полиция, проводившая расследование убийства.

Опрошенный полицией сосед иногда слышал крики Нарин. Она призналась, что выходила из себя, не могла терпеть постоянный плач Жасмин. Когда у Жасмин портилось настроение, Нарин сразу думала, что дочь проголодалась и, если та не брала бутылочку, значит, просто упрямилась. Первый пост Нарин о встрече с врачом вызвал всплеск интереса в соцсетях, и это облегчило стресс, связанный с заботой о Жасмин. Нарин таскала Жасмин в больницу по любому поводу; эти визиты открывали новые возможности для фотосъемки, с помощью которой Нарин могла обратить на себя внимание. Это усиливало ее чувство связи с другими людьми. Некоторые члены ее виртуального сообщества, ставшие свидетелями в уголовном процессе, заметили, что на снимках в центре внимания, как правило, оказывалась Нарин, а не Жасмин.

Нарин рассказала, что иногда водила Жасмин в клинику, когда та на самом деле не была больна. По ее словам, ей нравилось, когда вокруг суетятся врачи и медсестры. Заботясь о больном ребенке, медицинские работники просто выполняли профессиональный долг, но Нарин воспринимала больницу как место, где она чувствует себя как дома. Затем, когда Нарин ощутила себя особенно одинокой, она задумала добавить что-нибудь в питье Жасмин, чтобы та заболела и они могли чаще посещать клинику. Она считала, что ничего плохого не случится, и, даже когда позже врачи сообщили о серьезности состояния ее дочери, успокаивала себя тем, что они всегда вылечат Жасмин. В разговоре со мной Нарин время от времени отмечала, как хорошо сказался на ее настроении дополнительный интерес врачей к необычным симптомам ее дочери и длительное пребывание в клинике.

Я внимательно слушал рассказ в поисках любых признаков эмоций, связанных с воспоминаниями о поступках Нарин. Время от времени она ссылалась на статьи в газетах, на мерзкие заголовки, в которых ее называли «матерью-монстром». Она говорила об этих статьях с возмущением и опровергала их выводы как необоснованные. Логика Нарин выглядела так: раз она была хорошей матерью бо́льшую часть времени, несправедливо осуждать ее за случайные промахи. Она испытывала скорее негодование из-за нанесенного ее репутации ущерба, чем сожаления по поводу того, что она натворила. Вполне возможно, ее искаженная логика и почти отсутствующая эмоциональная реакция на отравление дочери были проявлением тех же нарушений психики, которые позволили ей совершить преступление.

После встречи с Нарин я несколько дней обдумывал варианты лечения, готовясь к следующей встрече с группой коллег. Но в это время произошло одно событие. Мне позвонил тюремный психиатр и сообщил, что Нарин в больнице. На этот раз она не вписалась в обычную модель суицидального поведения и не включила сигнализацию в камере, когда обмотала рукав джемпера вокруг шеи. По их мнению, это могло быть связано с тем, что за несколько часов до этого она приняла недельный запас таблеток, которые спрятала в камере. Мне сообщили, что с ростом безрассудности ее поведения она становится опасной для самой себя, и тюремные врачи и медсестры считают, что она может покончить с собой, даже если этого не хочет.

По моему мнению, нам предстояло решить не вопрос, нуждается ли она в лечении, – это не вызывало сомнений. Неважно, какой подход мы использовали для понимания истории болезни – диагнозы или лежащие в их основе процессы, – несомненно, существовали очевидные и серьезные психологические проблемы, из-за которых Нарин могла навредить себе и окружающим. Вопрос заключался в том, как мы убедим других людей, принимающих решения, в необходимости ее лечения.

Люди, чьи страдания объясняются расстройством личности, вызывают у психиатрических служб иную реакцию, нежели при любом другом психическом расстройстве. Никто не ставил под сомнение необходимость спасения Джоди путем перевода из тюрьмы в систему здравоохранения. Диагноз Нарин означал, что потребуются дополнительные усилия. Когда я только начинал карьеру психиатра, диагноз «расстройство личности» мог привести к безжалостному отказу в помощи. За годы моей работы консультантом политические инициативы многое изменили. Теперь было общепризнано, что расстройство личности не причина для отказа пациенту в лечении. Однако, как ни странно, эти же инициативы привели к тому, что многие врачи стали говорить о необходимости специализированного лечения расстройства личности, вне существующей системы здравоохранения. И, как следствие, пациент все так же сталкивается с отторжением.

Если подобным образом ведут себя психиатры, неудивительно, что система уголовного правосудия тоже реагирует на эти два вида нарушений психики совершенно по-разному. Решение суда об ограниченной вменяемости Джоди было почти неизбежно. Даже закоренелый психиатр-циник, который чаще склоняется к стороне обвинения, был бы тронут делом Джоди. Предполагая ничтожные шансы на успех, защитники Нарин даже не пытались убедить суд в ее ограниченной вменяемости. И это несмотря на то, что психиатры единогласно поставили ей три психиатрических диагноза, по крайней мере один из которых объясняет ее действия.

Прежде чем рассмотреть вопрос о переводе Нарин в больницу, нам пришлось пройти через ряд препятствий, которые отсрочили принятие решения почти на полгода. После дополнительных обследований, составления отчетов и встреч Нарин наконец перевели в больницу. При этом было оговорено, что, как только риск суицида снизится, ее вернут в тюрьму. Почему реакция на преступления Джоди и Нарин была настолько разной? Не связано ли это с различиями в глубинной природе их состояния? Джоди явно стала несчастной жертвой аномалий в работе ее психики. Иррациональные мысли об опасности, которой подвергались они с сыном, стали настолько доминирующей силой, что она выбрала немыслимый ранее образ действий. Ее обычная сдержанность, задумчивость и заботливость сменились недоверием, замкнутостью и раздражением. Однако Нарин в равной степени находилась во власти психического расстройства. И если ее эмоциональные переживания были скорее физическими, чем душевными, это не было ее осознанным выбором. Джоди и Нарин действовали схожим образом под влиянием психического расстройства. Врачи, пытающиеся оправдать свое более снисходительное отношение к насилию, связанному с психическими заболеваниями, часто ссылаются на понятие осознанности. Нарин полностью осознавала свои действия, это несомненно. Но их осознавала и Джоди.

Итак, если различий как в характере основных проблем, так и в степени их осознанности нет, почему же сохраняется предубеждение против пациентов с расстройствами личности? Думаю, ответ можно найти в непосредственной реакции людей. Во время моего визита для обследования Джоди надзиратель, сопровождавший меня в тюрьме, попросил напомнить ему, к кому я пришел. До этого мы дружелюбно болтали, но, когда я назвал имя, его веселая манера сошла на нет. Он нахмурился, голос стал тише.

Напротив, надзиратель, с которым я говорил, посещая Нарин, не скрывал своего презрения к ней.

– Знаете, она ведь совершенно нормальная. Это все игра, а когда мы, как положено, реагируем, она еще поддает жару. Она прекрасно знает, что делает.

Примечательно, что такие слова тюремный надзиратель вряд ли выбрал бы спонтанно. Позже, когда я обсуждал Нарин с врачом и медсестрами медицинского отделения тюрьмы, стало ясно, что именно они были источником этой фразы. Они придали клиническую достоверность тому, что на самом деле было пренебрежительным суждением.

Психическое расстройство Джоди, как и Себа, было очевидно для всех, даже для тех, кто не имел психиатрического образования. Джоди сильно отличалась от нашего представления о нормальности и, следовательно, ожиданий относительно приемлемого поведения. Как следствие, инстинктивная реакция на насилие, скорее всего, будет подавлена. Напротив, Нарин на первый взгляд почти не отличается от других. Причина ее проблем скрыта в глубине. Объяснение, которое могло бы противостоять нашей негативной реакции, приходит не сразу. Ирония заключается в том, что влияние эмоций на поведение иллюстрируется не только самим преступлением Нарин, но и антипатией к ней, в том числе медицинских работников.

9

Пол

В глубокой канаве рядом с проселочной дорогой тек узкий ручей. Когда работник фермы вернулся после выходных, чтобы продолжить очистку дренажной канавы, то увидел нечто похожее на кучу мусора, застрявшую в подлеске на дальнем берегу. Когда он встал на краю канавы и потянулся, чтобы рассмотреть получше, его чуть не стошнило: он понял, что это не мусор, а голый человеческий живот.

Изабель было двадцать семь лет. Она пропала десять дней назад. Она была близка со своими родителями и сестрой, а также привязана к трехлетнему племяннику. Изабель недавно переехала в этот район, но ее приняли в свою сплоченную компанию женщины-коллеги, которые встречались каждый вечер пятницы или субботы. Они предпочитали хорошую еду и вино, а не вечер в шумном клубе. После того как несколько месяцев назад Изабель познакомилась с молодым человеком, она реже присоединялась к подругам.

Восемь месяцев спустя я стоял на свидетельской трибуне Королевского суда, где меня тщательно допрашивали по поводу моей оценки убийцы Изабель.

– Итак, вы согласны с утверждением, что подсудимый страдал от заболевания?

Мои свидетельские показания неизбежно будут разобраны по косточкам. Тактика защиты бывает разной. Судя по вопросительному тону старшего адвоката мистера Эддисона, я понял, что, скорее всего, он ринется в лобовую атаку. Отвечая, я тщательно подбирал слова.

– Как говорится в законе о коронерах и правосудии, диагностированное медицинское заболевание – это…

Не успел я закончить предложение, как мистер Эддисон преувеличенно вздохнул, опустив взгляд на бумаги, которые держал в руках. Сигнал был ясен. Я не дал прямого ответа. Был ли он, как следовало из его позы и поведения, расстроен или втайне доволен тем, что получил возможность притвориться расстроенным?

Как свидетель-эксперт в уголовном процессе, я привык к тому, что мне навязывают нежеланную роль. В данном случае мне была предложена роль скользкого психиатра, который уходит от простых вопросов с помощью многословных ответов. Я напомнил себе, что это спектакль, и спокойно продолжил:

– Я считаю, что мистер Кэмпбелл соответствует критериям диагностируемого заболевания, и поэтому…

Моя заминка дала мистеру Эддисону возможность снова выйти на сцену. Из моего отчета он знал, как я отвечу на его вопрос. Показав суду, что ответ пришлось из меня вытягивать, он еще больше усилил впечатление, которое хотел произвести.

– Это понятно, но что вы хотите сказать? Страдает он от заболевания или нет?

Ранее в то же утро я уже полтора часа простоял на свидетельском месте в суде. Ведущий барристер обвинения, мистер Оксли, ознакомил суд с основными выводами моего отчета. Он просил меня зачитать определенные абзацы или разъяснить какой-нибудь термин, чтобы использовать мои показания для последовательной аргументации против ограниченной вменяемости обвиняемого.

Использование диагноза для объяснения поведения вполне естественно для психиатров, и в отчете, представленном за несколько месяцев до суда, а затем в устных показаниях я сделал именно это. Но юристам этот общепринятый метод кажется спорным, когда у «пациента» не проявляются никакие внешние признаки психического расстройства. Понаблюдав за Полом, обвиняемым по данному делу, даже опытный психиатр не усомнился бы в его вменяемости: внешне он выглядел здравомыслящим. И действительно, разговор с ним подтвердил бы, что его не беспокоят депрессия или тревога и отмечаются всего лишь преходящие изменения настроения, которые испытывают все. В обществе других людей Пол не проявлял подозрительности и не рассказывал истории о преследованиях или маловероятных происшествиях. Он опешил, когда я спросил, слышит ли он голоса, которые не слышат другие, и бывают ли у него видения. Пол без проблем устроился на работу, и его отношения с партнершей казались совершенно нормальными.

Но одна сильная и скрытая страсть сделала Пола вероятным обладателем психиатрического диагноза. Его диагноз относится к категории психических расстройств, известных как парафилические. Производное от древнегреческого слова philia, «любовь», в диагностическом контексте означает сексуальное влечение; приставка para, в своей первоначальной греческой форме означающая «за пределами», указывает на ненормальность.

Публикация первого издания «120 дней Содома» (Les 120 Journées de Sodome)[9] в 1904 г. прошла почти незамеченной. Было напечатано всего несколько сотен экземпляров, а издатель – немецкий психиатр, взявший псевдоним, чтобы избежать нападок, – рекламировал книгу как впечатляющую типологию сексуальных отклонений. Через вымышленных персонажей, затворников в замке, в книге описывались педофилия, изнасилования, содомия, пытки, смертельные увечья и другие виды сексуального насилия.

Роман был написан более чем за сто лет до этого события при необычных обстоятельствах. В 1772 г. власти, расследовавшие смерть проститутки на марсельской вечеринке, заподозрили что-то неладное. Донасьен, хозяин дома, к тому времени бежал из страны, и в его отсутствие он вместе с камердинером был обвинен в содомии и покушении на убийство. Вереница арестов и побегов завершилась в 1777 г., когда Донасьен на долгий срок оказался в тюрьме. Одиннадцать лет спустя комендант Бастилии пожаловался, что если не избавиться от этого смутьяна, то нормальная работа тюрьмы будет поставлена под угрозу. Распространяя заметки и используя импровизированный громкоговоритель, Донасьен разжигал из окна своей камеры опасный пыл толпы, собиравшейся у тюремных стен. Однако тюремщики не знали, что Донасьен документировал в одиночной камере свой сексуальный опыт и фантазии в виде романа, написанного на тайком принесенной ему бумаге. Чтобы избежать разоблачения и неминуемой конфискации, Донасьен писал на крохотных листах, склеенных вместе, чтобы получился рулон, который можно было спрятать в стене камеры.

3 июля 1789 г. Донасьена перевели из Бастилии в психиатрическую лечебницу. Когда его выводили из камеры, он не успел забрать из тайника рукопись. Несколько дней спустя произошло знаменательное событие Французской революции – штурм Бастилии. Хотя Донасьен был идеологически на стороне повстанцев, штурм тюрьмы означал потерю его главного литературного труда. По его собственным словам, он ежедневно «обливался кровавыми слезами» по своей потерянной рукописи. Однако Донасьен так и не узнал, что свиток, который в 2017 г. был объявлен национальным достоянием Франции, был извлечен из тайника и продан семье аристократов, где и хранился до публикации в начале 1900-х гг. Правда, еще до этого Донасьен приобрел скандальную славу из-за сексуальных извращений. Его имя даже послужило основой термина для описания жестоких сексуальных практик. Слово «садизм» происходит от наследственного титула Донасьена – маркиз де Сад.

Сексуальное возбуждение у людей может вызываться широким спектром стимулов. Некоторые из них имеют диагностическое значение. Например, сексуальное возбуждение при наблюдении за раздеванием или сексуальной активностью ничего не подозревающего человека – это основной критерий вуайеристского расстройства. Те, кто получает сексуальное удовлетворение, прижимаясь к другим людям, демонстрируют главный признак фроттеризма. Сексуальное возбуждение в ответ на неживой объект, такой как обувь, получило диагностический ярлык фетишистского расстройства.

Согласно правилам суда, меня вызвал свидетелем мистер Оксли, хотя это не значит, что я помогал обвинению; это лишь значит, что выраженное в моем отчете мнение было для него полезно. Может показаться, что нет никакой разницы, но это иллюстрирует парадокс работы свидетеля-эксперта в рамках состязательной системы правосудия. Я должен прийти к одному выводу и давать единственно возможный ответ независимо от того, какая сторона поручила мне подготовить отчет или вызвала для дачи показаний. Я нейтрален. Однако, начиная с утренней встречи со стороной обвинения, все признаки указывали на то, что я выступаю в ее поддержку.

Действительно, вскоре после прибытия в здание суда в то утро меня препроводили в боковую комнату для беседы подальше от стороны защиты. Перед началом процесса мистер Оксли настоял на том, чтобы я присутствовал в суде до того, как начну давать показания, и выслушал показания другого психиатра. Я понимал, насколько это полезно, но был занят в больнице и на той неделе мог выделить для суда только один день, поэтому упустил возможность выслушать показания своего коллеги и попросил мистера Оксли ввести меня в курс дела. Этот инструктаж, как и место, отведенное мне в суде на скамье позади мистера Оксли, мог создать впечатление, что я занимаю сторону обвинения. В условиях, когда меня готовы перетянуть на ту или другую сторону, мне часто приходится повторять себе, что моя позиция как свидетеля-эксперта должна оставаться независимой.

Первоначальная словесная перепалка между мной и мистером Эддисоном характерна для непростой роли эксперта-психиатра. Эксперт должен четко понимать, что входит в его компетенцию и что не входит. Моя роль заключается в том, чтобы помочь суду разобраться в психиатрических особенностях обвиняемого и судить его справедливо. Я не выступаю в роли присяжного заседателя и не должен высказываться о виновности или невиновности подсудимого. Если присяжные способны ответить на заданные им вопросы без психиатрической экспертизы, то меня не вызовут. Но самое главное: я должен быть осторожен и не выходить за пределы своей компетенции.

– Да, он страдает от заболевания, – согласился я.

– И каково же это заболевание? – продолжил мистер Эддисон.

– Садистическое расстройство личности.

– Значит, по этому вопросу у вас нет разногласий с доктором Стэнлоу.

Постановка психиатрического диагноза проста. Это механическое действие, включающее применение заранее определенных правил. Определяющий критерий данной парафилии – это сексуальное возбуждение от физических или психологических страданий другого человека. Когда я говорил с Полом в первый раз, он не скрывал, что испытывает сексуальное возбуждение при мысли о страданиях других людей, а еще больше – от непосредственного наблюдения за этими страданиями. Диагноз также требует, чтобы реализация сексуальных желаний происходила с тем человеком, который не давал на это согласия. Пола уже осуждали за нападение и изнасилование. Из его описания собственных преступлений ясно, что ему нравилось как подчинять себе жертв, так и иметь с ними секс. Агрессивное доминирование и секс в его сознании переплетались. Так почему же это можно назвать психиатрическим заболеванием?

До конца XIX в. сексуальные отклонения относились к сфере морали, а не медицины. Надо отдать должное Зигмунду Фрейду: благодаря ему сексуальные влечения оказались в центре внимания психиатров. Работая с пациентами, у которых была диагностирована истерия, Фрейд проследил происхождение их симптомов до ранних сексуальных фантазий. Он считал, что разрушение механизмов, созданных пациентами для защиты от ранних сексуальных желаний, позже привело к симптомам истерии. Фрейда интересовала роль сексуальных фантазий о соблазнении в психиатрических симптомах, распространенных среди венского среднего класса, но он на удивление мало говорил о сексуально девиантных правонарушениях.

Знаменательный текст, провозгласивший сексуальные отклонения медицинской проблемой, появился, когда Фрейд только начал медицинскую практику в Вене. В 1886 г. другой австрийский психиатр, Рихард фон Крафт-Эбинг, опубликовал первое издание всестороннего исследования сексуальных патологий. В его книге «Сексуальная психопатия» (Psychopathia Sexualis) была представлена система классификации, проиллюстрированная сотнями примеров из разных стран мира. Термин «серийный убийца» получил широкое распространение во второй половине ХХ в., но работа Крафт-Эбинга ясно показывает, что серийные убийства – отнюдь не современное явление. В одном исследовании, представленном в более позднем издании книги, Крафт-Эбинг описал серию из восьми убийств, совершенных в 1880-х гг., которые стали печально известны не из-за жестокости – были и другие случаи, не менее кошмарные, а иногда и с большим количеством трупов, – а потому, что убийца так и не был найден. Описывая убийства Джека Потрошителя, Крафт-Эбинг отмечает: «Похоже, он не вступал в сексуальные отношения с жертвами, но весьма вероятно, что убийство и последующее издевательство над трупом были эквивалентом сексуального акта». Мы никогда не узнаем, так это или нет.

Именно Крафт-Эбинг ввел в обиход термин «садизм», использовав его в качестве медицинского описания «сексуального удовольствия (включая оргазм), вызываемого актами жестокости, телесными наказаниями, применяемыми к себе или наблюдаемыми у других, будь то животные или люди». На заре психиатрической диагностики такие сексуальные отклонения относились к категории расстройств личности. Теперь парафилические расстройства выделены в отдельную категорию.

Довольный тем, что я согласился с его экспертом относительно диагноза, мистер Эддисон перешел, как я и ожидал, к следующему этапу защиты.

– Согласны ли вы с тем, что имело место отклонение в психическом состоянии, вызванное заболеванием подсудимого?

Защита ограниченной вменяемостью основывается не только на наличии признанного медицинского заболевания; существует несколько уровней этой защиты, и главный из них заключается в том, что у обвиняемого отмечается аномалия психического состояния, возникшая в результате болезни.

Я подавил желание ответить на медицинском жаргоне.

– Не совсем. Сначала придется решить проблему онтологической неполноты диагноза в психиатрии.

Может ли аномальное психическое состояние, как предполагает закон об ограниченной вменяемости, возникнуть в результате психиатрического заболевания? Другими словами, говорит ли наличие конкретного диагноза о том, что именно не так с психикой пациента?

Диагноз в психиатрии – это абстрактная идея. С определенностью мы можем утверждать только одно – что пациентов с определенным психиатрическим диагнозом объединяет диагностический список, в котором фигурируют их симптомы. Мы не можем сказать, что у всех подобных пациентов одинаковый характер нарушения работы мозга, и, скорее всего, это не так. Диагнозы группируются в диагностических руководствах не потому, что соответствуют одинаковым нарушениям работы мозга. Когда я слушаю некоторых своих коллег-психиатров, создается впечатление, будто в мозгу всех пациентов с диагнозом «клиническая депрессия» есть нечто общее и именно это вызывает у них депрессию – точно так же, как существует определенный дефект, вызывающий высокое кровяное давление или болезни сердца. В этом и заключается особенность психиатрии: не существует конкретного нарушения мозга, общего для всех, у кого диагностирована клиническая депрессия. Диагностические критерии, определяющие клиническую депрессию, реальны, и страдания тех, кто соответствует этим критериям, реальны, но не стоит делать вид, что эти критерии являются проявлением какого-то известного и конкретного заболевания мозга – это не так.

Продолжая воображаемый обмен мнениями с мистером Эддисоном, я мог бы объяснить, что список сам по себе не обладает причинно-следственными свойствами. Вместо этого я сформировал свои мысли таким образом, чтобы дать прямой и честный ответ, не провоцируя экзистенциальный кризис.

– Да… садистическое расстройство личности подразумевает нарушение психического состояния.

Так как большинство психиатрических диагнозов не дают объяснения тому, что происходит в чьем-то сознании, они и не объясняют поведение. Но парафилические диагнозы в некотором смысле исключение, поскольку критерии явно связывают нечто в сознании с поведением. Чтобы поставить Полу этот диагноз, я должен был убедиться, что он удовлетворяет двум требованиям из списка «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам»: неоднократно испытывал сексуальное возбуждение от страданий других людей и действовал в соответствии с этими желаниями; в совокупности эти критерии описывают нечто в его сознании и вытекающее из этого поведение. Дэниел Деннет, популяризатор философии, писал об объяснениях, которые отвечают на вопросы «зачем?», они говорят нам о цели поведения. В случае с Полом для достижения сексуального удовлетворения ему требовались страдания другого. Чем больше страдания, тем больше удовольствие.

– Нарушение, о котором идет речь в данном случае, – продолжил я, – это связь между сексуальным возбуждением и страданиями других людей.

– Если резюмировать, вы согласны с тем, что существуют признанное медицинское заболевание и нарушения психики, которые являются следствием этого заболевания?

Не желая придираться, я согласился с его выводом. Он положил в сторону лист бумаги, который держал в руках, и потянулся к следующему. Судебный исполнитель воспользовался паузой, чтобы подойти к свидетельскому месту и наполнить мой стакан водой. Я тут же сделал глоток.

Закон гласит, что человека нельзя признать ограниченно вменяемым в деле об убийстве только на основании наличия у него заболевания и связанного с ним нарушения психики. Между заболеванием и действиями убийцы должна быть определенная связь. По закону эта связь должна быть обусловлена одним из трех конкретных видов психической дисфункции. Должна быть нарушена способность понимать значение своих действий, осознавать их противоправный характер и контролировать их.

Если бы моя оценка преступления давала ответы только на вопросы «зачем?», она не была бы особенно полезной для суда при рассмотрении вопроса о наличии одного или нескольких таких нарушений. Зная только то, что целью Пола было достижение сексуального удовольствия и для этого его жертва должна была страдать, нельзя разобраться, понимал ли он значение своих действий и способен ли был их контролировать. Я должен найти объяснение другого типа, которое отвечает на альтернативный вопрос, предложенный Деннетом: «Как такое могло произойти?»

Описание психического процесса, приведшего к поведению, расскажет о том, как это произошло. Построение такого описания – задача, отличная от постановки диагноза. Она требует бо́льших умственных усилий, но в то же время приносит и больше пользы. Моя цель – создать модель функционирующей психики Пола. По мере того как эта модель начинает обретать форму, я проверяю ее. Будет ли этот воображаемый разум делать то, что совершил, согласно свидетелям? Если нет, модель нужно пересмотреть.

Сотрудники полиции, расследующие преступление, берут показания у свидетелей, чтобы составить отчет о событиях, произошедших до преступления и сразу после него. Как и полиции, мне интересно узнать, что сказал и сделал обвиняемый. Но здесь наши интересы расходятся. Полицейским необходимо найти свидетельства против подозреваемого. Есть ли доказательства того, что он совершил преступление? Если да, определение чего точно является не моей компетенцией, то моя задача – выяснить, почему обвиняемый совершил преступление; ответить на вопросы «зачем?» и «как такое могло произойти?» с конкретной ссылкой на психику Пола, а не только на модель психики человека с диагнозом «садистическое расстройство личности».

К счастью, показания свидетелей – это не просто скупое описание действий и слов обвиняемого в преддверии убийства. Строчка за строчкой я просматривал все показания, чтобы выделить то, что характеризует действия и поведение Пола. Особенно полезны поведенческие шаблоны, которые прослеживаются в показаниях: они имеют особый вес при формировании моей модели сознания Пола.

Важными свидетелями были два человека, работавшие вместе с Полом на автобазе в день убийства. Если в его поведении было что-то необычное, они должны были это заметить. Может быть, он был рассеян или раздражителен? Или заметили, что он то и дело смотрит на часы?

Пола арестовали только через две недели после преступления, и поэтому его коллеги не были уверены в ответах, но не припомнили чего-то необычного. Пол работал водителем грузовика и не имел обыкновения приходить на автобазу задолго до начала смены. Когда он появлялся в здании, то вел себя дружелюбно, и, насколько они могли вспомнить, тот день ничем не отличался от предыдущих. Однако полиция была уверена: Пол знал, что собирается сделать, задолго до совершения преступления. На жестком диске его ноутбука были обнаружены садистские фотографии.

Судебный патологоанатом не смог точно определить положение жертвы и преступника по кровоподтекам на шее, но, по всей видимости, они стояли лицом друг к другу.

В протоколе вскрытия методично описаны доказательства жестокого сексуального насилия. Как бы я ни придерживался аналитического подхода к пониманию насилия, чтение заключений патологоанатома или рассказов жертв сексуального насилия – а я их читаю, готовясь давать показания в уголовном суде, – часто вызывает содрогание. Я не могу просто отрезать часть своей личности – отца и мужа. Не менее подвержен я и эмоциональной реакции отвращения. Это непроизвольная и немедленная реакция, а не та, которая рождается в результате анализа преступления или его последствий для жертвы. Именно эти эмоции вызывают всеобщее желание крайне сурово наказать сексуальных маньяков. Эта реакция также является результатом психического процесса, который объясняет, какие границы установлены обществом между приемлемым сексуальным поведением и осуждаемым.

Половой акт по взаимному согласию может быть жестоким. Для некоторых сила и причинение боли – необходимые компоненты сексуального удовольствия. Иногда садомазохизм по обоюдному согласию приводят в качестве доказательства уровня аморальной вседозволенности. Но какова бы ни была позиция людей относительно этических норм подобного поведения, оно не порождает такой же острой реакции, как изнасилование или педофилия. Насильники и педофилы зачастую вызывают настолько сильное отвращение, что их считают абсолютным злом, а их поступки – не заслуживающими оправдания. Мой опыт работы с сексуальными преступниками в тюрьмах и лечебницах показывает: степень отклонения их поведения от социальных норм свидетельствует о том, насколько мощными являются силы, управляющие их психикой.

– Я этого не планировал, – сказал мне Пол.

Он уже говорил, что его любимые фантазии при мастурбации содержат сцены пыток до потери сознания, и я не мог игнорировать доказательств того, что по крайней мере одному из предыдущих изнасилований предшествовало тщательное планирование. Однако в разговоре о гибели Изабель он был последователен, настаивая, что не собирался причинять ей боль, пока они не занялись сексом.

Я все еще пребывал в сомнениях.

– Правильно ли я вас понял? До того, как вы вошли в дом Изабель, вы не планировали ее убивать.

Он ответил утвердительно.

– Не напомните, каким образом все изменилось?

Намеренно расплывчатый вопрос препятствует заготовленному ответу. Он также означает, что инициатива принадлежит пациенту; меня интересует, какие слова он выберет.

– Знаете… Я думал об этом… Не могу сказать, когда именно я решил это сделать.

Он не уточнил, что именно сделал, и я это отметил. Использование слова «это» или какого-либо эвфемизма вместо более конкретного описания – не редкость. Я стараюсь не перегибать палку в толковании. Возможно, это просто случайная вариация в использовании слов. С другой стороны, я не должен упустить подсказки о том, как работает его психика. Я сделал мысленную пометку. Даже если проявляется закономерность, невозможно дать единственно верное объяснение. Возможно, преступление – это напоминание о его обстоятельствах, и непризнание того, что он сделал, может быть способом уменьшить сожаления. Или же Пол, как и большинство из нас, автоматически испытывает резкое отвращение при воспоминании о реальном проявлении сексуального насилия. Может ли такая реакция возникнуть у человека, совершившего сексуальное насилие?

Я хотел, чтобы Пол продолжил размышления. По возможности я предпочитал не прерывать его рассказ. Я кивнул и вопросительно поднял взгляд от своих записей.

– Может быть, это было… Не знаю… возможно, в глубине души я думал об этом до того, как туда попал?

Он не был уверен и высказал предположение в виде вопроса, но мне показалось, что он пытается точнее описать свое внутреннее состояние в то время.

Я много раз участвовал в дискуссиях с коллегами о том, было ли преступление спланированным или импульсивным, как будто это два взаимоисключающих состояния ума. Но это не так. Ментальное сопровождение наших действий – это смесь эмоциональных векторов, движущихся в разных направлениях с разной силой.

– Знаю, это какая-то бессмыслица… – продолжил он.

Я скептически отношусь к объяснениям, которые с первого раза выглядят четкими, логичными и внутренне последовательными. Я призвал Пола продолжать, даже если ему это кажется бессмыслицей.

– Наверное, в глубине души я знал, что это произойдет… Я не хотел об этом думать… Отталкивал эти мысли… Когда мы занимались сексом, все это было во мне. Я не мог ничего остановить. Я хотел лишь этого. Этот взгляд… страх в ее глазах… когда я увидел его, пути назад уже не было… Я говорил, что размышлял об этом?

Я кивнул.

– Знаете, теперь, оглядываясь назад, я думаю, что это должно было случиться. Это был просто вопрос времени.

Я снова поднял на него вопросительный взгляд. На этот раз у Пола, казалось, отсутствовали эмоции. Он смотрел сквозь меня. Я откладывал разговор о преступлении сколько мог, но теперь понял, что Пол не заговорит о нем по собственной инициативе.

– Вы готовы продолжить? – спросил я.

Одними губами он выговорил «да», как будто ему не хватало воздуха, чтобы произнести это слово. Мне не хотелось, чтобы он сменил ход беседы. Пол казался более понимающим, чем раньше. Пересказ его слов позволил бы снять напряжение и не отклониться от темы, но я знал, что не следует мешать его размышлениям, отвлекая собственными предположениями. Ссылаясь на свои записи, я пересказал его слова с искренним интересом. Пол снова сосредоточился.

Пол рассказал мне, что, как только начал испытывать сексуальное влечение, он возбуждался, когда видел или представлял, как другие страдают от боли или боятся. В подростковом возрасте без подобных сексуальных фантазий он не мог получить оргазм. В ранних сексуальных контактах ему было достаточно представить, как он избивает или связывает своих партнерш, но это оставалось в тайне: первые сексуальные партнерши Пола не знали, что крепкие объятия, длящиеся чуть дольше необходимого, или пальцы, мимолетно касающиеся шеи, усиливают его садистские фантазии и, следовательно, сексуальное возбуждение. В этот период Пол никому не причинял вреда, и он не задавался вопросом, отличаются ли его фантазии от фантазий других людей. Тем не менее эти привычки усиливались и становились более четкими, поскольку были связаны с удовлетворением сексуальных потребностей. Но еще до окончания подросткового возраста ни фантазии о садизме, ни все более экстремальная порнография в интернете, которую он смотрел, больше не приносили ему удовольствия. Он платил за причинение боли проституткам, но и это его не удовлетворяло, и он понял: ему нужно, чтобы партнерша действительно испытывала страх или боль. Притворные эмоции – это скучный сексуальный опыт. Пол рассказал, что еще до первого приговора изнасиловал двух проституток. Он не знал точно, почему они не заявили в полицию (исследования показывают, что проститутки часто становятся жертвами насилия, но большинство из них не сообщают об этом в полицию), но решил, что может спокойно это повторить. Поскольку он платил этим женщинам, то испытывал ощущение собственной правоты, а их обезличивал. Затем, в возрасте двадцати трех лет, Пола арестовали за изнасилование проститутки, которая все же рискнула обратиться в полицию. В результате сделки с обвинением он признал себя виновным по менее тяжкому обвинению в сексуальном нападении и был приговорен к полутора годам тюрьмы.

Пола зачислили на программу лечения сексуальных насильников. Сначала он был пассивен, но со временем проявил заинтересованность. Он не хотел возвращаться к прежнему образу жизни. Наряду с ничем не примечательной еженедельной рутиной, состоящей из работы, футбола в середине недели и выходных с подругой, до вынесения приговора Пол вел параллельную жизнь в районе красных фонарей – в другом городе, расположенном в часе езды от дома. В своем сознании он разделял эти жизни, но они столкнулись друг с другом, когда его осудили, и он ощутил себя гадким. Программа лечения предложила альтернативу.

К моменту освобождения Пол твердо решил все изменить. Он держался подальше от триггеров для рецидива (теперь он использовал термины, которые узнал на программе), чтобы опять не начать вести параллельную жизнь. Но проблема заключалась в том, что Пол потерял и другую жизнь – ту, где у него были друзья, девушка, дом и работа. В одиночестве привычное поведение неизбежно возобновилось. Последовало еще одно обвинение в изнасиловании, и на этот раз его приговорили к девяти годам лишения свободы.

До третьего ареста Пол провел на свободе два года, но садистские фантазии продолжались. Он проработал в транспортной компании всего несколько месяцев, когда туда пришла Изабель. Она принимала звонки и занималась бумагами. Вечером, когда произошло преступление, он предложил подвезти Изабель домой, и, по его словам, когда они доехали, она пригласила его выпить, сказав, что ее парень в отъезде и они не ладят. Пол утверждал, что они занялись сексом по обоюдному согласию, хотя это невозможно проверить. Изабель была пьяна – этот факт подтвердило вскрытие, – но Пол не сомневался: она знала, что делает. Он не особенно любит пить, но выпил вместе с ней пару бокалов вина.

– Я не мог бы это спланировать, – повторил он, как будто это только что пришло ему в голову.

Пол продолжал утверждать, будто не знал, что произойдет, пока это не случилось. Он размышлял вслух, как все произошло: то ли он сначала увидел страх, а потом ее задушил, то ли сжал ей горло, чтобы увидеть страх, – он не был уверен. Как бы это ни началось, но Пол уже не мог сойти с пути. Он не хотел лишиться того, что ощущал, когда смотрел в полные ужаса глаза Изабель.

Во время экспертной оценки я хочу выявить цепочку событий, в которых Пол сыграл определенную роль. Например, в событиях, связанных с работой, меня особенно интересуют отношения пациента с коллегами – как они развивались или менялись. Хронология этой цепочки пересекается с хронологией событий, связанных с отношениями с партнершей, – встречами и разрывами, свиданиями и отказами, а затем обе цепочки пересекаются с цепочкой событий, связанных уже с преступлением – в данном случае сексуального характера. Некоторые модели поведения характерны только для одной цепи, другие – общие для нескольких. Например, если некоторые люди проявляют открытую агрессию только по отношению к партнерам, то в общении на работе и в своей социальной группе они склонны к высокомерию. При первом разговоре Пол рассказал мне о том, что он сделал, и благодаря этому я мог проследить различные отрезки в его жизни в преддверии убийства. Но, чтобы разобраться в душевном состоянии Пола и выяснить, что послужило движущими факторами, мне нужно понять причины событий и характер их взаимодействия. Конечно, я мог бы прямо спросить Пола о причинах каждого его поступка, но не стану. Как и большинство людей, не подозревающих, как это выглядит со стороны, Пол представит множество объясняющих выводов, а они зачастую более показательны.

Позже, спокойно сидя у себя кабинете, я наклонялся ближе к экрану ноутбука и всматривался в слова Пола, потом откидывался на спинку кресла и глядел вверх, пытаясь понять их смысл. При каких обстоятельствах возникают эти чувства? Как они переживаются? Как взаимосвязаны? Что происходит, когда они вступают в конфликт? Я погружался в конструирование ментального мира другого человека. Требуются усилия, чтобы придерживаться модели, но постепенно начинает вырисовываться картина психических процессов Пола.

Однако время от времени я сбивался из-за вторжения своего обычного «я» – простого гражданина, отца, мужа, друга. Это «я» твердило: «Пол знал, что делает; он получал сексуальное удовлетворение самым жестоким образом». Придя к обоснованному объяснению преступлений Пола, я должен учитывать влияние эмоций на принятие решений. Я говорю не только о решениях Пола – на меня тоже оказывают влияние эмоции. Тщательно выстроенное психиатрическое объяснение может для кого-то послужить оправданием. Оправдание действий Пола кажется неправильным, но это не делает объяснение менее обоснованным. Значимость моей оценке придает то, что она основана на понимании психики. Точка зрения обывателя, конечно, полностью правомерна, но меня просят представить не ее.

С точки зрения поведения описание аномальности Пола заключалось в том, что его сексуальное возбуждение зависело от страданий другого. Теперь я мог создать расширенное описание, представить работу его сознания в момент преступления. Сексуальное возбуждение Пола усиливалось, когда он видел, что партнерша его боится. Сначала он накладывал этот воображаемый сценарий на обычный секс, а затем платил проституткам, чтобы они исполнили этот «спектакль», хотя чувства, сопровождавшие эти сексуальные контакты, не были настолько же сильными, как если бы партнерша на самом деле боялась умереть от рук Пола и он видел бы ее страх.

Термин «серийный убийца» подвергается критике, поскольку определяется возможностью преступника совершать убийства неоднократно, а не типом психики, способной эти убийства повторять. Это поведенческий, а не психологический термин. Термин «компульсивный убийца», используемый в научной литературе, более точно описывает индивидуума. Пол обладал психологическими характеристиками компульсивного убийцы и, если бы не находился в тюрьме, мог бы стать серийным убийцей.

Мысленно отделив садистские действия от параллельного нормального существования, Пол почти избавился от необходимости задумываться о последствиях своего поведения. Заявление о преступлении, вмешательство полиции и запуск процесса уголовного правосудия означали, что он больше не мог разделять эти миры. Однако некоторые правонарушители идут на многое, чтобы сохранить границу между разными мирами.

В январе 1983 г. полиция вернула благодарным родителям шестнадцатилетнюю Элизабет, пропавшую без вести три недели назад. В восемнадцать лет она снова исчезла и уже не вернулась. Ее мать считала, что дочь вступила в секту. На самом деле следующие двадцать четыре года Элизабет жила в нескольких футах от родного дома. Последнее воспоминание Элизабет – как она помогала отцу нести в подвал дверь, после чего все вокруг потемнело. Придя в сознание, она поняла, что прикована к полу, а кругом темнота. Двумя годами ранее полиция бездумно вернула ее в хищные лапы отца, который насиловал ее с одиннадцати лет. В течение двух с половиной десятилетий ее заключения в подвале семейного дома Йозеф Фритцль продолжал насиловать дочь.

Перед поездкой в Австрию и встречей с доктором Адельхайд Кастнер у меня не было доступа к делу Фритцля, если не считать статьи в СМИ. Журналистские откровения по поводу громких судебных процессов меня никогда особенно не интересовали. Отчасти потому, что я знал, как могут быть искажены факты. Из массива реальных событий для статей часто выдергивают что-то одно и создают из этого захватывающую, но однобокую историю.

Я вспоминаю случай, когда главной темой статьи стал предполагаемый антисемитизм заключенного, которого я осматривал. На самом деле, перед тем как применить оружие, этот ранее сдержанный человек переходил от одной безумной идеологии к другой. Конечно, журналисты не имели доступа ко всем фактам, показывающим, как за несколько месяцев до преступления изменилась его личность. Ослабление логических способностей и склонность к конспирологии сыграли решающую роль в объяснении его причастности к преступлению. Он увлекся экстремистскими разглагольствованиями в социальных сетях, и его привлекали сцены жестокости, это верно; но политические или религиозные принципы были второстепенны. Он не был человеком, который по природе был склонен к фанатизму или уязвимостью которого воспользовались вербовщики-расисты. Несомненно, к жестокому расизму могут привести и эти пути, но мой пациент выбрал не их.

Журналисты находятся в невыгодном положении не только потому, что не имеют доступа ко всем фактам. Они знают только историю, подкорректированную в ходе состязательного уголовного процесса. Присяжным представляют не беспристрастный доклад с фактами, чтобы они могли сами разобраться в произошедшем. Из показаний отобранных свидетелей выдергиваются отрывки, чтобы рассказать определенную историю: дело против обвиняемого. В равной степени задача защиты состоит не в том, чтобы рассказать суду наиболее вероятную версию событий, – напротив, защита всячески пытается подорвать доверие к версии обвинения. Ни одна из сторон не обязана объяснять поведение обвиняемого. То, как суду представляются доказательства, не помогает разобраться в преступлении. Журналистам нужно выявить из обрывочных фактов суть таким образом, чтобы она была понятна и притягивала внимание.

В поезде из Вены я читал отчеты по делу Фритцля, готовясь к встрече с доктором Кастнер. Ее попросили провести экспертизу Йозефа Фритцля. Как судебный психиатр, она рассчитывала, что найдет объяснение его действиям.

Когда меня вызывают для участия в судебном процессе, я знаю, что это касается серьезного преступления. Для своих целей я почти никогда не рассматриваю преступление как изолированный инцидент. Руководства по психиатрии рекомендуют присваивать высокую группу риска пациентам, имеющим длинный список правонарушений и совершившим правонарушения разного типа, например поджог и мошенничество, а также насильственные преступления. Изучение предыдущих правонарушений также имеет смысл. Вместе с пациентом я заглядываю в его прошлое в поисках связанных с нынешним преступлением событий. Сравнивая эти события, я могу увидеть общие объяснения. Это также помогает мне разобраться, как эти события связаны между собой и как они привели к серьезному преступлению.

Доктор Кастнер рассказала, что в восемнадцатилетнем возрасте у Фритцля появилась привычка: он начал мастурбировать, следуя за женщинами в парке. Эксгибиционистское расстройство подразумевает обнажение половых органов перед лицом, не дававшим на это согласия и ничего не подозревающим. Действия Фритцля были иными. Он не выставлял себя напоказ перед женщинами – он не хотел, чтобы они его заметили. Вспоминая свои встречи с Фритцлем, доктор Кастнер сказала, что для него было важно «знать, что я делаю то, о чем не знают они. Если б они только знали!». Из его рассказа она сделала вывод: то, к чему он стремился, было, «несомненно, своего рода властью». Исследования людей, совершивших сексуальные преступления, подтверждали, что их часто мотивировало не только желание добиться доминирования, но и предвкушение сексуального оргазма.

Все изменила случайность. Одна женщина обернулась и увидела, что он делает. Тогда она погналась за ним, размахивая зонтиком. Фритцль понял, что нужно найти другой способ одновременно получать сексуальное удовлетворение и власть над ничего не подозревающей женщиной. По дороге с работы он стал подслушивать у открытых окон. Он выяснил, где находятся окна спальни и когда пары чаще всего занимаются сексом. Останавливаясь под этими окнами, он мастурбировал, подслушивая интимные разговоры жильцов. И неизбежно пользовался возможностью заглянуть внутрь. По словам доктора Кастнер, при этом у него возникало «чувство, что они не знают, а я знаю».

Именно в этот период произошли тревожные изменения в характере его правонарушений. Узнавая все больше о жильцах некоторых домов, он выяснил, когда мужей не бывает дома. Фритцль принадлежал к меньшинству сексуальных преступников, которые от бесконтактных преступлений переходят к контактным. Когда ему было около тридцати лет, его арестовали за изнасилование с применением ножа. Доктор Кастнер подозревает, что он не раз проникал в дома и насиловал живущих там женщин.

Тюремное заключение заставило Фритцля еще раз пересмотреть свой образ действий. Эта переоценка не была вызвана раскаянием в том, что он сделал со своими жертвами, или попыткой подавить в себе опасные желания. Он хотел и насиловать, и вести нормальную жизнь. К этому времени он женился. Жена исправно навещала его в тюрьме, и, по ее словам, он никогда не говорил о причинах своего пребывания там. Возможно, под доминирующим влиянием мужа она просто не осмеливалась задавать ему подобные вопросы. Какова бы ни была причина, это молчаливое соучастие сгладило противоречия между двумя его жизнями: одна соответствовала общепринятым стремлениям к браку, детям, отпуску с семьей и успешному бизнесу, а в другой он создал возможность беспрепятственно насиловать.

Фритцль решил держать жертву в плену и получать от нее удовольствие. Посадив дочь в подвал, он заставил ее написать письмо о том, что она уехала к подруге и ее не нужно искать. За двадцать четыре года заключения Элизабет родила ему семерых детей. Троих держали в подвале, троих он привел в дом – их появление объяснялось записками от якобы отсутствующей матери с просьбой присмотреть за малютками. Седьмой ребенок умер вскоре после рождения, и Фритцль избавился от тела.

То, каким образом стало известно о преступлениях Фритцля, многое говорит о природе его отклонений. Одна из его дочерей, родившихся в подвале, Керстин, которой сейчас девятнадцать лет, серьезно заболела. Фритцль согласился отвезти ее в больницу и вместе с Элизабет вынес Керстин наверх. Проведя почти два с половиной десятилетия под землей, Элизабет лишь на мгновение оказалась вне подвала, а потом ей пришлось вернуться к другим детям.

Керстин на скорой отвезли в больницу. Персонал больницы с подозрением отнесся к объяснениям Фритцля и к записке, которую, по его словам, написала мать девочки, и вызвал полицию. Через неделю после того, как Керстин доставили в больницу, Фритцль согласился отвезти Элизабет к дочери. Полиция арестовала и Фритцля, и Элизабет. Только после заверений полиции, что Элизабет больше не увидит отца, она рассказала о том, как жила последние двадцать четыре года. Фритцля обвинили в изнасиловании, инцесте, похищении людей, противоправном лишении их свободы и порабощении, а также в убийстве младенца. Позже он признал вину и был приговорен к пожизненному заключению.

Доктор Кастнер задалась вопросом, почему Фритцль не придумал другого решения проблемы с Керстин. «Ему было бы гораздо проще закрыть дверь. Он мог бы закрыть ту дверь в подвал и больше не возвращаться, и никто ни о чем не узнал бы. Когда живущая в подвале дочь заболела, он мог бы выйти, закрыть дверь – и все». Доктор Кастнер считает, что это свидетельствует о наличии некоего морального компаса, пусть и сильно искаженного. «Насколько я поняла, для Фритцля убийство было чертой, которую он не мог пересечь». Я считаю эту интерпретацию весьма правдоподобной. По крайней мере, можно предположить, что смерть жертв не входила в его сексуальные фантазии.

Сильное желание доминировать над жертвами своих сексуальных агрессивных побуждений, похоже, главный элемент, объясняющий преступления Фритцля. Достаточно ли этого для понимания, почему в конце концов он поступил подобным образом с собственной дочерью?

Рассказ доктора Кастнер о Фритцле включал ее размышления, которые обычно не фигурируют в стандартном психиатрическом заключении. Она начала с наблюдений о том, какие чувства он у нее вызывал. Они не относились к оценке его преступления. Она говорила о более непосредственных аспектах своего взаимодействия с Фритцлем. В их отношениях было нечто интересное для нее. По ее оценке, она провела с ним тридцать восемь часов – я позавидовал времени, отведенному на экспертизу; в Англии мне повезет, если я получу возможность встретиться с обвиняемым по уголовному делу более двух раз.

И если характер тем, обсуждавшихся во время встречи доктора Кастнер с Фритцлем, был экстраординарным, то его личность – нет. По словам доктора Кастнер, он «выглядел поразительно обычным». Он без проблем вспоминал подробности. «Он четко понимал, из чего состояла его жизнь». Что поразило доктора Кастнер, так это стиль изложения. «Откровенно говоря, он был чрезвычайно скучным. Чрезвычайно скучный человек». По словам доктора Кастнер, Фритцль словно читал записи в телефонном справочнике. Эффект был настолько сильным, что можно было заснуть. Исходя из его действий, некоторые люди называли его психопатом. Описание доктора Кастнер подтвердило мое мнение, что психопатию нельзя диагностировать, основываясь лишь на преступном поведении. Находясь в одной комнате с Фритцлем, Кастнер обнаружила, что он не обладает даже поверхностным обаянием, а ведь именно это является диагностическим критерием психопатии.

Чтобы рассказать интересную историю, недостаточно одной истории. Нужно простимулировать воображение слушателя, а для этого рассказчик делает паузы, подчеркивает определенные места интонацией, добавляет эмоции, регулирует темп речи, раскрывается сам. Стиль Фритцля мог быть характерной чертой специфического нарушения способности выражать эмоции, а именно неспособности наполнить эмоциями разговорный язык. Сам по себе такой недостаток может не иметь особого значения для понимания преступлений Фритцля. Но, выслушав рассказ доктора Кастнер, можно увидеть нечто более интересное.

«У него не было никаких чувств по отношению к ребенку, которым он когда-то был», – отметила доктор Кастнер. Единственным постоянным взрослым в детстве Фритцля была его мать, которая вела себя одновременно пренебрежительно и непредсказуемо агрессивно по отношению к сыну. Как выяснила доктор Кастнер, вопреки распространенному мнению о том, что отец его бросил, на самом деле мать Фритцля не позволяла сыну общаться с отцом. Она родилась в результате одной из многочисленных интрижек своего отца с домашней прислугой. Женщина, на которой был женат дед Фритцля, не могла иметь детей. Матери Фритцля хотелось доказать, что она не бесплодна. Фритцль и стал этим доказательством, но впоследствии превратился в помеху. С раннего детства он был предоставлен сам себе; когда мать была рядом, она его сильно била.

Последствия детской травмы различаются в зависимости от ее значения для жертвы. Доктор Кастнер считала, что Фритцлю было трудно понять, что происходит. Мать все время наказывала его, а он не знал за что, поэтому не мог разобраться, как поступать правильно. Она была единственным человеком, к которому он мог обратиться, больше не было ни родных, ни кого-либо еще. Не имея возможности осмыслить свои переживания, он бежал от них. Поскольку сбежать физически было невозможно, он искал мысленное убежище. По словам доктора Кастнер, мысленно он переносился в другую реальность: «Он целыми днями читал, полностью погружаясь в другой мир. Это был побег из жестокого мира. Он жил в своих книгах».

«Когда Фритцль выходил из подвала, то закрывал дверь в него и одновременно мысленную дверь», – объяснила доктор Кастнер. Она обнаружила, что он обладал «потрясающей способностью мысленно закрывать дверь… он умел прекрасно управлять своими мыслями». За двадцать четыре года он ни разу не оступился и не дал повода никому заподозрить, что у него есть другая жизнь. «Не потому, что он был очень умным. Он не особенно умен. Не гений. Обычный человек, который тщательно планировал и структурировал свои поступки. Как он признался, наверху он никогда не думал о том, что происходит внизу».

Слушая доктора Кастнер, я задумался о том, что умение Фритцля создавать отдельные миры возникло по необходимости, еще в детстве. Я сказал об этом доктору Кастнер. Она согласилась. По ее словам, его детство послужило «своего рода тренингом по разделению двух миров». Вряд ли можно с уверенностью утверждать, что его детский опыт – единственная причина девиантных сексуальных желаний. Но, как мне кажется, этот опыт привел к такому образу мышления, который позволил Фритцлю воплотить свои желания в кошмарную реальность. Ему удалось полностью разъединить две жизни, а также отделить понимание от эмоций. Доктор Кастнер обнаружила, что «он полностью понимал, что делает, но эмоции по отношению к тому, что он совершил, отсутствовали».

– Мы выслушали мнение доктора Стэнлоу о том, что обвиняемый не контролировал себя. Могу я напомнить вам позицию доктора Стэнлоу? – Мистер Эддисон поднял взгляд на судью, проверяя, не возразит ли тот. Судья не оторвался от своих записей, и это было воспринято как разрешение продолжать. – Если во время убийства обвиняемый действовал под влиянием симптомов психического расстройства, то есть сексуального влечения, то из этого следует, что была нарушена его способность к самоконтролю. Если у него серьезное психическое расстройство, то и нарушение способности к самоконтролю было существенным.

Я был готов согласиться с тем, что Пол не желал, чтобы у него возникла склонность испытывать сексуальное возбуждение от страданий других. Я также соглашусь с тем, что в момент сексуального контакта садистские побуждения начинают все больше доминировать.

– Важно различать влечения и поведение, – объяснил я суду. – Существуют не зависящие от подсудимого факторы, которые привели к развитию садистских влечений. С другой стороны, он принял решение действовать таким образом, чтобы усилить свое возбуждение. Этот выбор причинил ущерб другим людям. Вменяемое ему преступление произошло в результате сочетания его влечений и решения, которое он принял. Вопрос о том, насколько существенной является утрата самоконтроля, должен решать суд.

Мистер Эддисон не согласился со мной. Обратившись и ко мне, и к суду, он заявил, что я мог бы больше помочь присяжным.

– Вы считаете, что он утратил самоконтроль из-за психического расстройства?

Разочарование в его голосе теперь звучало совершенно искренне.

Я хотел объяснить, что научные исследования представляют модель психики, которая не соответствует модели закона. Закон подразумевает, что самоконтроль – это процесс, который мы можем выделить ретроспективно. Чтобы ответить на юридические вопросы, необходимо также разделить различные компоненты нарушенного самоконтроля и количественно определить конкретный вклад психического расстройства. Но это невозможно, и результаты современных нейробиологических исследований говорят о том, что мозг работает совсем иначе. Я попытался уменьшить несоответствие между юридической и психиатрической моделями психики, максимально приближая психиатрические факты к юридической модели без ущерба для научных основ психиатрии.

– Да, в том смысле, как я объяснил, я действительно считаю, что у него нарушена способность к самоконтролю.

– Существенно нарушена?

Вполне понятно, что этим вопросом мистер Эддисон хотел загнать меня в угол.

– Зависит от того, что вы подразумеваете под существенным, но, насколько я понимаю этот термин, нет, не думаю, что нарушение способности к самоконтролю было существенным.

На следующий день присяжные согласились со мной. Пола не признали ограниченно вменяемым и осудили за убийство.

10

Гэри

Тюремный надзиратель провел меня в комнату, в которой едва вмещались стол и пять громоздких стульев, прижатых к стенам. Когда я вытащил из портфеля папку и сел напротив, сидящая за столом женщина подняла голову. На бейдже была написана ее должность.

– Здравствуйте, я доктор Нейтан, – сказал я, наклоняясь и протягивая руку. На случай, если я неправильно запомнил имя инспектора по надзору, я тихо пробормотал: – Клэр?

Мы оба готовили отчеты об одном и том же заключенном.

Как только мы с Клэр начали делиться мыслями о деле, разговор прервал третий человек, адвокат. Он представился как мистер Годдард. Втроем мы собрались в тюрьме в ожидании слушаний, касающихся будущего Гэри.

Официальная система условно-досрочного освобождения была введена в Англии и Уэльсе только в 1967 г. с созданием совета по условно-досрочному освобождению. Условно-досрочное освобождение – это разрешение заключенному выйти на свободу раньше, чем он полностью отбудет наказание. В приговоре Гэри не определили срок, но, отбыв пять лет, он получил право на условно-досрочное освобождение. После рассмотрения всех фактов, в том числе моего отчета и отчетов других специалистов, совету по условно-досрочному освобождению предстояло принять решение, выпустить ли Гэри.

За три года до этого медсестра направила Гэри ко мне, в тюремную больницу. Когда он прибыл в тюрьму и прошел обследование, стало ясно, что ему необходимо пройти программу детоксикации. У него была зависимость от героина и метадона. Его жалобы на то, что он слышит голоса, были в основном отвергнуты как ложные или не стоящие внимания. Никто не предложил более внятного объяснения, но все сошлись на том, что упоминание «голосов» не является признаком «серьезного психического заболевания». Одна медсестра призналась, что на ее мнение повлияли не столько результаты экспертизы, сколько эмоциональная реакция на встречу с Гэри. «Он просто не производит впечатления человека с психическим заболеванием». По общему мнению, Гэри манипулировал системой. В конце концов, он ведь зарабатывал на жизнь обманом и манипуляциями. Вдобавок он начал жаловаться на голоса в то же время, когда гневно возражал против плана снять его с метадона.

Другая медсестра, Сара, думала иначе. Коллеги Сары считали ее мягкотелой, слишком легко поддающейся влиянию со стороны заключенных. Я же видел в ней человека, которому удалось сохранить сострадание в жестокой системе. В то время как другие сотрудники сочли изменчивые описания Гэри слишком нелогичными, чтобы воспринимать их всерьез, Сара заметила, что он продолжал говорить о странных переживаниях, даже когда уже ничего не мог этим добиться. Он прошел программу детоксикации. Нужно признать, он перестал так часто говорить о голосах, хотя позже задал риторический вопрос, зачем ему раскрывать что-то личное, если от этого просто отмахнутся.

Позже Гэри признался: он надеялся, что, рассказывая о голосах, сможет отсрочить детоксикацию. Однако в то время он и впрямь слышал голоса: если у человека есть какие-то корыстные мотивы для определенных утверждений, это не всегда означает, что он говорит неправду.

Когда я не был занят пациентами, Сара постучала в дверь моего кабинета.

– Точно не уверена, Тадж, но, похоже, его действительно беспокоят голоса. Он говорит, что их слышит. А еще говорит, что это больше похоже на мысли, но такие, которые он не может контролировать. Они велят ему напасть на кого-то, и он мысленно видит ужасные сцены, как это будет. Было бы здорово, если бы вы просто на него взглянули.

Я не придавал особого значения тому, кого именно принимать в клинике. Считаю, что медсестры, справляющиеся с таким количеством пациентов, в состоянии определить, как использовать мое ограниченное время.

– Конечно, нет проблем. Запишите его на ближайшее свободное время.

Когда через несколько недель я увидел имя Гэри в своем списке, то уже забыл о разговоре с Сарой. У меня даже не было времени просмотреть его карту до начала приема. Я рассчитывал, что смогу отложить прием на пять минут, чтобы прочитать последние записи, но мне сказали, что Гэри вышагивал по камере, а потом проревел через окошко, что, если я сейчас же его не приму, он вернется обратно в отделение. Я пошел за ним сам. Вызвав его и сопроводив в комнату для беседы, я получил бы возможность узнать его отношение к нашему разговору еще до того, как за нами закроется дверь.

Когда я шел в изолятор, где заключенные ожидают приема, медсестра, имевшая дело с Гэри, спросила, не хочу ли я, чтобы кто-нибудь сопровождал меня во время приема. Присутствие лишнего человека, вероятно, помешает откровенному разговору, но стоит подумать о безопасности.

Комната, которую мне выделили, была неидеальной. Это было переоборудованное складское помещение, стол придвинут к дальней от двери стене. В отличие от специальных комнат для допросов, здесь не было панели, через которую за нами при необходимости могли бы наблюдать другие. Иногда, как в данном случае, я придвигал стол ближе к выходу. При этом я оказывался дальше от вмонтированной в стену тревожной кнопки, но в случае необходимости предпочитал возможность быстро выбраться, а не ждать, пока другие отреагируют на сигнал тревоги. Я решил не брать с собой медсестру, а оставил дверь приоткрытой и попросил медсестру следить за ситуацией.

Я отпер дверь в камеру и назвал полное имя Гэри. В то время как большинство заключенных сгрудились в группы по два-три человека, перешептываясь друг с другом, Гэри держался обособленно. Он подозрительно косился на остальных, и казалось, что они тоже не спускают с него глаз и сохраняют дистанцию. Он подошел к двери, не встречаясь со мной взглядом и даже не поднимая головы. Оказавшись в тишине коридора, я еще раз назвал его имя, проверяя, тот ли это человек. Гэри не ответил на мой вопрос, но уверенно зашагал по коридору, из чего я заключил, что он подтверждает свою личность и согласие встретиться со мной.

Я заметил, как он на мгновение застыл на пороге комнаты для беседы. Он был немного ниже меня ростом, но плотнее сложен. Его взгляд метался по комнате. Видимо, убедившись, что входить безопасно, он подошел к столу. Я жестом предложил ему сесть, но он остался стоять. Я чувствовал себя некомфортно от того, что он был слишком близко.

– Зачем это все? – огрызнулся он.

Демонстрация беспокойства – не очень хорошо для первой встречи. В мире Гэри не уважают слабость. Увидев признаки уязвимости в другом человеке, он бессознательно мог бы посчитать наше взаимодействие боевым столкновением. На более сознательном уровне он почувствовал бы раздражение от того, что я воспринял его вопрос как потенциальную агрессию. Если бы я объяснил, что дело скорее в его тоне, а не в словах, это, вероятно, усилило бы его гнев. К тому же, пытаясь скрыть тревогу, я не смог бы укрепить свой авторитет.

Начав ему отвечать, я отвел одну ногу назад и незаметно переместил на нее вес, чтобы увеличить дистанцию между нами. Не успев просмотреть записи и забыв разговор с Сарой, я был в таком же неведении о причине нашей встречи, как и он.

– Одна медсестра считает, что наш разговор будет вам полезен, – сказал я.

Я произнес общую фразу, которая годилась почти для всех заключенных, которых я принимал в больнице. По выражению его лица я понял – этого недостаточно, чтобы он принял решение остаться или уйти.

– У меня не было возможности проверить точную причину по записям, но не могли бы вы присесть, а я быстро посмотрю? – продолжил я.

В другой ситуации от резкого скрипа стула по полу, усиленного эхом, я бы вздрогнул. Но сейчас тщательно контролировал себя и сумел удержаться от немедленной реакции, поняв, что нет нужды защищаться. Гэри отодвинул стул, только чтобы сесть на него. Молчаливое согласие Гэри на разговор застигло меня врасплох. И пока я колебался, он буркнул:

– Ну ладно.

Если бы я сел прямо к компьютеру, Гэри оказался бы сбоку, на границе моего периферийного зрения. Вместо этого я подвинул монитор и повернул стул так, чтобы оказаться лицом к Гэри. Просматривая записи, я следил за его движениями слева от экрана. Я искал более длинную запись, в которой речь, скорее всего, шла о его психическом, а не физическом здоровье. И как только наткнулся на записи Сары, сразу же вспомнил наш разговор.

Хотя Гэри завершил разговор примерно через десять минут и почти ничего не рассказал, я посчитал нашу первую встречу успешной. Он не вышел из себя, хотя был к этому готов, и дал твердое обещание встретиться со мной снова.

Утром накануне следующей встречи Сара робко подошла ко мне.

– Сегодня утром вы должны встретиться с Гэри. Он сказал, что согласен, но только если вы придете в тюремное крыло и встретитесь с ним там.

Мне сразу захотелось ответить, что сегодня у меня не будет времени туда идти. Из-за такой задержки я опоздаю на другие встречи. Я мог бы возразить, что, насколько я знаю Гэри, он способен самостоятельно принять решение и, если ему не хватает мотивации, чтобы пройти двести ярдов из своего крыла до больницы, вероятно, он не так уж нуждается в помощи. Но Сара заходила к нему вчера и теперь просила меня нарушить привычный распорядок, а это было необычно. Я доверился ее мнению: для работы с этим человеком потребуются дополнительные усилия. Я спросил, можно ли перенести другие утренние встречи, чтобы сходить в дальнее крыло.

В следующие восемь месяцев мне пришлось отменять некоторые консультации, чтобы видеть прогресс Гэри, но прогресс все же был. Перед тем как Гэри перевели в другую тюрьму, он довольно регулярно посещал приемы и согласился на лечение. Пусть он и не был самым послушным заключенным, но уж точно стал меньше досаждать как надзирателям, так и сокамерникам.

Спустя почти два года имя Гэри снова появилось в списке моих пациентов. Его вернули в тюрьму, где я работал, чтобы подготовить к слушаниям по условно-досрочному освобождению. Во время первой встречи после его возвращения казалось, будто мы видимся впервые. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы выудить из него несколько отрывочных сведений. Он как будто проверял, можно ли мне все еще доверять. Он знал, что меня попросят подготовить отчет для слушаний по условно-досрочному освобождению. Я мог бы отказаться, сославшись на возможные пагубные последствия для терапии, но все же не отверг просьбу и попросил его сделать то же самое. На этот раз мне не потребовалось столько времени для налаживания отношений.

Вместе с официальным запросом на проведение экспертизы пришло досье для условно-досрочного освобождения. Тезисно я уже знал характер правонарушения и приговора Гэри, но теперь у меня был доступ ко всем данным. Здесь была стенограмма приговора, список предыдущих правонарушений, отчеты инспектора по условно-досрочному освобождению и персонального куратора. Гэри ограбил магазин на углу, угрожая хозяину большим кухонным ножом. Судья вынес приговор, который только недавно был добавлен в свод законов; хотя срок не был пожизненным, он не имел определенной конечной точки. Гэри получил такой приговор, поскольку, принимая во внимание его предыдущие правонарушения, судья решил, что нужно оградить от него общество, возможно, навсегда. Гэри уже однажды подавал прошение об условно-досрочном освобождении, но его отклонили. Мне предстояло подготовить психиатрический отчет для второго слушания по условно-досрочному освобождению.

Когда я приступил к подготовке отчета, то начал размышлять, какие детали необходимо учесть. Как оценить факторы риска в их взаимосвязи и предсказать поведение Гэри в будущем? Для этого у нас есть стандартные процедуры, но на окончательное решение психиатра влияют и воспоминания.

Предполагается, что судебные психиатры – эксперты в оценке возможного риска насилия. Несомненно, мы много размышляем о риске. Большинство пациентов, которых мы обследуем и лечим, продемонстрировали свою склонность к насилию еще до того, как мы увидели их впервые. Поможет ли этот опыт уверенно оценивать риск, зависит от того, как им воспользоваться.

Люди оценивают вероятность того или иного события почти мгновенно. Встроенные ментальные схемы означают, что нам не нужно сознательно обрабатывать данные. Одна из таких схем позволяет оценить вероятность события, используя доступные воспоминания. Мы представляем, что может произойти, под влиянием приходящих на ум соответствующих примеров. Оценка вероятности основывается на доступности примеров из памяти, отсюда и термин «эвристика доступности».

Если судебный психиатр не готов признать, что воспоминания о случаях, в которых имело место жестокое насилие, более доступны ему в силу профессии, возникает предвзятость. Пусть мы видели больше таких случаев, чем наши коллеги, не работающие судебными психиатрами, это не значит, что мы лучше оцениваем риск. Да, у нас значительный опыт в оценке риска, но по сравнению с психиатром, который принимает гораздо больше пациентов, многие из которых не совершают серьезного насилия, мы склонны переоценивать риск. Но, борясь с предубеждением, мы не должны игнорировать доступные воспоминания, ведь в них есть ценные уроки, тем не менее они не говорят о вероятности. Прорабатывая подробности истории Гэри, я вспомнил один случай, которым занимался ранее. Из-за сходства с Гэри он остался в памяти.

Майкл вышел на свободу в тридцать два года, отбыв пять с половиной лет из восьмилетнего тюремного заключения за ограбление театральной кассы и ограбление строительной компании с помощью пневматического пистолета. В двадцать шесть лет, когда его осудили за эти преступления, он был еще молод, но не был новичком в судах. Впервые его осудили за воровство в одиннадцать лет, и с тех пор в подростковом возрасте он восемь раз представал перед судом за аналогичные преступления. Затем характер правонарушений изменился. Когда Майклу исполнилось двадцать, он начал применять насилие. Череда грабежей привела к восьмилетнему тюремному сроку.

Во время отбывания наказания он испытывал некоторые симптомы психического расстройства, в связи с чем ему назначили психотропные препараты. После освобождения он продолжил принимать лекарства и ходил на прием в государственную психиатрическую клинику. Иногда Майкл рассказывал о своих агрессивных побуждениях. Учитывая его криминальное и полное насилия прошлое, местный психиатр обратился к судебному психиатру за повторным заключением.

Как человек, злоупотребляющий наркотиками, Майкл получал дополнительную помощь у соответствующих специалистов. Он сказал одному из врачей, что слышит голоса, побуждающие его к агрессии, но эти голоса приглушались назначенными лекарствами или героином, который он продолжал иногда употреблять.

Он был не самым простым пациентом. Иногда он не являлся на прием. Или вдруг переставал принимать лекарства, хотя они вроде бы облегчали его состояние. Он по-прежнему совершал преступления, был осужден за кражу со взломом и владение пневматическим оружием. В какой-то момент он стал более неуравновешенным и оказался в тюремной больнице. Приятным сюрпризом оказалось то, что в больнице он не оправдал своей репутации забияки. Одна медсестра даже назвала его образцовым пациентом. Примерно через полтора месяца пребывания в отделении его выписали под присмотр судебно-психиатрической службы.

Все продолжилось по той же схеме: он не всегда выполнял требования, принимал наркотики и периодически буянил. Но были и положительные изменения. Временами Майкл хорошо держался и говорил, что помощь идет ему на пользу. Он согласился на инъекции препаратов, а также на госпитализацию для детоксикации от опиатов.

К случаю Майкла возвращаюсь часто, поскольку он в значительной степени похож на многих пациентов, прошедших через тюремную больницу. Злоупотребление психоактивными веществами, безусловно, было среди них нормой, и они нередко имели долгую историю насильственных преступлений, начиная с детства. Они не обратились бы ко мне, если бы не испытывали психиатрических симптомов, но эти симптомы могли быть аморфными и изменчивыми. Часто наблюдалась агрессивность. Иногда агрессия сопровождалась голосами. Сочетание проблем с наркотиками и алкоголем, преступного поведения, агрессии и специфических психических переживаний не выделяло Майкла из многих сотен заключенных, которых я обследовал.

В июле 1997 г. Майкл стал исключением среди преступников с психическими расстройствами. По телевидению показывали документальный фильм о нераскрытом преступлении, совершенном годом ранее, и его посмотрел психиатр Майкла. Он и другие сотрудники клиники пришли к выводу, что Майкл подходит под описание подозреваемого. Преступление заключалось в жестоком нападении на двух детей и их мать, которые гуляли с собакой по тихой сельской дороге. Мать и ее шестилетняя дочь погибли, а девятилетнюю девочку с серьезными травмами головы бросили умирать, но она выжила.

После получения информации от психиатров полиция арестовала Майкла. Его осудили за два убийства и покушение на убийство и приговорили к трем пожизненным срокам. Его полное имя, Майкл Стоун, вошло в анналы психиатрии не только из-за характера преступления, но также из-за политических изменений, которые последовали за его осуждением.

Сразу после вынесения приговора в прессе возникли вполне понятные размышления о том, как такое могло произойти. Общественности была представлена история о неизбежности этих событий. Например, газета Mirror опубликовала статью о трагедии, которая не могла не случиться.

Майкл Стоун был ходячей бомбой замедленного действия. Безумец, наркоман, неоднократно совершавший преступления и склонный к насилию… Многие знали, насколько он опасен. Даже он сам это знал. Он несколько раз умолял забрать его в больницу, но ему отказывали. Почему? Потому что он был слишком опасен. Вы когда-нибудь слышали что-либо более абсурдное и наверняка ведущее к трагедии? Полиция знала всю историю преступлений Стоуна. Врачи и психиатры знали, насколько он неуравновешен. За пять дней до жестокого нападения на Расселов медсестра психиатрической клиники предупредила, что он «находится в ужасном состоянии». Все признаки были налицо. Но никто не сделал ничего, чтобы проконтролировать или остановить его. Майклу Стоуну позволили остаться на свободе. Напасть на Расселов, убить Лин и Меган и бросить умирающую Джози. Его осуждением и тюремным сроком дело не закончилось. Осталось слишком много вопросов о том, почему Стоуна никто не контролировал. Мы должны знать, почему служба здравоохранения Западного Кента повела себя так беспомощно.

И это не просто преувеличения бульварной прессы. The Times, обычно более трезвая в оценках газета, также требовала ответа на вопросы, почему Стоун оказался на свободе и был готов убивать и почему убийце с долгой историей психических проблем и насилия было отказано в койке в охраняемой психиатрической больнице всего за несколько дней до кровопролития, несмотря на то, что «персонал рассказывал о его фантазиях об убийстве детей».

Большинство из нас находили изображение лица в рисунке на деревянном срезе или в облаках. Это называется парейдолия – когда в случайных линиях и контурах видят оформленный образ. Мы воспринимаем это как пассивный процесс. Нам кажется, что мы просто случайно замечаем определенный образ. На самом деле наш разум активно ищет формы и узоры, имеющие значение. Мы видим определенные образы отнюдь не случайно. Чтобы понять себя и других, мы в значительной степени полагаемся на выражение лица.

Родителей не учат при общении с младенцами использовать преувеличенно эмоциональные или повторяющиеся выражения лица и звуки, это делается неосознанно. В большинстве случаев они не задумываются, почему ведут себя таким образом. И в этом нет необходимости – такая реакция рефлекторна. Отчасти родитель пытается зеркально отразить эмоциональное состояние ребенка. Мать изображает преувеличенные эмоции, чтобы привлечь внимание ребенка и обозначить, что это важно. В ходе этого интерактива еще не говорящему младенцу помогают понять его чувства. Когда ребенок расстроен, родитель помогает ему сдержать эмоции с помощью успокаивающих звуков и соответствующего выражения лица.

Высшая способность человеческого разума понимать себя и других в значительной степени зависит от этой коммуникации в первые годы жизни. И во взрослой жизни важная способность человека – замечать лица в своем окружении и следить за их изменением. Трудно не обратить внимания, как расширяются глаза стоящего перед тобой человека, когда он смотрит куда-то тебе за спину, – это наводит на мысль, что за тобой кто-то стоит. Мимолетный проблеск страдания в глазах слушателя может вынудить сменить тему, прежде чем ты осознаешь, что произошло. Быстрая адаптация к чувствам других и демонстрация собственных знаков – это часть повседневного взаимодействия. Именно это делает нас такими сложными социальными существами. Из всех внешних стимулов, которые постоянно на нас обрушиваются, особенно важны лица. Важны настолько, что нужно быть сверхвнимательными.

Иногда лучше видеть лица там, где их нет, чем испытывать трудности в развитии и общении из-за того, что их не замечаешь. Суть в том, что в процессе эволюции мы научились интерпретировать окружающую среду таким образом, что это может привести к ложным срабатываниям, таким как лицо, которое мы видим в разводах древесного среза или в облаке. Пристальное внимание к лицам – лишь один из примеров того, как в поисках подходящих закономерностей человек замечает упорядоченность в случайности. Тенденция искать закономерности там, где их нет, известная как стереотипирование, относится не только к осмыслению нашего физического окружения. Помимо раздражителей, постоянно воздействующих на органы чувств, мозг получает бесконечную мешанину информации о произошедших событиях. Чтобы иметь возможность предсказывать и контролировать будущее, необходимо осмыслить произошедшее, отсюда возникает естественная склонность к созданию повествования. Обычно в таком повествовании события располагаются по порядку, от самых давних к последним. Чтобы превратить хронологию в историю, необходим еще один компонент – причинно-следственная связь.

Главные события в повествовании – те, которые объясняют последующие: события в начале истории являются причиной тех, что в середине, а события в середине истории – причина концовки. Нас особенно захватывают истории с персонализированными событиями, то есть с участием людей. Причинно-следственные связи для событий, связанных с людьми, – это намерения и мотивы.

Первые объяснения кошмарного насилия на проселочной дороге в Кенте начинаются с человека, чьи предыдущие преступные действия указывают на его потенциальную опасность. Следующая часть истории – это отсутствие мотивации у психиатров реагировать на явные признаки опасного поведения. На этом фоне финал истории кажется неизбежным. Повествование о неизбежности или возможности предотвратить события успокаивает, помогает разобраться в сложной ситуации. Убедительность истории основывается не только на ее способности дать простое объяснение, она также направляет нас к простому решению. Если изолировать явно опасных людей, то насилие можно предотвратить.

Повествование не становится ошибочным только потому, что создано на скорую руку, без тщательного изучения фактов. Во многих случаях первоначальные подозрения в ненадежном подходе психиатров при взвешенном анализе данных оказываются верными. Но всегда ли это так?

Высококвалифицированная комиссия судебных экспертов провела серьезное расследование, тщательно изучив все доступные сведения о Майкле Стоуне и его контактах с психиатрическими службами. В отчете о расследовании, опубликованном в 2006 г., отмечалось, насколько трудно помочь человеку вроде него.

Перед теми, кто занимался Стоуном, стояла сложная задача. Никто не мог с уверенность предвидеть, что он скажет или как себя поведет. Понятно, что существовали разные мнения о характере состояния Майкла Стоуна и о том, как лучше его контролировать. Аналогичным образом невозможно было однозначно оценить и реальную опасность, которая от него исходила, кому она грозила, при каких обстоятельствах, и что можно было сделать для снижения риска… Следует отметить, что в течение всего расследования Стоун получал значительную помощь от всех соответствующих служб. Нельзя сказать, что его игнорировали.

Исчерпывающий анализ, проведенный в рамках расследования Стоуна, показывает, что вполне возможно противостоять соблазну упрощенных схем, но опыт говорит о том, что это исключение. Следователям, не располагающим таким же количеством времени, опыта и ресурсов, очень трудно не поддаться предвзятому образу мышления, который определяется самим методом расследования.

Я закончил диагностический раздел своего отчета о Гэри. И пришел к выводу, что Гэри определенно соответствует критериям диагноза «диссоциальное расстройство личности». Фактически это значит, что он совершает такие же поступки, как и многие другие правонарушители, только гораздо чаще и дольше. Неоднократные правонарушения, начиная с раннего подросткового возраста, нередко импульсивные, плюс отсутствие постоянной работы – этого достаточно для такого диагноза. Неудивительно, что при таких диагностических критериях почти у 50 % заключенных имеется диагноз «диссоциальное расстройство личности», как и у Гэри.

К криминальному поведению Гэри добавилась проблема зависимости от наркотиков. Это означало, что ему могли поставить еще один диагноз. Расстройство, связанное с употреблением психоактивных веществ, как сейчас принято его называть, также имеется почти у половины заключенных.

Хотя голоса и странные мысли вроде тех, что описал Гэри, встречаются не так часто, всего у 15 % заключенных-мужчин, они тоже неуникальны. Среди моих пациентов тюремной больницы такие симптомы встречаются довольно часто. Итак, с одной стороны, Гэри не выделяется из сотен пациентов, которые прошли через мою клинику и в конечном итоге вернулись в общество и никого не убили. С другой стороны, он поразительно похож на Майкла Стоуна.

Как следствие, мне на ум приходили истории с пугающим финалом. Я их не отбрасывал. Эти ужасные истории – неформальная часть моего метода оценки. Например, я представляю, что после освобождения Гэри перестанет посещать психиатрическую клинику, начнет употреблять больше крэка и его будут одолевать агрессивные побуждения. Такое вполне возможно, размышляю я. Но его положение может и улучшиться. Чуткая, высокомотивированная участковая медсестра может убедить его возобновить прием лекарств и снова обратиться к наркологам. Он выйдет из фазы нестабильного поведения. В моем воображаемом сценарии, когда выяснится, что он воровал в магазине, курирующие его врачи будут довольны тем, что он совершил несерьезное правонарушение и, вопреки ожиданиям, снова посещает психиатра.

А что, если, размышлял я, однажды он слишком поздно обратится к психиатру? Если прежде, чем он вернется к приему лекарств и откажется от наркотиков, он не сумеет сопротивляться желаниям? Медсестра заметит, что он в плохом состоянии, и спросит у психиатра, не следует ли его повторно госпитализировать. Тот решит, что эта ситуация не так уж сильно отличается от тех, после которых Гэри приходил в себя, и порекомендует продолжать работу с пациентом. Однако в этот раз все окажется по-другому, и Гэри больше не сможет противостоять побуждениям к убийству.

Нетрудно представить, что расследование сосредоточит внимание только на двух важнейших упущенных возможностях. Анализируя последний рецидив, психиатры выявят его отличия от предыдущего. Они обнаружат явные признаки повышенного риска. Поставив себя на место медсестры и психиатра, которых вызовут на слушания, я ощутил тревогу и гнев, поскольку мне приходится отстаивать позицию, которая имела смысл до инцидента, но больше не имеет. А еще я представил, что вторым объектом их внимания будет решение об освобождении Гэри из тюрьмы. Побуждения к убийству были явным тревожным сигналом, заключит расследование. Он не всегда соблюдал режим приема лекарств и употреблял наркотики, даже находясь в тюрьме. Как я мог пропустить такие очевидные признаки? Для них, да и для меня теперь, когда я знаю, что произошло, очевидно, что не следовало соглашаться на освобождение такого опасного человека, как Гэри. Попытка защитить свое решение, сказав, что тогда он не был так опасен, как сейчас, выглядит жалко.

Что касается политиков, то для них способ предотвратить преступления вроде совершенного на той деревенской дороге в Кенте был прост. Майкла Стоуна следовало поместить в больницу, чтобы оградить от него общество. Причина, по которой он не был задержан, по их мнению, заключалась в том, что психиатры халатно отнеслись к своим обязанностям. Джек Стро, министр внутренних дел в правительстве лейбористов того времени, заявил, что «психиатрам пора серьезно пересмотреть свои методы и внести в них изменения: до сих пор им этого не удавалось». Эта история развивалась в двух направлениях.

Одно из них было выражено описанием Майкла Стоуна в газете Mirror как «ходячей бомбы замедленного действия». Он был настолько опасен, что преступление выглядело неизбежным. Это был лишь вопрос времени. Отсюда оставался всего один шаг до признания некоторых людей также опасными и, следовательно, до необходимости содержать их под стражей, чтобы предотвратить будущие преступления. Еще до публикации отчета о расследовании были приняты меры, не допускавшие попадания опасных преступников на улицы. Такой превентивный подход к содержанию под стражей основан на ревностной вере в существование опасных людей. С этой верой связаны жалобы на то, что психиатры с предубеждением относятся к пациентам с расстройством личности по сравнению с пациентами с психическими заболеваниями. Согласно ранним версиям истории Майкла Стоуна, он не получил своевременной помощи, поскольку страдал от расстройства личности, а не от психического заболевания. Безусловно, в анализе отношения психиатров к пациентам с расстройством личности была доля правды, которая выражалась в названии научной статьи 1988 г., опубликованной в British Journal of Psychiatry: «Расстройство личности: пациенты, которых не любят психиатры?» Сейчас многое изменилось, но только потому, что специалисты в области психического здоровья признают: пациенты с расстройством личности нуждаются в помощи, даже если до сих пор отмечается нежелание предоставлять им эту помощь в рамках основных услуг. О том, что отношение не смягчилось, свидетельствует исследование 2017 г., опубликованное под заголовком «Расстройство личности: пациенты, которых по-прежнему не любят психиатры».

Известная доля иронии была в том, что правила, введенные после осуждения Майкла Стоуна, не были подкреплены доказательствами, которые стали известны в ходе расследования. Психиатры, лечившие Стоуна, не отвергали признаки психического заболевания и не отказывали в доступе к услугам из-за наличия у него расстройства личности.

Независимо от фактов, основная политика строилась вокруг концепции, отталкивающейся от личности Майкла Стоуна. Был выдуман псевдодиагноз, чтобы придать достоверность идее о том, будто существует определенная категория мужчин (сначала это были только мужчины) с опасным и серьезным расстройством личности. За огромные деньги в отдельных тюрьмах построили новые отделения с высоким уровнем оснащения. В отделениях для мужчин с опасным и серьезным расстройством личности были введены комплексные процессы оценки правонарушителей: в каждом случае рассматривалось соответствие критериям для содержания в этих местах, что привело к длинным очередям.

Политикам пришлось решать проблему тех заключенных с тяжелыми расстройствами личности, которые считались опасными и чей срок подходил к концу. Был принят новый закон, облегчающий перевод этих заключенных в недавно созданные специальные больничные отделения. Преступников переводили незадолго до полного отбытия назначенного судом срока, и это выглядело так, будто приоритетом является содержание под стражей, а не лечение. К 2010 г. на новые услуги было потрачено более 200 млн фунтов стерлингов. Инвестиции получило очень небольшое число особо охраняемых учреждений, при этом мало внимания уделялось поддержке самих заключенных и возвращению их в общество. Эта инициатива была крайне недолговечной. Из-за растущих сомнений в таком подходе, его эффективности и стоимости от этой идеи отказались через одиннадцать лет после внедрения.

Огромная сумма денег была потрачена только из-за веры в то, что действия Майкла Стоуна можно было предвидеть. Такая вера в возможность предсказать агрессивное поведение задолго до самого поступка основывается на предположении, что опасное поведение достаточно стабильно и не подвержено существенному влиянию обстоятельств. Это предположение несостоятельно. И хотя политика изменилась, от веры в то, что насилие можно предсказать, избавиться сложнее.

Каким образом комиссия, созданная для поиска причин убийства, которое может совершить в будущем Гэри, восприняла бы мои слова, что я не знаю, как оценить вероятность агрессивного поведения Гэри? Возможно, председатель комиссии тут же позвонит директору моей клиники и порекомендует отстранить меня от работы.

Некоторые вероятности я оцениваю уверенно. Если я бросаю монету, то знаю, что с вероятностью в 50 %, то есть 1 к 2, выпадет «орел»: существует фиксированное число исходов, каждый из которых имеет равные шансы. И даже если бы каждый исход не имел одинаковой вероятности (если бы монета имела перекос в весе), я мог бы попытаться оценить вероятность, проведя несколько испытаний. Чем больше испытаний, тем точнее предсказания; однако предсказать возможное поведение Гэри – это не то же самое, что подбрасывать монету или игральную кость.

Существует бесчисленное множество вариантов развития событий, от того, где Гэри не совершает насилия или склоняется к серьезному, но нерегулярному насилию, до того, в котором Гэри совершает тяжкое насильственное преступление. И я не могу быть уверен, что каждый из этих вариантов имеет равные шансы.

Я не могу определить вероятность того, что конкретный человек совершит определенный поступок, но могу придумать другой способ оценить вероятность того, что преступник совершит повторное преступление. Во многих исследованиях наблюдали за пациентами, выписанными из лечебных учреждений, или за заключенными, выпущенными из тюрем, чтобы отследить, насколько часто они совершают преступления повторно. На основе результатов этих исследований были составлены показатели прогнозов. Чтобы определить процентную вероятность того, что Гэри совершит новое преступление после выхода из тюрьмы, мне следует оценить каждый из таких показателей, в зависимости от того, применим ли он и в какой степени. В результате можно получить процентное соотношение для конкретного прогноза, например совершения насильственного преступления в течение следующих пяти лет. Если оно составит, скажем, 30 %, я могу предположить, что из 100 заключенных с одинаковым результатом по этому показателю 30 совершат насильственное преступление в этот период времени. А 70 из 100 не совершат. Но я не могу знать, окажется ли Гэри среди меньшинства, которое совершит преступление, или большинства, которое его не совершит.

Проблема возникает не только в связи с прогнозированием будущих событий. Непонимание концепции вероятности привело к тому, что свидетели-эксперты допустили серьезные ошибки в оценке причин свершившихся событий. 4 сентября 2001 г. в детской больнице принцессы Юлианы в Нидерландах умерла малышка Амбер. Ее трагическую смерть объяснили естественными причинами. На следующий день медсестра сообщила своему начальнику, что у нее есть подозрения в отношении коллеги, которая не только была рядом с Амбер в момент ее смерти, но и очень часто занималась реанимацией пациентов больницы, что представлялось необычным. Пять детских смертей, которые ранее были признаны естественными, теперь выглядели подозрительно. Люсия де Берк, сорокаоднолетняя педиатрическая медсестра, присутствовала при всех пяти смертях и на многих реанимациях, что казалось не просто совпадением. Руководство больницы быстро собрало все возможные данные. Люсию арестовали и обвинили в убийстве и покушении на убийство пациентов, находившихся под ее присмотром.

Обвинители обратились к эксперту по статистике, профессору Хенку Элфферсу, чтобы он изучил данные и рассчитал вероятность совпадения графика смен Люсии с подозрительными медицинскими событиями. Идея заключалась в том, что вероятность случайного совпадения очень низка, между графиком смен Люсии и подозрительными медицинскими событиями напрашивалась логическая связь, следовательно, повышалась вероятность того, что Люсия виновна. Расчетная вероятность составила 1 к 342 млн. При такой ничтожной вероятности случайного события вероятность обратного – ее виновности – должна быть крайне высокой. Принимая во внимание статистические данные, суд признал Люсию де Берк виновной и приговорил к пожизненному заключению за семь убийств и три покушения на убийство.

Логика обвинения кажется разумной, но ее недостаток можно проиллюстрировать на другом примере вероятности: представьте попытку убедить человека с выигрышным лотерейным билетом, что раз вероятность того, что кто-то с его качествами выиграет в лотерею, бесконечно мала, значит, имела место нечестная игра и поэтому выигрыш ему не отдадут. Если мы считаем вероятность того, что в будущем произойдет редкое событие (например, вы выиграете в лотерею), очень низкой, значит, когда это событие настанет, оно не может быть случайным. Но мы-то знаем, что это не так: люди действительно выигрывают в лотерею. Более взвешенное использование статистических методов в случае Люсии де Берк позволило получить гораздо более высокую вероятность случайного совпадения – по крайней мере, 1 к 49. Через семь лет после начала пожизненного заключения, 14 апреля 2010 г., Люсия де Берк была оправдана.

И что же пошло не так? Важно понимать, что люди не обладают врожденной способностью правильно работать с категорией вероятности. За десятки тысяч лет, в течение которых наш разум развивался до своего нынешнего уровня, неотложные решения, которые принимали люди, не предполагали анализа сложных наборов данных и прогнозирования отдаленных событий. Выбор был прост и имел скорые последствия для жизни или смерти. Для доисторических людей промедление могло привести к гибели от хищника или конкурента. В такой ситуации имеет преимущества опора на памятные события для оценки вероятности – или использование эвристики доступности. Перед лицом опасности воспоминания о предыдущей встрече со смертью побуждают нас уклониться от угрозы. Даже если мы переоценили риск, лучше остаться в безопасности (или выжить), чем потом раскаиваться в неправильном решении (или умереть). Эвристика доступности – лишь одно из многих ментальных предубеждений, которые искажают процесс выбора. Врожденная программа побуждает нас избегать риска, а не искать истину.

Медицинские эксперты также сталкивались с проблемой вероятности, и это приводило к серьезным последствиям. Кристофер Кларк умер в декабре 1996 г., когда ему было чуть менее трех месяцев. Патологоанатом объяснил синяки на теле Кристофера попытками его матери реанимировать его и заключил, что это была «смерть в колыбели», или синдром внезапной детской смерти. Год спустя у Кларков родился второй сын, Гарри, и в возрасте восьми недель он тоже умер. На этот раз патологоанатом обнаружил улики, которые, как он считал, свидетельствовали о том, что ребенка трясли. По его мнению, именно это стало причиной смерти, поэтому он пересмотрел свое заключение о смерти Кристофера и пришел к выводу, что обе смерти были неестественными. Салли Кларк арестовали по подозрению в убийстве.

Обвинение опиралось не только на показания патологоанатома, оно также вызвало медицинского эксперта по детскому здоровью профессора Роя Мидоу, известного и уважаемого педиатра и ученого. Говоря о вероятности того, что обе смерти произошли по естественным причинам, профессор Мидоу утверждал, что риск «смерти в колыбели» в такой семье, как Кларки, составляет 1 к 8543. Чтобы получить вероятность смерти двух детей по этой причине, он возвел эту цифру в квадрат и с драматическим талантом объявил в суде, что шансы обоих детей в такой семье умереть от естественных причин сродни шансам четырех разных лошадей, на которых ставят с коэффициентом 80 к 1, выиграть скачки Grand National в течение четырех лет подряд – 1 к 73 млн.

Умножение вероятностей – это разумный статистический прием для определения вероятности наступления двух несвязанных событий. Например, если вероятность того, что на подброшенной монете выпадет «орел», равна 1 к 2, то вероятность того, что это произойдет дважды подряд, равна 1 к 4. Однако обвинение, основанное на таких цифрах, несовершенно по двум причинам. Во-первых, эта цифра, даже если бы она была верной, представляет собой лишь вероятность того, что в семье с такими характеристиками произойдет две «смерти в колыбели»; это не означает вероятность того, что Салли невиновна. Во-вторых, что более важно для суда над Салли Кларк, было ошибкой умножать вероятность «смерти в колыбели» на ту же цифру. Наличие одной «смерти в колыбели» увеличивает вероятность второй, поэтому эти события связаны. Тем не менее Салли Кларк признали виновной.

Первая апелляция на приговор была отклонена, но во втором случае судьи апелляционного суда постановили, что статистические доказательства не следовало представлять присяжным в том виде, в котором они были представлены. Эти данные были признаны решающими при рассмотрении дела присяжными. Без учета недостоверных статистических данных обвинительный приговор Салли Кларк был отменен, и ее выпустили из тюрьмы.

Свидетелям-экспертам совершенно справедливо внушается, что мы не должны выходить за рамки своей компетенции. Наше участие в судебном процессе оправданно, поскольку неспециалист не может принять решение по определенному вопросу. Обладая экспертными знаниями в той или иной области, мы склонны забывать, что при этом начинаем мыслить как непрофессионалы в других областях. Это может иметь серьезные последствия для судьбы подсудимого и для репутации экспертов в суде.

Первый шаг для каждого эксперта – осознать предвзятость своего мышления. Помимо шаблонности и эвристики доступности, существует множество других факторов, которые нам мешают. Точно так же, как судебные психиатры должны понимать собственные предубеждения и ограничения при взгляде в будущее, следователи должны понимать и сопротивляться предположениям, которые построены на основе взгляда в прошлое.

Многие видели изображение оптической иллюзии, которое находится в свободном доступе в интернете и состоит из бессистемных черных пятен на двухмерном белом фоне. При первом взгляде на картинку не видно никакой закономерности, но затем, при внимательном рассмотрении, случайные пятна как бы превращаются в собаку породы далматин на переднем плане трехмерного пейзажа. Когда мы снова смотрим на изображение, то уже не можем «развидеть» эту собаку и переключить сознание на случайный набор пятен. Точно так же, узнав о преступлении Майкла Стоуна, мы не можем выкинуть его из головы. Почти так же невозможно сопротивляться ретроспективному упорядочиванию и связыванию событий таким образом, чтобы они приводили к известному нам финалу.

Я придумал метод лечения и наблюдения за Гэри, этот метод должен был смягчить основные факторы риска. Если его применить, вполне возможно, что Гэри вписался бы в общество. Хотя риск неудачного исхода, как мне казалось, был очень мал, худший сценарий по-прежнему не шел у меня из головы. Существовал простой способ от него избавиться. Достаточно привести аргументы в пользу того, что освобождать Гэри рискованно: я бы подчеркнул его склонность к убийствам, а на свободе увеличилась бы вероятность несоблюдения режима и употребления наркотиков. Для всех, включая меня, было бы безопаснее выступить против освобождения Гэри. Я бы уберег свою репутацию и репутацию клиники. Но такой подход меня не устраивал, я понимал, что должен постараться освободить Гэри.

Важным компонентом моего метода будет поддержка и наблюдение со стороны местной психиатрической службы. Еще до слушаний по условно-досрочному освобождению я выписал направление к психиатру, который обслуживал район, где находилось общежитие для досрочно освобожденных. В письме я не стал умалчивать о сложностях и потенциальном риске. Поскольку я не получил ответа, то позвонил его секретарше, которая сказала, что врач занят в клинике, но свяжется со мной. Он так этого и не сделал. Я продолжал настаивать, и в конце концов мы поговорили. Он сказал, что после обсуждения этого вопроса в клинике его коллеги считают, что Гэри им не подходит. После того как я вежливо, но упорно попросил его объяснить их решение, врач признал, что именно беспокоит его больше всего: «Мы не хотим брать на себя такой риск». Причина действий человека кроется в его собственной психике, но, когда он совершает серьезное преступление, создается впечатление, будто причиной послужили врачи: по сути, участковый психиатр боялся, что, если Гэри совершит насильственное преступление, обвинят докторов. Он твердо решил, что не станет работать с Гэри. Положа руку на сердце, я не мог его осуждать – на его месте я, наверное, поступил бы так же.

Я сослался на этот разговор в своем отчете для комиссии по условно-досрочному освобождению и оценил риск. В окончательном варианте я объяснил, что Гэри привык к агрессивным мыслям, время от времени возникающим в голове. Ему они не нравятся, и, хотя они делают его более раздражительным, он уверен, что эти мысли сами по себе не приведут к физической агрессии.

Но иногда Гэри чувствовал себя по-другому. Мысли начинали казаться ему чужими. Тогда он погружался в причудливые фантазии. В его сознании возникали сцены насилия. Если он не мог отвлечься от них, они полностью его поглощали. Анализ прошлого поведения Гэри показал, что сочетание таких «чужих» мыслей и агрессивных образов делало его более склонным к насилию. Он слышал голоса нерегулярно, и они не всегда были проблемой, но, когда голоса ругали его и требовали совершить насилие, он реагировал слишком остро и порой применял силу.

Я не мог оценить вероятность того, что Гэри совершит более серьезное преступление, нежели те, что он совершал раньше. Я мог лишь сказать, что, если элементы его агрессивного настроения будут выявлены на ранней стадии и устранены, он станет менее агрессивным, чем раньше, и, следовательно, менее вероятна дальнейшая эскалации насилия.

Гэри признал, что антипсихотические препараты иногда помогают. Они не полностью избавляли от нежелательных мыслей, образов или голосов – те просто меньше его беспокоили. Проблема заключалась в том, что ему не нравилось, как лекарства меняют его в других отношениях. Безразличие, дающее желанное облегчение от неприятных внутренних переживаний, распространялось и на все остальное. Гэри терпеть не мог, что из-за лекарств у него разыгрывался аппетит и он стал раздаваться в талии. С моей точки зрения, таблетки приносили пользу. Когда Гэри принимал их, в тюрьме было меньше драк и он дольше находился в своем крыле, не попадая в изолятор. Но не я принимал это лекарство. К тому же я понимал, что Гэри с гораздо большей вероятностью будет принимать таблетки по расписанию, если доза будет не слишком большой.

Гэри, конечно же, знал, что наркотики ухудшают его психическое состояние. В то же время они давали ему покой, хотя и кратковременный. У наркотиков было преимущество перед лекарствами: они сразу же доставляли удовольствие. От дозы героина он погружался в теплую волну эйфории. Крэк был совсем другим: кайф сопровождался уверенностью в себе и повышением бдительности. Когда все шло своим чередом, Гэри не принимал наркотики. Несмотря на удовольствие от наркотиков, он помнил о проблемах, которые они приносили. Он помнил, что хуже контролировал мысли, образы и голоса, не мог избавиться от паранойи и влезал в долги. Гэри знал, что, когда он принимал наркотики, родственники и друзья, оказывавшие на него положительное влияние, держались от него подальше и ему приходилось иметь дело с теми, от кого не стоило ждать ничего хорошего. Эти отношения строились только вокруг наркотиков. На первом плане у этих знакомых, как и у Гэри, были лишь мысли о том, как получить следующую дозу. Но уцепиться за эти воспоминания было труднее, когда на него давили обстоятельства.

Я спросил Гэри, как он поступит, если почувствует нарастающий стресс, и с удивлением услышал, что для него важен контакт с психиатром. Однако в сложившейся ситуации никто не готов был им заниматься, и, если бы его выпустили, инспектору по надзору пришлось бы наблюдать за Гэри с помощью персонала общежития для условно освобожденных.

Два с половиной месяца спустя я встретился с комиссией по условно-досрочному освобождению, адвокатом Гэри, инспектором по надзору за условно освобожденными и уполномоченным сотрудником тюрьмы, а также психиатрической медсестрой из участковой клиники, чтобы обсудить возможность освобождения Гэри. Гэри сидел неподвижно, наклонив голову вперед, и избегал зрительного контакта с кем-либо, пока его адвокат излагал доводы в пользу освобождения. Участковая психиатрическая медсестра объяснила, что, хотя Гэри нуждался в помощи более узких специалистов, в их отсутствие ее клиника согласилась им заняться. Она старательно подчеркивала, насколько непростой будет работа с Гэри, и я подозревал, что клиника поменяла позицию не из-за желания помочь Гэри, а из-за нажима со стороны комиссии по условно-досрочному освобождению. Все мои надежды, возрожденные этой новостью, были похоронены вероятной интерпретацией со стороны Гэри. Уверен, медсестра этого не хотела, но все же четко и ясно дала понять, что терапия не будет построена на доверии и надежде. После того как его освобождение было одобрено, я мог только надеяться, что статистическая вероятность работает в пользу Гэри.

Никто не был обязан сообщать мне о прогрессе Гэри после освобождения. Только благодаря случайной встрече с его инспектором по надзору я узнал его историю. Гэри жил в общежитии для условно освобожденных уже два месяца, когда его разбудили двое полицейских, постучав в дверь. На парковке дожидалось подкрепление на случай проблем, однако оно не понадобилось. Гэри не сопротивлялся, но заявил о своей невиновности. И действительно, он был невиновен: Гэри не совершал насильственного преступления. Гэри отправили обратно в тюрьму, поскольку инспектор по надзору посчитал, что он плохо работает с участковым психиатром.

Возможно, к этому все и шло, но, услышав эту новость, я подумал, что Гэри не мог не заметить двойственности, с которой психиатрическая медсестра говорила о нем на слушаниях в комиссии по условно-досрочному освобождению. Гэри был человеком, чье доверие непросто заслужить, и, вероятно, попытка медсестры продемонстрировать комиссии по условно-досрочному освобождению, что врачи готовы делать больше, чем обязаны, было воспринято Гэри как нежелание им заниматься и неверие в успех. Это не было похоже на начало доверительных терапевтических отношений. Мне показалось, что боязнь участковых психиатров попасть в поле зрения полиции, заранее относящейся к Гэри с предубеждением, поставила под удар успешное лечение Гэри. Как показывает мой опыт, такое случается нередко, когда пациент с криминальным опытом и сложной историей обязательного лечения вступает в контакт с психиатрическими службами.

Заключение

22 июля 2011 г. Андерс Брейвик взорвал в Осло бомбу, в результате чего погибло восемь человек, а затем отправился на остров, где находился молодежный летний лагерь, и там застрелил еще шестьдесят девять человек. После его ареста суд вызвал для обследования задержанного докторов Торгейра Хусби и Синн Серхейм, двух ведущих норвежских психиатров. Они провели с ним тридцать шесть часов за тринадцать встреч, во время которых использовали признанные во всем мире диагностические инструменты. Чтобы дополнить выводы, сделанные на встречах с Брейвиком, они также опросили его мать и изучили протоколы всех полицейских допросов. На основании этой комплексной оценки Брейвику был поставлен диагноз «параноидальная шизофрения». В подтверждение своего диагноза психиатры сообщили, что у Брейвика отмечались бредовые идеи о том, что он – идейный лидер рыцарей-тамплиеров и может стать новым регентом Норвегии, после чего примет имя Сигурда II Крестоносца. Впоследствии экспертиза психиатров была одобрена Норвежским советом судебной медицины. Если бы суд принял этот диагноз, то не смог бы привлечь Брейвика к уголовной ответственности за совершенные преступления. Суд Осло решил заказать еще одну экспертизу, и вторая группа психиатров, доктора Агнар Аспаас и Терье Торриссен, пришла к другому выводу. Хотя они и обнаружили, что у Брейвика были странные идеи, они отказались от диагноза «шизофрения» и вместо этого решили, что основная его проблема – нарциссическое расстройство личности.

Распространено мнение, в том числе среди психиатров, что правонарушители, совершающие насилие вследствие симптомов шизофрении, несут меньшую моральную ответственность за свои действия, чем преступники с расстройством личности. Обычно считается, что шизофрения – это состояние, которым страдает невинный пациент. Больной шизофренией Брейвик поддался причудливым параноидальным идеям и мании величия, то есть симптомам болезни. Однако, как нарциссист, он принимал решения, которые соответствовали его извращенным целям, полностью осознавая последствия. Несомненно, жестокий правонарушитель, страдающий от угрожающих голосов и параноидального бреда (которые являются симптомами шизофрении), не желает испытывать подобного. В то же время преступник, чья личность в целом характеризуется черствостью и пренебрежением к другим, не подавляет свои автоматические реакции на их страдания сознательно. Аналогичным образом сексуальное насилие происходит не потому, что преступник однажды решает подавить нормальные сексуальные влечения и заменить их девиантными. Хотя на первый взгляд преступник с диагнозом «расстройство личности» или с серьезными сексуальными отклонениями не выглядит странным, он не менее подвержен влиянию необычных психических процессов. Но как насчет другого отличия, которое обычно подчеркивается, – осознания человеком собственных действий?

Преступник с диагнозом «расстройство личности» обычно полностью отдает себе отчет в своих действиях. Насильник может даже мысленно отрепетировать преступление, прежде чем совершить его. Но, по моему опыту, редко кто из тех, кто совершает насилие в состоянии психоза, не осознает, что делает. Эти люди часто не понимают, что предпосылки, на основе которых они действуют, ложные, но все равно осознают, что совершают. Оба типа преступников принимают решения и совершают действия в результате комбинации процессов, которые заметно отличаются от обычных и которые они не вызывали по своей воле.

Предполагаемая дихотомия между психическим заболеванием и расстройством личности отражает то просторечное выражение, которое иногда появляется в моих беседах с адвокатами, чьи клиенты обвиняются в насильственных преступлениях. Официальное письмо с поручением провести экспертизу включает список юридических вопросов, которые в разговоре с адвокатом иногда сводятся к одному: кем можно назвать его подзащитного – «сумасшедшим или негодяем». Первый вариант дает обвиняемому некоторую надежду. Он открывает возможность для защиты. Или его отправят в больницу, а не в тюрьму. Наличие диагностированного психического заболевания на момент совершения преступления, даже если диагноз нельзя использовать для защиты или госпитализации, может быть смягчающим обстоятельством, и вынесенный приговор окажется менее суров. Альтернативный вариант означает, что подсудимый заслуживает не только максимального наказания, но и осуждения общества.

В 1993 г. тогдашний премьер-министр Великобритании Джон Мейджор в своем интервью на тему закона и порядка сказал, что «общество должно больше осуждать и меньше понимать». Как это ни удивительно, я согласен с тем, что нужно осуждать или, точнее, что у нас есть потребность осуждать. Удовлетворение этой потребности дает выход нашей немедленной эмоциональной реакции на преступление. А другим подает сигналы о нашем характере. Порицающий рассказ о «жестоких чудовищах», который часто возникает в популярных комментариях о моих пациентах, удовлетворяет не только потребность в осуждении. Он также предоставляет объяснение, удовлетворяя другую потребность – находить причины угрожающих событий. Как и многие легкодоступные и несложные объяснения, он самодостаточен и не требует дальнейших размышлений. Проблема находится в душе правонарушителя и поэтому не поддается рациональному объяснению, и нас успокаивает подтекст, разделяющий нас и правонарушителя.

Независимо от того, поддадимся мы потребности в осуждении или нет, следует признать, что объяснения, основанные на осуждении, не способствуют пониманию сложных реальных причин насилия, в которых нужно разобраться, чтобы найти решения. К тому же так мы подавляем эмпатию, за отсутствие которой осуждаем преступников. Однако нельзя утверждать, что лишь преступники не обладают эмпатией. У всех людей, включая большинство правонарушителей, эмпатическая забота о других колеблется в зависимости от обстоятельств. Например, когда нас переполняет чувство отвращения от ужасающих подробностей жестокого преступления, способность спокойно размышлять о состоянии психики преступника снижается.

Когда почти три десятилетия назад я перешел из мира обычной медицины в психиатрию, меня убедили заверения в том, что вскоре появятся диагностические исследования, похожие на анализы крови или сканирование. Нейробиология, безусловно, дала гораздо более точное понимание некоторых психических процессов, влияющих на опыт и поведение, но для диагнозов, которые чаще всего ставятся в судебно-психиатрической практике, не существует рутинных физических тестов.

Будь то экспертиза на бумаге или физическое исследование, ученые и врачи, пытавшиеся придумать диагностические тесты, хотели привнести в психиатрию объективность, соотнести переживания пациента с заранее определенными сущностями или объектами. Эти объекты могут принимать форму симптомов (таких как галлюцинации и бред) или диагнозов (таких как шизофрения или нарциссическое расстройство личности). Еще более желательно превратить переживания пациента в измеримые модели мозговой дисфункции. Но можем ли мы приступить к этой задаче, если, как показал суд над Брейвиком, всесторонняя экспертиза даже не привела к консенсусу по такому, казалось бы, простому вопросу, как выбор между двумя резко отличающимися диагнозами? Я считаю, что проблема заключается не в неспособности найти правильный способ быть объективным. Проблема в том, что стремление к объективности само по себе может стать проблемой. Хотя мозг – это физический объект, как и любая другая часть тела, он связан с тем, что отличает его от остального тела, – психикой.

В своей работе я ищу симптомы и ставлю диагнозы; юридическая система, к которой я имею отношение, тоже опирается на диагнозы при принятии решений, как и система психиатрической помощи. Но, пытаясь использовать диагностику как средство понимания, я все больше осознавал ее ограниченность. Она отдает предпочтение определенным психическим переживаниям перед другими. Эти переживания были выбраны потому, что в какой-то момент истории считались ключевыми симптомами расстройства. Голоса, которые приказывают человеку отомстить преследователям, не изолированы от других переживаний, как можно было бы предположить, используя термин «императивная слуховая галлюцинация». Нет причин, по которым те переживания, которые получили статус симптомов, более важны для объяснения поведения, чем те, которые не попали в этот список. Итак, теперь я сопротивляюсь обычной практике отказа от всех комментариев и размышлений, которые не способствуют диагностике. И прихожу к выводу, что только так и можно найти настоящее понимание.

Именно так я нахожу свидетельства того, что у правонарушителя искажено чувство связи с собственными действиями и происходящим… Или что ему трудно судить о намерениях других людей… Или что он лучше чувствует себя в группе, где больше ценится доминирование, чем авторитет… Или что у него слишком уязвимое чувство собственного достоинства, что делает его сверхчувствительным к унижению… Или что у него отсутствуют рефлекторные эмоциональные реакции на изменения эмоций у других людей. И так далее, и тому подобное. Доказательства можно извлечь не только из слов, которые используют пациенты, следует также обратить пристальное внимание на то, как они общаются, как взаимодействуют, а также на мои собственные чувства, когда я нахожусь рядом с ними.

Как понять поведение преступников, склонных к насилию, без диагностических рамок для структурирования данных, которые мы собираем в ходе экспертизы? Я считаю, что для начала следует обратить внимание на самих себя. Психика большинства людей, склонных к насилию, кажется мне скорее похожей на психику других людей, чем отличной от нее. У преступников могут быть идеи и представления, которые внешне выглядят иррациональными – иногда различия между приемлемыми убеждениями и отклонениями в восприятии совершенно очевидны, – однако так же часто я работаю в серой зоне между откровенно странными и эксцентричными переживаниями, но вполне нормальными. Некоторые люди, склонные к насилию, могут автоматически реагировать на определенные стимулы слишком бурно. Но все мы склонны неправильно интерпретировать действия других людей, просто не в такой степени, как многие преступники. Разница между человеком, совершившим насилие, и другими людьми обычно заключается только в масштабе реакции.

Однако, признавая, что у нас больше общего со склонными к насилию преступниками, чем хотелось бы, нельзя судить об их поведении по обычным меркам. Если кажется, что кто-то пытается манипулировать, следует сначала задаться вопросом, почему стратегии, которые этот человек использует для получения желаемого, гораздо грубее и прозрачнее, чем те, которые используем мы. Вместо того чтобы раздраженно отвергнуть манипулирующего нами человека, нужно, напротив, внимательнее прислушаться, попытаться встать на его место и понять, каково это – вести себя вот так. Если признать, что в основе насилия лежат видоизмененные психические процессы, возникает вопрос о том, что вызвало эти изменения.

Человеческая психика чрезвычайно адаптивна, и в наибольшей степени адаптируется в раннем возрасте. В этот период ребенок извлекает пользу из общения с теми, кто о нем заботится, и в этом общении приобретает способность понимать себя и других. У нашей адаптивности есть и обратная сторона. На этом этапе дети особенно уязвимы в случае пренебрежения или плохого обращения. Без внимательного и эмоционально отзывчивого ухода эмоции могут сбить с толку и напугать. Психика человека пытается адаптироваться к травме. Отключение от своих чувств может помочь в случае негативных эмоций. В других ситуациях удобно отключиться от переживаний по поводу человека, имеющего по отношению к нам злые намерения. Иначе говоря, перед лицом потенциальной угрозы повышенная бдительность может быть хорошей стратегией, но при чрезмерном использовании защитных адаптаций возникают осложнения. В постоянных неприятных или угрожающих условиях адаптация может стать нормой. Тогда человек склонен вовсе отключаться от эмоций или проявлять чрезмерную бдительность к угрозе. Даже в случае психопатии, в основе которой, как считается, лежит врожденная неспособность испытывать обычную эмоциональную реакцию на страдания других, ранний опыт может повлиять на то, как это нарушение проявится в последующей жизни.

Каковы бы ни были истоки склонности человека к насилию, его отношение к другим людям и взаимодействие с ними могут меняться в зависимости от событий последующей жизни. То, как мы реагируем на человека на индивидуальном, институциональном или социальном уровне, оказывает на этого человека влияние; только от нас зависит, усилит ли это влияние психические процессы, способствующие агрессии, или приглушит их. Если мы хотим снизить уровень насилия, то должны проявлять искренний интерес к человеку. Поскольку мы поддерживаем проводимые в настоящее время исследования функционирования мозга, мы не должны оставлять без внимания психику.

Благодарности

Я никогда не узнаю точно, что именно сформировало меня как судебного психиатра, но не могу не отметить некоторых людей. Блестящий учитель биологии Рекс Дибли привил мне интерес к своему предмету и подготовил к поступлению в медицинскую школу. Будучи молодым психиатром-стажером, я работал с профессором Китом Риксом, который пробудил во мне увлечение судебной психиатрией, и благодарен ему за наше продолжительное сотрудничество. Я должен упомянуть доктора Джеймса Хиггинса, выдающуюся фигуру в развитии британской судебной психиатрии. Джим пытался научить меня бриджу и гребле, потакал нашей общей страсти к джазу и познакомил меня с предысторией нашей специальности. Я очень благодарен доктору Кэмерону Бойду, моему наставнику в судебной психиатрии, который неизменно поддерживал мою клиническую и академическую карьеру. Среди многих вещей, которым я научился у своего научного руководителя профессора Джонатана Хилла, ключевыми для меня были важность взгляда через призму развития и размышления о психологических процессах, определяющих поведение.

Обучение – это нечто большее, чем формальный образовательный процесс, и для меня оно происходило в том числе и в беседах с коллегами. Я благодарен доктору Стиву Ноблетту, доктору Дженни Маккарти, доктору Оуэн Хейни, Бернадетт Макэллин, Энди Брауну и Нику Бенефилду, которые поддерживали мои разнообразные клинические и академические авантюры на протяжении многих лет моей работы судебным психиатром в Мерсисайде. Выражаю глубочайшее восхищение медсестрами и тюремными надзирателями, которые сохраняют сострадание, работая на переднем крае судебно-психиатрической практики. Я многому научился у них и у тех юристов, с которыми мне довелось сотрудничать. Только когда делишься мыслями с другими, новые идеи обретают определенность, и я должен поблагодарить многих врачей-стажеров, которые работали со мной, за то что позволили проверить и усовершенствовать мои идеи.

Эта книга начала воплощаться в жизнь благодаря возможностям, предоставленным Джоном Мюрреем и Spectator Essay Prize. За прочтение и осмысление моего эссе о происхождении насилия спасибо Пип и Марку Макнами, Полу Клисби и Иннес Рид. Я благодарен доктору Хайди Кастнер за возможность посетить ее клинику в Австрии и готовность поделиться своим видением дела Йозефа Фритцля, Дэвиду Джеймсу Смиту – за то, что поделился своим подходом к пониманию насилия, а также доктору Джону Кларку – за консультацию по судебной медицине. Я также благодарен Николя Уитби, Эмили Дэнсон, Дебби Уильямс и Джой Кинан из инспекции по надзору за готовность обсудить подходы к работе с правонарушителями и познакомить меня с людьми, находящимися на их попечении, которым я, в свою очередь, благодарен за то, что согласились со мной встретиться. А это наводит меня на мысль о тысячах людей в тюрьме, больнице и других местах, которые поделились со мной своим непростым опытом. Я в долгу перед ними, поскольку они научили меня большему, чем любая лекция или учебник.

Чтобы сохранить конфиденциальность моих пациентов, я изменил некоторые детали. Блестящий редактор Кейт Крейги великолепно провела меня на пути трансформации от автора медицинских, юридических и научных текстов к человеку, который теперь может сказать, что написал книгу для более широкой аудитории. Я также должен поблагодарить Ричарда Арнольда за его критический и проницательный взгляд на каждую главу. И наконец, трудно описать мою благодарность Линдси за то, что всегда была источником вдохновения и поддержки, и моему отцу за то, что всю жизнь прививал мне любопытство и сострадательность.

Избранная библиография

Для изучения исторических примеров я обращался к широкому спектру материалов, но особенно полезными оказались следующие источники.

Bader, M., Tannock, R. & Hadjikhani, N., 'The Zappel-Philipp a historical example of ADHD Clinics', ADHD Atten Def Hyp Disord 10, 2018, pp. 119–127.

Bowden, Paul, 'Graham Young (1947–90); the St. Albans Poisoner: His Life and Times', Criminal Behaviour and Mental Health, 6.S1, 1996, pp. 17–24.

Capgras, J., & Reboul-Lachaux, J., 'L'Illusion des "sosies" dans un délire systématisé chronique', History of Psychiatry, 5(17), 1994, pp. 119–133.

Carrère, Emmanuel, The Adversary: A True Story of Murder and Deception, Metropolitan Books, 2000.

Chase, Alston, A Mind for Murder: The Education of the Unabomber and the Origins of Modern Terrorism, W & Norton and Company, 2003.

Claridge, Gordon, Ruth Pryor and Gwen Watkins, Sound from the Bell Jar: Ten Psychotic Authors, Malor Books, 1998.

England and Wales Court of appeal (Criminal Division) Decisions, R v Clark, EWCA Crim 1020, 2003.

Helmholz, R. H., 'Infanticide in the province of canterbury during the fifteenth century', History of Childhood Quarterly, 2(3), 1975, p. 379.

Hermiston, Roger, Greatest Traitor: The Secret Lives of Agent George Blake, Aurum Press, 2013.

Holden, Anthony, The St. Albans Poisoner: The Life and Crimes of Graham Young, Corgi, 1995.

Kaczynski, David. Every Last Tie: The Story of the Unabomber and His Family, Duke University Press, 2016.

Lewin, Gregory, A Report of Cases Determined on the Crown Side on the Northern Circuit commencing with The Summer Circuit of 1822 and ending with the Summer Circuit of 1833, S. Sweet, 1834.

Melle, I., 'The Breivik case and what psychiatrists can learn from it', World Psychiatry, 12(1), 2013, pp. 16–21.

Meloy, j. Reid, Elmar Habermeyer, and Angela Guldimann, 'The warning behaviors of Anders Breivik', Journal of Threat Assessment and Management, 2.3–4, 2015.

Nadel, Jennifer, Sara Thornton: The Story of a Woman Who Killed, Victor Gollancz, 1993.

Orange, Richard, The Mind of a Madman: Norway's Struggle to Understand Anders Breivik, Kindle Single, 2012.

Pearman, Joanne, 'Bastards, Baby Farmers, and Social Control in Victorian Britain' (PhD thesis), Kent academic Repository (https://kar.kent.ac.uk/62866/), 2017.

Rattle, Alison and Alison Vale, The Woman who Murdered Babies for Money: The Story of Amelia Dyer, André Deutsch, 2011.

South East Coast Strategic Health Authority, Kent County Council and Kent Probation area, 'Report of the independent inquiry into the care and treatment of Michael Stone', 2006.

The Council of the Inns of Court and the Royal Statistical Society, 'Statistics and probability for advocates: Understanding the use of statistical evidence in courts and tribunals', 2017.

The Stationery Office. Rillington Place, 1999.

Сноски

1

Peine forte et dure (фр.) – сильное и продолжительное мучение. – Прим. ред.

2

У автора речь о Великобритании. В РФ ограниченно вменяемым может быть признано лицо, совершившее любое правонарушение. – Прим. ред.

3

Постановка психиатрического диагноза является обязательным, но не достаточным критерием невменяемости или ограниченной вменяемости. Самостоятельному доказыванию подлежит неспособность (при ограниченной вменяемости – неполная способность) к осознанно-волевой регуляции своих действий, а также, по законам Великобритании, непредумышленность совершения преступления. – Прим. ред.

4

В русском издании Федюшка-вертушка. – Прим. ред.

5

Цит. по: Гофман Г. Степка-Растрепка / Пер. с нем. Ю. Шипкова. – М.: Карьера Пресс, 2012. – Прим. пер.

6

Перевод Б. Пастернака.

7

В Российской Федерации ограниченно вменяемый преступник признается виновным в умышленном преступлении (не только убийстве), но суд может индивидуализировать его наказание в сторону уменьшения срока наказания и по рекомендации судебных психиатров назначить принудительные меры медицинского характера (обязательное лечение). – Прим. ред.

8

Пятое издание «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам».

9

Роман маркиза де Сада, написанный в 1785 г. – Прим. ред.

Content

Тадж Нейтан
Преступный разум: Судебный психиатр о маньяках, психопатах, убийцах и природе насилия

Начало

1 Себ

2 Дрю

3 Амит

4 Джо

5 Алекс

6 Мишель

7 Джоди

8 Нарин

9 Пол

10 Гэри

Заключение

Благодарности

Избранная библиография

Сноски