Йозеф Рот

Путешествие в Россию

© С. Тахтарова, Т. Заглядкина, И. Рахимбердиева, П. Ахметзянова, А. Зарипова, М. Сунцова, Н. Печунов, И. Бурак, И. Алексеева, перевод, 2023.

© Музей-заповедник «Остров-град Свияжск», изображения, 2023.

© Анна Наумова, Кирилл Благодатских, дизайн, 2023.

От редактора

На момент путешествия Рота в советскую Россию в 1926 году карьера Йозефа Рота-фельетониста, как и его отношения с газетой Frankfurter Zeitung, переживала кризис. Газету не устраивал стиль Рота, значительная часть его репортажей, например, из Франции, где Рот, почти всю жизнь проживший в отелях, обрел новый дом, была забракована. Незадолго до этого Рот также был лишен статуса специального корреспондента газеты за рубежом. Он подозревал, что виной тому интриги, его политические убеждения и независимость, хотя на самом деле газета боролась за выживание, сокращая расходы – издательская индустрия переживала не лучшие времена. Нельзя не отметить, что Рот оставался одним из самых высокооплачиваемых журналистов своего времени, он получал ежемесячный гонорар в 1 000 марок, тогда как выпуск Frankfurter Zeitung стоил 10–20 пфеннигов. Рот впал в глубокий пессимизм, сомневаясь в спасительной роли культуры в целом. Однако он продолжал писать для Frankfurter Zeitung, пусть и стал осторожнее в выборе тем, уделяя основное внимание событиям светской жизни.

В качестве компромисса газета предложила Роту отправиться в путешествие, ему были предложены на выбор Италия, Испания и Россия. Убежденный либерал, Рот попросту не мог отправиться в фашистскую Италию (он всё же совершит поездку в 1928 году), в Испании для него не было интересных тем, а вот командировка в Россию во всех смыслах послужила для Рота спасением – практически все его заметки были приняты к публикации, он нашел новый материал для пера. К тому же его не оставляла ревность к уже посетившим советское государство коллегам Эрнсту Толлеру и Эгону Эрвину Кишу. (Из письма Бернарду фон Брентано[1] от 26 сентября 1926 года: «Всё, что рассказывали о России Толлер и Киш – ложь».)

Рот отправился в Россию в июле 1926 года. Его приезд был освещен рядом советских газет. В дневнике Рот описывает ход работы над репортажами: первые полны живых впечатлений и написаны по следам его перемещений, однако скоро он обращается к волнующим его прежде темам, раскрывая их на советском материале. В России Рот продолжает работу над романами, необходимость записывать материал для фельетонов очень скоро начинает его тяготить, к тому же Рот осознает, что на книгу о Советской России материала не набирается. Корреспондент был отозван в конце ноября, и то лишь потому, что не согласовал продление своего путешествия с газетой. К тому же газета постоянно нуждалась в свежих темах, уже в мае Роту предстояло отправиться в Албанию. Из переписки Рота с редакцией мы можем сделать вывод о скорости его работы и объяснить зазор между датой его прибытия в Россию и публикацией первого репортажа. Так, он пишет, что четырех недель в Албании ему будет мало, за четыре недели он может собрать материал для одного репортажа. Чтобы оценить важность репортажей Рота из России, достаточно упомянуть, что многие его фельетоны из Албании опубликованы не были.

Первый очерк Рота из советской России появился во Frankfurter Zeitung 14 сентября. Заметки выходили почти всегда раз в неделю, при этом некоторые были перепечатаны в Prager Tagblatt. Первые очерки Рот отправил в газету с письмом Бенно Райфенбергу[2] от 30 августа 1926 года: «До сих пор я ничего не мог написать. Я был ошеломлен, голоден, я смотрел вперед. Это длилось два месяца. Окажись я на другой планете, и то впечатления были бы не такими чуждыми и странными». Позволим себе, впрочем, процитировать это примечательное письмо еще немного: «Денег у меня нет. В день я трачу 42 марки ровно[3], и это не считая денег на транспортные расходы и невероятных сумм на чаевые, которые здесь ожидают от всякого иностранца. Питаюсь я черным хлебом и луком и 3–4 дня в неделю живу крестьянином ‹…› Восемь дней я шел пешком по чувашским болотам. Я был в Минске и Белоруссии. Теперь еду в Баку, Тифлис, Одессу, по всей Украине ‹…› Я ничего не посетил по официальной линии, хотя большинство дверей для меня открыты».

Заметки «Русский театр» и «Боженька в России» были опубликованы 5.2.1927 и 20.2.1927 соответственно, но традиционно не включаются в корпус текстов «Путешествия в Россию», так как были написаны уже по возвращении Рота. Также не принято включать в публикации серии очерков заметку «Священный петролеум», написанную в октябре 1926 года (примерную дату можно установить по письму Рота Райфенбергу, в котором он сообщает, что потерял беловую рукопись заметки), но отклоненную газетой. Текст о московском еврейском театре явно написан по следам поездки Рота в Россию, но опубликован в проспекте театра (наряду с текстом Толлера), напечатанном в издательстве Die Schmiede в 1928 году. Доклад при жизни Рота опубликован (и прочитан?) не был. Неизвестно также, по какому поводу он был написан.

Литература:

Roth J. Briefe 1911–1939. Köln; Berlin: Kiepenheuer amp; Witsch, 1970.

Roth J. Der neue Tag. Unbekannte politische Arbeiten, 1919 bis 1927: Wien, Berlin, Moskau. Köln; Berlin: Kiepenheuer amp; Witsch, 1970.

Roth J. Werke 2. Das journalistische Werk 1924–1928. Köln: Kiepenheuer amp; Witsch, 1991.

Westermann K. Joseph Roth, Journalist. Eine Karriere 1915–1939. Bonn: Bouvier, 1987.

Эта книга была переведена на Первой Волжской переводческой резиденции, проведенной Центром современной культуры «Смена» и Домом творчества Переделкино. Переводчики из Казани, Волгограда, Астрахани, Минска, Москвы и Петербурга переводили очерки Йозефа Рота летом 2023 года в Национальной библиотеке Республики Татарстан и на острове-граде Свияжск.

Йозеф Рот

Путешествие в Россию

I

Эмигранты из царской России

(Перевод Светланы Тахтаровой)

Frankfurter Zeitung, 14.9.1926

Задолго до того, как кому-то пришло в голову посетить новую Россию, к нам пришла старая. Эмигранты несли с собой дикий запах родины, одиночества, крови, нищеты, необычной судьбы, достойной пера писателя. Всё это соответствовало европейским клише о русских, изгоях, отлученных от теплых очагов; они бесцельно скитаются по миру, сбившись с пути, они нарушают установленные законом границы, оправдывая это «загадочной русской душой». Европа знала казаков по водевилям, русские крестьянские свадьбы – по оперным постановкам, а еще русских певцов и балалайки. Она так и не узнала (даже когда Россия пришла к нам), насколько французские романисты – самые консервативные в мире – и сентиментальные читатели Достоевского переврали русского человека, превратив его в китчевый образ, объединивший в себе благочестие и варварство, алкоголь и философию. Самоварную атмосферу и азиатчину. А во что превратилась у них русская женщина! В некое человекоподобное животное, наделенное верностью и при этом неудержимой страстью к обману, в расточительницу и бунтарку, писательницу и бомбистку. Чем дольше длилась эмиграция, тем больше соответствовали русские тому представлению, которое о них сложилось. Они были так любезны, что всё сильнее ассимилировались с нашими представлениями о них. Возможно, осознание этой «особой роли» в какой-то мере облегчало их страдания. Им было легче, когда их воспринимали как литературный образ. Русский князь, ставший шофером парижского такси, словно сошел со страниц книги. Судьба его, может быть, и ужасна. Но вполне сгодится для романа.

Частная жизнь эмигрантов становилась достоянием общественности. Они сами выставляли себя на всеобщее обозрение. Сотни людей создавали театры, певческие хоры, танцевальные группы, оркестры балалаечников. Два года все они были в новинку и поражали колоритом. А потом приелись и уже навевали скуку. Они всё больше теряли связь с родной землей. Всё больше отдалялись от России, а Россия – еще больше от них. Европа уже знала Мейерхольда – а они всё еще цеплялись за Станиславского. «Синие птицы» запели по-немецки, по-французски, по-английски. В конце концов они улетели в Америку и растеряли там свое оперение.

Эмигранты считали себя единственными представителями всего исконно русского. Всё, что появилось и стало значимым в России после революции, они клеймили «нерусским», «еврейским», «интернациональным». Европа давно уже привыкла видеть представителя России в Ленине. А эмигранты всё еще цеплялись за Николая II. Они с трогательной верностью цеплялись за прошлое, но шли наперекор истории. И сами свели на нет трагичность ситуации.

Увы и ах! Надо было как-то жить. И вот они скачут по парижским ипподромам, родным казачьим галопом на лошадях чужих кровей, цепляют на себя кривые турецкие сабли, купленные на блошином рынке в Клиньянкуре, выгуливают на Монмартре пустые патронташи и тупые кинжалы, водружают на головы большие медвежьи шапки из натуральных кошачьих шкур и с грозным видом казаков из донских степей стоят перед вращающимися дверями заведений, даже если сами родом с Волыни. Некоторые, благодаря паспортам щедрого Нансена[4], и вовсе произвели себя в великие князья. Да это было, по сути, и не важно. Все они могли с одинаковым мастерством набренчать на балалайке нечто тоскливое и заунывное и, натянув красные сафьяновые сапоги с серебряными шпорами, в глубоком приседе крутиться в танце на одном каблуке. Видел я одну такую княгиню на сцене парижского варьете. Она изображала сияющую от счастья невесту, «блюстители порядка» с рю Пигаль[5], ряженные боярами, стояли живым коридором, на заднем плане светился картонный собор, из него вышел поп с бородой из ваты, стеклянные самоцветы сверкали в лучах русского солнца, струившихся из прожектора, а приглушенные скрипки оркестрика по капле вливали в сердца зрителей песню о Волге. Другие княгини служили официантками в русских кабаках, на фартуках – блокноты для записи заказов на цепочках из тульского серебра, гордо вскинутые головы, непоколебимый образчик эмигрантской трагедии.

Иные, сломленные, молча сидели на скамейках Тюильри, Люксембургского сада, венского Пратера, берлинского Тиргартена, на берегах Дуная в Будапеште и в кофейнях Константинополя. Где бы ни находились, они поддерживали связь с реакционерами. Они сидели и оплакивали погибших сыновей и дочерей, пропавших жен, подаренные Александром III золотые часы… Многие покинули Россию, будучи не в силах видеть «страдания своей страны». Я знаю русских евреев, чью собственность всего несколько лет назад «экспроприировали» Деникин и Петлюра, но сегодня они больше всего на свете ненавидят Троцкого, который им ничего не сделал. Они мечтают вернуть фальшивые свидетельства о крещении, с которыми они, пусть покорные и униженные, но могли, вопреки запрету, проживать в крупных русских городах.

В маленьком парижском отеле в латинском квартале, где я жил, остановился известный русский князь с отцом, женой, детьми и «бонной». Старый князь был истинным аристократом. Он варил на спиртовке суп, и, хотя я знал его как ярого антисемита и знатока в вопросах сельского хозяйства, этими промозглыми осенними вечерами он казался мне трогательным, он пробивался сквозь них дрожа, неким символом, не человеком, а листом, сорванным с Древа жизни… Но его сын, воспитанный на чужбине, элегантно одетый парижскими портными, доставшимися от более богатых великих князей, – насколько другим был он! В телефонной комнате он совещался с бывшими лейб-гвардейцами, посылал поздравления ко дню рождения фальшивым и настоящим Романовым, а дамам в отеле оставлял в ящичках для ключей любовные записки на розовой бумаге. В автомобиле спешил на собрания, организуемые царской семьей, и жил во Франции как некий эмигрантский божок. К нему приходили предсказатели, попы, гадалки, теософы, все, кто знал о будущем России, возвращении Екатерины Великой и троек, медвежьих охот и каторги, Распутина и крепостного права…

Все они потеряли самих себя. Потеряли русскость и аристократизм. И поскольку они были ничем иным, как аристократами и русскими, они потеряли всё. Они опустились из-за собственного трагизма. Великая трагедия потеряла своих героев. История неумолимо шла своим железным и кровавым путем. Наши глаза устали смотреть на страдание, которое само себя обесценило. Мы стояли перед останками, которые не осознавали собственной катастрофы, мы знали о них больше, чем они могли нам рассказать, и, идя в ногу со временем, мы прошли мимо потерявшихся и пошли дальше, как бы это ни было жестоко и в то же время печально.

II

Граница у Негорелого[6]

(Перевод Светланы Тахтаровой)

Frankfurter Zeitung, 21.9.1926

Пограничная станция Негорелое – это большое деревянное здание коричневого цвета. Входим. Добрые носильщики вытаскивают из поезда наши чемоданы. Ночь непроглядно темна, холодно, и идет дождь. Поэтому носильщики кажутся нам такими добрыми. Сильные, в белых фартуках, они помогают нам, чужеземцам, на границе. Уполномоченный забрал у меня паспорт еще в поезде, лишив меня личности. Так я, уже не будучи самим собой, пересек границу. Меня можно было бы спутать с любым другим путешественником. Но позже выяснилось, что российские таможенники меня ни с кем не перепутали. Более умные, чем их коллеги в других странах, они знают цель моего путешествия. В коричневом деревянном зале нас уже ждут. На потолке зажглись желтым теплым светом электрические лампочки. На столе, за которым сидит начальник таможенного управления, словно улыбаясь круглой горелкой, сияет керосиновая лампа, дружеский привет из былых времен. Часы на стене показывают восточноевропейское время. Путешественники, вынужденные ему следовать, переводят часы вперед. Значит, уже не десять, а одиннадцать. В двенадцать мы отправимся дальше.

Нас мало, а чемоданов много. Большинство принадлежит одному дипломату. По закону их нельзя досматривать. В том виде, в каком были упакованы, они должны прибыть нетронутыми в пункт назначения. Они содержат так называемые государственные секреты. По этой причине их тщательно заносят в списки. Это занимает много времени. Прилежные таможенники занимаются дипломатом. А восточноевропейское время идет.

Снаружи, во влажной черноте ночи, показался русский поезд. Русский паровоз не свистит, а воет, как корабельная сирена, протяжно, безмятежно, как океанский лайнер. Смотришь через окно во влажную ночь, слышишь паровоз, и кажется, что ты на берегу моря. В зале становится почти уютно. Чемоданы начинают сами собой раздвигаться, раскрываться, словно им жарко. Деревянные игрушки, змеи, цыплята и лошадки-качалки вылезают из толстого чемодана тегеранского торговца. Маленькие Ваньки-встаньки тихо раскачиваются на утяжеленных свинцом животах. Их яркие забавные лица, то ярко освещенные керосиновой лампой, то затемненные тенями мелькающих перед ними рук, оживают, меняют свое выражение, ухмыляются, смеются и плачут. Игрушки взбираются на весы, взвешиваются, скатываются обратно на стол и заворачиваются в шелестящую папиросную бумагу. Из чемодана молодой, красивой и немного отчаявшейся женщины выглядывает переливающийся, тонкий, разноцветный шелк, полоски разрезанной радуги. Затем следует шерсть, которая раздувается, размеренно дыша после долгих дней безвоздушного, спрессованного существования. Узкие серые полуботинки с серебряными застежками сбрасывают газетную бумагу, которая должна была их скрыть, четвертую страницу Le Matin. Перчатки с вышитыми манжетами выбираются из картонного гробика. Белье, носовые платки, вечерние платья, настолько большие, что в них можно облачить разве что руку таможенника, парят в воздухе. Вся эта игривая атрибутика богатого мира, все эти изящные, полированные вещицы чужды и трижды бесполезны в этом суровом, коричневом, ночном зале, под тяжелыми дубовыми балками, под строгими плакатами с угловатыми буквами, похожими на заточенные топоры, в аромате смолы, кожи и керосина. А вот плоские и пузатые хрустальные флаконы с сапфирово-зеленой и янтарно-желтой жидкостью, кожаные маникюрные чехлы распахиваются, как святые храмы, маленькие женские туфельки постукивают по столу.

Никогда прежде я не видел такого пристального досмотра, даже в первые годы после войны, в период настоящего разгула таможенников. Кажется, что здесь не обычная граница между странами, – это граница между мирами. Пролетарский таможенник, самый искушенный в мире – сколько раз ему самому приходилось прятаться и убегать! – досматривает граждан, пусть и нейтральных и даже дружественных государств, но всё же людей враждебного класса. Это эмиссары капитала, торговцы и специалисты. Они прибывают в Россию, приглашенные государством, которым верховодит пролетариат. Таможенник знает, что эти торговцы посеют в магазинах счета, и в витринах вырастет урожай чудесные, дорогие, недоступные пролетариату товары. Он изучает сначала лица, а затем чемоданы. Опознает возвращенцев, у которых теперь новые польские, сербские, персидские паспорта.

Поздно, уже ночью, путешественники стоят в проходе вагона и не могут преодолеть боль от таможни. Они рассказывают друг другу обо всем, что привезли, за что заплатили пошлину и что провезли контрабандой. Пищи для разговоров хватит на долгие русские зимние вечера. Да и внукам доведется послушать.

Внуки услышат всё это, и перед ними предстанет странный, искаженный облик того времени, времени на его собственной границе, времени с его беспомощными детьми, красными таможенниками, белыми путешественниками, фальшивыми персами, красноармейцами в длинных песочно-желтых шинелях, подол которых касается земли, промозглой ночью у Негорелого, с громким хрипом нагруженных носильщиков.

Несомненно, эта граница имеет историческое значение. Я чувствую его, когда гудок паровоза протяжно и хрипло взвывает, и мы уплываем в темную, далекую, тихую страну.

III

Призраки в Москве

(Перевод Татьяны Заглядкиной)

Frankfurter Zeitung, 28.9.1926

Кто смотрит на меня с многочисленных киноафиш? – «Махараджа»[7]. В центре Москвы! Гуннар Толнес[8], немой тенор с далекого норвежского севера, победоносно шествует сквозь пушечный гром, кровь, революцию, неуязвимый, как и положено настоящему призраку. В его свите – старейшие кинодрамы Европы и Америки. Кинотеатры переполнены. Не для того ли я ехал сюда, чтобы скрыться от махараджей и им подобных? Русские отправляют к нам «Потёмкина», а у себя хотят видеть Гуннара? Какой странный обмен! Выходит, мы революционеры, а они буржуи? Мир сошел с ума!.. «Махараджа» в центре Москвы…

В витринах немногочисленных магазинов женской одежды висят старомодные наряды, длинные, широкие, словно колокола. Даже у модисток – сплошь шляпки древнейших фасонов. У женщин – не лучше. Широкополые шляпы с перьями цапли, наполеоновские треуголки, колпаки с вуалью, длинные волосы и длинные платья по щиколотку. Всё это – не только следствие крайней нужды, но и отчасти проявление консерватизма. В руках – кружевной зонтик…

Я отправился на «Махараджу» посмотреть, кто еще решил к нему заглянуть. Все те же колпаки, вуали, корсеты и зонтики.

Старая, побитая буржуазия. Видно, что она не пережила революцию, она ее переждала. За последние несколько лет ее вкусы не изменились. Она не прошла путь европейских и американских высших и средних слоев общества, путь от «Сна в летнюю ночь» до негритянского ревю, от военных наград до дней памяти, от поклонения героям до поклонения боксерам, от балетного корпуса до женского батальона и от военных облигаций до могилы Неизвестного солдата. Старая русская буржуазия осталась в 1917 году. Она хочет видеть в кино нравы, обычаи, судьбы, предметы мебели своих современников: офицеров, которые не служат в Красной армии, а обретаются в шикарных казино; любовные страсти, которые приводят к мальчишнику, а не к торжественному советскому бракосочетанию с записью в книге актов гражданского состояния; дуэли между людьми чести; стол в мансарде; буфеты с фарфоровыми безделушками и романтическую эротику. Человек хочет снова увидеть мир, в котором жил – пусть не идеальный, сегодня он кажется райским. Вот почему билеты на старые фильмы распроданы. В Париже такие кинодрамы уже идут под глумливым названием «За 20 минут до войны»[9]. Французский буржуа смеется над кадрами, которые у его русского брата по классу вызывают серьезное волнение.

Я говорю о старом русском буржуа. Ибо новый уже растет, появляется в разгар революции, оставленный ею в живых. Ему разрешено вести дела по ее милости, и он умеет обходить ее ограничения. Сильный, живой, сделанный совсем из другой материи, чем его предшественник, наполовину разбойник, наполовину купец, он с некоторым вызовом носит имя «нэпман», которое уничижительно звучит внутри страны и за ее пределами. Он лишен сентиментальности, его не сковывают ни мировоззрение, ни вещи, ни мода, ни искусство, ни мораль. Он резко отличается и от старого буржуа, и от пролетариата. Лишь через несколько десятилетий он обретет собственную форму, традиции и собственную общепринятую ложь – если останется в живых… Так что я говорю не о нем, а о старом буржуа и о старом «интеллигенте». В нем уже нет жизненной силы. Его честный, мелкий, религиозный идеализм, его добросердечный, но ограниченный либерализм подавлен великим пожаром революции – как свеча в горящем доме. Он служит советскому государству. Он живет на мизерную зарплату, но ведет прежний образ жизни, пусть и с меньшим размахом. У него сохранились несколько уродливых сувениров из Карлсбада, семейный альбом, энциклопедия, самовар и книги в кожаных переплетах. Тихими вечерами его жена играет на пианинах. Смыслом его существования было принести пользу обществу и вывести в люди сына. Внешними проявлениями успеха были для него скромные награды, неспешное продвижение по службе и регулярная прибавка к жалованию, тихие семейные праздники и надежный зять.

Но всё это в прошлом. Съезжая к мужчине, его дочь уже не спрашивает разрешения. А с сыном он уже не может поделиться своими «жизненными принципами». Сын лучше разбирается в жизни современной России и ведет по ней отца, как слепого. Отца похоронят без почестей и титулов. (Смерть тоже утратила торжественность.) Пусть сегодня он верой и правдой служит новому хозяину, являя собой образец добродетельного гражданина. Возможно, он даже доволен этим миром и принимает его. И всё же, всё же в этом мире он чужой. Он не стремился к нему, не боролся за него, но тем не менее оказался в нем, и это ставит его вне границ этого мира. Он никогда не сможет постичь кровожадную решительность, с которой возник этот мир. Его развитое чувство справедливости не может примириться с несовершенством новых порядков. Он видит недостатки нового мира гораздо острее, и он более критичен к ним, чем когда-то к недостаткам старого. С ними он тоже боролся. В конце концов, он был ребенком того мира, даже если тихо возмущался. (Вслух он никогда этого не делал.) Либеральная буржуазия, которая в 1905-м сочувствовала мятежному «Потёмкину», салютовала красному знамени восставших в Одессе и в конце концов была расстреляна казаками, не желает видеть «Потёмкина» на экране.

Дурной вкус довоенных буржуа; наивный экстаз довоенной юности; узколобое рвение, подобное тупой стреле, лишь скользящей по поверхности; сознательное отмежевание от всего, что в 90-е годы ошибочно называли «роскошным» и «бесполезным»; добровольный отказ от духовной избалованности и метафизического изящества; упрямое смешение важной и мощной, хотя и не сиюминутной политики с аполитичной красотой и мещанской игривостью – всё это лишь призраки революционеров. Всё это родом из просвещенного либерализма мелкой французской буржуазии. Это здоровые, краснощекие, крепкие призраки сегодняшнего дня. В них слишком много плоти и крови, чтобы они были живыми.

Гомер как вид «религиозного воспитания» изгнан из школы. Никогда больше не звучать в России гекзаметру. Произошло, так сказать, полное отделение государства от гуманизма. Софокл, Овидий и Тацит записаны в представители буржуазной духовности. То, в чем буржуазные преподаватели согрешили против античности, она, вероятно, должна искупить сама. А ведь какая была бы возможность в истинно революционном духе революционно разоблачить лживость античных толкований! Показать, насколько далека историческая реальность, а также внутренняя правда от передаваемых из поколения в поколение благородных и «классических» образов; насколько велика разница между героями-аристократами, командующими гребцами, и тысячами рабов, прикованных к скамьям, ведущих флот против «врага», который был их братом; насколько жестокой, бессмысленной и варварской была гибель трехсот человек при Фермопилах – для отечества, посвятившего им целых два стиха; спросить, что стало с вдовами и сиротами этих трехсот; уточнить, что Патрокла всегда хоронят и что Терсит всегда возвращается; прочитать о страшном осквернении трупа Гектора Ахиллом так, как это описывает Гомер, – чтобы все содрогнулись от страха перед любимчиком слепых, несправедливых, жестоких богов – правящего класса; представить подневольно-льстивые посвящения Овидия не только как образцы латинского «раннеэпического» стиля, но и как леденящее душу свидетельство времени, когда творец, то есть, в конечном счете, и рабочий, предает свой труд и отказывается от собственного достоинства.

Всем этим революция в России хочет пренебречь! В школе она защищает «практическое», которое, несомненно, годится для завтрашнего, но уже не для послезавтрашнего дня. Она отказывается от фундаментального материала, на котором могла бы построить дома, как старый мир – храмы и дворцы…

В духовной жизни России ощущается свежее веяние, умолчим, что у нас оно было свежим двадцать лет назад. Это было время, когда ворот à la Шиллер на груди у каждого мужчины обнажал рационализм и восторженное отношение к природе. Вместе с ним свирепствовало так называемое сексуальное просвещение, которое, вместо того чтобы приоткрыть завесу, распахнуло двери настежь. Гигиена приобрела характер эпидемии. Литература с ее мелкобуржуазными выразительными средствами, словно защищаясь, спряталась под маской установившихся тенденций, так что ее нельзя было тронуть, не задев революции. Дешевый символизм, характерный для выставок изобразительного искусства, переводит сложные метафоры на язык примитивных картинок и форм. Буквы на плакатах настолько четкие, что расплываются, округлости превращаются в углы, а плавные, размашистые линии – в зигзаги.

Государство перестало содержать попов, и большинство убедилось, что бог перестал существовать. Такую абсолютную наивность в метафизических вопросах встретишь теперь разве что в Америке. В Москве же глава одной из многочисленных американских делегаций всерьез спорит с московским профессором о существовании бога и о совместимости веры с марксистским мировоззрением. Прямо как в каком-нибудь нью-йоркском клубе…

Конечно, иначе и быть не может. Вероятно, массам только предстоит пройти путь осознания. Они лишь несколько лет назад излечились от глубочайшей слепоты! Вероятно, потребуется время, чтобы новые творческие методы стали действительно всеобщими. В России появился новый способ творить и чувствовать, писать и читать, думать и слушать, учить и учиться, изображать и созерцать. При этом всё остальное по-прежнему… призрачно.

IV

По Волге до Астрахани

(Перевод Татьяны Заглядкиной)

Frankfurter Zeitung, 5.10.1926

Нарядный белый пароход, плывущий по Волге из Нижнего Новгорода до Астрахани, стоит у пристани. Атмосфера воскресного дня. Матрос ударяет в маленький, но неожиданно громкий колокол. Грузчики, одетые в легкие полотняные штаны и с кожаными лямками на плечах, снуют по деревянным мосткам. Они похожи на борцов. У билетной кассы толпятся сотни людей. Десятый час. Дует ласковый летний ветер. Всё напоминает прибытие бродячего цирка на окраину города.

Пароход с каютами четырех классов носит имя известного русского революционера. Первым классом, на летний отдых на Кавказ или в Крым, плывут новые русские граждане – нэпманы. Они обедают в столовой, сидя в редкой тени небольшой пальмы, напротив портрета известного революционера. Он висит над дверью на гвозде. Дочери нэпманов играют на пианино. Резкие звуки, как удары металлических ложек о чайные стаканы. Отцы семейств режутся в «шестьдесят шесть»[10] и сетуют на правительство. Матери семейств набросили на плечи шали – налицо отчетливое пристрастие к оранжевому цвету. Официанту не до классового сознания. Он был официантом еще в ту пору, когда пароходы называли в честь великих князей. Чаевые придают его лицу выражение раболепного почтения, заставляющее забыть о революции.

Глубоко внизу – каюты четвертого класса. Здесь пассажиры с трудом волочат тяжелые тюки, дешевые плетеные корзины, музыкальные инструменты и деревенскую утварь. Здесь представлены все народы, живущие на Волге и дальше – в степях и на Кавказе: чуваши, чуванцы, цыгане, евреи, немцы, поляки, русские, казахи и киргизы. Католики, православные, магометане, ламаисты, язычники и протестанты. Старики, отцы, матери, девушки-подростки и дети. Батраки, бедные ремесленники, бродячие музыканты, слепые корсары, торговцы вразнос, подростки – чистильщики обуви и беспризорники, питающиеся, вероятно, одним воздухом да несчастьями. Все спят на деревянных нарах в два яруса, друг над другом. Едят тыквы, ищут паразитов в головах у детей, кормят младенцев, стирают пеленки, заваривают и пьют чай, играют на балалайке да губной гармошке.

Днем в этом тесном и шумном помещении тягостно и убого. Ночью же оно наполняется благоговением. Так выглядит святая спящая нищета. На лицах – неподдельный пафос наивности. Они – как распахнутые ворота, через которые можно заглянуть в белые, чистые души. Раскинутые во сне руки отмахиваются от горячих ламп, будто от назойливых мух. Головы мужчин зарываются в женские волосы, крестьяне судорожно сжимают священные серпы и косы, а дети – потрепанных кукол. Лампы раскачиваются в такт грохоту машины. Краснощекие девушки улыбаются, показывая белые и крепкие зубы. Над бедным миром царит умиротворенное спокойствие и человек, пока он спит, оказывается существом абсолютно мирным.

Такой дешевый символизм: верхи и низы, богатые и бедные, вместе. В четвертом классе – зажиточные крестьяне, в первом – не всегда богатые купцы. Русский крестьянин предпочитает четвертый. Там не только дешевле. Там он как дома. Революция освободила его от покорности «хозяину», но не от смирения перед вещами. В ресторане с расстроенным пианино он не сможет съесть с аппетитом тыкву. Несколько месяцев богатые и бедные катались во всех классах вместе, а потом разошлись почти добровольно.

– Вот видите, – сказал мне американец на теплоходе. – Чего добилась революция? Бедняки так и теснятся внизу, а богачи играют наверху в шестьдесят шесть!

– Но это же единственное занятие, – сказал я, – которому они могут беззаботно предаться. Самый бедный чистильщик обуви в четвертом классе знает, что может подняться к нам, наверх, если только захочет. А богатые нэпманы именно этого и боятся. Быть «внизу» или «вверху» здесь, на пароходе – не символические обозначения, а факт. Возможно, когда-нибудь они снова станут символическими.

– Станут, – сказал американец.

Небо над Волгой словно нарисованное, с застывшими облаками, близкое и плоское. По обеим сторонам, далеко вдали за кромкой берегов видны каждое высокое дерево, каждая парящая птица и каждое пасущееся животное. Лес как искусственное творение, где всё будто расстилается и рассеивается. Деревни, города и народы далеко друг от друга. Усадьбы, хижины и временные жилища бродяг окружены одиночеством. Проживающие там многочисленные народности не смешиваются. Даже те, кто стал оседлым, всю жизнь в движении. Эта земля дает ощущение свободы, как у нас вода или воздух. Здесь даже птицы не летали бы, если могли бы ходить. А человек бродит по этой земле, будто по небу, упоенно и бесцельно… Вольная птица на земле.

Река – как земля: широкая, бесконечно длинная (от Нижнего Новгорода до Астрахани более двух тысяч километров) и течет очень медленно. По берегам простираются холмы, похожие на невысокие кубики с каменистым ландшафтом со стороны реки. Они здесь только ради разнообразия. Господь Бог, словно играя, сотворил их за какие-то четверть часа. За ними простирается равнина, уходящая всё дальше и дальше за горизонт до самой степи.

Тяжелое дыхание равнины – над холмами и над рекой. В нем ощущаешь горечь бесконечности. При виде больших гор и бескрайних морей чувствуешь беспомощность и страх. На фоне бескрайней равнины человек потерян, но спокоен. Он не более чем стебелек, но он не погибнет: как ребенок, проснувшийся в первые часы летнего утра, когда все еще спят. Он растерян, но защищен безграничной тишиной. Жужжит муха, раздается приглушенный звук маятника, и в этих звуках таится утешительная, неземная и неподвластная времени печаль бескрайней равнины.

Пароход останавливается возле деревень, домишки из глины и бревен, а крыши покрыты дранкой или соломой. Иногда среди хижин, словно детей Божьих, возвышается широкий, по-матерински добрый купол церкви. Иногда церковь стоит в начале длинного ряда хижин, а на купол насажен изящный остроконечный длинный шпиль, похожий на квадратный французский штык. Эта церковь вооружена, и в случае беды она для деревни защита.

Перед нами Казань, столица татар. Их яркие, шумные, торговые шатры разместились на берегу. Казань приветствует нас открытыми окнами, словно стеклянными флагами. Слышен топот лошадей, запряженных в дрожки. В заходящих лучах солнца сверкают зеленые и золотые купола.

От пристани в Казань ведет проселочная дорога. Из-за вчерашнего дождя она превратилась в реку. Повсюду в городе озерца. То тут, то там торчат из воды камни разбитой мостовой. Таблички с названиями улиц и вывески магазинов забрызганы грязью, их невозможно прочитать. Еще кстати и потому, что написаны они старым турецко-татарским шрифтом. Поэтому татары предпочитают сидеть перед магазинами и перечислять каждому свой товар. Говорят, они умелые торговцы. У мужчин черные бороды-кисточки. Со времени революции количество безграмотных (принимая во внимание их давнюю традицию малограмотности) сократилось на 25 %, и теперь многие могут читать и писать. В книжных лавках есть татарская литература, мальчишки-продавцы выкрикивают названия татарских газет. На почте сидят служащие-татары. Один из них поведал, что татары – самый храбрый народ. «Но вы же смешаны с финнами», – сказал я язвительно. Он очень обиделся.

За исключением трактирщиков и торговцев все довольны правительством. В гражданской войне крестьяне-татары боролись то с красными, то с белыми. Иногда даже не понимали, за что. Все села Казанской губернии сегодня политизированы. Молодежь состоит в комсомольских организациях. У татар, как и у большинства мусульманских народов России, религия скорее навык, чем вера. Революция, вероятно, разрушила привычку, но не подавила потребность. Крестьянская беднота здесь довольна всем, как и повсюду в поволжских губерниях. Богатые же крестьяне, лишившись многого, недовольны, как и везде: как немцы в Покровске, как крестьяне в Сталинграде и Саратове.

Поволжские села, кстати, за исключением немецких, поставляют партии самых преданных сторонников из числа молодежи. Политический энтузиазм более заметен у сельских жителей, чем у городского пролетариата. Многие деревни далеки от культурного развития. Чуваши, например, и сегодня остаются тайными язычниками. Они поклоняются идолам и приносят им жертвы. Для этих детей природы, выросших на поволжской земле, коммунизм – цивилизация. Молодому чувашу городская казарма Красной армии кажется дворцом, а дворец, к тому же открытый для него, – вершина счастья. Электричество, газеты, радио, книги, чернила, пишущие машинки, кино, театр – словом, всё то, что нас так утомляет, оживляет и обновляет бедного деревенского необразованного человека. Всё было сделано «партией». Она не только свергла богатых господ, но и изобрела телефон, придумала алфавит. Научила гордиться своим народом, своей малочисленностью, своей бедностью. Превратила ничтожное прошлое человека в заслугу. Инстинктивно недоверчивый крестьянин не сопротивляется натиску величия. Его осознанное и критическое чувство восприятия действительности еще не развито, и он становится фанатиком новой веры. Отсутствующее чувство «коллективизма» вдвойне и втройне компенсируется экстазом от происходящего.

Города на Волге представляют собой самое удручающее зрелище из всего, что я когда-либо видел. Они напоминают разруху французского театра военных действий. В горниле Гражданской войны они сначала сгорели, а потом по их руинам галопом пронесся голод.

Люди гибли сотнями, тысячами. Они ели кошек, собак, ворон, крыс и умирающих с голоду детей. Прокусывали себе вены и пили кровь. Выковыривали из земли жирных дождевых червей и белую известь, которую замутненное голодом сознание принимало за сыр. Через два часа умирали в страшных муках. И эти города еще живы! Люди торгуются, таскают чемоданы, продают яблоки, рожают и воспитывают детей. Уже подрастает новое поколение, не знающее этого ужаса, уже стоят строительные леса, каменщики и плотники уже возводят новые дома.

Меня не удивляет, что эти города так красивы лишь с высоты или издалека; что в Самаре из-за козла, преградившего мне путь, я не мог зайти в гостиницу; что в Сталинграде ливень залил мой номер; что салфетки сделаны из цветной оберточной бумаги. Вот бы прогуляться по красивым крышам, а не по ухабистым дорогам!

От общения с людьми в городах Поволжья возникает одно и то же впечатление: торговцы везде недовольны, а простые рабочие оптимистичны, хотя и устали; официанты почтительны, но ненадежны, портье смиренны, а чистильщики обуви угодливы. Молодежь революционна везде. Половина городской ее части состоит в пионерских и комсомольских организациях.

Люди судят обо мне по одежде: если надеваю сапоги и снимаю галстук, жизнь вдруг становится сказочно дешевой. Фрукты стоят несколько копеек, а прокатиться на дрожках – полрубля. Меня принимают за политического эмигранта, живущего в России, и обращаются ко мне «товарищ». Официанты проявляют пролетарское сознание и не ждут чаевых, чистильщики обуви довольствуются десятью копейками, а торговцев устраивает их теперешнее положение. Крестьяне в почтовом отделении просят написать адрес на конверте моим «четким почерком». Но какой дорогой становится жизнь, когда я повязываю галстук! Мне говорят «гражданин» и даже робко «господин». Попрошайки из поволжских немцев обращаются ко мне «господин соотечественник». Торговцы жалуются на налоги, кондуктор в вагоне ждет от меня рубль, а официант в вагоне-ресторане рассказывает, что закончил торговую академию и «вообще-то интеллигентный человек». В доказательство он добавляет к моему счету еще двадцать копеек. Антисемит признается мне, что от революции выиграли евреи. Им «даже в Москве» жить можно. Незнакомый мужчина, желая произвести впечатление, рассказывает, что на войне был офицером, потом пленником в Магдебурге. А какой-то нэпман предупреждает: «Всего у нас вы всё равно не увидите!»

Мне кажется, в России я могу увидеть столько же, сколько и в других странах. Нигде незнакомые люди не приглашали меня с такой естественностью и свободой. Могу заходить в государственные учреждения, суды, больницы, школы, казармы, арестантские, тюрьмы, к начальникам милиции и профессорам университетов. Критика простого гражданина более открыта и остра, чем желательно иностранцу. Могу поговорить с солдатом и с командиром полка Красной армии в любом трактире о войне, пацифизме, литературе и вооружении. В других странах так действовать намного опаснее. Тайная полиция, вероятно, настолько искусна, что я ее не замечаю.

Всем известные бурлаки на Волге до сих пор поют замечательные песни. В русских кабаре на Западе «бурлаков» представляют в фиолетовом свете прожекторов и приглушенных звуках скрипки. Настоящие бурлаки печальнее, чем играющие их актеры. Хотя их песни и пропитаны традиционной романтикой, они глубоко и с болью проникают в слушателя. Вероятно, они самые сильные мужчины эпохи. Каждый может нести на спине двести сорок килограммов, поднять с земли сто, раздавить орех пальцами, удерживать весло двумя пальцами, съесть три тыквы за сорок пять минут. Они выглядят как бронзовые памятники, обтянутые человеческой кожей и еще одной, позволяющей перетаскивать тяжести. Зарабатывают хорошо, в среднем четыре-шесть рублей. Сильные, здоровые, они живут у вольной реки. Но никогда не смеются. Не радуются. Пьют водку. Алкоголь уничтожает этих гигантов. С тех пор как по Волге стали перевозить грузы, здесь живут самые сильные из титанов, и все пьют. Сегодня здесь курсируют более 200 пароходов с мощностью двигателя около 85 000 индикаторных лошадиных сил, общим тоннажем 50 000 тонн. – 1190 несамоходных барж с тоннажем почти два миллиона тонн. Грузчики всё еще заменяют работу кранов, как и двести лет назад.

Звук их песен идет не из гортани, а из неведомых глубин сердца, где песня и судьба, вероятно, сплетены воедино. Они поют, как приговоренные к смерти. Как рабы на галерах. Певец никогда не освободится ни от второй кожи, ни от спиртного. Работа – благо! Когда человек – кран!

Редко услышишь целую песню, только отдельные куплеты, несколько тактов. Музыка, механический инструмент, действует как рычаг. Одни песни поют, когда тянут канат, поднимают груз, другие – когда сбрасывают или медленно опускают. Тексты старые и примитивные. Я слышал разные тексты на одни и те же мелодии. Некоторые рассказывают о тяжелой жизни, легкой смерти, тысяче перенесенных пудов, девушках и любви. Как только груз принимается на спину, песня обрывается. Человек превращается в кран.

Не могу больше слушать скрипучий рояль и наблюдать за игрой в карты. Покидаю пароход. Сажусь на крошечное суденышко. Рядом на свернутых в пучок канатах сладко спят два грузчика. Через четыре-пять дней прибудем в Астрахань. Капитан отправил жену спать. Он сам себе команда. Жарит шашлык, который будет скорее всего жирным и жестким, а мне, вероятно, придется его отведать.

Прежде чем я сошел, американец описал указательным пальцем широкую дугу, указал на известняковую и глинистую почву, на песчаный пляж и сказал:

– Сколько здесь ценного и неиспользованного материала! Какой пляж для больных и тех, кому нужен отдых! Какой песок! Если бы всё это вместе с Волгой было в цивилизованном мире!

– Если бы это было в цивилизованном мире, здесь дымили бы фабрики, гремели моторные лодки, парили черные краны, болели люди, а потом отдыхали на пляже в трех километрах отсюда и это была бы определенно не пустыня. На приемлемом расстоянии от кранов – рестораны и кафе с террасами, на которых можно было бы вдыхать богатый озоном воздух. Небольшие оркестры играли бы «Песню о Волге» и задорный чарльстон «Волжские волны» на текст Артура Ребнера[11] и Фритца Грюнбаума[12]…

– Ах, чарльстон! – воскликнул американец…

V

Чудеса Астрахани

(Перевод Ильмиры Рахимбердиевой)

Frankfurter Zeitung, 12.10.1926

В Астрахани много людей занимается рыбным промыслом и торговлей черной икрой. И весь город пахнет соответствующе. Без крайней необходимости в Астрахань не ездят. А приехав – надолго не задерживаются. Астрахань славится мехами, шапками из шкуры ягненка, серебристым «персидским» каракулем. Скорняки работают, не покладая рук. Летом и зимой (а зимы здесь тоже теплые) русские, калмыки и киргизы носят меха.

Мне рассказывают, что до революции в Астрахани было много богатых людей. Но верится в это с трудом. Мне показывают их дома, некоторые были разрушены во время Гражданской войны. В руинах еще угадывается былое аляповатое и хвастливое величие. Хвастливость в этих строениях сохраняется дольше всего, каждый кирпич чванлив. Хозяева покинули их и живут за границей. Они торговали икрой. Понятно. Но зачем они жили здесь, где добывают икру (черную, синюю, белую…) и где так нещадно разит рыбой? В Астрахани есть небольшой парк с павильоном в центре и ротондой в углу. По вечерам люди покупают билет и наслаждаются этими ароматами. Темно, и кажется, что рыба висит на деревьях. Под открытым небом проходят киносеансы и примитивные представления кабаре. Звучат задорные мелодии прежних времен. Повсюду пьют пиво и едят дешевых красных раков. И часа не прошло, а уже хочется отправиться дальше, в Баку. Жаль, пароход только трижды в неделю.

Мечтая о пароходе, иду в порт. В Баку можно уехать с восемнадцатой пристани[13]. Послезавтра. – Как же долго! – Калмыки гребут на лодках; киргизы на недоуздке ведут верблюдов в город; торговцы икрой шумят в конторах; беззаботные крестьяне расположились на траве и ждут пароход, все два дня и две ночи; цыгане играют в карты. Здесь еще очевиднее, что парохода нет, так что в порту еще тоскливее, чем в городе. Мнимое ощущение отъезда вселяет поездка на извозчике. Сидения на дрожках очень узкие, без спинки, что опасно для жизни, без крыши, а на лошадях белые длинные, в духе ку-клукс-клана, накидки от пыли, словно на турнире. Извозчики едва понимают по-русски и терпеть не могут мостовых. Они выбирают немощеные улицы, ведь на лошади накидка. Пассажир садится в дрожки в темном костюме, а сходит в сером. Кто был в белом – в черном. Те, кто уже бывал в Астрахани, обмундированы, как и лошади, в длинные пыльники с капюшонами. При скудном ночном освещении они словно призраки на таких же призрачных лошадях.

И вместе с тем в Астрахани есть технический институт, библиотеки, клубы и театры, тележки с мороженым под покачивающимся фонарем, марципан и фрукты, покрытые марлей, как невеста фатой. Я молил Господа отвести сию пыльную кару. На следующий день хляби небесные разверзлись. Утонченный пылью, ветром и засухой потолок моего гостиничного номера с испугу обвалился. О таком сильном дожде я молитв не возносил. Гремел гром, и сверкала молния. Улицу было не узнать. Со скрипом, больше похожим на стон, дрожки месили грязь, которая временами доходила до середины колес, а с ободьев сползали серые, тяжелые, мягкие комья. Призраки откинули капюшоны и пытались спасти свои транспортные средства. На мостовой центральной улицы два извозчика не могли разъехаться. Одному пришлось развернуться и проехать метров пять назад, чтобы проехал другой. Пересечь улицу можно разве что в несколько прыжков. Счастье, что во всем городе была одна-единственная улица, на которой было всё необходимое: гостиница, писчебумажный магазин, почта и кондитерская.

В те астраханские дни кондитерская казалась мне самым важным заведением. Кондитерскую держала польская семья, которую неумолимая судьба забросила сюда из Ченстоховы[14]. В разговоре с женщинами я подробно описывал платья, которые носят в Варшаве. Да и в отношении польской политики я много чего имел предсказать. Сомнения, которые высказывались в Астрахани о войне между Россией, Польшей и Германией, я красноречиво рассеял. В Астрахани я показал себя знатным краснобаем.

Без этой кондитерской я не смог бы работать, самая главная письменная принадлежность – это кофе. А вот без мух можно было и обойтись. И тем не менее они были везде, причем всегда, утром, днем и вечером. Мухи, а не рыбы, составляют 98 % астраханской фауны. Они бесполезны, не являются предметом торговли, никто не живет за их счет, а они живут за счет всех. Плотным черным роем они облепляют еду, сахар, окна, фарфоровые тарелки, объедки, кусты и деревья, выгребные ямы и навозные кучи, и даже скатерти, на которых человеческий глаз не видит ничего съедобного. А мухи, словно ложками, хлебают молекулы разлитого и давно высохшего супа. Тысячи мух спокойно и задумчиво сидят на белых сорочках, которые носит большинство здешних мужчин, мухи не взлетают при движении хозяина, они часами сидят на его плечах, мухи Астрахани не нервничают, они спокойны, как кошки или их враги из мира насекомых – пауки[15]…

Меня удивляет и расстраивает, что эти умные и гуманные животные не собираются в Астрахани в большом количестве, они могли бы стать полезными членами человеческого общества. Хотя в моем номере живут восемь крестовиков, спокойные, умные создания, милые товарищи по бессонным ночам. Днем они спят в своих жилищах. С наступлением сумерек – заступают на посты, два из них, самые важные и опасные, расположены рядом с лампой. Долго и терпеливо следят они за беспечными мухами, на тонких лапках поднимаются по нитям паутины, сотканной из воздуха и капельки слюны, латают ее и несут дозор, медленно сжимая кольцо вокруг будущей жертвы, ловко цепляются за выступающие песчинки на стене, работают тяжело и замысловато… и как ничтожна награда! В номере жужжат тысячи мух, сюда бы армию ядовитых пауков, тысяч двадцать! Если бы я остался в Астрахани, я бы всерьез занялся не икрой, а разведением пауков.

Но астраханцев интересует только икра. Мух они не замечают вовсе. Они будут смотреть, как эти смертоносные насекомые набрасываются на мясо, хлеб, фрукты, но и пальцем не пошевелят. Они мило беседуют и смеются, а по бороде, носу и лбу у них ползают мухи. В кондитерской уже и не борются с мухами, даже не закрывают стеклянные витрины, щедро кормят их сахаром и шоколадом, буквально балуют их. Липкая бумага от мух, которую придумал один американец и которую я ненавидел сильнее всех прочих благ цивилизации, в Астрахани показалась мне проявлением истинной гуманности. Однако во всем городе нет ни клочка этой драгоценной желтой бумаги. В кондитерской я спрашиваю: «Почему у вас нет липкой бумаги от мух?» А в ответ мне: «Эх, видели бы вы Астрахань до войны, хотя бы за пару месяцев до революции!» Что хозяин, что продавец. В своем пассивном сопротивлении они поддерживают контрреволюционных мух. В один прекрасный день эти маленькие насекомые сожрут всю Астрахань и рыбу с икрой в придачу.

Астраханским мухам я предпочитаю попрошаек, которых здесь гораздо больше, чем в любом другом городе. С громкими рыданиями, песнями и стенаниями бродят они по улицам, таким же грязным, как они сами, ими кишат все пивные, никто кроме меня не подает им ни копейки – на эту-то мою копейку они и живут! Из всех астраханских чудес они – самое поразительное…

VI

Воскресший буржуа

(Перевод Ильмиры Рахимбердиевой)

Frankfurter Zeitung, 19.10.1926

Из руин разрушенного капитализма восстает новый буржуй («nowij burjuj»), нэпман, новый торговец и промышленник, примитивный, как на заре капитализма, без биржи и биржевого бюллетеня, с перьями и векселями. Из абсолютного ничто возникают товары. Из голода он создает хлеб. Все окна у него превращаются в витрины. Только что он ходил босым – а теперь водит автомобиль. Он зарабатывает и платит налоги. Он снимает четыре, шесть или восемь комнат и платит налоги. Он ездит в купе, летает на дорогом аэроплане и платит налоги. Он плоть от плоти революции – ведь он ее порождение. Пролетарий стоит перед его витринами и не может купить его товары – будто в капиталистическом государстве. Новый буржуй проскальзывает мимо многих тюрем – в большинстве из них он уже сидел. Он равнодушен к лишению «гражданских прав», их у него просто нет. Он не хочет повелевать, он не хочет управлять, он хочет лишь наживать добро. И он его наживает.

Новая русская буржуазия еще не сформировалась как класс. У нее нет ни традиций, ни стабильности, ни солидарности социального класса. Это тонкая слабая прослойка, состоящая из очень подвижных и очень разнородных элементов. Из дюжины новых буржуев, с которыми я познакомился, один – бывший офицер, другой – грузинский аристократ, третий – пекарь-подмастерье, четвертый – чиновник, пятый – кандидат теологии. Все одеты по-разному, но все – по-пролетарски. Все они выглядят так, как будто одевались в спешке, спасаясь от катастрофы. Все носят русскую рубаху, которая одновременно и национальный костюм, и демонстрирует приверженность идеям революции. Одежда нового буржуя – это не только проявление желания не выделяться, но и выражение его особого характера. Он не буржуй, каким мы его знаем – этакий образцовый буржуй где-нибудь во Франции, созданный Богом и ежедневными трудами, готовый образ для литературных произведений. У нового русского буржуа нет инстинкта семьи, нет сокровенного отношения к дому, к предкам и потомкам, нет «принципов», которые можно оставить в наследство, и нет возможности оставить наследство. Свое хорошо обустроенное жилище ни он, ни семья не могут назвать домом, они здесь лишь постоянные гости. Сын-коммунист, комсомолец, враждебно созерцает отеческий дом, завтра он съедет, уже сегодня он живет заботами партии. Дочь, без копейки приданного и без родительского участия, идет в загс и за три минуты выходит замуж за красноармейца. А сын-буржуй не может поступить в переполненный институт и пытается незаконно, с риском, пересечь границу. Заработанные деньги не будут «вложены», а будут потрачены, растрачены, спрятаны или отданы в долг под большие проценты хорошим знакомым, умеющим молчать.

Семьи – истока и твердыни буржуазной жизни – больше нет. Новому буржуа неведомы уютная мещанская атмосфера, защищающая, но и ослабляющая; забота, пробуждающая любовь, но порождающая ограниченность; самоотверженность, героическая, но бессмысленная; сентиментальность, трогательная, но ложная. Новый буржуй – революционный буржуй. Он по-своему отважен, так как свободен от предрассудков; безудержен, потому что лишен принципов; он готов ко всему, так как многое повидал. Он активно участвовал в революции. Это буржуа, о котором Ленин в 1918 году писал: «Как можно быть таким слепым и не видеть, что нашим врагом является мелкий капиталист и спекулянт? Он как никто другой боится государственного капитализма, так как его главная цель – захватить всё, что можно: всё, что осталось после падения крупных помещиков и спекулянтов. В этом отношений он больший революционер, чем рабочий, так как он еще и мстительный. Он с готовностью помогает в борьбе с крупной буржуазией – чтобы воспользоваться победой в собственных интересах»[16]. Восемь лет прошло с тех пор. Спекулянт вкушает плоды победы и готов стать крупным капиталистом.

Но в России есть не только этот активный, явственно новый торговец и промышленник. Существует много тихих, скрытых, так сказать, пассивных буржуев. В разгар революции им удалось спрятать или присвоить золото. Сегодня они поступают на службу, живут в пролетарской нужде, якобы довольствуясь ста рублями в месяц, и при этом одалживают деньги под большие проценты друзьям посмелее, которые через пару лет приобретут такой же капитал, который также будут давать в долг. Вот так скрытно протекает нерегулируемая капиталистическая жизнь, купля и продажа, заем и проценты, опасная жизнь, которая придает современному дельному нэпману характерные черты главаря банды.

Всё это не в состоянии потревожить пролетариат. Богатых людей – так считается – вытесняют государственные предприятия. Через пять лет их не будет. «Переходный период» – говорят рабочие. Они считают, что это переход к социалистическому государству.

Но и буржуи говорят: «Переходный период». Они считают, это переход к капиталистической демократии. Оба ждут грядущего и пока не сильно мешают друг другу. И если правда, что пролетариат является правящим классом, то определенно новая буржуазия является классом наслаждающимся. У пролетариата все государственные институты. У буржуазии все институты комфорта. Параллельные не пересекаются. Театр принадлежит рабочему. Но в ложе сидит буржуй. Рабочий считает себя хозяином и арендодателем ложи. Буржую мешает окружение, революционная постановка, мысль, что транспорт конфискуют, налоги повысят. Пролетарий идет в клуб, смотрит фильм, играет в домино, слушает доклад, пьет чай за 10 копеек и знает, что дом, в котором находится клуб, когда-то принадлежал капиталисту, а потом был экспроприирован. Ощутимый успех. Капиталист, у которого всё экспроприировали, идет вечером в зал большой гостиницы, где рядом с портретом Ленина висит «Состязание на свирелях» Фрагонара из тетиной столовой и где в тени ветвистой пальмы пятьдесят недешевых ликеров. Сюда не могут попасть даже попрошайки, которые проходят куда угодно – вход закрыт. Это мир настоящих буржуа, как в Западной Европе. Поскольку брать чаевые не запрещено, а лишь недостойно, официанты берут их с покорной благодарностью. Сюда не приходит пролетарий. Восемь-девять лет назад он штурмовал эти «дворцы». Сегодня он ждет, что однажды они исчезнут.

Новый буржуй не настроен на их исчезновение. Он, наоборот, ждет, что однажды исчезнут рабочие клубы. И тот, и другой умеют терпеть…

VII

«Лабиринт народов» на Кавказе

(Перевод Полины Ахметзяновой)

Frankfurter Zeitung, 26.10.1926

К вечеру мы приземлились в Баку. Баку – столица Азербайджана, нефтяная столица. Город разделен на две части: современную (европейскую) и старинную (азиатскую). Улицы европейской части широки, светлы и жизнерадостны. На азиатских улицах царит прохлада, темнота и гнетущая атмосфера. На широких, гордо возвышающихся, красивых арочных окнах толстая проволочная сетка. Любой дом здесь – дворец, а все дворцы – тюрьмы. Молодые магометанки прикрывают лица белой и голубой тканью, и кажется, будто они окружены стеной: у каждой своя тюрьма. Нищим магометанам возле высоких ворот старого города подавать не стоит: они – лишь декорация. Пожилые саджиды, последователи Мухаммеда, в белых, туго заплетенных тюрбанах грызут семечки. В желтовато-седые бороды то и дело попадает легкомысленная шелуха. На камнях восседают глуповатые, бесталанные торговцы, перед ними – с десяток листов пожелтевшей писчей бумаги, – для продажи товара они ничего не делают. За мрачными, длинными и грязными кварталами белеют каменные дворы с декоративными фонтанами, просторные, сказочно красивые, прямоугольные, унылые. Кажется, тысяча и одна ночь в Баку – дело гиблое: через несколько километров из-под земли бьет нефть…

И всё же на базаре царит экзотика: повсюду узкие и грязные переулки – пассажи, бесчисленные лавочки с вывесками на турецком, персидском, армянском. Но что это за привычное имя латиницей? Кого здесь величают «Левин»? По имени «Арвад Дарзах»! Это горский еврей. Промышляет кожей для подметок. При том что он тат, даже не семит, он плохо говорит по-немецки. Он пускает дым из длинной трубки в печальные морды проходящих мимо верблюдов. Какие же они жалкие! Причем глупость их совершенно особого рода: она праздная. Пожалуй, в пустыне они выглядят более естественно. А этот экзотический базар всё же недостаточно экзотичен для верблюдов. На фоне лавки товарища Левина они похожи на неуклюжих лошадей.

Пахнет горелой шерстью. На углу расположена «Kuschetschnaja», где можно перекусить. Бараний жир здесь, по-моему, излишне ценится. Он тушится, потрескивая на открытом огне. Продавец ковыряет в носу. Иду по пассажу. В широко распахнутых лавках живут люди. Над гремящими ведрами тяжело и торопливо раскачиваются полуголые женщины. На камнях дремлют старики. Спокойная старость. У лужи дети играют в карты. Осторожно! Не наступите! Меня окликают продавцы. Чего бы прикупить? Восточный, плоский, пресный хлеб, еврейский «мацес»; грузинский пояс за шесть рублей, из тонкой кожи, на нем висят серебряные пластины, это скорее для англичан; кинжал в серебряных ножнах; зеленые шнурки. Мне нужно раздобыть заколки, запонки с турецкими благословениями, кисет для табака из шкуры козла, чеснок, свежую, аппетитную, кроваво-красную баранью вырезку, круглый овечий сыр, часы без стрелок, бижутерию, ядовито-зеленые подтяжки, – постылые символы цивилизации. На пути встают грузчики из порта, рослые, крепкие, черные, со щетиной на грустных и усталых лицах. Они медленно бредут от прилавка к прилавку. Их цель – не купить: они коллекционируют впечатления. Невысокие юноши несут на головах глиняные кувшины с освежающей влагой. Ноги подвижны, голова – нет. Кувшины держатся крепко, будто стоят на железных постаментах. Босые девушки словно с открытки идут за водой к колодцам, томимые жаждой ведра свисают с коромысла на правом плече. На головах у горцев Кавказа красуются здоровенные лохматые меховые шапки. Я напрасно задаюсь вопросом, при чем же тут горы?

Это место просто поражает обилием тяжелых меховых шапок, здесь проживает большинство народов Кавказа. А сколько их на огромной территории Кавказа, на территории в 455 000 квадратных километров? Если верить устаревшему справочнику, от сорока до сорока пяти. На одном только Северном Кавказе после революции образовалось девять республик. Знаю, что там живут ногайцы, караногайцы (черные ногайцы), туркмены (они до сих пор носят кольца в носу) и карачаевцы. Всем нам известно, что в Курдистане живут курды, а в Карабахе – армяне. А сколько народов знает ученый, финский филолог Стимумаги[17] из научно-исследовательского института в Азербайджане, о скольких он готов мне поведать! Мугалы и лезгины, умелые ремесленники Дагестана; в одном только Кубруйском уезде известно пять мелких племен: хапутлинцы, хиналугцы, будухи, чекцы, крызы; 50 тысяч кюринских лезгин, южнее обычных; таты, потомки древних персов, что поселились тут в VI и VII веках и выступили как живой щит против хазар и гуннов; в Нучинском районе – селения Варташен и Нидж; в Ленкоранском районе – талыши. В Муганских степях живут русские крестьяне-сектанты, расселенные здесь государем насильно и в наказание: духоборы, молокане, староверы, субботники. В богатых винодельческих уездах Гёйча и Шемаха живут наши земляки-швабы. Они в основном исповедуют менонитскую веру. В деревнях Привольная и Прибош живут самые занятные на свете евреи – чистокровные. Они – русские крестьяне, которые когда-то были субботниками, соблюдают шаббат. Когда они подверглись гонениям со стороны русской церкви и властей, то от злости и неповиновения перешли в иудаизм. Они называют себя «геры» («чужие» с иврита), выглядят по-славянски, живут земледелием и животноводством и, наряду с белыми русскими, семитами, «настоящими» евреями, являются самыми набожными в Советском Союзе.

Такие евреи сильно смутили бы антисемита. Горские евреи вызвали бы у него еще более яркую реакцию. Я бывал у них в гостях. Согласно ученым, они не семиты, как утверждают ортодоксы. Они относятся к татам. Выяснилось, что еще до войны сионисты установили связи с горскими евреями. Оказалось, что горско-еврейское духовенство – в отличие от своих семитских восточно-еврейских коллег ортодоксального типа – дружелюбно относилось к сионизму. Однако эта связь была разорвана войной, а революция ее окончательно уничтожила. Горско-еврейская коммунистическая молодежь не только настроена антиклерикально, но и проявляет национальное самосознание – татское, не еврейское. Соотечественники, говорят молодые горские евреи, – это не евреи мира, а магометанские и армяно-католические таты. Вот и открылись первые школы (пока две) с обучением на татском языке. Письменности на нем никогда не существовало. Непрактичным решением было использовать для татского языка еврейские символы. Между тем даже турки перешли на латинский алфавит.

По одной из теорий – до сих пор спорной – народы Кавказа принадлежат к яфетидам или алародиям. Считается, что яфетиды некогда населяли всё Средиземноморье: библейские четиты были яфетидами, урарту – халдеями, наири и миттани, упоминаемые в ассирийских клинописях, коренное население Кипра и Крита, пеласги, этруски и лигурийцы, иберийцы – и их современные потомки – пиренейские баски. Индоевропейцы вытеснили яфетидов, иранцы пришли на Кавказ, иранизировали племена, заселенные Сасанидами, арабы принесли им ислам, турки – турецкий язык. Всеобщая ассимиляция так и не удалась. В труднодоступных ущельях и долинах Кавказа сохранились последние отголоски давно ушедшей экзотики, давно исчезнувшей культуры. Всё развитие человеческого рода можно увидеть на Кавказе: путь от первобытного пещерного жителя до оседлого земледельца, от воинственного кочевника до мирного пастуха, от дикого охотника до пацифиста духобора, религиозного вегетарианца…

Все эти народы сегодня обладают полной национальной автономией – в той мере, в какой они достигли той культурной ступени, на которой они сами ее потребуют. В России из всех постулатов демократии и социализма блестяще и образцово реализован постулат о равноправии национальных меньшинств. Решение вопроса о национальных меньшинствах привело к серьезным осложнениям, особенно на Кавказе: иногда центральные органы власти трех республик располагались в одном городе. Из одного города фактически образовывалось три. И каждый, даже самый малочисленный народ, настаивал на своих правах. Пробудившееся национальное самосознание легко может перерасти в национализм. Возможно, практичнее было бы русифицировать все эти народы, но царь этого не сделал. Сейчас уже или слишком поздно, или слишком рано. С большими усилиями из множества народностей создан некий лабиринт: он сложен, но систематизирован. Чужак в нем заблудится, а местный отыщет дорогу. И если бы сегодня наганцы, которые до сих пор питаются насекомыми, спустились с гор и потребовали бы подобающей им автономии, они бы ее получили. В Советском Союзе каждый народ может быть признан на «национальном» уровне.

Царское правительство не имело никакого представления о специфике Кавказа. Для царских наместников и правителей, полицейских управителей и генералов коренные народы были «дикарями», которых в случае восстания расстреляют свои же солдаты, в случае войны они окажутся «врагами». Представления о народе, которым управлял царь, были еще более примитивными, чем представления подданных о царе. В библиотеках Тбилиси и Баку мне довелось прочитать несколько «мемуаров» высокопоставленных лиц на Кавказе. Все их наблюдения соответствуют ставшим печально известными наблюдениям английского путешественника середины XVIII века Ханвея[18]: «Калмыки имеют сходное с китайцами строение лица, но еще более наглы и дики…»

Русифицировать таких представителей русской культуры, конечно, не удалось. Царя и не интересовала русская культура, в Великой Руси ее даже запрещали. Царя заботили налоги, богатство недр, урожай хлеба.

При этом не стоит полагать, что когда-нибудь ход событий на Кавказе изменится: не к объединению в нации отдельных народов, а к формированию из малых народностей как можно большего числа новых наций. Те народы Кавказа, которые уже имеют развитую культуру, несомненно, будут продолжать ее развитие. Но таты, кумыки, чеченцы когда-нибудь будут поглощены великими соседними народами. Принято считать, что долгий путь ассимиляции примитивного народа в развитый начинается с национального самосознания, с нового учебного пособия для первого класса начальной школы. Путь к великому, пока еще очень далекому международному уровню начинается и с собственного алфавита. От родного языка – к мировому языку, от национального самосознания – к мировому.

Наделение народов национальными автономиями было не только коммунистическим призывом, но и политической мудростью. Что же изучают они по новым учебникам? Историю и героев революции. Простого человека национальная идея иногда привлекает больше, чем коммунистическая. Но теперь коммунизм носит национальные черты, патриотизм – коммунистический. Марширующие за национальным флагом идут и за интернациональным красным. Национальные чувства и коммунистическое мировоззрение для большинства представителей кавказской молодежи стали почти синонимами. Коммунистам удалось добиться того, чего не могла, а возможно, и не хотела абсолютная монархия: абсолютной национальной безопасности. Больше нет армянских погромов в Баку, нет еврейских погромов в Белоруссии и на Украине. Насколько слабой и нестабильной была старая власть на Кавказе, настолько же сильной и надежной кажется новая. В Тифлисе я видел похороны офицера: перед почетными военными ротами стояли двадцать двойных рядов солдат в национальных грузинских костюмах, меховых шапках, с саблями, патронташами, пистолетами, кинжалами. То было национальное объединение, к которому принадлежал погибший. Во главе развевался красный коммунистический флаг.

Утверждение о том, что, скажем, крестьянин с Кавказа нынче не знает, «кто правит – царь или Ленин», неверно. В нефтяных регионах идет индустриализация, Красная армия каждый год революционизирует новое крестьянство. В западной части Грузии, в Гурии, где культура на тысячу лет старше русской, крестьяне были вынуждены мигрировать в промышленные центры из-за жесткого крепостного права, которое сохранялось даже после 1864 года. В 1902 году во время Батумской демонстрации были расстреляны 19 гурийцев, крестьяне мстили, военные целый год ничего не могли предпринять против вооруженных крестьян, полиция была изгнана и убита, крестьяне приняли свою конституцию, социализировали большие участки земли, дали женщинам равные права, на общественных собраниях изучали Маркса, а губернатор Тифлиса лишь бессильно взирал на это. Только в декабре 1905 года, по русскому обычаю – с помощью значительных военных сил, народ удалось «усмирить».

Старая грузинская аристократия частично сбежала, частично перешла в сословие нэпманов. Нарядные фигуры в экзотических мундирах стоят перед ночными клубами Монмартра. В советских городах они носят гражданскую одежду и ведут дела с мелкими торговцами. Восемь лет назад кавказский дворянин мог безнаказанно избить человека, который теперь является его компаньоном. На улицах Тифлиса можно увидеть хорошо сложенных джентльменов, которые ведут переговоры с жестикулирующими евреями из Минска или Греции. Хазары, гунны, византийцы, арабы, татары, монголы, персы, турки, сельджуки поочередно захватывали Тифлис до 1795 года. Но затем наступил перерыв. С 1923 года правят нэпманы. В Баку возможностей больше. По оживленному бульвару прогуливается целый фондовый рынок. Можно посидеть в ресторанах, светильники отражаются в Каспийском море. Видно, как прибывают корабли для разгрузки товаров. До чего же приятно всё просчитывать! Из сводчатых шатров, похожих на большие суфлерские будки, доносится плаксивая турецкая музыка, слышны звуки «сас» и «тар», они где-то на грани между диким и чувственным… там идет торговля.

VIII

Русские улицы

(Перевод Полины Ахметзяновой)

Frankfurter Zeitung, 31.10.1926

Улицы советских городов поначалу кажутся красочными и полными жизни. У многих женщин на головах красные косынки, туго стянутые сзади в большой узел. Единственное и притом практичное проявление революционной моды. Дам постарше красный головной убор молодит, а юным – добавляет дерзкого эротизма. Кое-где на домах развеваются красные знамена. Над дверями и вывесками – красная советская звезда. Киноафиши по-деревенски наивные и пестрые. Перед витринами магазинов толпятся люди, им нравится кружить по улицам; город вообще полон движения. Общественный же транспорт нарочито, и, пожалуй, назидательно противопоставлен прохожим, в нем чувствуются скорость, темп, Америка. Встречаются добротные английские автобусы новейшей конструкции, они легче и надежнее берлинских и парижских. Плавно и резво несутся они по худшим в мире русским мостовым, которые больше похожи на каменистый берег моря. Звонко, словно будильники, звенят трамваи. Автомобильные гудки напоминают пронзительный щенячий визг. Лошади весело цокают копытами. Лоточники во весь голос, с шутками и прибаутками нахваливают товар – скорее себе, чем покупателям. Над крышами домов блестят и переливаются сказочные купола церквей, золотые луковицы, плоды пестрого, диковинного, экзотичного христианства.

И всё же советские улицы видятся мне серыми. Заполонившая их масса – серая. Она поглощает красный цвет косынок, знамен, звезд и золотой блеск куполов. Сплошь нищие и невзрачно одетые люди. От них веет великой в своей подавляющей сознательности и патетичной в своем жалком убожестве серьезностью. Русские улицы напоминают декорации социальной драмы. В воздухе стоит запах угля, кожи, еды, труда и человека. Здесь царит дух народных собраний.

Словно считанные часы назад распахнулись городские и заводские ворота, узкие двери тюремных камер и парадные порталы вокзалов; словно всего час назад были разобраны баррикады, пришли в движение паровозы, были прорыты туннели, разорваны цепи; словно всего миг назад были освобождены народные массы, и вся страна вздохнула полной грудью. Не хватает лишь радостного белого, это цвет цивилизации, как красный – цвет революции. Не хватает светлой радости, которая присуща старому, совершенному миру, но не миру становления. Не хватает присущей изобилию легкости. Здесь или нужда, или необходимость. Кажется, я бреду по полям, и пусть все они засажены картофелем, они приносят лишь горькие плоды.

Многое решается на ходу: сапожники в деревянных будках, шнурки черного и коричневого цвета, скромные пирамидки из банок с гуталином; крупные серые набойки на каблуки из резины, подковы для людей. Прохожий останавливается, поднимает ногу, его подковывают. Сапожник-кузнец орудует молотком, в вечерних сумерках летят искры. Тут же примостились закутанные женщины, торгуют семечками. За две копейки получаешь целый стакан, чаще всего с горкой. Каждый пятый щедро сплевывает серую шелуху. Живописный отряд оборванных, бездомных детей, они бегают, слоняются и сидят прямо на мостовой. Попрошайки всех мастей, от мала до велика, хищным взором высматривают благородные сердца. Меланхолики с вечным немым укором, священники, пугающие загробной жизнью и завывающие о своем на мотив церковных гимнов, женщины с детьми, дети без женщин, ампутанты и симулянты. Импровизированные лавочки со всякой всячиной. По левую руку – часы, по правую – дамские шляпки, покачивающиеся на ветру. Слева молотки, ножи, гвозди, справа – бюстгальтеры, чулки, носовые платки.

Меж ними теснится толпа: мужчины в дешевых блузах, многие в кожанках, все в коричневых и серых кепках и в серых, коричневых, черных рубахах; много крестьян и выходцев из деревни, первое поколение, привыкшее ходить по тротуарам; солдаты в длинных желтых шинелях, милиционеры в темных, темно-красных фуражках; функционеры с портфелями, легко, впрочем, опознаваемые и без них; граждане из бывших, сохранившие верность белым воротничкам, в шляпе, с черной бородкой – по моде русской интеллигенции девяностых годов – и непременно с пенсне на тонкой золотой цепочке, заведенной за ухо; дискутанты, направляющиеся в клуб, на ходу открывшие дебаты; несколько робких, весьма заурядных, придорожных жриц любви; прилично одетые женщины попадаются крайне редко; но ни одного безучастного, беззаботного человека. На каждом отпечаток тяжелой жизни, полной труда и забот. Будь то рабочий, чиновник или конторский служащий. Кто-то уже активист, а кто-то собирается. Кто-то уже в партии, кто-то готовится вступить. (Даже беспартийность – позиция.) Все постоянно заявляют о своих взглядах на новый мир. Уточняют свою точку зрения. Никто не остается в стороне. Всякий и всегда являет собой активного члена общества. Один организует, другой считает, третий начинает кампанию, четвертый принимает резолюцию, пятый – делегацию, шестой ее сопровождает; один исключен, другой принят; кто-то собирает, кто-то доставляет, а кто-то ставит печать – вперед, вперед, вперед! Весь мир – один огромный, чудовищный механизм. Задействован каждый, и стар, и млад, и каждый отвечает головой. Тут идет великое строительство, что-то засыпают, носят куда-то кирпичи, здесь руины, там – стройматериалы – и все карабкаются по лесам, стоят на стремянках, поднимаются по лестницам, ремонтируют, сносят. Никто еще не стоит свободно и независимо на земле.

Вот почему иногда улицы даже самых старых русских городов (Киева, Москвы) кажутся мне улицами Нового света. Они напоминают молодые города западных американских колоний с их атмосферой упоения и непрерывного становления, погони за удачей и бесприютности, отваги и самопожертвования, недоверия и страха, примитивнейших деревянных построек и сложнейшей техники, романтичных всадников и прагматичных инженеров. Сюда тоже съехались люди со всех концов огромной страны (население каждого города ежегодно меняется), впереди их ждут голод, жажда, борьба и смерть. Здесь и сейчас образуют: доски, сломанные кресты, разрушенные дома, колючая проволока у палисадников, строительные леса у недостроенных зданий, старые памятники, уничтоженные возмущенной толпой, и поспешно возведенные новые, храмы, преобразованные в клубы, причем ни один клуб храма еще не заменил, разрушенный уклад и медленное становление нового. Порой даже слишком, чересчур нового, чтобы устареть, с американским клеймом на лбу, американский подход – исходная цель новых русских архитекторов. Русские улицы устремляются от дремлющего Востока – на самый Запад, от попрошайки – к световой рекламе, от медлительной повозки – к дребезжащему автобусу, от iswoschtschik’а – к шоферу. Еще чуть-чуть – и Нью-Йорк.

Стыдно признаться, порой меня охватывает вполне ощутимая грусть. Среди восторга перед миром, который, на голом энтузиазме, без денег, без друзей, издает газеты, пишет книги, строит станки и фабрики, роет каналы, едва захоронив павших, – среди этого восторга меня охватывает тоска по нашему легкомыслию и порочности, тоска по аромату цивилизации, сладкая боль от нашего, уже предрешенного наукой упадка, по-детски глупое, но горячее желание вновь увидеть показ мод у Молино[19], блистательное вечернее платье на несмышленой девушке, свежий номер Le Sourire[20] и весь этот закат западного мира. Но, может быть, это всего лишь буржуазный атавизм.

IX

Положение евреев в Советской России

(Перевод Альфии Зариповой)

Frankfurter Zeitung, 9.11.1926

И в дореволюционной России у евреев был статус национального, но ущемленного меньшинства. Называя их самобытной нацией, евреев презирали, притесняли, они страдали от погромов. Но при этом не было стремления их насильственно ассимилировать. Их стремились обособить. Впрочем, средства, которыми пользовались в отношении евреев, походили на желание стереть их с лица земли.

В западных странах антисемитизм был, вероятно, примитивным защитным инстинктом. Во времена христианского Средневековья антисемитизм был сродни религиозному фанатизму. В России же антисемитизм был средством управления. Простой «muschik» не был антисемитом. Еврей для него был не врагом, а чужаком. В России, в которой было много места для чужаков, нашлось место и для них. Малообразованные люди и буржуазия были антисемитами, так как антисемитами были дворяне. Дворяне были антисемитами, поскольку против евреев был настроен двор. Двор был настроен против евреев, потому что царь не мог бояться своих православных «детей» и делал вид, что боится евреев. Оттого им приписывали качества, которые казались опасными всем сословиям: для простого народа они были ритуальными убийцами, для небольших собственников – грабителями; для высших чиновников – мошенниками-плебеями; для аристократов – умными и потому опасными рабами; для простых чиновников, функционеров всех сословий, евреи были всем: и ритуальными убийцами, и торгашами, и революционерами, и отребьем.

Эмансипация евреев в западных странах началась в XVIII веке. В России официальный, легитимный антисемитизм начался в 80-е годы XIX столетия. В 1881/82 годах Плеве, впоследствии министр, стал организатором первых погромов на юге России. Они должны были напугать еврейскую революционную молодежь. Но наемная чернь, которая хотела не мстить за покушения, а лишь грабить, совершала набеги на дома богатых консервативных евреев, которые вовсе не были целью этих акций. Именно поэтому позднее перешли к так называемым «тихим погромам»: создавались специальные «поселения», еврейских ремесленников изгоняли из больших городов, устанавливались «квоты» для еврейских студентов (3:100), таким образом, еврейской интеллигенции дорога в университеты была практически закрыта. Но поскольку еврейский миллионер и предприниматель-железнодорожник Поляков[21] был близким другом царя, а его служащим нужно было разрешение жить в больших городах, тысячи российских евреев стали вдруг «подчиненными» Полякова. Подобных примеров известно много. Хитрость евреев шла рука об руку с продажностью чиновников. Поэтому в первые годы XX века вернулись к открытым погромам и малым и громким процессам о ритуальных убийствах…

Сегодня Советская Россия – это единственная в Европе страна, где антисемитизм осуждается, хотя и не изжит полностью. Евреи являются свободными гражданами, хотя их свобода не означает решения еврейского вопроса. Евреи не подвергаются нападкам и преследованиям. Евреи имеют все права «национального меньшинства». История еврейского народа не знает примера подобного внезапного и полного освобождения.

Из 2 750 000 евреев в России 300 000 – это рабочие и служащие, 130 000 – крестьяне, 700 000 – ремесленники и представители свободных профессий. Остальные это a) капиталисты и «деклассированные», то есть «непродуктивные элементы» и b) мелкие торговцы, посредники, агенты, разносчики, называемые непроизводящими или пролетарскими элементами. Создание еврейских поселений ведется рьяно – отчасти на американские деньги, которые до революции шли почти исключительно на колонизацию Палестины. Еврейские поселения есть на Украине, под Одессой, под Херсоном, в Крыму. После революции 6 000 еврейских семей были привлечены к сельскохозяйственным работам. Всего еврейским крестьянам было выделено 102 000 десятин. В то же время евреи были «индустриализированы», то есть была предпринята попытка использовать «непродуктивные элементы» в качестве рабочих на фабриках и обучить молодежь в (около тридцати) еврейских «профессионально-технических» училищах на квалифицированных работников.

Во всех местах с плотным еврейским населением имеются школы с обучением на еврейском языке, только на Украине еврейские школы посещают около 350 000 человек, в Белоруссии около 90 000. На Украине в 33 судебных палатах судопроизводство ведется на еврейском языке, с председателями-евреями в районных судах, имеются также еврейские милицейские подразделения. На еврейском языке издаются три крупных газеты, три еженедельника, пять ежемесячных журналов, имеется несколько еврейских государственных театров, евреев достаточно много в университетах и в Коммунистической партии. 600 000 комсомольцев – евреи.

Из этих немногочисленных фактов и цифр видно, как в Советской России подходят к решению еврейского вопроса: с непоколебимой верой в непогрешимость теории, с несколько поверхностным, общим, но благородным и чистым идеализмом. Что предписывает эта теория? – Национальную автономию! – Но чтобы применить этот рецепт, нужно сначала сделать из евреев «настоящее» национальное меньшинство, как это было, например, с грузинами, немцами, белорусами. Неестественная социальная структура еврейских масс должна быть изменена, а народ, в котором из всех народов мира больше всего нищих, американских «пенсионеров», приживал и деклассированных элементов, должен быть преобразована в народ с привычной для страны физиогномикой. А поскольку этот народ должен жить в социалистическом государстве, его мелкобуржуазным элементам и «непродуктивным элементам» необходимо перестроиться и превратиться в пролетариев. В конце концов, им необходимо предоставить определенную территорию.

Разумеется, такая смелая попытка не сможет увенчаться успехом за несколько лет. На данный момент нищета евреев компенсируется лишь свободой их передвижения. Но сколько бы евреев не осваивало новые регионы, старые гетто по-прежнему перенаселены. Полагаю, еврей-пролетарий живет нынче хуже всех. Своим самым печальным впечатлениям я обязан прогулкам по Молдаванке, еврейскому кварталу Одессы. Густой туман опускается там словно рок, наступление вечера – бедствие, восходящая луна – насмешка. Нищие не просто привычное лицо улицы, здесь они нищие в кубе. В каждом доме пять, шесть, семь лавчонок. Каждая лавка – это квартира. Перед окном, которое одновременно является дверью, мастерская, за ней кровать, над кроватью висят люльки с детьми, которых баюкают невзгоды. Крепкие мужчины возвращаются домой: это евреи-грузчики из порта. На фоне маленьких, слабых, истеричных, бледных сородичей они выглядят чужеродно, как дикая, варварская раса, затерянная среди древних семитов. Все лавочники работают до поздней ночи. Из каждого окна льется тусклый желтый свет. Это странный свет, не освещение, а мгла. Он не имеет ничего общего с благодатным огнем. Душа тьмы…

Революция вообще не задается старым и важнейшим вопросом: являются ли евреи такой же нацией, как и любая другая, чем-то меньшим или большим, а может быть, религиозной общиной, родовой общиной или «только» духовной общностью. Можно ли считать евреев независимо от вероисповедания «народом», который пережил тысячелетия только благодаря религии и исключительному положению в Европе, возможно ли в данном случае разделение вероисповедания и национальности, возможно ли сделать пахарей из людей с передающимся из поколения в поколение, врожденным интеллектом, сделать из ярких индивидуальностей индивидов с психологией массы?

Я видел крестьян-евреев: они, конечно, уже не похожи на евреев из гетто, это крестьяне, но они очень сильно отличаются от других крестьян. Русский крестьянин – сначала крестьянин, а потом русский; еврейский крестьянин сначала еврей, а затем крестьянин. Я знаю, что эта формулировка сразу же каждого «определенно настроенного» человека заставит задать пренебрежительный вопрос: «С чего вы взяли?!» Я это вижу. Я вижу, что недаром евреи на протяжении четырех тысяч лет были евреями, никем иным, только евреями. У евреев древняя история рода, древняя, умудренная опытом кровь. Евреи – интеллектуалы. Евреи – народ, у которого уже две тысячи лет нет ни одного неграмотного; народ, у которого журналов больше, чем газет; народ, вероятно, единственный в мире, чьи журналы имеют гораздо больший тираж, чем газеты. Пока другие крестьяне в округе только начинают писать и читать, еврей за плугом размышляет над проблемами теории относительности. Для крестьян с таким сложноустроенным мозгом еще не изобретены сельскохозяйственные орудия. Примитивные устройства предназначены для примитивных умов. Даже трактор является простым инструментом по сравнению с диалектическим умом еврея. Еврейские поселения находятся в хорошем состоянии, они чистые и эффективные. (А таких пока очень мало.) Но это именно «поселения». Они не станут деревнями.

Мне знакомо самое поверхностное из всех возражений: шило, рубанок, молот еврейских мастеров уж точно не сложнее плуга. Но сама их работа остается созидательной. Созидательный процесс изготовления хлеба заложен самой природой. Но сапог человек создает сам.

Мне знакомо и другое возражение: много евреев трудятся фабричными рабочими. Но, во-первых, большинство из них – квалифицированные рабочие; во-вторых, занимаясь механическим ручным трудом, благодаря интеллектуальной деятельности после работы, благодаря дилетантской любви к искусству, благодаря насыщенной политической деятельности, благодаря запойному чтению, благодаря содействию в выпуске газет они сохраняют пытливый ум; в-третьих, именно в России можно наблюдать постоянный отток рабочих-евреев с фабрик, хотя и не в больших количествах. Они становятся пусть и предпринимателями, но ремесленниками.

Может ли простой еврейский «сват» стать крестьянином? Его занятие не только непродуктивно, но и в определенном смысле аморально. Живет он плохо, мало зарабатывает, больше «клянчит», чем работает. Но какую сложную, трудную, хотя и предосудительную работу проделывает его мозг, чтобы посредничать в создании «пары», побудить богатого, скупого гражданина к ощутимому подаянию? Что будет делать этот мозг в смертельном спокойствии?

«Продуктивность» евреев никогда не бывает очевидной. Если двадцать поколений непродуктивных, размышляющих умов жили только для того, чтобы создать одного Спинозу, если десять поколений раввинов и торговцев были нужны, чтобы появился один Мендельсон, если бы тридцать поколений нищих свадебных музыкантов играли на скрипке только для того, чтобы воспитать одного знаменитого виртуоза, я бы мог смириться с этой «непродуктивностью». За исключением Маркса и Лассаля, их предки могли бы продолжать оставаться крестьянами.

Итак, если в Советской России синагоги превратить в рабочие клубы, а школы Талмуда запретить, потому что они якобы религиозны, то сначала нужно совершенно ясно понять, что такое наука, что такое религия, что такое национальность для восточных евреев. Но для них наука – это религия, а религия – национальность. Их духовенство составляют ученые, их молитва является выражением национального характера. А вот права и свобода, которыми в России будет пользоваться это «национальное меньшинство», какую землю и работу получит – это сформирует совсем другую еврейскую нацию. Это будет народ со старыми головами и новыми руками; со старой кровью и сравнительно новой письменностью; со старым имуществом и новым образом жизни; со старыми талантами и новой национальной культурой. Сионизм стремится к сохранению традиций и компромиссу с современностью. Евреи России не оглядываются назад; они хотят быть не наследниками древних иудеев, а только их потомками.

Конечно, их внезапная свобода кое-где пробуждает яростный, хотя и тихий антисемитизм. Когда безработный русский видит, как еврея берут на фабрику и «индустриализируют», когда обездоленный крестьянин слышит о еврейских поселениях, в обоих непременно пробуждается старый, уродливый, искусственно взращенный инстинкт. Но если на Западе это стало «наукой», а кровожадность у нас – политическим «убеждением», в новой России антисемитизм остается позором. Публичный стыд покончит с ним.

Если еврейский вопрос будет решен в России, он будет наполовину решен во всех странах. (Евреев-эмигрантов из России пока почти нет, есть только еврейские иммигранты.) Религиозность в массах быстро снижается, религиозные устои рушатся, а более слабые национальные являются им плохой заменой. Если это продолжится, время сионизма, время антисемитизма, а возможно, и иудаизма закончится. Одни это будут приветствовать, другие оплакивать. Но каждый должен с уважением смотреть на то, как один народ избавляется от позора страданий, а другой – от позора причинять страдания; как побиваемый освобождается от мучений, а наносящий удары – от проклятия, которое хуже мучения. Это великое дело русской революции.

X

Девятая годовщина Октябрьской революции

(Перевод Альфии Зариповой)

Frankfurter Zeitung, 14.11.1926

Седьмого ноября 1926 года отмечалась девятая годовщина Октябрьской революции. Шестого вечером включили праздничную иллюминацию. В этот раз она была скромнее, чем в прошлые годы. Было хмуро и сыро, чувствовалось приближение зимы. Даже в полной темноте было ощутимо, что небо затянуто тучами. С туманом соперничали светящиеся серебристые и красные надписи. В витринах выстроились портреты и бюсты Ленина в строгой драпировке. Магазины закрываются. Слышится мелодичный звон ключей, какой бывает только в преддверии праздников. По будням они лишь уныло звякают. Да и прохожие идут не спеша, расслабленной субботней походкой, словно навстречу выходным. И всё же нигде не чувствуется предвкушения праздника. Над мокрой землей поднимается пар, над крышами ползет туман… Здесь экономят на всем, но не на иллюминации.

На следующее утро, в воскресенье, в 9 часов начался знаменитый, уже ставший историческим, парад Красной армии на Красной площади в Кремле. Придумать и поставить такой парад вполне мог бы и Шекспир. Красная площадь такая большая, что вместила бы как минимум три широких бульвара. Пройти на площадь можно через ворота, а замыкает ее многоглавый собор. Перед зубчатыми стенами Кремля находится деревянная усыпальница Ленина. Символично, что это и памятник, и трибуна. Квадратный газон вокруг отдаленно напоминает кладбище.

На площади плотными каре стоят солдаты: желто-серые шинели, винтовки, желтые ремни, русские фуражки с низкими околышами; винтовки, шинели, фуражки; фуражки, шинели, винтовки. Вдали стоят в ожидании: кавалеристы, буденновская конница с пулеметами на юрких тачанках, артиллерия и танки. Всё застыло. Издали приближаются звуки музыки. По площади в бесшумных галошах ступает сырое ноябрьское утро.

К низкой башне прилеплен четкий, грубоватый циферблат больших часов. Тяжелая стрелка осторожно отсчитывает минуты, как по ступеням подбирается по ним к римской девятке. Едва стрелка касается цифры, как часы начинают бить, громко, с металлическим, каким-то чужим, далеким золотым звоном, не то часы, не то музыкальный инструмент, точно и, как в церкви, торжественно. В этот момент становится еще тише. Внезапно, совершенно неожиданно раздается команда, хотя ее давно все ждали. Появляются трое всадников. Галоп. Развеваются длинные полы шинелей. Командующий армией и двое сопровождающих. Перед каждым каре они останавливают лошадей. Каждое каре приветствует их криком «Ура!» Минута – галоп, секунда – «Ура!» До конца площади! Разворот! Назад! Звучит Интернационал…

Командующий поднимается на трибуну усыпальницы. На двух столбах закреплены две большие воронки, громкоговорители, черные пасти. Они разносят его голос по всей площади. Это уже не просто голос оратора. Воронки будто вытягивали у него из глотки слова, а ему оставалось просто жестикулировать. Что он говорит? Что-то подобающее празднику, что-то для газет: армия, пролетариат, рабочие и крестьяне, готовность, опасности нет… И что-то там про капиталистический мир, представители которого стоят внизу, один из них демонстративно в цилиндре, большинство в шляпах, мехах, с мокрыми ногами. Дипломатам как всегда нелегко.

Пауза. – Отмашка. – Команда. – Еще раз. – Двинулись. – Повернули. – Музыка. – Торжественный марш.

Этот торжественный марш – самое сильное военное зрелище современности, а то – со времен Наполеона – и в истории. Это самый впечатляющий спектакль в Советской России. Повторяясь из года в год, он не теряет силы. Остается увлекательным, как хорошая постановка даже на двадцатый раз. Это единственный парад, в котором нет ничего лишнего, ни блестящей пуговицы, ни яркой вспышки, ни одного лишнего жеста. В нем есть одна-единственная и ставшая традиционной ошибка: солдаты во второй раз кричат «Ура!», проходя перед командующим. Марширующие солдаты не должны издавать никаких звуков.

Ни гипертрофированных шагов, ни неестественных поворотов головы. Все их движения естественны. Широкие шеренги маршируют, будто живые стены. Длинные полы шинелей скрадывают ширину шага. Создается ощущение накатывающих волн, темпераментной торжественности, выверенного ритуала.

Он всё длится. И хотя ничего не меняется, интерес не ослабевает. За каждым отделением следишь, словно за новым актом спектакля, и ведь знаешь, что увидишь: серый, желтый, шинели, винтовки, фуражки. Лишь последние колонны вносят неожиданное разнообразие, появляются лица. Это элитные подразделения: железнодорожники, саперы, инженеры, комиссары. В фуражках – разнообразие, в лицах – индивидуальность.

Марш стихает. Издалека доносятся высокие, серебристые звуки. Это кавалькада музыкантов во главе конницы. Галоп, галоп! Только что были рядом, и вот уже исчезли, словно видение. За ними – легкие тачанки с пулеметами: натянутые поводья, развивающиеся гривы: римские квадриги. Они едва касаются земли, следом выкатывается артиллерия, тяжелая, устойчивая. Ревут танки. Внутри у них что-то стучит, звенит, как натянутая струна, воет металлический зверь.

Иностранные военные атташе здесь по долгу службы. Два польских офицера подошли к самому краю тротуара. Красноармейцы смотрят на них. Иностранные офицеры все из себя официальные, все из себя на службе, все из себя представители международного права, всё это, впрочем, совершенно не объясняет существования загадочных военных атташе в униформе, но, во всяком случае, гарантирует.

Во время большого перерыва атташе и дипломаты расходятся по домам.

Издалека, после долгих часов ожидания, идут рабочие с флагами. Промозглый ноябрь, девятая годовщина Революции. Дождь, сырость, девять послереволюционных лет, тяжелые годы восстановления, небольшой кризис, несильная ангина, не очень хорошая одежда, всё это изматывает, изнуряет, лишает боевого духа.

Долгие месяцы ожидания, и вот настает момент, когда можно вблизи увидеть лица руководящих товарищей, председателя Калинина, высших партийных работников – но можно ли по лицам прочесть будущее? Крикнуть что-нибудь или молча смотреть? Пока думаешь – всё уже позади, а в спину несется «Да здравствует единая…», сзади теснят другие, дальше, дальше, еще одна годовщина прошла… а за Красной площадью, на улице – мировая история, ее черты скрыты вуалью.

XI

Россия следует за Америкой

(Перевод Марии Сунцовой)

Frankfurter Zeitung, 23.11.1926

Если кто-то в западном мире устремит взор на восток, чтобы внимательно разглядеть красное зарево духовной революции, ему придется взять на себя труд самостоятельно вообразить его на горизонте. Многие так и делают. Они не столько революционеры, сколько романтики революции. Тем временем русская революция давным-давно перешла в стадию некоторой стабильности. Шумный праздник со всей его иллюминацией отгремел. Начались прозаичные, серые, изнурительные будни. На Западе же большая часть духовной элиты всё еще ждет пресловутого света с Востока[22]. Стагнация европейской духовной жизни, беспощадность политической реакции, атмосфера коррупции, в которой делают и тратят деньги, лицемерие официальных лиц, фальшивый блеск авторитетов, тирания старших по положению: всё это вынуждает свободных и молодых ожидать от России большего, чем может дать революция. Какое заблуждение! Пусть приедут сюда и пройдутся по сумрачным серым улицам; поговорят с перегруженными заботами людьми, которые постоянно мечутся между собраниями и скудными покупками, со скидкой и в рассрочку, в государственных универмагах; пусть посидят в квартирах, бесконечно скандаля с жилконторами, люди здесь годами обитают во временных жилищах, словно в зале ожидания; пусть увидят неутомимый многорукий аппарат этого огромного государства – в непрекращающемся, сбивающем (а иногда и сбитом) с толку и бесцельном движении – пусть увидят всё это и задумаются, есть ли здесь время и место для духовных «проблем» и экстаза. Факелы революции погасли. Зажигаются уличные фонари.

Грандиозная драма активной фазы революции окончена. Теперь, товарищи, наступило время необходимой, сдержанной умеренности. Этой России гении не нужны, еще меньше ей нужны литераторы. Ей куда нужнее школьные учителя, чем дерзновенные мыслители, инженеры, а не изобретатели; конструкции, а не идеи, реальная политика, а не умозрительные концепции, то есть больше агитации, чем идеологии; ей нужны фабрики, а не поэты, ей нужно популяризовать среди народных масс гигиену тела и духа (последнюю также называют просвещением); ей нужны учебники, а не романы. Литературные и культурные «проблемы» здесь – роскошь. Сомнения не приветствуются. Различать нюансы – значит следовать «буржуазной идеологии». Самоирония, этот признак благородного духа, мелкобуржуазна. Революция стала расплатой за попытку приблизить духовный облик российских масс к западноевропейскому. В материальной, политической и социальной сферах это была революция. В сфере духовности и морали это был лишь количественный прогресс. Если наша старая и «уставшая» культура с ее кабаре, фашизмом и пошлой романтикой патологически банальна, то этот, только что разбуженный, исполненный грубой силы мир лишь начинает обретать здоровую банальность. Нашей упаднической банальности противостоит банальность новой России, свежая, краснощекая.

«Как это возможно?» – спросите вы. Мы же читаем свежие, еще пахнущие типографской краской переводы из новейших русских авторов? Мы же читаем Романова[23], Сейфуллину[24], Бабеля! Да, все эти книги, новые у нас, здесь уже устарели. Не все молодые и одаренные авторы – убежденные революционеры, мало кто из них – коммунисты, некоторые не согласны с цензурой. И все черпают вдохновение из великого времени первых революционных лет или из великого времени великого мора и нечеловеческого голода. Все хорошие фильмы, такие как «Потёмкин», «Мать»[25], «Ветер»[26] (о которых я еще расскажу) посвящены революционным событиям давно или недавно минувших героических времен. Но сегодняшняя повседневность, эта серая мелкая ежедневная борьба с миллионами серых маленьких забот – кто отважится описать ее, кто сумеет ее описать? Время подвигов прошло – пришло время прилежной работы в конторе. Время эпоса прошло – пришло время статистики.

Сама идея, само устройство нового государства, которое было основано во имя этой идеи, вынуждают индивида рассматривать себя как часть массы. Но, будучи частью высокодуховной массы, индивид, возможно, и не обязан идти на компромиссы и оставаться верным всем, если он остается верным самому себе; но если человек духа хочет служить современной России, он должен пожертвовать собой. Он приносит себя в жертву не идее (это и не было бы жертвой), а повседневности. Если он готов ни во что не углубляться, ему гарантировано широкое поле деятельности. Творческий человек, революционер не по принуждению, как пролетарий, а по доброй воле или по призванию, всегда остается революционером – даже после победы революции. Он определенно будет счастлив в государстве, которое всех хочет сделать свободными. Но материальная свобода – лишь одна из важнейших предпосылок его существования. Нет такого социального строя, который мог бы в течение длительного времени соперничать за духовное превосходство с природной аристократией духа. Настоящему аристократу не нужен титул или трон. Законы ему диктует история, а не цензура.

К сожалению, в сегодняшней России приходится культивировать усредненность. Вершин избегают, строят широкие тракты. Всеобщая мобилизация. Проверенный марксист дороже пламенного революционера. Кирпич полезнее башни. «Трактора! Трактора! Трактора! – слышится по всей стране. – Цивилизация! Станки! Буквари! Радио! Дарвин!» Америку с ее бездушным капитализмом, страну, где поклоняются золоту, презирают. Но восхищаются ее прогрессом, электроутюгом, гигиеной и водопроводом. Ее совершенными технологиями. Прямое следствие этого восхищения – неосознанное подражание духу Америки. А это – духовная пустота. Великие культурные достижения Европы, античная классика, римская церковь, Ренессанс и гуманизм, большая часть Просвещения и весь христианский романтизм – всё это мещанство. Прежние культурные достижения России – мистицизм, религиозное искусство, поэзия славянофилов, крестьянская романтика, церемониал царского двора, Тургенев и Достоевский – всё это, само собой, явления реакционные. Откуда же брать духовные основы для нового мира? Что остается? Америка! Бодрая, наивная, гимнастически-гигиеническая рациональная духовность Америки – без лицемерия протестантского сектантства, но с зашоренным благочестием ярого коммунизма.

Литературные журналы в современной России печатаются невероятными тиражами. Но от этого страдает их качество. Прочесть их сумеет любой малограмотный читатель. Взыскательный же и читать не станет. Стиль, которого придерживается большинство молодых русских писателей-пропагандистов, доступен каждому; его элементы словно свинцовые литеры в кассе наборщика. Это примитивный язык, неспособный передать нюансы и настроения, понятный и доступный каждому, незамысловатая обертка для фактов, принципов, агитации. Новый театр (о котором я еще расскажу) достиг невероятного технического совершенства. Уровень актерского мастерства при этом падает. На зрителя воздействует не атмосфера, а технические средства. Новая революционная живопись ограничивается метафорами, не способными стать символами. Много, тысячи, миллионы сил освобождены. Однажды они, возможно, зажгут свет ярче пожара революции. Но не сегодня, не через двадцать лет… Пока что духовный облик Европы по-прежнему интереснее, пусть ее политический и социальный облик и внушает ужас…

XII

Женщина, новая половая мораль и проституция

(Перевод Марии Сунцовой)

Frankfurter Zeitung, 1.12.1926

Кто говорит об отвратительной путанице устоев в Советской России, клевещет; кто видит наступление «новой половой морали» в Советской России – жизнерадостный оптимист; а кто борется здесь против старых обычаев с помощью аргументов славного Бебеля, как, например, госпожа Коллонтай, тот являет собой противоположность всему революционному, то есть – банален.

Предполагаемая «безнравственность» и «новая половая мораль» ограничиваются упрощением любви до гигиенически безукоризненного спаривания двух разнополых индивидуумов, сексуально просвещенных посредством школьных докладов, фильмов и брошюр. В большинстве случаев ему не предшествуют какие-то там «ухаживания», «соблазнение» или душевное упоение. Поэтому грех в России скучен, как у нас добродетель. Природа, лишенная всяких фиговых листочков, вступает в свои права, поскольку человек, раздувающийся от гордости по поводу только что приобретенного знания о своем происхождении от обезьяны, практикует нравы и обычаи млекопитающих. Это уберегает его от разврата и в той же мере – от прекрасного; это поддерживает в нем благочестие и естественную добродетель, он сохраняет удвоенное целомудрие получившего медицинскую консультацию варвара, у него мораль санитарных мероприятий, приличие осмотрительности и чувство глубокого удовлетворения от выполнения гигиенического и социального долга с удовольствием. В глазах «буржуазного» мира всё это чрезвычайно благонравно. Несовершеннолетних в России не соблазняют и не развращают, потому что все люди следуют гласу природы, и несовершеннолетние, которые чувствуют, что они больше не являются таковыми, и, учитывая серьезность вопроса и социальную задачу, отдаются добровольно. Женщины, расположения которых больше не нужно добиваться, потеряли привлекательность – не в результате полного равенства перед законом, но в результате их политического рвения, нехватки времени на чувственные удовольствия и множества общественных обязанностей, нескончаемой работы в конторах, на заводах, в мастерских, неустанной общественной деятельности в клубах, объединениях, на собраниях, совещаниях. В мире, где женщина до такой степени стала «общественным фактором» и где она, кажется, так счастлива этому, нет места эротической культуре. (К тому же эротика у российских масс всегда имела грубый, деревенско-утилитарный привкус.) В России начинают там, где у нас остановились Бебель и Грета Майзель-Хесс[27] и все их ровесники и единомышленники в литературе.

В России считается в высшей степени революционным буквально следовать велениям природы и требованиям примитивного рассудка. Но через некоторые «революционные» культурные преобразования просвечивает не великий дух Вольтера, а прозрачная тень Макса Нордау[28]. На место традиционного притворства пришел теоретический педантизм, на место сложного обычая – банальная непосредственность, а на место изысканной сентиментальности – простой рационализм. Распахнуты все окна – чтобы впустить спертый воздух…

По-видимому, им непонятно, что любовь всегда священна, что миг встречи двух людей всегда несет в себе величие. Запись актов гражданского состояния стараются сделать демонстративно простой. Ее вменили в обязанности местной полиции, где находятся три стола, по одному для бракосочетаний, разводов и рождений. Заключение брака проще, чем постановка на учет в полиции. Здесь испытывают гротескный страх перед бланками. В течение короткого времени существовал коммунистический «обряд» определенного рода церемонных торжеств. Однако его отменили – ну, или, по меньшей мере, он стал встречаться очень редко. Среднестатистический брак ограничивается совместным ужином довольно поздним вечером (после обычного собрания или совещания, или «политинформации», или «курса») и несколькими часами сна. Мужчина и женщина весь день работают и участвуют в совещаниях на разных предприятиях. Если они случайно в воскресенье или оказавшись на одной демонстрации обнаружат, что не подходят друг другу, или когда кому-то из них больше понравится другой человек, последует развод. Мужчина и женщина знают друг друга меньше, чем партнеры по капиталистическому браку с приданым. Разводы происходят чаще, чем у нас, потому что браки заключают более легкомысленно и менее обдуманно. Но и измены случаются реже, а значит, больше честности. Но не потому, что так высок моральный облик, а потому, что отношения так свободны, а формальности столь просты. Все мы – млекопитающие. От четвероногих мы отличаемся только половым просвещением.

Всё это не исключает сохранения старой, мещанской «морали». Поскольку человек в России – составная часть улицы, она заглядывает в его спальню. А поскольку накинуть платок можно только на один роток, а не на тысячу, эта улица – еще более мещанская, обывательская и зловредная, чем любая тетка.

Намного революционнее обычая закон. Он не делает различий между замужними матерями и матерями-одиночками, между детьми, рожденными в браке, и внебрачными. Он определяет, что работающую беременную женщину нельзя уволить; что ей положено давать отпуск за два месяца до и на два месяца после родов; что месяц, в котором произошли роды, оплачивается в двойном размере; он определяет, что отец платит алименты (если, конечно, у него имеются доходы), что при необходимости обязанности по уплате алиментов могут разделить между собой несколько мужчин, если мать предпочтет указать нескольких мужчин как вероятных отцов; он допускает аборт, он требует расторжения брака, даже если его желает расторгнуть лишь один из супругов, он устанавливает так называемые «фактические брачные отношения», равные браку, заключенному в ЗАГСе; он позволяет (теоретически) мужчине при определенных условиях претендовать на материальную поддержку; он не признает имущественную общность супругов в браке; он способствует созданию множества домов матери и ребенка, комиссий по защите, отделов охраны младенчества. Это гуманный в современном понимании закон, который, однако, всё же может создавать трудности или забавные ситуации. Суды, совсем недавно перегруженные делами об уплате алиментов, сегодня всё еще занимаются ими. Постепенно происходит переход к некоторым существенным реформам в сфере брачного права, как и во всех прочих областях. Теория понемногу адаптируется к жизни, люди – на пути к тому, чтобы адаптироваться к законам. Потому справедливое желание окончательного приговора отступает перед необходимостью ограничиваться созерцанием и наблюдениями. Западная Европа может взять на вооружение кое-что из российских законов, всё – из сферы социального обеспечения, но ничего – из так называемой «новой половой морали» и нравственности. Потому что она стара и временами реакционна. Реакционным является, например, осуждение целования руки – из страха, что это понизит женщину до дамы. Не менее реакционно, когда у многих продавцов цветов, стоящих на улицах во всех российских городах, только молодые девушки покупают цветы, чтобы подарить «товаркам по полу», тогда как сопровождающие их молодые люди нетерпеливо стоят в сторонке и наблюдают с высоты своей комсомольской гордости все эти «буржуазные сентиментальности». Реакционно – превратить женщину с помощью равноправия в существо среднего рода, революционным было бы сохранение ее женственности с помощью уважения. Реакционно – сделать ее только свободной, революционным было бы сделать ее свободной и прекрасной. Настоящая деградация – не превращение человека в «бабу», а превращение свободного, сексуально образованного, наделенного способностью любить человека – в млекопитающее с половой функцией. Дарвинизм – более реакционное учение, чем думают добросовестные русские революционеры, и метафизика, которой они боятся так же сильно, как буржуи – экспроприации капитала, оказывается куда революционнее атеистического мещанства. «Традиционная ложь» может быть в тысячу раз более революционной, чем плоская, банальная прямолинейность. И даже проституция, столь же ненавистная прусским королевам, как некоторым коммунистам, – явление гуманное и свободное, если сравнивать ее с угрюмой, естественнонаучно обоснованной половой свободой.

Глава о проституции в России получится краткой: проституция запрещена законом. Уличных женщин, которых в Москве насчитывается официально около 200, а в Одессе – около 400, задерживают, приводят в отдел милиции, а затем распределяют по рабочим местам. Несколько «домов любви» находятся под постоянной угрозой исчезновения и влачат беспокойное и примитивное провинциальное существование в некоторых крупных городах. Сводничество строго наказуемо. Как следствие – некоторые люди вынуждены отбирать у столь полезного привокзального такси те немногие автомобили, что имеются в Москве. У шоферов всё хорошо, вечерами телефон государственной службы проката автомобилей постоянно занят, а некоторую иронию можно усмотреть в том, что и тут злоупотребления. Часовая поездка на не оборудованных таксометрами автомобилях стоит шесть рублей. (Пока я это пишу, мне стало известно о новом распоряжении, в соответствии с которым салон занятого автомобиля должен быть постоянно освещен.)

Россия не аморальна, нет-нет. Она просто гигиенична. Современная русская женщина не блудница – напротив, она занята важной общественной работой. Русская молодежь не распущенна, она просто не в меру просвещена. Брачные и любовные отношения не безнравственны, а всего лишь публичны. Россия – не «рассадник греха», а хрестоматия по естественным наукам…

Хотя такое положение поддерживается и сохраняется активной пропагандой, оно представляет собой, однако, и естественную реакцию на былую восторженную, сентиментальную и пошлую лживость любовных отношений. Когда новые реформаторы полагают, что этот этап развития эротики, который я назвал бы естественнонаучным, представляет собой разумный переход к здоровой, новой, естественной любви, стоит надеяться вместе с ними. Но если они думают, что между людьми возможна естественная любовь без пугающего их «метафизического», они ошибаются. Эротическая связь, ограничивающаяся лишь телом и сознанием, выглядит именно так, как она описана выше. К счастью, у человека есть способность вырастать из подросткового сексуального просвещения и наивности разогретого материализма. Даже если он абсолютно отрицает «душу», в одном вопросе она рано или поздно проявит себя – в любви…

XIII

Церковь, атеизм, религиозная политика

(Перевод Никиты Печунова)

Frankfurter Zeitung, 7.12.1926

Между идеей о том, что религия – это «яд», и враждебной деятельностью, направленной против тех, кто этот яд создает и распространяет, существует разница: в Советской России церковь не преследуют. Борьба ведется против ее власти и влияния. С Богом не ведут войну, пытаются доказать, что его просто нет. Церкви не разрушают – их превращают в музеи. За веру не наказывают – ее стремятся искоренить. Запрещаются только те религиозные демонстрации, которые направлены или могут быть направлены против государства. Никто не станет препятствовать крестному ходу – скорее попытаются доказать, что это глупость. Методы борьбы с церковью больше профилактические, чем хирургические. Для молодежи религиозная активность может иметь неприятные последствия. Людей старшего поколения разве что поднимут на смех. Насмешки – самое сильное оружие, которое государство использует против церкви. На левой стене второго Дома Советов, где раньше была чудотворная Иверская икона Пресвятой Богородицы, теперь красуется надпись золотом «Религия – опиум для народа». (Кстати сказать, сама икона переехала в отдельную часовню в двадцати шагах от Кремлевских ворот, и ей до сих пор усердно поклоняются.) Но даже эта цитата – устаревшая примета первых побед революции. Сегодня между государством и церковью действует перемирие. А иногда и дружба: религиозные меньшинства, например, пользуются в новой России несравненно большей свободой, чем прежде. У малых конфессий и у великой Революции был общий враг: ортодоксальный царизм. Постановление Тринадцатого съезда партии об обращении с сектами гласит: «Особо внимательное отношение необходимо к сектантам, из которых многие подвергались жесточайшим преследованиям со стороны царизма и в среде которых замечается много активности. Умелым подходом надо добиться того, чтобы направить в русло советской работы имеющиеся среди сектантов значительные хозяйственно-культурные элементы»[29].

Основание Всероссийского сельскохозяйственного союза меннонитов, устав которого пропитан реакционным духом, было одобрено правительством в 1923 году – и только сегодня, когда коммунистическая пропаганда среди бедных и зажиточных крестьян-меннонитов добивается определенных успехов, начинается его реорганизация. В Москве среди прочих религиозных журналов выходит ежемесячное издание адвентистов седьмого дня, которое не только активно пропагандирует чтение Библии дома, но и вообще не несет в себе ничего революционного. Магометане, иудеи, духоборцы, молокане – все известные и неизвестные конфессии, которыми так богата Россия, живут свободно и совершенно оправились от преследований времен царизма – под властью убежденных атеистов. Так кто посмеет утверждать, что советское правительство преследует верующих?

Пропаганда ведется против самой религии. Это очевидное следствие «диалектического материализма». Она предметна, хладнокровна, объективна. И не вина пропагандистов, что она перерастает в агрессию. Во-первых, из всех методов перевоспитания антирелигиозная пропаганда по сути своей наименее деликатна. Легче ранить чувства, чем, например, взгляды. Во-вторых: миссионеры атеизма не способны щадить то, с чем должны бороться. Искать научно обоснованный «нерв» в каждом метафизическом проявлении жизни – их долг, их профессия. Так что вроде и стараются не «играть на нервах». Но за религиозные струны дергать продолжают.

Ранит не сама «материалистическая» аргументация, а ее топорность. Конечно, есть аргументы и посложнее. Но они не подходят для повседневной пропаганды. Распространенный в России агитационный материализм оперирует набором грубых, сокрушительных, невероятно примитивных для европейца «доказательств»: например, гром и молния – это обычное электричество; Земля в миллиарды раз старше, чем учит Библия; мир не сотворен за шесть дней; человек не создан из праха: он произошел от обезьяны. Последнее открытие вызывает непомерную в своей наивности радость. Люди здесь так гордятся своим родством с питекантропом, будто ждут от него наследства, а мы, европейцы, его уже давно растранжирили. В брошюре «Вечер антирелигиозной пропаганды»[30] за авторством Федорова, предназначенной для сельских агитаторов, есть следующие определения: «Праздник Петра и Павла относится к числу праздников, оправдывающих эксплуатацию трудящихся масс капиталистами и подавляющих всякую попытку поднять восстание путем апелляции к божественной власти». Или: «Все проявления нашей души – гнев, радость, страх, способность мыслить и чувствовать – являются следствием работы головного мозга и центральной нервной системы». Двадцатое июня по старому стилю, День Ильи Пророка, по крестьянским поверьям, покровителя грома и молнии, также официально отмечается в новой России, но как «День электрификации». Порой в брошюрах выступают против звона церковных колоколов, потому что он действует на нервы и потому что в Цюрихе (!) звон запрещен. Я не знаю, правда ли это, но: Цюрих! Цюрих! Какой образец для революционеров!..

В этой пропаганде есть что-то антиреволюционное, реакционное, буржуазное: это стремление заглушить колокола; День Петра и Павла, цель которого – оправдать эксплуатацию масс; «день электрификации»; душевные явления нервной системы и неприхотливость, которая не знает никаких других душевных явлений, кроме гнева, радости, страха, мышления и чувства; пять состояний, как пять пальцев; аргумент против Библии – всё «сказка»; посредственный, банальный, обывательский питекантроп посреди просвещенных швейцарских Альп…

Как писал Горький в одной статье: «Богоискательство надобно на время отложить – это занятие бесполезное: нечего искать, где не положено. Не посеяв, не сожнешь. Бога у вас нет, вы еще не создали его». Он получил злобное письмо от Ленина: «Выходит, что Вы против „богоискательства“ только „на время“!! Выходит, что Вы против богоискательства только ради замены его богостроительством!! Богоискательство отличается от богостроительства или богосозидательства или боготворчества и т. п. ничуть не больше, чем желтый черт отличается от черта синего»[31].

Так было в 1913 году. Страх перед Богом, не менее сильный, чем страх благочестивого человека перед дьяволом, восходит к девяностым годам XIX века. А сейчас уже 1926. Уже была война, смерть, великая революция и сам великий Ленин, смерть которого заставила содрогнуться всю Россию, что никак не назовешь просто «функцией нервной системы». Уже узнали об относительности «истины», об истинности «неправды». Сегодня, когда нам говорят: «это просто сказка», мы этому верим. Питекантропа приняли, Просвещение освоили. Позади путь, на котором приходит радостное понимание: «чудеса» объяснимы. Впереди путь, где «объяснимое» окажется чудом. Словом, мы находимся в двадцатом веке. А Россия духовно (но не политически) – в последнем десятилетии девятнадцатого. Вот письмо молодого крестьянина-коммуниста в газету:

«С окончанием полевых работ улицы нашей деревни снова оживают. Наша рабоче-крестьянская молодежь не знает, куда девать свободное время. По этой причине она, во-первых, каждое воскресенье посещает богослужения, а во-вторых, занимается всяким непотребством…»

Налицо вопиющая примитивность материализма, с гордостью изобличающего воскресную службу как «непотребство» – и имеющего лишь отдаленное представление о неведомой доселе нерелигиозности русского человека. Его религиозность была обусловлена примитивно-чувственными религиозными формами, как теперь его неверие – примитивными началами естественных наук. Церковь, что так сурово боролась с отступниками, сама создала условия для отступничества. Какое-то время она даже служила магометанским ханам орудием против русских крестьян. Церковь подарила России первого Романова, сына своего патриарха, чтобы продать себя царю, как когда-то продала себя хану. Монастыри жили за счет труда крепостных. В Троицко-Сергиевом монастыре было 106 000 крепостных, в Александро-Невской лавре – 25 000. В начале XX века церковь в России владела 2 611 000 десятин земли. Годовой доход московского митрополита составлял 81 000 рублей, новгородского архиепископа – 307 500 рублей, Петербургского митрополита – 259 000 рублей. Священники православной церкви были и остаются не столько «слугами Божьими», сколько исполнителями обрядов. Они не были посредниками между молящимся и Богом. В каком-то смысле вера народных масс прошла мимо них. У них не было привилегированного положения, у них был только доход. Они принимали традиционные подати не как священники, а как служители храмов.

Сложившееся в Западной Европе представление о том, что в России каждый крестьянин находится в духовном поиске бога, основано на неверно истолкованных литературных источниках. Всё было просто: он ближе к природе и менее удовлетворен метафизически. Сейчас он проходит стадию примитивного естествознания, первую стадию рационализма. Может быть, подобно интеллектуалам и творческим людям, он позднее поддастся магии своей богатой церкви, сыновья которой не нуждаются в священнике, поскольку имеют прямую, непосредственную связь с объектами веры.

Колокольный звон делает эту церковь необычной, даже жуткой. Они звонят все разом. Хрустальный перезвон мешается с глухими ударами больших колоколов, что звенят всё быстрее и быстрее, словно хотят быть такими же проворными. Они не раскачиваются, как все колокола мира – кажется, они движутся по кругу, как танцовщицы. Звенят так громко, будто не живут высоко наверху, не спрятаны в башнях – и поражаешься такой близости звука, такой отдаленности инструмента, как в ясные летние дни с удивлением слышишь близкое пение жаворонков, которые, невидимые глазу, исчезают в небе.

При звуке колокола все падают ниц, крестьяне трижды крестятся, не останавливаясь – механически. Нищие стоят перед церквями, как будто вход стоит денег, лицом к сиянию, исходящему изнутри, от серебряных, синих, красных, золотых одежд попов, золотых изящных филигранных дверей за алтарем, толстых золотых свечей. Женщины в черных платках беспрестанно снуют от канделябра к канделябру. Все огарки склеят, чтобы получились новые большие свечи. Черные, маленькие, проворные и молчаливые, на носу очки – они похожи на набожных церковных сов, которые после службы сидят под куполом. Черный бас попа поднимается от раки, сверху звучит звонкая молитва женщины. Ритм и тональность подобны звону колоколов. Один акустический закон для колокола и человека.

В церкви ходят чаще, чем можно представить. Монастыри со временем превратились в «рабочие общины», которые усердно возделывают свои земли и отдают сравнительно высокие доходы церквям и попам. В Харькове (в Украине крестьяне очень набожны) в один из октябрьских дней иконы торжественно вернули в город. Всё лето они были в полях, заботились об урожае. Улицы были запружены, дрожки не могли проехать, все окрестные деревни, казалось, были в городе. Зазвонили все колокола. Толпа опустилась на колени. Многие касались лбом мокрой мостовой. Моросил дождь, над людьми витал аромат увядшей листвы, как ладан. Наступил вечер.

Наступил час, когда в деревнях начинаются лекции в клубах, где учат читать и писать, рассказывают о происхождении человека и пустоте небес.

Говорить о преследовании церкви – грубая клевета. Борьба идет в иной сфере. Свежий, сухой и жизнерадостный рационализм находит отражение в искусстве, литературе, стихах, эссе, во всех сферах духовной жизни. Антирелигиозность становится устаревшей, поверхностной, скучной. Банальная ирония «человека образованного», которая называет все явления, выходящие за рамки понимания, «чаепитием для спиритических дам» и при этом кажется очень остроумной, лишь подозрительно сближает даже самого умного «атеиста» с полуобразованным самоучкой. В воздухе чувствуется уверенный, сплоченный, просвещенный дух: это дух энциклопедии, в которой «уже всё есть»…

XIV

Город – деревне

(Перевод Никиты Печунова)

Frankfurter Zeitung, 12.12.1926

Просвещение русского крестьянина, восстановление его человеческого достоинства, уничтожение помещика, размахивающего нагайкой, гротескной рабовладельческой системы, «патриархальных» палачей – величайшие человеческие и исторические достижения великой революции. Русский крестьянин освобожден навсегда. Впереди чудесное, красное, торжественное вступление в ряды свободного человечества.

Известно, что ни в одной стране мира разница между городом и деревней не была так велика, как в царской России. Город для крестьянина был недосягаем, словно звезды. Поэтому одной из главных проблем революционной России был вопрос: как дать город крестьянину? Нельзя было оставить пролетаризацию крестьянства на усмотрение исторического и экономического развития. Революция словно добровольно направляется в деревню. И деревня «индустриализируется». Советская Россия обеспечивает ее образованием, пропагандой, цивилизацией, собственно, революцией. Она отступает на уровень ниже – что ощутимо во всех духовных сферах жизни России – чтобы стать понятной крестьянству. Когда-то это было романтической мечтой старой славянофильско-народнической революционной интеллигенции – «пойти в народ», к бедным крестьянам, чтобы разжечь огонь «возмущения». Совершенно иначе, рационально, математически точно и практично выглядит революция деревни коммунистами!

Одна из самых сложных задач революции: революционизировать крестьян – но прежде совершить все те цивилизационные достижения, которые являются уделом капитализма. Революция должна в известном смысле распространять «капиталистическую культуру» во имя социализма. Кроме того, за десять лет необходимо привести сельские массы России туда, куда столетия развития капитализма привели массы западные. В то же время, она призвана уничтожить всякую склонность к «буржуазной психологии», которая может возникнуть в процессе. И поскольку «психологию» трудно отделить от ее носителя, задача революции становится всё сложнее по мере продвижения. Как взрастить капиталистически-рациональное использование собственности вместе с воспитанием «чувства коллективизма»? Отсюда исходит величайшая опасность для революции. Не противоречит ли она сама себе, в попытке обуржуазить примитивных крестьян? Не мешает ли она делу социализма, когда его пропагандирует? Не тратит ли она слишком много энергии на просвещение – и остается ли она еще достаточно интенсивной для второго, ближайшего своего этапа: социализма?

Пока что первобытный крестьянин в России путает цивилизацию и коммунизм. Пока что он считает, что электричество и демократия, радио и гигиена, алфавит и трактор, судебная система, газеты и кино – всё это порождения революции. Но цивилизация также освобождает крестьянина от «повинности». Он становится «мелким землевладельцем». Это неизбежный этап на пути к становлению «сознательным пролетарием». Социализм процветает только под музыку машин. Итак, сюда машины! Тракторы! Но трактор сильнее человека, как винтовка сильнее солдата. Инструмент увеличения прибыли порождает «буржуазную психологию» у крестьянина, который, по-видимому, просто не приспособлен к «коллективистскому чувству».

Не стоит усугублять ситуацию. Нельзя превращать крестьянина, бессознательно сопротивляющегося «пролетаризации», в полубуржуа, настроенного по отношению к ней враждебно. Что же делать? Коммунистическая агитация. Пропаганда. Сознательное отождествление или, по крайней мере, одновременное распространение культуры и коммунистической идеи: через школы, клубы, театры, газеты и службу в Красной армии. «Ликвидация безграмотности» на языке действий означает: помешать распространению буржуазности, искоренить чувство собственности, поддержать ненависть к «kulak’ам».

Итак, таковы два принципа русской крестьянской культурной политики: механизация производства и урбанизация человека; индустриализация поля и пролетаризация крестьянина; американизация деревни и социалистическая революция в ее жителях. Противоречия, из-за которых возникают все так называемые «внутренние трудности». Да, вот в чем проблема русской революции. Здесь решается, станет ли это основой нового миропорядка или уничтожит осколки старого; это начало новой эпохи или запоздалый конец старой; будет ли достигнут баланс между культурой Запада и культурой Востока или западный мир будет выведен из равновесия.

Облик деревни мало изменился. Украинские села знакомы мне со времен войны. Я вновь увидел их сейчас, спустя восемь лет. Как во сне вижу их перед собой. Война, голод, революция, гражданская война, тиф, казни, пожары: они всё вынесли. На севере Франции, где в прошлом шли бои, от деревьев всё еще веет огнем и пеплом. Как сильна русская земля! Деревья здесь пахнут водой, смолой и ветром; детей в деревнях рождается больше, чем в городах; хлеба колосятся над могилами; как раньше, звонят колокола новорожденным и невестам; вороны, птицы Востока, сотнями собираются на деревьях; зимнее небо равномерно серое, низкое и мягкое от множества снежинок, которые скоро упадут. Всё те же соломенные крыши; те же хаты-мазанки, в которых живут и животные, и люди; стены и земляной пол покрыты смесью глины и навоза, которая в течение нескольких недель распространяет резкий запах, но затем приобретает чудесный мерцающий серебристый цвет, такой пол долговечен и, по верованиям крестьян, сохраняет тепло.

Облик молодого русского крестьянина изменился кардинально. Он утратил бессмысленное, жалкое, трусливое уважение к «культуре», «городу», «господину». Он по-прежнему почтительно здоровается с незнакомцем, но только потому, что тот гость, а он – хозяин. В нем есть прекрасная гордая доброта свободного человека. Он изучает алфавит по вечерам в клубе, плакаты на стенах, географию, агрономию, он активно и уверенно выступает на собраниях, он рисует карикатуры на чиновников и государственные органы в стенгазете, он больше не стоит в замешательстве перед автомобилем, который привез незнакомца, он спрашивает марку, год выпуска, модель машины. Женщины учатся гигиене дома, животных, детей, они учатся быстрее и охотнее, чем мужчины. Город знаком всем. Один юноша поступает в профессионально-техническое училище, другой идет в Красную армию, третий возвращается домой, читает лекции, пишет отчеты, жалобы, становится чуть ли не галантным по отношению к женщинам. Всё, что в городе уже банально и вызывает лишь смешки – популярная наука, пошлое сексуальное просвещение, дешевая политизированность плакатов и книг – деревенский человек использует, не теряя непосредственности, силы, оригинальности. Сухой запах городских бумаг теряется на свежем воздухе деревни. Крестьянин умнее брошюры, которая его учит, оригинальнее агитатора, который его просвещает, артистичнее, чем воспевающий его поэт, он более революционный, чем фраза из манифеста. Сегодня в деревне живут настоящие революционеры. В городе герои уступили место бюрократам, которые наизусть помнят решение XIII партийного съезда и сдают вступительный экзамен в коммунизм на «отлично».

Правда, крестьянин (если он не из старой гвардии трусов) жалуется на «тяжелое положение», налоги, ложные обещания, тракторы, которые не приходят или ржавеют в полях, на несправедливость, реальную или предполагаемую. Несомненно, за всю историю человечества не было на свете деревни, где крестьянин не нашел бы повода для жалоб. Русский крестьянин знает, чем обязан революции. Он помнит розги, царскую полицию, доносчиков, армию, помещиков. Всё еще жив «kulak», постоянная опасность для революции; но всё меньше угроза, что исходит от этого дипломатичного, уклончивого, неуловимого, хитрого человека.

Многие русские крестьяне не чувствуют очевидного: правительство – это плоть от их плоти. Они воспитаны видеть в правительстве нечто чуждое, «верхи». Некоторым теоретикам от политики не хватает понимания особой психологии крестьянства. Может случиться так, что прогрессивное Просвещение порождает и в деревне ту банальность, которая уже распространилась в городах. Но сегодня в сельской местности всё еще можно наблюдать прекрасное зрелище: как рабы превращаются в свободных людей.

XV

Евграф, или ликвидированный героизм

(Перевод Никиты Печунова)

Frankfurter Zeitung, 21.12.1926

В одном московском театре я увидел плохую, китчевую, сырую, но очень показательную пьесу. Называлась она «Евграф, искатель приключений» («Евграф, кузнец своей судьбы»)[32]. Кто такой Евграф? Молодой человек, племянник хозяина парикмахерской, он работает помощником в семейном деле, в перспективе – совладелец, любим хорошенькой кассиршей, и будущее его, даже в это смутное время, даже в этой революционной стране, можно назвать надежным. Но Евграф отвергает профессию, кассиршу и будущее, он не хочет быть цирюльником, он хочет быть героем. Конечно, он скатывается по известным «ступеням», которые есть и в России, и кончает с собой, раскаявшись в убийстве нэпмана-еврея. Почему Евграф не хочет стать парикмахером и остаться в живых? Потому что он герой революции, он не может забыть, как сражался в рядах Красной Армии, конфисковывал имущество, выгонял буржуев из домов, видел их перед собой на коленях, держал в руках их жизни и пьянящую власть. Как же можно снова кланяться и услужливо открывать двери перед всеми старыми или, что еще хуже, новыми гражданами, что, в конце концов, и должен делать помощник парикмахера?

«Евграф», как я уже сказал – грубая пьеса (одна из тех многочисленных мещанско-жестоких пьес, которые так часто ставятся сейчас в России и о которых я еще расскажу), автор хватает проблему обеими руками и чуть не душит ее; преувеличения не художественные, а дидактические, он «моралист», он хочет показать, что пришло время, когда герои должны стать гражданами, что им совсем не повредит. Но именно поэтому он сам становится столь же характерным для эпохи, как и ее герой. Мне Евграф симпатичнее автора и буржуазной морали, господствующей в стране; хотя я верю, что можно стричь нэпманов и оставаться верным идеалам революции. Но Евграф, каким бы неуклюжим он ни был, является типичным примером, символом, а его судьба – это судьба революционера, который не вписывается в скучные дни мнимого или реального «строительства». Но если говорить не только о конкретном парикмахере, но о «строительстве» в целом (чего автор, конечно, не делает), возникает вопрос: Евграфы действительно творят свою судьбу сами или им помогают «строители»? Варианта только два: герой или буржуй? Если граната превращает в революционера, а бритва – в буржуя, то что же такое «буржуй», в которого летит столько гранат? Быть может, он скорее уродливое творение природы, а не опасный продукт экономического строя? Если не нужно менять ремесла, превращаться из «работника» в «работодателя», а просто из пролетарского революционера превратиться в пролетарского мещанина – где грань между «буржуем» и «свободным» человеком? Если «сейф с золотом» – примета «сытого буржуа», то любовь к тишине, уютному воскресенью, кружке пива, граммофону, жене и ребенку, посещению музея, шахматной партии в клубе – признак буржуа голодного. Но этот фактор не имеет значения. Ни один теоретик не может утверждать, что воскресенье, пиво, граммофон, музей и шахматы являются достоянием только буржуазии и что они не могли бы процветать в некапиталистическом обществе: революция не отвергла их, но с радостью приняла, поддержала и взяла на вооружение. Даже если типично буржуазная духовная структура – прямое следствие капиталистического экономического строя, не исключено, что существует естественная предрасположенность к «буржуазности». И мелкобуржуазные наклонности пролетария как раз доказывают это. Смысл революции не может состоять в замене гражданина – гражданином, эксплуатирующего буржуа – эксплуатируемым, жестокого мещанина – страдающим. Не может быть смысла в том, чтобы осчастливить весь мир граммофоном, музеем, шахматами. Не может быть, чтобы их судьба была «омещаниться».

Но в России так и вышло. Революционные идеи, учреждения, организации – повсюду царит мелкобуржуазный дух, давно заметный в политике, который борется с героизмом, создает бюрократию, даже если воображает, что «сносит» ее, увольняя чиновников. И дело не в количестве, как полагают и как постоянно подчеркивают нынешние заведующие русской революцией, а в том, как они это делают. В России фанатично поклоняются статистике, цифре, которую возводят в ранг аргумента. Нет никого более гордого, счастливого и смешного, чем идейный человек, который нашел возможность подсчитать «факты». Ему кажется, что он наконец приблизился к «реальности». (Он никогда не был от нее дальше.) На всех собраниях, конференциях, школьных лекциях, во всех газетах звучат эти гордые «утверждения»: «В 1913 году в России было семьдесят процентов неграмотных, двадцать или тридцать процентов учеников школ – теперь у нас пятьдесят на пятьдесят». Или: «В 1913 году у нас было столько-то процентов профессоров университетов, теперь их в шесть раз больше». (Цифры взяты произвольно.) Так продолжается уже около трех лет. Но ни одна статистика не показывает, не появилось ли вместо семидесяти процентов неграмотных девяносто пять процентов мещан, мелких реакционеров; читает ли шестисотый крестьянин то, что делает его умнее, или то, что делает его глупее (от чтения можно и поглупеть); находится ли тысячный новый профессор на своем рабочем месте; достаточна ли предварительная подготовка у тридцати процентов слушателей рабочих университетов. Ответственные люди в России живут в безумии цифр, а большие круглые нули сглаживают острые грани реальности.

«У нас три миллиона пионеров, миллион комсомольцев! Будущее революции!» Но эти цифры не убедят меня, что вся буржуазная молодежь с радостью вливается в ряды пионеров и что дети пролетариев не становятся буржуями, что красный цвет их знамен ничем не отличается от желто-зелено-синего, что типично мелкобуржуазные натуры, которые раньше получали бы царские стипендии, сегодня становятся героями-комсомольцами и заучивают наизусть партийные постановления. Я видел, как в доме моего друга-коммуниста старая еврейская бабушка «из бывших» баюкала внука, приговаривая: «Павлуша будет комсомольцем!» Восьмилетняя пионерка декларирует: «Я не верю в Бога, я верю в народные массы!» «Я обязательно должен вступить в партию, – говорит мне один комсомолец, – я хочу получить государственную стипендию и уехать за границу». Партия очищена от «неблагонадежных элементов», революционных натур, «мелкобуржуазных» анархистов. Теперь в нее вступают энергичные, надежные, мелкобуржуазные «марксисты». Чистка, которую проводят ежегодно, затрагивает скорее неудачливых карьеристов. Но храбрые сторонники коммунизма, настоящие граждане, конечно, остаются. В конце концов, их сложно заметить. Какое развитие событий! Революция, партия, руководство, разумеется, не несут ответственности за грубую безвкусицу фабрикантов и торговцев. Что остается думать о духе революции, когда видишь в канцелярских магазинах, аптеках и гастрономах уродливые бюсты революционеров, Ленина на чернильнице, Маркса в виде ручки ножа для бумаги, Лассаля на банках с икрой, покрывалах, портретах из бисера, лица революционных вождей из цветов на клумбах в общественных местах и парках. Разве всё это не «мещанство»? Специалисты по статистике не замечают этого, а сторонним наблюдателям есть что «осмотреть», и они тоже упускают это из виду. И не каждый придает значение безвкусице и видит в ней безудержную реакцию, порочащую символы революции. Якобы есть более «важные» вещи, например: еще одна цифра.

Я очень хорошо понимаю Евграфов. Они в ярости. Они до предела разочарованы. Они смотрят, как революция становится буржуазной, с отчаянием, с которым смотрят, как любимая супруга набирает вес. Сравнение с царскими временами, которым вновь и вновь пытаются утешить, уже никого не обрадует. Царь давно мертв, и эта революция хотела быть чем-то большим, чем просто свержением царизма. Ей руководил сам Ленин – какое утешение взглянуть на царскую эпоху!..

XVI

Общественное мнение, газеты, цензура

(Перевод Ирины Бурак)

Frankfurter Zeitung, 28.12.1926

Реакционная диктатура (например, диктатура Муссолини) главным образом запрещает. Пролетарская диктатура в России (теперь) всё больше диктует, чем запрещает; больше воспитывает, чем наказывает; действует скорее профилактическими, чем полицейскими методами. И поскольку в России до революции вообще не существовало широкого общественного мнения, коммунистическая цензура сдерживает ученых, деятелей искусства, философов, писателей; зато она воспитывает в массах умение практически использовать то или иное мнение. Газета служит цензуре: пропагандируя ее волю, а не просто подавляя правду. Волю цензуры – значит, волю правительства. Газета становится органом цензуры, поскольку она – орган правительства. Цензор сам мог бы ее редактировать. Вследствие этого она обладает свободой слова в определенной степени. Цензор и журналист опираются (действительно или предположительно) на одно и то же мировоззрение. По крайней мере, они не грешат против государственной религии, называемой в этом государстве атеистов коммунистической идеологией. Всякий, кто ее исповедует или ей симпатизирует, имеет право критиковать, но не выходя за рамки. И не выходит. Почему?

Давайте посмотрим на многочисленные отклики читателей в русских газетах. Газеты с величайшей радостью публикуют критику. Столько публичной критики нет ни в одной стране мира. Критикуют резко. Не скупятся на упреки и нападки, публичные обличения и обвинения. И всё же эта резкость никогда не направлена против государства, против государственной идеологии. Почему? А потому, что и государство, и цензура, и их органы – газеты – воспитывают в массах готовность критиковать, и сами выдвигают нужные лозунги, лейтмотивы общественного мнения на ближайшие пару месяцев. Это интеллектуальный, изощренный и крепко связанный с государственной политикой рыболовный спорт. Сверху забрасывается крючок с лакомыми «недостатками», и охочие до критики массы его заглатывают. Думаю, только советское правительство признало критику естественным побуждением человека и масс. Это побуждение оно спешит поставить себе на службу, заботясь о массах и руководя ими. С объективной исторической точки зрения его подход оправдан, поскольку сегодня в России массам еще нужен такой надзор; иначе у них еще долго не сформировалось бы «общественное мнение». Он стал для советского государства отличным средством пропаганды; любой упрек в подавлении критики легко опровергается указанием на газеты.

Надо пожить в России, услышать от людей (очень редкую) непубличную критику, чтобы понять, чем отличается выставленное напоказ, печатное общественное мнение от свободы выражения мнений в более культурной стране. Публичная, громкая, прогосударственная критика – это критика призывов, лозунгов, заголовков. Признаваемое «общественное мнение» в сегодняшней России – это мощное многократное эхо в ответ на одну вброшенную в массы формулировку, а не многоголосие мнений. Тренированный слушатель по эху распознает глашатая. Глашатай стоит наверху.

Отсюда обилие готовых к печати, практически сверстанных, отточенных и выверенных определений «общественных недостатков». Каждые пару месяцев появляется новая формула. Естественное развитие перевернуто с ног на голову: у нас, в западных странах, критика сначала вспыхивает, затем сгущается – и наконец обрушивается, соединив в убедительной формулировке всю накопленную силу, а в Советской России сначала появляется формула, затем она встречается всё чаще, потом внедряется в массы, и в конце концов пробуждается критика.

В России мы видим примитивную начальную стадию формирования общественного мнения, преподаваемого и подпитываемого сверху. В зависимости от требований момента звучат лозунги: Позор предателям! Тунеядцы – прочь! Хулиганам бой! Взяточников – к позорному столбу! Смерть анархии!.. Причем методу предписанных мнений способствует пристрастие коммунистических теоретиков к популярным формулировкам. Из одних только сочинений Ленина можно извлечь несметное количество громких лозунгов. Они бросаются в глаза с киноэкранов, газетных колонок, плакатов. «Индустриализация – фундамент социалистического государства». «Мы строим социализм». Эти и другие фразы повторяются постоянно, резолюции видоизменяют их, создают новые, на партийных съездах рождаются воззвания. Постепенно лозунг закрепляется в уме и подменяет аргументы. Возникает единообразие – не столько в образе мыслей, сколько в подходе. В сотнях дискуссий с молодыми людьми, рабочими, студентами, служащими, даже с бездомными детьми (которые наверняка не читают никаких брошюр), я убедился, что люди самых разных профессий, характеров, нравов, меланхолики и сангвиники, пролетарии и мелкие буржуа, одаренные, глупые и умники, – все эти люди возражали мне буквально одними и теми же словами, и уже после первых ответов я знал наизусть весь ход беседы. Иногда слышал дословное повторение фраз из недавней газетной статьи. Постепенно я привык оценивать людей в России не по интеллекту, а по источникам аргументации. Сегодня это характеризует точнее, чем индивидуальные различия в способностях. Происходит всеобщее нивелирование, и возникает крайне простой психологический ландшафт с несколькими щитами для ориентации. Официальный образ мыслей и апробированная диалектика позволяют и не очень умному человеку отвечать на сложные вопросы, если и не верно, то хотя бы в общих чертах. И тот, кто не научился отличать аргументы от риторики, а горло от граммофона, ошеломлен бойкостью речи рядовых граждан.

Чем больше читают газет, тем сильнее благоговение перед колоссальной мобилизацией перьев, пишущих машинок, цитат, перед механизацией умов. Газеты издаются не профессиональными журналистами, а хорошими, внушающими доверие управленцами и подручными идеологии. То, что называют «кропотливой журналистской работой», что составляет подлинный каркас газеты: репортаж о событиях дня и их отражение, неприкрашенная драматическая фабула жизни – это в русских газетах сделано примитивно, дилетантски, неуклюже. Из шести страниц газеты по крайней мере три отведены резолюциям, сообщениям о конференциях и собраниях. В дни партконференций едва остается страница для важной политической и зарубежной информации. К этому добавляются обязательные статьи – даже если они неактуальны и неважны, – принадлежащие перу того или иного влиятельного партийца, которые должны быть напечатаны. Зато есть статьи, которые не разрешено печатать, к примеру, статьи единственного значительного партийного журналиста Карла Радека. О большом пожаре на крупной Московской государственной кинофабрике московские газеты сообщают спустя полтора дня. Это не пренебрежение к «событию» – одно из тех упущений, которые изобличают в нарушении журналистского долга, а недооценка реальной, будничной, полнокровной жизни, что проявляется в безразличии к будням и в сильной переоценке риторической, почти резонерской, многоречивой и дешевой дидактики конференций, вялых «дебатов», которые вдобавок мнят себя живыми, потому что оперируют данными, цифрами и фактами. Входят в помещение, закрывают ставни, зажигают свет, берут в руки сообщения, сопоставляют их содержание с теорией или (смотря по обстоятельствам) теорию с содержанием сообщений – и считают, что находятся в сердце будней, а тем временем снаружи, мимо закрытых окон протекают живые будни. А газеты сообщают о том, что происходит в комнатах.

При этом обращается внимание на соблюдение «достоверности». Всё получают из так называемых «первых рук». На заводах и фабриках есть рабочие корреспонденты, в деревнях – сельские корреспонденты, в школах – школьные корреспонденты. Можно сказать, читатель сам делает свою газету. «Отклики читателей», «Сообщение случайного очевидца» возводятся в разряд компетентных репортажей. Каждый сам себе журналист. Такое воспитание в духе живого сотрудничества с газетой имеет огромную важность, и на плодах эксперимента, который впервые проводится в Советской России, когда-нибудь сможет учиться пресса всех стран. Но советская пресса довольствуется частной достоверностью, и поэтому в ее «газетных сообщениях» не больше ценности, чем в примитивных «показаниях свидетеля». Система читателей-корреспондентов прельщает редакцию, а также ведущих политиков ложной уверенностью в том, что они обо всем хорошо осведомлены. Откуда их знания? – Ведь это сказал читатель (рабкор, селькор и т. д.)! Разве не известно еще этой молодой прессе и этому молодому правительству, что для отражения жизни нужно зеркало? Что ни в коем случае нельзя использовать в качестве зеркала произвольный объект: чайник или мотыгу, или нож для разделки мяса? Физически невозможно фотографировать себя самого, объект не может рассматривать себя через фотообъектив. Поэтому в русских газетах почти сплошь правдивые факты и почти сплошь ложные сообщения; признания и никаких разъяснений; сведения и никаких иллюстраций. Поэтому иностранный журналист, если у него открыты глаза, знает о России больше, чем его местные коллеги.

Впрочем, иностранный журналист (как и любой иностранец) становится объектом особого внимания русской прессы. Приходит интервьюер. Важное событие! Иностранец! Можно представить себя в Америке. Большинство иностранцев чувствуют себя польщенными. Простой заместитель директора какой-нибудь западноевропейской сберкассы, который дома известен лишь как честный карточный игрок в кругу завсегдатаев, в стране великой революции видит свое имя, набранное жирным шрифтом. Он прибыл. Он получает приглашение читать лекции о сберегательных книжках. На следующий день об этом будет написано в газетах. Он получает специальный билет для осмотра Кремля. На следующий день можно прочитать, что он был в Кремле. В честь одного из лидеров Немецкой национальной партии (у нас он не более чем уважаемый член парламента и добропорядочный профессор) в России дают особый вечер с пивом, что, возможно, служит символическим указанием на почтение к немецкой национальной идее. Да, и ко мне, который и сам некоторым образом «брал интервью», добрались интервьюеры и повергли Россию в изумление вестью о том, что приехал некий господин Йозеф Рот… хотя он ясно сказал, что он не консерватор и не имеет никакого отношения к Немецкой национальной партии!..

Вот чего не хватает советской прессе: независимости от правительства, зависимости от читателя и знаний о мире. Внимательное отношение к читателю делает журналистику плодотворной. Внимательное отношение к цензуре делает прессу стерильной. Непредвзятое, отнюдь не беспринципное наблюдение за миром делает статью живой и образной. Идеологически скованное наблюдение за миром становится причиной появления провинциальных, мелочных и, более того, ложных сообщений. «Провинциальный» – понятие не столько географическое, сколько интеллектуальное. Неважно, путы близких отношений или жестких принципов ограничивают кругозор. С позиции советской прессы более практично знать буржуазный мир, против которого ведешь борьбу, а не впадать в состояние восторга, когда однажды некий господин из иного мира прибывает в Москву. И мир познаешь не тогда, когда, взобравшись на гору, рассматриваешь его с одной точки, а в движении, когда странствуешь по нему. Однако в Советской России на мир смотрят с башни, образованной собранными и сложенными в стопку сочинениями Маркса, Ленина, Бухарина…

XVII

Школа и молодежь

(Перевод Ирины Бурак)

Frankfurter Zeitung, 18.1.1927

В стране, где недостоверная и скорее недооценивающая, чем преувеличивающая статистика выявила 75 процентов безграмотных, необходимо было научить массы читать и писать. Перед этой задачей, труднопреодолимой в материальном отношении, количественно, сначала отошла на задний план обязанность революционного ведомства по делам школ – опробовать и применить революционные методы воспитания. И сегодня, после семи лет бесчисленных экспериментов, удачных или неудачных; после того как были внедрены и снова отменены сотни новых методик и тысячи новых типов школ, русские школьные ведомства всё еще борются с безграмотностью. Об этом забывают иностранцы, которые приезжают в Россию, и местные жители, которые призваны показывать иностранцам новые школы и новые достижения. Пока что вопрос всё еще стоит не о том, каковы успехи нового метода воспитания в Советской России… Он всё еще стоит так: сколько безграмотных в Советской России?

Ответа на этот вопрос ожидают от статистики. К сожалению, в новой России статистика не только, в общем, недостоверна. Она, в частности, еще и оптимистична. Она склоняет воображение, для которого цифры звучат убедительнее, чем произведения искусства, делать ошибки в сложении, особенно в стране, где статистика не имеет никаких реальных предпосылок. Кстати, упомяну о том, что до сих пор в России и в Европе упускалось из виду, – с 1910 года в России не проводилось ни одной переписи населения. Да и перепись 1910 года была крайне недостоверной. Лишь недавно (т. е. в 1926 году) в России начали считать людей. И справятся ли с этим, не знает даже Коммунистическая партия. Перепись населения, начатая в 1922 году, не дала результатов. (В одной отдаленной губернии двадцать крестьян попросили похоронить их живьем, только бы их не посчитали. Когда день, в который приходил переписчик, минул, крестьян снова откопали. Пятеро умерли от удушья.). Сегодня в России еще нельзя, как, например, у нас, вручить каждой семье опросник. Надо отправлять чиновников по домам и в самом что ни на есть буквальном смысле считать людей. И где тут достоверность всех полученных до сих пор статистических данных? Откуда можно узнать, на сколько процентов меньше стало неграмотных, если вообще неизвестно число жителей страны?

Согласно поверхностным оценкам, теперь в России около десяти процентов неграмотных. Так что становится понятной сравнительно малая роль школьных реформ. И становятся понятными огромные трудности: во-первых, агитационный престиж велит опередить все буржуазные европейские страны в области школьного образования; во-вторых, нужно хотя бы догнать Европу, от которой страна отстала на сотню лет. Примерно на двадцати процентах населения можно проводить самые что ни на есть новейшие воспитательные эксперименты. В случае еще тридцати процентов темп экспериментов следует замедлить. Всем остальным сначала придется закончить утомительное знакомство с алфавитом.

Итак, в России прежде всего можно увидеть не одни только поражающие воображение новые школы (при условии, что тебя не водят по ним в целях инспектирования), но и курсы по ликвидации безграмотности. (Это не упрек, а похвала.) Они организованы повсюду: на заводах и фабриках, в рабочих общежитиях, в санаториях, в реабилитационных центрах, тюрьмах, казармах, в сельских и городских клубах. Всеобщее обязательное школьное образование в западноевропейском смысле еще не введено. В деревнях лишь пятьдесят процентов детей школьного возраста ходят в школу. Но важнее, чем введение жесткого всеобуча, повсеместно пробудившееся, очень живое стремление подростков и взрослых научиться читать и писать. Азбуку, печать, газеты и книги больше не считают внушающим опасение или страх «делом дьявола», как это было в царской России. Отношения между людьми усложняются, и даже внутри тесного сообщества одной деревни уже недостаточно устного слова как средства общения. Бо́льшая часть бюджета, выделенного на воспитание и обучение, расходуется на борьбу с неграмотностью.

Затем, но лишь на втором месте, – новые учебно-воспитательные заведения, новые методы обучения, новые (удачные или неудавшиеся) эксперименты. Они преследуют три основных цели: во-первых, привить молодежи так называемое коллективистское сознание; во-вторых, подготовить ее к практической деятельности в обществе, шагающем навстречу социализму; в-третьих, воспитать молодых людей в духе, если не антирелигиозности, то хотя бы нерелигиозности.

Как видим, цели реформ в сфере образования намного понятнее, чем возможное сегодня видение исторического развития русской революции, а также этой страны. Однако за истекшие несколько лет выяснилось, что развитие протекает не так ровно, как четко намеченный план обучения; что напряжение, уже с самого начала существующее между разными измерениями жизни и теориями, якобы им соответствующими, по мере уменьшения неизбежного разрыва между представлениями и реальностью всё повышается; что между расчетным темпом и темпом внедрения будет ощутимая разница; и что количество экспериментов еще не гарантирует их успешности.

Но речь идет лишь об успехах. Нас интересует не путь, а цель. Не начало, а результат. Ученик интересует нас больше, чем учитель или школа; и то, что с ним стало, кажется нам более важным, чем то, каким он стал. В Советской России есть образцовые школы, которые разрешено показывать иностранцам; есть уйма прекрасных педагогических кадров, которые доложат вам о громадном росте количества школ, институтов, учащихся, которыми можно гордиться; есть программы, которые напечатаны повсюду и выглядят очень представительно. Далее я повторю то, что можно найти во многих журналах и что, возможно, уже известно.

В России нет «народных» и «средних школ». Есть так называемые единые школы. Они состоят из двух основных ступеней: первая – для детей от трех до семи лет, с детскими садами, игровыми площадками, детскими домами для сирот; вторая снова подразделяется на две ступени – четырехгодичный общеобразовательный курс и пятигодичный курс «профориентации». Последний снова состоит из двух ступеней: первые три года ученик проходит практическую и теоретическую подготовку к профессии; в течение последних двух лет он должен углубить знания по общеобразовательным предметам и одновременно еще более конкретно, вплотную подготовиться к профессии. Для активных рабочих и учащихся есть так называемое профессионально-техническое образование, а именно: а) четырехлетний курс низшей профессионально-технической школы и б) четырехлетний курс специализации в техническом учебном заведении. Существуют различные «техникумы»: механические, торгово-экономические, художественные, индустриально-художественные, электротехнические, сельскохозяйственные. К «общеобразовательным дисциплинам» в них относятся история культуры, обществоведение, литература, политика, экономика и т. д. Имеется 524 такого рода «технических вуза», но они нисколько не соответствуют нашим вузам, это скорее наши ремесленные училища. Кроме того, при каждой высшей школе созданы так называемые «рабочие факультеты» для взрослых рабочих. Трехлетний курс рабфака должен обеспечить подготовку к учебе в вузе.

Особый тип школ – сельские школы, низшая ступень единой школы для сельской местности. Они открыты весь год, даже когда часть детей занята на летних работах. Летом занятия проводятся на открытом воздухе. Нет классов в старом понимании. Главные предметы: чтение, письмо, арифметика, общие сельскохозяйственные знания и «политическая грамота». Особое значение здесь приобретают празднества и праздничные дни, которые умело используются в дидактических целях.

Разумеется, плата за обучение в школе небольшая. Она составляет 1 рубль в месяц, если доход родителей не превышает 100 рублей, и возрастает до 12 рублей по мере увеличения дохода. Торговцы и «нетрудовые элементы» платят около 25 рублей в месяц. Неимущие студенты бесплатно получают койко-место, питание и 30 рублей ежемесячно. Профессорский гонорар очень низкий, примерно 100 рублей. Существует определенный numerus clausus[33] – очень робкая и больше не работающая попытка ограничения, согласно которой 70 процентов студентов должны иметь рабоче-крестьянское происхождение. По последним статистическим данным, было только 26 процентов выходцев из крестьян и только 24 процента из рабочих. Остальные пришли из служащих и из семей работников умственного труда. Разумеется, при угрозе переполнения (а переполнено большинство русских вузов) сначала принимаются во внимание рабочие и крестьяне или их дети. Потомкам так называемых «нетрудовых элементов» и «новых граждан» приходится тяжело в русских высших учебных заведениях.

В стране 71 университет (они будут рассмотрены в другом контексте), из которых только 18 соответствуют нашим университетам, 19 сельскохозяйственных вузов, 10 педагогических институтов и много других специализированных высших учебных заведений. Среди преподавателей около 6 процентов коммунистов. Характерно, что в целом сельские школьные учителя составляют больший процент в партии, чем городские. Им также делаются поблажки при вступлении в партию. В городе большинство бывших учителей средних школ консервативны, а большинство бывших учителей народных и гражданских школ поддерживают советскую власть. Среди преподавателей вузов относительно немногие согласны с новым порядком вещей. Они большей частью остаются на нейтральной территории науки, старательно молчат о политике и пользуются определенным уважением как распорядители научной части культурного достояния, которое подлежит наследованию. Профессоров оберегают почти как музейные ценности, даже если они являют собой очевидную и даже тенденциозную, хотя и пассивную реминисценцию прежних времен. Это входит в негласные условия перемирия, которые сформировались за эти годы и в целом соблюдаются. Впрочем, среди университетской профессуры есть и коммунисты, и немногие (искренне или дипломатично) «сочувствующие», как в этой стране называют хранящих дружественный нейтралитет.

Худшее свойство русской статистики: она предпочитает так называемые «голые факты» скрытым за ними результатам.

Случай привел меня в Ленинград на лекцию; это был доклад о психотехнических исследованиях, проведенных на кандидатах для поступления в ленинградские вузы. Лекция предназначалась не для таких, как я, а для врачей и педагогов. Халатность привратника, который не спросил удостоверения, позволила мне ознакомиться с поразительными результатами психотехнических исследований, проведенных лектором – серьезным ученым, профессором и, между прочим, членом советского правительства.

Профессор рассказал, что он попросил выпускников средней школы (в России это старшие классы единой школы), т. е. молодых людей, которые поступают в университеты, составить простое предложение, главные концептуальные понятия которого были заданы. Итак, нужно было составить предложение, используя три понятия, например: «бумага», «карандаш», «писать». И случилось странное: восемьдесят из ста учеников совершенно не справились с заданием; некоторые составили предложение, но оно было грамматически неправильным, например: «я пишу карандашом на бумагу» – при этом следует иметь в виду, что в русском языке в каждом падеже изменяется окончание склоняемого существительного, так что грамматические ошибки вкрадываются легче, чем в немецком, где сам артикль уже заставляет задуматься. Лишь немногие смогли составить предложение без ошибок.

Там же, в Ленинграде, было обнаружено, что лучшее продвижение в учебе отмечалось у школьников, живущих в центре, самое медленное – у проживающих на периферии; т. е. что буржуазным школьникам учиться легче, чем пролетарским. Злобная радость, с которой русская буржуазия воспринимает эту новость и подобные ей, не только неуместна, но и преждевременна. Ведь само собой разумеется, что потомок из семьи былых чиновников или ученых приходит в жизнь более смышленым, чем отпрыск рабочих или крестьян. Это приобретается со временем. Но о «временности» этих результатов забывают, когда говорят об официальном и периодически возобновляемом намерении правительства и школьного ведомства облегчить учебу пролетарским детям и усложнить буржуазным; к тому же существует программная склонность властей считать такие дарования, как проницательность, сообразительность, умение комбинировать сугубо «буржуазными» способностями и ценить их ниже, чем, например, прямой, простой и, конечно же, героический и благородный дух солидарности, присущий более простодушной личности. Тогда можно понять, что в долгосрочной перспективе воспитание «коллективизма» препятствует обучению знающего, а значит, свободного человека. К такому пониманию постепенно приходят русские школьные ведомства. И чем больше неудачных экспериментов, тем старательнее здесь прибегают к прежним методам и прежним принципам обучения. Вот почему нельзя дать окончательную оценку. Все результаты предварительны.

Предварительны, к счастью, и отрицательные результаты: как например, упомянутые выше результаты психотехнических исследований в Ленинграде. Впрочем, такими ошеломляющими они выглядят лишь на первый взгляд. Ведь они служат доказательством не безнадежной глупости кандидатов на поступление в вузы, а только их ограниченности. Молодой человек, который не смог составить простое предложение, возможно, сможет вести собрание, сделать кассовый отчет, пересказать или даже написать одну из обычных для сегодняшнего дня газетных статей – ведь все составные части газетной статьи, речи, доклада уже имеются, отточенные и выверенные: фразы, мировоззрение, аргументы лежат, как в консервных банках, не нужно ничего ни готовить, ни подготавливать. Молодой человек, конечно же, знает, кто такой эксплуататор и кто такой эксплуатируемый, что такое обобществление и политическая реакция, «буржуазная идеология» и забастовка шахтеров в Англии. Вот только не может составить предложение, потому что в нем не развивали умение комбинировать. Его основательно отучили от естественной склонности человеческого разума соединять связанные друг с другом вещи и исключать чуждое. Его кормили устойчивыми, выкованными на века мысленными и словесными комплексами и избавляли от плодотворных усилий по самостоятельному синтезу и анализу. Далее, из страха перед «филологией», которая в России подозревается в буржуазности, его увели от языка, от слова, от логики грамматики к более простой логике «дел» и машин, к более жесткой структуре механизмов и форм человеческого общества. Мстит не филологическое невежество, а искусственное, хотя и не намеренное отчуждение от языка, в законах которого заключена первичная, основополагающая, фундаментальная логика человеческого разума. Из-за страха перед «гуманизмом» ученик лишен всякой «гуманности» в умственном (не этическом) смысле, лишен естественных гуманитарных дарований. Его воспитали как «члена общества» и «специалиста», как верующего оптимиста и фанатика «действительности» и способа ее выражения – статистики. Невероятно, но когда слушатель университета говорит мне о «коммуникации», он вдруг останавливается, сомневается, раздумывает и внезапно спрашивает с решимостью: «Вы знаете, что это такое – „коммуникация“»? – он, бедняга, думает, что «коммуникация» – одно из многочисленных новых русских слов.

Не хочется переоценивать значение случайно подслушанных признаний. И я вовсе не считаю результаты ленинградских психотехнических исследований типичными. Они лишь разъясняют существующее в данный момент положение вещей. Они лишь объясняют, почему пока что новые методы в Советской России не оправдывают надежд. Состояние не хроническое, но требующее безотлагательных решений. Теоретически возможно, что и в России системы обучения добьются лучших успехов и обеспечат более совершенное образование.

Финал

(Перевод Ирины Алексеевой)

Frankfurter Zeitung, 19.1.1927

Молодой русский – это «комсомолец»: ему приходится не только маршировать, барабанить, организовывать, возглавлять – он должен наполнять себя «идеологией», быть «гражданином», заседать в «комиссиях» и решать, что делать на следующей неделе, созывать собрания, где «утверждаются резолюции» – «против» или «за» какого-то учителя, книгу, театральную постановку, он должен написать «заметку» в газету, «взять шефство» над деревней, фабрикой, бездомными детьми. Никто и не подозревает, как сложно быть гражданином. Надо идти на фабрики, чтобы изучать там «жизнь», ведь жизнь – это «вечное движение», а интенсивность жизни измеряется количеством «дымящих труб».

Что касается «классных и домашних заданий», то никто не пишет пересказ пошлого отрывка из хрестоматии, как это делали мы, а излагают содержание чудовищно слабого фельетона о тракторах из «Известий», причем польза от новых знаний о тракторе нивелируется вредом, который приносит пустопорожняя, напыщенная, несамостоятельная статья из десятых рук. Никто не заучивает больше годы жизни королей и даты сражений, зато зубрят статистические данные по сельскому хозяйству, торговле, промышленности европейских стран и Америки, рисуют зеленой, синей и красной тушью высокие, средние и короткие столбики – в каждом столбике черной тушью выводят число, и после этого знают, какой урожай в Германии, Англии, Франции. Но совершенно точные исторические даты, которые мы заучивали, не были таким мертвым материалом, как эти лишь относительно верные статистические данные, которые в России остаются столь же мертвыми, как наши короли. Мертвее любой замшелой хрестоматии плохая газета, и ее «актуальность» зависит не от столетия, в котором всё происходит, а от значимости того или иного события для современности. Фальшиво и глупо объяснять крестовые походы экспансионистскими устремлениями средневековых итальянских купцов, то есть «буржуазии» того времени, вызывая в ученике представление о том, что крестоносцы были чем-то вроде современного армейского командования и проливали кровь за «новые рынки сбыта». Да и фараоны не были «работодателями», а угнетенные дети Израиля – «угнетенным пролетариатом». Не дело произвольно конструировать исторические «параллели». Не дело прививать банальный оптимизм, пусть и пролетарски окрашенный, но по сути тот же, что расцветает в Америке, порождая протестантскую философию «безобразия смерти»[34]. Недооценивать чувственные ценности – буржуазно, а не революционно, и не менее буржуазно – их переоценивать. Страх перед «сентиментальностью» столь же реакционен, как сама сентиментальность. Свободу прививают через труд и знание, а не через превращение бойскаутской идеи в идею красных пионеров, и уж точно не через вечное вколачивание в мозги мертвых идеологических формул и песнопений на собраниях. Ведь главное – не воспитать верующих в идею граждан, старательных специалистов и здоровых пролетариев, а вырастить людей с гармонично развитыми чувствами и способностями. Русская школа в существующем виде дает одностороннее – и что еще хуже – половинчатое образование.

Еще недавно каждый окончивший трехлетний рабочий факультет мог попасть в университет. Теперь ввели экзамены. Недавно рабочих направляли в «komandirowk’у» в университет – их командировали получать высшее образование. Теперь, когда появились экзамены, быстро стало ясно, что для учебы в вузе нужны совершенно иные предпосылки, чем правильный настрой и определенная степень интеллигентности. Множество кандидатов проваливаются. Университеты постепенно вновь наполняются сыновьями буржуазии, крупной, мелкой, старой, новой. В статистических данных они, правда, фигурируют как сыновья «slushastshi’х». Но надо знать Россию, чтобы заметить, что восемьдесят процентов этих «служащих» до революции были купцами, помещиками, чиновниками, офицерами, банкирами, директорами больших предприятий и представителями свободных профессий.

Еще недавно молодой отпрыск буржуазии, не имевший в кармане комсомольского билета, мог проявить сноровку, быстро пройти обучение у кузнеца или портного, чтобы такими вот окольными путями, выдав себя за «подмастерье» или «рабочего», поступить в университет. Что в результате? Двойное превосходство одаренного буржуа, который еще и работать научился. «Психологию рабочего» такой сынок купца или профессора не обрел. Еще меньше дети буржуа приобщаются к «рабочей психологии» в пионерских и комсомольских организациях. Они знают, что значит быть комсомольцем и что в России для карьеры полезно бодро маршировать по воскресеньям, учить манифесты, запоминать газетные статьи и, наконец, однажды протиснуться сквозь узкие священные врата партии. И вот они маршируют, выстраиваются перед вратами, терпеливо ждут – и надо быть выдающимся пророком, чтобы разобраться, кто марширует из эгоцентрического стремления действовать, а кто в борьбе за идею. В наших школах идейных было легко отличить от ханжей. Первые были революционерами, хотя им грозила опасность. Вторые были маленькими Тартюфами и отличались «строгой нравственностью». Но поскольку в России революционные взгляды больше не опасны, за них награждают, а вступление в партию зависит от «строгой нравственности», помноженной на опыт маршей и собраний, – как распознать революционера? Он подозрительно похож на Тартюфа, но вместо молитвенника и четок держит в руках звезду и флаг.

Что же мелкобуржуазного в нашей хрестоматии, нашей школе, нашем воспитании? Узость кругозора, а не то, что в поле зрения; однородность обучения, а не его содержание; оформление идей, а не их смысл. И даже если бы это было содержание кругозора, обучения, идей – насколько важнее для новых целей найти новые пути? Но несправедливое, близорукое, в корне реакционное презрение официального коммунизма к форме, обличию, пути порождает веру в то, что можно безнаказанно вливать новое вино в старые мехи. Официальный коммунизм отвергает естественное единство тела и кожи, ткани и платья, веру в это единство он называет «буржуазной», а революционным подходом считает презрение к форме, он не видит в ней смысла. В результате он упаковывает новые идеи в обертку из языка буржуазной посредственности, который намеревался разгромить, а сам наследует из него больше, чем отвергает. С невероятной примитивностью он приспосабливает для своих целей допотопную фразу, в оборванном, призрачном, дешевом виде. Его слух не улавливает жалкого звучания «внешнего», а если и улавливает, то он затыкает уши. Под марши, сопровождавшие нас в последний поход за кайзера и империю, нельзя идти навстречу мировой революции. Нельзя воспитывать пионеров мировой революции теми же средствами, что и молодежные патриотические союзы, нельзя заставлять их учить плохие стихи, в которые вместо идеи верноподданничества кайзеру вкладывается идея верности революции, нельзя говорить о пролетариате тем же тоном, каким говорят о старом добром «Отечестве» или о «священных угодьях нации», ведь «мудрое изречение» всегда лживо, будь то пословица «кто рано встает, тому бог подает» или же мысль о том, что западный капитализм находится в агонии. Глупо и самоубийственно каждый день ставить школьникам граммофонную пластинку с песней о близкой победе мировой революции, о России как стране будущего, о решительной победе над неграмотностью, игнорируя голос жизни. В России детям и молодежи дают застывшее представление об обстоятельствах в их стране, их классе, их времени, тогда как именно эти обстоятельства меняются с неописуемой скоростью. Относительное с помощью подтасовки превращают в абсолютное. В качестве результата им показывают то, что пока еще является экспериментом. То, что Россия лишь пробует, молодому поколению преподносится как удача. Русский школьник вступает в жизнь столь же неподготовленным, как и мы. Русская жизнь столь же далека от русской школы, как у нас в свое время истина была удалена от сентиментальности, которой нас закармливали. Пошлый бюст Ленина в классе столь же вреден, как пошлый портрет кайзера маслом. Что делало столь смехотворными наши кадетские школы? Корпоративный дух в его банальном обличии. В России большинство школ – это кадетские школы. Вместо воспитания корпоративного духа – воспитание классового духа, как хорошо! Но всё воплощение заимствовано из кадетской школы. Единую униформу принимают за коллективизм; воспитывают идеализм, но такой, который мало стоит и может принести кое-какой доход; учат преданности делу, которое заведомо принесет вознаграждение. Воспитывают преданность «идеалу», формула которого в задорной буржуазной рамке висит на стене над школьной доской, и под ней уже не значится: «С Богом, за короля и Отечество», а написано: «Наперекор всему, без бога, за идею, за пролетариат, за индустриализацию, против филологии и против романтики». Чтобы полноценно ознакомить школьника с «повседневной реальностью», его заставляют читать газеты, чье ортодоксальное искажение фактов в тысячу раз сильнее отдаляет от реальности, нежели прилежное штудирование трагедий Эсхила. Критического индивидуализма боятся как заразной болезни, поэтому молодого человека помещают в гущу фиктивного сообщества, дают ему укорениться в фантастическом социальном окружении, пробуждают веру в несуществующие силы, в победы, которые не одержаны, в поражения, которых не было. Его учат собирать механизмы, работать вручную и считают, что он приобщился к «практике». Но человек, который никогда в жизни не видел фабрики и изучает Платона, может – хотя не обязан – в тысячу раз практичнее подходить к жизни и изучать ее, чем студент, натрудивший учебой мозолистый кулак – практичность достигается умением критически мыслить, и в высшей степени непрактично дрессировать человека, чтобы он начал верить с неосмысленным, банальным американским оптимизмом. Это «метод Куэ»[35] в политике и педагогике. По всей России все каждое утро произносят фразу: «С каждым днем мне становится лучше и лучше».

Но было бы фальшиво и несправедливо замалчивать положительные процессы, начавшиеся в России с покушением на принцип старшинства. Отмена рекрутской повинности, разрешение ученику оценивать учителя и выученное; молодой человек уже не считается неполноценным оттого, что ему мало лет; седовласых дураков могут называть дураками и безбородые юнцы – всё это порой ведет к эксцессам, к необоснованному хамству, к высокомерному возвеличиванию сопляка – но одновременно это означает раскрытие новых возможностей, высвобождение прежде подавлявшихся критических сил и инстинктов. Критика молодежи в скором времени заденет те божества, на которых она сегодня ежедневно молится. Да, эта критика начинается уже сегодня. Отдельных учеников возмущают вечно повторяемые банальности, официальные речи на школьных праздниках, пошлость патетических прославлений в хрестоматиях, односторонность предписанного рассмотрения мира. Они подчеркнуто пользуются свободой слова. Опять поднимается протест против новой посредственности, потому что опять есть отличники коммунистической идеологии. Заслуга революции в том, что этим бунтарям позволено протестовать против нынешних лидеров революции свободнее, чем это было в наших школах. Именно эта свобода критики и есть залог будущего России и революции – а не миллион бодрых, послушных, фанатичных комсомольцев.

Приложения

Священная нефть

Из Баку в Сабунчи, где добывается больше всего нефти, ведет электрифицированная железная дорога. Она построена в прошлом году, и еще не совсем готова. (Трамвай в Баку – тоже дело рук советской власти). Население гордится дорогой. Советская власть может рассматривать ее как локальную, но с точки зрения пропаганды очень важную победу. Не исключено, что прежним промышленникам добыча нефти здесь обходилась дешевле и они извлекали больше выгоды, чем теперешние государственные предприниматели. Но если честно, ни Нобели, ни Ротшильды не построили тысячам своих рабочих, инженеров и служащих железную дорогу. Чтобы добраться в такую даль, шли пешком, ехали в повозках, на примитивных телегах. Теперь каждые полчаса из Баку по широкой колее ходит опрятный, современный поезд. Европейца этим не удивишь. Но для гражданина советских республик эта дорога – не только долгожданное средство сообщения; это символ, истинный символ. Это единственная дорога такого рода во всей России. То, что мы расценивали бы как неотъемлемую часть технического прогресса, приобретает в этом евроазиатском захолустье политический смысл. Дорога сохраняет и подпитывает оптимизм нефтяников, среди которых многие имеют относительно высокие заработки (до трехсот рублей в месяц), где бытуют прочные революционные традиции и где все заведомо верят в новое государство. Так рельсы, вагоны, цемент и кирпичи приобретают политическое и историческое значение. Прежние предприниматели такого наверняка не предвидели.

Вагоны набиты до отказа задолго до отправления поезда. Жарко, обычный в этих местах темпераментный ветер сменился робким, солнце жалит сквозь стекло и раскаляет стену, крышу и пол. Пассажиры жалуются на жару – благодатная возможность поговорить обо всем на свете. Вижу турецких пролетариев, награжденных красным знаменем, на груди у многих значки членов партии, рядом турецкие женщины, лица по ритуалу закутаны, вот пожилой шейх, ему освобождают место, без особого подобострастия, но с толерантностью, которая пока не сама собой разумеется и похожа на демонстративную вежливость. Армянский священник читает книгу, я подумал, что-то религиозное; но нет, это одна из бесчисленных новых брошюр. Лоточник продает восточные сладости, халву, пахлаву, липкие, все в сахарной пудре, разноцветные, но довольно скучные сласти, жевательную резинку, которую глотают, если удастся отлепить ее от гортани. «Беспризорники», бездомные дети, сидят на подножках, проскальзывают между ног пассажиров, их хватают, ссаживают, но они удивительным образом находят лазейки и просачиваются обратно в поезд. Много полупролетариата и люмпенов – нефть притягивает всех, выглядят они угрожающе, но на деле безобидны и голодны. У многих взгляд трогательно-прекрасный, сияющий – и всё же затравленный. Вспоминаю тяжелый взгляд из-под усталых век у армян, трагический взгляд еврейских [… ] турко-татар сквозь полуприкрытые веки, влажные большие зрачки мусульманки, выглядывающие между слоями ткани, как дикий зверь между прутьями решетки. Кондуктор, упрашивая пропустить, прокладывает себе дорогу. На нем желтая льняная блуза с безвкусными значками, в которой он напоминает кондукторов в английских колониях. Это современная, технически оснащенная Россия с американскими амбициями. Это уже совсем не Россия.

Эти внезапно возникающие вышки, черные, тяжелые, железные – совсем не Россия. Эти буровые вышки – триумфы, символы и откровения великой власти по имени петролеум. «Нефть» – говорят русские, и в этом слове скрыта вся потная влажность материала. Историческое звучание, исторический вид! Атмосфера капитала, авантюры, сенсации и романа. Величайшая колониальная держава поглядывает на эти вышки, и величайшая континентальная держава рьяно их удерживает. В одной только этой местности с легкостью добывают примерно полмиллиона тонн в день, щедра кавказская земля. Тысячи квадратных километров остаются пока не исследованными и многообещающими, вулканы, каждую пару месяцев подающие огненные сигналы, свидетельствуют о подземных миллиардах. (Какой скудной и ничтожной представляется по сравнению с этим галицийская земля Дрогобыча и Борислава!) Давайте деньги, деньги, деньги! – вопят вышки. Вот десять тысяч, вот уже двадцать – а мы хотим стать сотнями тысяч, хотим стать миллионами!

В Сабунчи перед маленьким вокзалом – пруд, затянутый зеленовато-голубой ряской, а за ним жуткая, круто забирающая вверх, грязная, пыльная дорога. Она ведет к источникам и в город, преодолевая холм, на вершине которого стоит церковь, потерянная, странная, беспомощная, не составляющая конкуренции вышкам, одинокая среди тысячи врагов, вплотную к советским властям. По обе стороны от пруда в ожидании замерли бесчисленные стаи пыльных дрожек. Кучера стоя возвышаются над сиденьями, напоминая римских возничих на колесницах, все одновременно кричат. Поблизости от Сабунчи расположены укромные, чинные, вечно летние дачи. Иногда – но редко – появляются пассажиры, которые хотят в дрожках доехать до дач. Но «фаэтонов», которые ждут, в сто раз больше. Все кучера хором кричат «Барин!» Двадцать раз в день каждый надеется, что выберут его, двадцать раз выбирают не его, тысячу раз он кричит. Здесь теория вероятности не действует, это лотерея. Странные существа люди: ради ничтожного шанса теряют целый день. У кучера натура игрока. Торговцы перед мрачными деревянными ларьками хрипло перекрикиваются. Их спокойные восточные души полны возбуждения. Нефть меняет характер человека. Нефть воспламеняет, еще не успев подняться на поверхность. Нет здесь ни азиатских, ни русских черт. Это город золотодобытчиков из американского фильма.

Слева рыночная площадь, в форме [… ] квадрата. Невероятно огромные тыквы, круглые и овальные, покрывают землю. Плоды, напоминающие яйца великана, сочная пища народа. Кто съедает все эти тыквы? В Сабунчи живут более двадцати тысяч рабочих; но здесь по меньшей мере в три раза больше тыкв. Перед этими порождениями расточительной природы меркнут грозди винограда, финики, фиги, груши. С сотни прилавков торгуют фруктами, хлебом, мясом, продают жирных свиней, больших, с черными пятнами, тяжеловесных, но юрких, как собаки; свиней, живущих в высоком темпе: южная, задорная причуда творца. Справа, на холмистой земле, стоят дома, печальные, голые, рыжеватые: можно подумать, что с них сняли кожу. Темные прихожие уходят в глубину, жилье открыто всем глазам, комнаты источают затхлость и тепло, густой запах стесненной жизни, столь близкий запаху смерти. Горизонт нигде не просматривается; сплошь вышки, вышки, вышки, черные, как штрихи, напирающие одна на другую; такое впечатление, что они не стоят на земле. Они так многочисленны и так тонки, что мерцают перед глазами, будто в вечном движении. Вы отводите взгляд, и всё равно видите их чудовищное количество. Смотрите на них снова – и кажется, что за секунду они размножились, их постоянно видно, они непрерывно рожают, они поглотят весь большой рынок, огромные тыквы, ветхие, больные дома.

Дома эти временные. Рабочие, живущие в них, через два-три года переедут в колонии. В Азербайджане строятся образцовые колонии для рабочих. В одну такую колонию, почти достроенную и уже на две трети заселенную, я и приехал. Она называется «Стенька Разин», по имени русского народного героя, первого крестьянского революционера, который грабил богатых, делился с бедными, захватил дельту Волги и Каспийское море и которого народ до сих пор любит наивной, нежной любовью, далекой от почитания героя.

Здесь, через гору, была проложена глубокая шахта; рассказывают, что она выводила к морю. Проложил ее Стенька Разин. Здесь он прятал награбленные богатства, отсюда он, возможно, и бежал. В колонии рабочих ему поставят монумент посреди зеленого газона: он о таком и не мечтал. В доктрину его включили уже потом. Он бы удивился. Но он бы это принял. Есть детская площадка, клуб, театральный зал, кино, библиотека. Дома одноэтажные. Позже, к сожалению, надстроят только второй этаж, так дешевле. Московские архитекторы разработали более двадцати базовых проектов. Цель – живость, разнообразие, разгрузка, однообразия стремятся избегать.

Еще два года назад эта земля была голой, враждебной, болотистой, окоченевшей. Она дышала смертью. То, что теперь она оживает, доказывает рабочим чудодейственную силу социализма. Как они скромны! В нашем капиталистическом Рурском бассейне, где я побывал весной, этими средствами пролетариев превращают в маленьких буржуа. А здесь теми же средствами из них делают революционеров. Здесь, как и там: оловянная ванна, электричество, место для цветочного горшка, мебель, из практических соображений прикрученная к полу, дощатый пол, который натирают мастикой и который не надо постоянно скрести, кругом тихое сияние, короткий диван. Как это много! И как мало! Запросы пролетариата остаются скромными, господствует ли он или господствуют над ним. Я полагаю, всё дело в труде. Там дело в шахтах, а тут в буровых вышках. Какое удовольствие стоять возле бура! Чего еще желать от жизни, когда восемь, или пусть шесть, или хотя бы четыре часа в день качаешь нефть, священную нефть?!

Кажется, труд есть благодать только оттого, что заменяет радость.

Доклад о впечатлениях от поездки в Россию (Фрагмент наброска)

[Франкфурт-на-Майне, январь 1927]

Господа,

я постараюсь за вечер доказать вам, что буржуазия бессмертна. Самая жестокая из всех революций, большевистская, так и не смогла ее уничтожить. Мало того: жестокая большевистская революция создала собственного буржуа. Я не сомневаюсь в его существовании, мне просто хочется вас заинтересовать. Но не смешно ли говорить о буржуа у большевиков?

Припомните, какой оттенок имело слово «большевик» для немецкого буржуа еще несколько лет назад, что оно означает сегодня для француза. «Большевизм» означал разрушение буржуазной материальной культуры, означал угрозу жизни и собственности. Прошло несколько лет. И слово «большевизм» утратило опасный оттенок до такой степени, что первое пролетарское правительство в истории человечества начало открывать торговые представительства в буржуазной Европе. Мне кажется, господа, что невозможно всерьез угрожать тому, с кем торгуешь. Напрасно советское правительство пыталось эту фикцию сохранить. Напрасно оно пытается удержать равновесие между экономическими потребностями и суровостью принципов. Напрасно Советская Россия силится спасти революционную репутацию, не задев так называемого государственного строительства. На смену экстатическому красному, кровавому террору революции в России пришел тупой, тихий, черный чернильный террор бюрократии. Кому в Советской России бог дает должность, того он наделяет и буржуазной психологией. При наличии столь буржуазного существа, каким является бог по мнению завзятых марксистов, меня это не удивляет. Но если столь революционная власть, как Советы, берет на себя божественную функцию распределения должностей, то невольно удивишься мере мелкой кабинетной буржуазности, которая в сегодняшней России определяет общественную жизнь, внутреннюю политику, культурную политику, газеты, искусство, литературу и значительную часть науки. Всё зачиновлено. На груди каждого прохожего – значок. Каждый своего рода общественный деятель. Всеобщая мобилизация. Точно как на войне, когда героизм и романтика на самом деле орудуют промокашкой, чернильницей и стирательной резинкой. У революции тоже есть своя мобилизация и последний призыв. Марксизм мог революционизировать такой буржуазный народ, как немцы, особенно в период становления немецкой социал-демократии. Из ветеранов, красовавшихся в цилиндрах в день рождения кайзера, дерзновенность коммунистического манифеста, вероятно, может сделать революционеров. Но из кочевников, каковыми всегда были русские, марксизм делает буржуа в литературно-эстетическом смысле. Человек, не очень знакомый с русской историей последних десятилетий, легко спутает нынешних коммунистов с отважными и истинно героическими террористами, сотрясавшими устои царизма еще недавно, на исходе девятнадцатого века, когда их жертвами становились цари и министры. Но те бомбометатели отнюдь не были марксистами, это были эсеры, социалисты ненавидели их больше, чем буржуазных консерваторов. Самые отважные коммунисты, Троцкий, Радек, Ленин, выглядят на фоне социал-революционеров буржуазными обывателями. Они следовали принципу: страсти вредны, темперамент вторичен, восторг – признак слабости. Такой принцип равен насилию над русским народом. Ирония в мировой истории наблюдалась всегда. Но издевательство – редкость. А здесь издевка истории откровенная. Теория, освобождающая пролетариат и имеющая целью бесклассовое общество, заведомо превращает всех людей в мелких бюргеров. Особенно печально, что теория эта впервые апробируется именно в России, где мелкого буржуа никогда не было. Марксизм появляется в России всего-навсего как часть европейской буржуазной цивилизации. Можно подумать, что европейская цивилизация наделила марксизм миссией сделать Россию своим первопроходцем.

Я не в курсе, знает ли кто-то из вас прежнюю Россию. Кто хоть раз побывал в России, видел, насколько разительно отличие русской буржуазии от европейской. Русский купец вырос из рыцаря и аристократа. В России купцы завоевывали и заселяли Сибирь, они собственноручно заваливали медведей, мехом которых торговали, затевали охоту на зверей и людей, закладывали первые поселения в Азии. Эти традиции никуда не делись. Московского купца вез по улицам лихач, отчаянной храбрости извозчик с щегольским и самым быстрым в мире экипажем, и особым шиком было загнать лошадь до смерти, купец был господином в феодальном смысле. Впрочем, согласно марксистской теории, в России были буржуа, то есть люди, жившие непроизводительным трудом. Но эти буржуа по складу мыслей и образу жизни, по мировоззрению и привычкам были более аристократами, чем, к примеру, наши прусские помещики. Можно сказать, в немарксистском научном смысле в России вообще не было буржуазии. Именно марксизм был призван ее создать.

Нет более гадкого типа, чем мелкобуржуазный революционер, карьерист, преуспевающий бюрократ. На входе в узкие двери коммунистической партии толчея, детей проталкивают по протекции, как бывает только в очень буржуазной Франции, есть карьеристы и недоброжелатели, поддерживаемые сиюминутными правителями и брошенные свергнутыми. Это правда, что в России больше нет взяток, как при царе. За взятки отправляют в Сибирь – причем как дающего взятку, так и берущего. Типичным жестом в прежней России была протянутая за чаевыми рука. А для нынешней России характерна сгорбленная спина. Теория, урбанизирующая Россию, идеология, способная обрести силу, только если эта самая таинственная и самая стихийная, если можно так выразиться – самая глыбистая из всех европейских стран стремительно американизируется, – формирует, вопреки всем заявлениям, типично буржуазного человека. В России презирают танцы – лишь раз в неделю, и только в Ленинграде можно потанцевать. Но надо обладать беспримерной близорукостью истинных идеологов, чтобы не видеть, что джаз и чарльстон больше связаны с машинами, с механизацией всей жизни, чем с так называемой «буржуазной аморальностью». Да во всех коммунистических клубах уже танцуют. Нравы эпохи определяются не только и не в первую очередь производственными отношениями, доходами, способом заработка. Они определяются тем, чем живут люди, чем живет эпоха. Человек не бывает заведомо аморален потому, что он работодатель, и точно так же он не аморален оттого, что он – работник. Чарльстон танцуют не потому, что в мире царит капитализм. Его танцуют потому, что искусство и общение эпохи выражает себя именно так. Человек не может быть пошлым и скучным только оттого, что зарабатывает деньги, и точно так же глубокомыслие и остроумие не осеняет тебя только оттого, что ты стоишь у станка. Между работником и работодателем, враждебно противостоящими друг другу, больше общего, чем они думают. Времена соединяют прочнее идей, а живой современник мне ближе, чем мертвый партиец. Таким образом, если коммунизм, который уже сто лет призраком стоит над Европой, собирается втолкнуть Россию в полномасштабную реальность, ему придется сделать ее буржуазной. Ибо эта реальность буржуазна. Русская революция вовсе не пролетарская, как считают ее представители. Она буржуазная. Россия была феодальной страной. Она становится урбанистической, городской, буржуазной.

Но поскольку эта революция руководствовалась идеологией и поскольку ею до сих пор управляют идеологи, то, что от этой революции осталось, представляют так, как будто управляют на социалистический лад, будто действительно строят социализм. На первый взгляд по-прежнему кажется, что эта страна – и вправду новый мир. Кажется, будто нет больше классов, какие есть в Европе. Но очень скоро начинаешь замечать, что это – фальшивая, завуалированная номенклатура для прежних сословий, прекрасно нам известных. Вопрос о социальном положении, о том месте, которое занимает отдельный человек в социальной структуре страны, уже не самый важный. Кто вы: аристократ, промышленник, купец, среднее сословие, пролетарий? Вопрос не актуален. Во-первых, существует не так много профессий, несущих на себе четкий отпечаток социального класса. Так что людей в сегодняшней России делят на коммунистов, пролетариев, сочувствующих коммунистам, честных беспартийных, хранящих нейтралитет, оппозиционеров, которые, правда, не имеют возможности протестовать, но таят протест в душе. Поскольку почти все люди свободных профессий – бывшие купцы, адвокаты, директора банков, фабриканты – теперь ходят в присутствие и получают жалование – их в статистике можно причислить к пролетариату или к полупролетариату. По революционным праздникам они усердно маршируют в пролетарской колонне, правда, скорее от страха, чем по убеждению. Они шагают на демонстрациях и маршем входят в статистику вместе со всеми. И на первый взгляд получается, будто из 140 миллионов русских по меньшей мере 130 на стороне коммунистов. Я не думаю, что это осознанная подтасовка. Коммунисты сами обманываются относительно отношения населения к их идеологии. Ибо властвующие ныне коммунисты давно уж не рафинированные диалектики прежних лет. Это исправные, бодрые, посредственные оптимисты и догматики. Их представления о воздействии коммунистической идеологии на русского непролетария столь же наивны, как их представления о буржуа. Достаточно посмотреть русский фильм, но не из тех, что отправляют в Западную Европу – эти-то по большей части хороши, а выбрать один из многочисленных фильмов внутреннего пользования, рассчитанных на глухоту закрытой страны к миру, где на сцену выходит злой буржуин. У него всегда цилиндр и толстое пузо. Он любя охватывает [рукопись далее повреждена, два следующих слова прочтению не поддаются] и его черное сердце полно злобы к пролетарию. Впрочем, это меня не удивляет. Ведь даже самые разумные из вождей коммунистической партии настоящего буржуа никогда в жизни вблизи не видели. Они хотя и жили в западноевропейских городах, но исключительно в пролетарских кварталах, у них, к сожалению, не было возможности увидеть дом буржуа, поэтому всякий раз, говоря о буржуазии, они используют примитивные, пошлые клише, в лучшем случае имея в виду швейцарского буржуа, откуда-нибудь из Цюриха, любимого города их эмиграции.

Но это так, между делом.

Однако даже для не очень внимательного наблюдателя Россия будет выглядеть буржуазной, если не учитывать одну особенную группу, служащую постоянным доказательством того, что все остальные – коммунисты. Это нэпманы, новая буржуазия. Их породила сама революция. Они революции не боятся. Если обуржуазившегося революционера я назвал большевистским буржуа, нового русского буржуа можно назвать буржуазным большевиком. Я имею в виду большевизм в том его примитивном смысле, в каком это слово использовали русские крестьяне во время войны. Они говорили: большевики – это парни, при которых жить можно. Но коммунисты – это евреи, которых надо убивать. То есть для крестьян большевик был герой, обладал отвагой авантюриста. Ирония революции в том, что единственные большевики в упомянутом выше смысле – это буржуазные купцы. Если вы хотите представить нового русского буржуа, вам придется вспомнить нашего спекулянта времен инфляции. Впрочем, то должен быть спекулянт русского масштаба. Нечто вроде сухопутного пирата, свободного как ветер и бесправного. Но он вообще на права не ориентируется. Он отказывается от прав в государстве, которое ненавидит и с которым борется. Между ним и государством непрерывная война. Новый буржуа сидит по тюрьмам, но от многих ему удается уклониться.

Русский театр: в партере

Frankfurter Zeitung, 5.2.1927

Публика в московских театрах не такая, как в провинции. В Москве у многих контрамарки, в провинции – абонементы.

Театры почти повсеместно работают себе в убыток. Девяносто процентов русских театров финансируются государством. Цены разные. Есть дорогие и дешевые места. Ложи и стоячие места за креслами. Но в провинции публика в ложах такая же, как на галерке. Эта публика обнаруживает и подтверждает антибольшевистское требование circenses[36]. Театр отбросил условности. Рабочий приходит в блузе, нэпман тоже. Крестьянка сидит в ложе в тужурке, на голове платок. Слышен тихий хруст: челюсти перемалывают семечки. Курят в фойе, где курить запрещено. По углам стоят высокие жестяные воронки, при желании можно бросить туда окурок, похоже на сбор милостыни. Еще сохранились кресла с потускневшим, облупившимся золотым лаком на спинках. Сохранился обтянутый бархатом барьер на балконе, но истертая ткань подобна шерсти шелудивого пса. На стене еще висят портреты деятелей театра в светлых рамках. Они ни о чем не напоминают, будто попали сюда по ошибке. Есть старые забытые театральные служащие, словно свернутые знамена на чердаке. Сохранились вестибюли с добротным паркетом, по которым можно прогуляться в антракте. Но нет в театре торжественности, ни к чему здесь кресла, портреты, старые слуги, бархат. А антракты для чего? Чтобы выпить чаю в буфете. От публики исходит запах масс. В театр они забрели случайно. С тем же успехом могли пойти на собрание трудящихся. Нет никакого общественного события. Занавес не нужен. Разве перед трибуной поднимают занавес? Разве в музее снимают драпировку с картин? Публика – неважно, платит она или нет, в ложе ли сидит или на галерке – выглядит как присланная сюда за государственный счет центральным управлением культурной пропаганды. Над партером витает трезвая дидактическая мысль, проявляющаяся, к примеру, в театральных представлениях для школьников в послеобеденное время. Посещение театра – это домашнее задание для прилежных учеников, социальная обязанность, и лишь на одну десятую – развлечение. Критическое мышление еще спит, аплодисменты раздаются регулярно, в каждой паузе.

В Москве по-другому. Публика в театре Станиславского, например, состоит не только из горожан и интеллигенции. Женщины приходят в театр нарядные. В первых рядах, где билеты очень дорогие, и в ложах (примерно по 6 рублей) сидят иностранцы и люди с контрамарками. Курят только в помещениях для курения. Антракты имеют смысл, и старые портреты суть опора для воспоминаний. Нить традиций не прервана, бархат обновляют. Старые театральные служители держатся с трагическим достоинством. Сзади, на самых дешевых местах, сидят дамы и господа из прошлой жизни, под сенью балкона, с прежней наглаженной торжественностью, хотя и плохо одетые. Если там уже лузгают семечки – здесь еще с замиранием бьются сердца. Прекрасно сохранившееся, старое, отточенное критическое мышление управляет эмоциями восхищения и реакцией готовых к аплодисментам рук. Актер по-прежнему считается индивидуальностью и может рассчитывать на интерес. Знакомые встречаются в антракте. Один не перестает удивляться, что другому удалось пережить революцию. Встречаются даже отдельные юные барышни, без ума от искусства, проникновенные создания, но несколько нереальные, такое впечатление, что они получили от правительства временное разрешение на жизнь. А схватишь за косичку, и они растают. Чинные господа с бородами явно дореволюционного происхождения сидят с предупредительным, но отстраненным видом, кажется, прикоснешься – и наткнешься на холодное стекло. У их жен сто раз перелицованные наряды, дырки, проеденные молью и пробитые пулями, заштопаны. Новых граждан, спекулянтов, нэпманов, существующих только потому, что марксизм смотрит на них сквозь пальцы, можно опознать по особому поведению. Они не любят сидеть в первых рядах, чтобы не попасться на глаза полиции и налоговой службе. Платья на их женах, помада, румяна и пудра, выписанные из Парижа, дорого обошедшиеся на таможне, заметны и без того. То и дело попадаются красноармейцы, отличающиеся элегантностью. Летчики или политическая военная полиция; элегантность у военных – признак интеллигентности. В большой московской опере («balschoj teatr») обладатели контрамарок сидят в ложах. Это представители коммунистической партии, члены Центрального комитета, колесики и винтики госаппарата, с официальным видом, одетые намеренно и демонстративно в повседневную одежду, с карманами, набитыми газетами. Прочие владельцы контрамарок распределены по всему зрительному залу. Остальные билеты продаются со скидкой. Публика отличается равнодушием. Примы-балерины стары, они танцевали еще в те времена, когда Россия в метафорическом смысле была вулканом. Театральные бинокли здесь ни к чему, даже если бы они были в наличии. Оперные и балетные спектакли столь же стары, как всеобщие любимицы в балетном хороводе. А еще здешняя публика любит немой балет, блистающую красками пантомиму, некогда усладу царей и челяди, теперь же социально адаптированную черную икру для народа.

С неподдельным ужасом думаю я о знаменитом театре Мейерхольда – имея в виду зрительный зал. Политический и художественный почерк Мейерхольда отчетливее проявляется в оформлении зрительного зала, нежели в революционной режиссуре, с помощью которой драматургия мейерхольдизируется. Этот Мейерхольд, машинист на локомотиве времени, с успехом делает ставку на неудобство для зрителя. Театр, – говорит он себе, – больше не жертвенник для поклонения далекому от повседневности искусству и не место для вечерних услад, где можно развеяться: это пропагандистский форум политического действия, пространство для народа. Поэтому он составляет в ряд узкие стулья, создавая полную противоположность моим представлениям – я, например, мечтал, чтобы все участники народного собрания сидели в удобных креслах. Мейерхольду наплевать на ложи, и его отвращение к традиционному буржуазному «наслаждению» искусством столь велико, что у него в театре участие в спектакле может превратиться в истязание. Зрительный зал безобразен, гол и холоден (тогда как в вестибюле тепло), чтобы подчеркнуть его полную идентичность с дворцом спорта. Дело не в отоплении, а в принципе.

Театр Мейерхольда живет за счет государства, контрамарок и платных мест. Каждый иностранец, приезжающий в Москву, идет к Мейерхольду. Утверждают, что он является представителем революционной драматургии. Пролетариат получает контрамарки, иностранцы платят, буржуа тоже. В дни премьер ничто не препятствует свершению так называемого «общественного события». На премьеру идут снобы – уже существует снобизм нового типа – критики и богатые граждане, а также государственные представители народного образования. Можно, таким образом, увидеть зачатки своего рода нового «общества». Только у Мейерхольда водится «премьерное настроение», со всеми сопутствующими явлениями, c услужливыми, фальшивыми улыбками добрых знакомых, с рукопожатиями, обменом мнениями, даже с каким-то подобием закулисных сплетен в отсутствие кулис – ведь кулисы ликвидированы или сильно редуцированы. Обсуждают наряды госпожи Мейерхольд (она актриса)[37], стоимость спектаклей, существуют разительные отличия в расходах, как в случае с последней грандиозной постановкой «Ревизора», о которой я еще расскажу. Мейерхольд – это то, чем в Берлине был некогда Райнхардт. На премьеру к Мейерхольду приходят люди, считающие, что в этом что-то есть. Они мирятся со сдвинутыми стульями, с холодом, бродят по вестибюлю, хотя он очень узкий. В конце на поклоны выходит сам Мейерхольд, в нарочито желтом спортивном костюме, своего рода идейном наряде.

Люди, интересующиеся Мейерхольдом – о горькая правда! – это интеллигенция, в том числе Луначарский. Пролетариату приходится выдавать контрамарки. Его эксперименты мало интересуют. У него слишком здоровый революционный инстинкт.

Но что несет с собой интеллектуально-революционный театр? Разве что оппозиционный импульс.

Боженька в России

Frankfurter Zeitung, 20.2.1927

Боженька инкогнито идет по улицам русских городов, избавленный ото всех обременительных задач, которыми отягощала его прежняя государственная религия, наделенный законодательно закрепленной обязанностью не вмешиваться в политику, рассматриваемый государственными мужами как нечто несуществующее, недостойное конкуренции. Его именем больше не устраивают погромов, не приводят к присяге солдат. Ему не нужно больше принимать полицейские меры земной природы. Бог на каникулах.

За гром, молнию и град он больше не отвечает. Ему нет нужды подстраиваться к земным понятиям справедливости и несправедливости. Он не ссужает больше свое имя для защиты великих, колокольному звону внимает вполуха, браки на небесах не заключает – для надежности люди скрепляют их в загсах.

Боженька живет в старинных оборотах речи, в испуганных восклицаниях женщин, в заверениях лгущих нэпманов, во всевозможных бездумно произносимых клятвах, которые в суде ничего не будут стоить, взывать к Богу бессмысленно.

Большая часть его функций перешла Коммунистической партии и ко множеству мелких божков. Человек одиноко ступает по своей земле, ему может встретиться всё что угодно, но с ним больше ничего не может случиться. Дар всевидения и всезнания взяла на себя государственная полиция. Богу остались лишь cобственные непознаваемые мысли, управление неизмеримым и сохранение вечного. Однако руководство бренным больше не находится в его руках. Когда в России ему необходимо о чем-то заявить, он честно признается, что рад.

«Скажите, пожалуйста, – обратился ко мне один мужчина, – как образованный человек может верить в бога?» «С гордостью заявляем, что мы сознательные атеисты», – сказал мне крупный госчиновник. «Этот дяденька до сих пор верит в бога!» – так представила меня одна мать своему двенадцатилетнему сыну. У нее был граммофон, и тихими вечерами она слушала вальсы Штраусса. «Небо – это голубой воздух, – говорит мальчик. – Где там бог сядет?» «Бог нас на коленях о Яве (сорт сигарет) молил…» – пишет современный лирик, воспевающий сигареты. «Когда умер Ленин, – рассказывал мне убежденный коммунист, – я не пошел смотреть на тело. Я не испытываю почтения к мертвым, оставляю это верующим». «Мы воспитываем в человеке самостоятельность, – заявляет рабочий, – поэтому изгнали бога». «Мы строим электрифицированную железную дорогу. Ее можно видеть своими глазами, – сказал мне в Баку инженер. – А бог хоть одну дорогу построил?» Человек верит тому, что видит, слышит и ощущает. Бог там, где он появляется в литературе, – это licentia poetica[38], а у Достоевского, к примеру, это прямое следствие эпилепсии.

Что богу еще положено делать? Он выходит на прогулку, неопознанный пожилой господин, одетый по-иностранному. Корреспондент встречается с ним на тихой улочке после дождя, щербатый булыжник блестит, кругом лужи. На востоке бугрится вечерняя радуга. На западе садится солнце.

«Я был сегодня в Институте культурных связей с заграницей, – говорит бог. – Они завезли туда молоко. Я должен был осмотреть Кремль, Мне показали опустошенные церкви. Переводчик-англичанин Мне всё перевел. Меня не интересовали архитектурные стили и гробницы мертвых царей. Я наверняка казался людям очень смешным. Зудела муха, зеленая испанская муха жужжала в помещении. „Переведите Мне, – сказал Я переводчику, – что говорит муха. „Тупой американец“, – сказал переводчик по-русски. Мне же ответил: „Наука у нас еще до этого не дошла. Языка мух мы не знаем“. У экскурсовода на усах повисли хлебные крошки. „Вы ведь только что позавтракали“, – сказал Я. Переводчик перевел. Понимаете, Я всегда интересуюсь разными мелочами. Мне показывали мавзолей Ленина, а там у входа валялся ржавый гвоздь. Я поднял его и спросил: „Как вы думаете, откуда здесь гвоздь?“ А они не знали, что ответить. Я вхожу в церковь, даю нищему милостыню, чтобы не бросаться в глаза. Верующие поют очень красиво. У попа густой, красивый бас. Я вижу ступню мужчины, стоящего на коленях и дырку у него в подошве. „На каких дорогах он протер дыру?“ – спрашиваю Я у спутника. Тот не знает.

Я знаю, как возникает молния, я этого никогда и не скрывал. Но люди по-прежнему ничего не знают о мелочах, вот в чем дело, хотя они больше в Меня не верят. Что до Меня, то вы не поверите, но Я исключительно рад, что Меня освободили от всего этого, от государства, власти, промышленности, политики. Мне более не доверяют здоровье вышестоящих, нравственность детей, коалицию генералитета и химию. Я больше не благословляю противогазы, и даже белогвардейцы поняли, что Я им уже не помогу. Я живу в „Савое“, плачу двадцать рублей в день и позволяю утверждать, что Меня нет. Теперь направляюсь в театр Мейерхольда, там дают пьесу с клеветой на Меня. А Мне уже не нужно никого карать, вы не поверите, какой приятный вечер Меня ждет!“

Спустился вечер, бог свистнул извозчика и долго с ним торговался.

– Сколько узлов у тебя на кнуте? – спросил бог.

– Господин, мне не до таких мелочей, – ответил кучер. – Бог его знает.

Корреспондент написал у себя в дневнике: „Сегодня беседовал с боженькой. Он живет в России как у Христа за пазухой“».

Московский еврейский театр

Впервые я видел театр на идише лет пятнадцать назад. Он приехал из Вильны в Леопольдштадт. Отчетливо помню афиши. От рекламы других театров они отличались суровой простотой, непосредственностью, примитивной грубостью, то были случайные театральные объявления, возможно, изготовленные с помощью ручного печатного станка. На плохой, дешевой желтой бумаге, без полей, расклеенные как попало прямо на стенах, а не на специальных щитах, в грязных вонючих закоулках, они бросались в глаза и воздействовали сильнее, чем приличные афиши. Эти тексты были на языке, который часто слышался в маленьких кофейнях из уст евреев, но казался только устным, письменного образа он не имел. На афишах всё писалось латинскими буквами. Идиш напоминал пародию на немецкий. Грубый и нежный одновременно. У немецких слов были славянские уменьшительные суффиксы. При протяжном произношении они звучали смешно. При быстром казались нежными.

Вечером на сцене всё произносили быстро. Играли оперетту. Одну из оперетт еврейского театра нашего детства, которые именовались «трагедии с пением и танцами». Название никогда не казалось мне смешным. Я не видел в нем никакого противоречия, хотя об античной трагедии при этом не вспоминал. Достаточно было подумать о еврейских буднях, представлявших собой трагедию с пением и танцами. Этих оперетт я повидал немало, они были пошлые, плаксивые и всё же правдивые. Проблематика подавалась в лоб, действие выглядело случайным, герои казались типичными только внешне, а ситуации – надуманными и создавались только ради песен, характеризовавших героев. Но песни, собственно, и составляли художественную ценность еврейского театра: в основном народные, с восточными или славянскими мелодиями, исполняемые певцами, которые петь нигде не учились; их пели скорее сердцем, чем глоткой, а в конце повторяли хором. Тексты этих баллад собирали воедино драматическое действие, которое само по себе выглядело беспомощно дилетантским. Мелодия звучала за текстом, а не шла рядом с ним. Из нее самой исходили слова и события. За нею грезилась великая судьба, малой частью которой они были. За нею простирался мир, бескрайний, наполненный и призрачный, и все знали, что мир этот – трагедия, наметившаяся на сцене в виде танца и пения, но еще не обнаружившая своей закулисной сути. А за примитивной сценографией стояло высокое трагическое искусство, которое ее и оправдывало.

В последующие годы я еще три-четыре раза видел труппы еврейских гастролеров в западных городах. Мне было жаль, что Европа грозит вобрать в себя еврейский театр. Жаль, что он пал жертвой европейского размежевания драматических жанров. Что он имел амбиции ставить «чистую трагедию», а западный театр был преисполнен решимости делать так же – не следуя западным традициям. Тот факт, что Шолома Аша[39] можно было играть на немецких сценах практически без изменений и без сглаживаний, был для меня свидетельством упадка еврейского театра, а не его триумфа, как это провозглашали. Я всегда был убежден, что Аш – это еврейский Зудерман[40]. То, что цивилизованный на западный лад, утративший глубину, разбавленный слой еврейских мигрантов видел удовлетворение своих европейских амбиций в создании «современной» еврейской пьесы, построенной по лекалам западной драматургии, казалось мне столь же нелепым, как детская радость наивных сионистов по поводу меткой стрельбы палестинских стрелков и всей той воинственной чуши, которую называют «возрождением еврейской нации».

Я не понимал этих амбиций, подававшихся как национальные, а на деле цивилизационных. Отчего не «трагедия с песнями и танцами»? Отчего не грубые, желтые, оттиснутые ручным печатным станком, но броские театральные афиши? Почему плохо, когда начало спектакля запаздывает, а гардероб и грудные младенцы – в зрительном зале, почему плохо, когда антракты длятся до бесконечности? С чего вдруг понадобилась эта солидная европейская надежность, cоблюдение полицейского часа, запрет на ношение шляп в зрительном зале, курение и поедание апельсинов?

Только раз – в Париже – я видел по-восточному безалаберный театр прежнего образца, в еврейском квартале. Они давали всего несколько представлений. То был бедный бродячий театр. Пелись песни, которые я слышал в Леопольдштадте за пятнадцать лет до того. Они давали трагедии с песнями и танцами, публика прерывала актеров посреди выступления, один актер вышел, отогнал в сторону остальных, выступил с речью, потом спектакль продолжился, места были без номеров, в гардеробе стояли коляски, в зрительном зале плакали младенцы.

Через несколько недель в Париж прибыла «Габима»[41]. Этого театра на иврите я никогда не видел. Если из четырнадцати миллионов евреев дай бог три миллиона понимают иврит, а эти три рассеяны по всему миру, то я отказываюсь понимать, зачем нужен такой театр. Многие знатоки «Габимой» восхищались. Роскошью можно восхищаться, это я понимаю. В том числе артистизмом. Но художественным является только то, что необходимо.

Весной 1926 я посетил еврейский идишский театр в Москве. После первого акта господин Грановский[42] пригласил меня на чай. (Антракты в русских театрах длятся, к счастью, столько, что можно успеть попить чаю.) Я был тогда не в состоянии сформулировать свои впечатления. Если бы приличия позволили мне говорить откровенно и не диктовали необходимость говорить любезности, я бы выразился так:

Я потрясен и напуган. Яркие краски ослепили меня. Шум оглушил, лихорадочность движений смутила. Этот театр уже не выявляет мир, он сам есть другой мир. Актеры больше не исполнители ролей, они несут на себе проклятье. Они говорят голосами, каких я ни в одном театре мира не слышал, они поют с неистовством отчаяния, танцуя, они напоминают вакханок или хасидов, их диалоги подобны молитвам иудеев в талесе во время Йом-кипура, громким оскорблениям банды Кораха[43], их движения – как ритуал и как безумие, сцены не спланированы и не нарисованы, они – греза. Мне нужен целый вечер, чтобы уши привыкли к громким звукам, а глаза – освоились в ослепительном свете: я пока не могу провести границу между намеренным преувеличением и естественным (или неестественным) экстазом. Любой масштаб, привнесенный с Запада, в этом театре не годится. Это меня радует, но не помогает.

Мне нужно время, чтобы привыкнуть к еврейскому театру, его напряжение, которое не выдерживает больше никакого усиления, которое чувствовалось с первого слова в первой сцене – и до последнего слова пьесы, которое чувствовалось еще в вестибюле, в афишах, на лестнице и на стенах. Мне казалось, что евреи, которые тут изображены, люди более восточные, чем те, что встречаются мне обыкновенно, более горячие, более взрослые, из других мест. Буйная жестикуляция актеров превосходила всякое представление о баснословной живости евреев. Передо мной были евреи более горячей крови, более еврейские евреи. Их страстность была на несколько градусов страстнее обычной, даже печаль у них обретала личину дикости, скорбь была фанатична, радость превращалась в экстаз. Что-то вроде дионисийских евреев.

Только установив всё это и попытавшись перенестись в возвышенную атмосферу театра, я приступил к наслаждению критического восприятия.

Мне казалось, что в Московском еврейском театре обнажился мир, который я подспудно ощущал за сценой, тогда, пятнадцать лет назад в Леопольдштадте, когда смотрел трагедию с песнями и танцами. Мне казалось, что старые оперетты наконец-то обрели смысл и им не приходится больше оправдывать свое существование песнями. Их «переработали», написали новые тексты для старых песен (впрочем, не все новые тексты лучше старых), трагедии и комедии актуализировали – и, наверное, у тех, кто обновлял и переделывал, вовсе не было намерения сделать еврейские пьесы «более исконными» и под предлогом театрального действа, каковым они являлись, подчинить их этому действу. Нет, у меня такое впечатление, что превращение случайного в судьбоносное произошло неосознанно и что это деяние евреев нового поколения, совершенное отдельными его представителями (Грановский, художник Альтман и потрясающий актер Михоэлс). Я намеренно не пытаюсь связывать это поколение евреев с русской революцией, скажем, объяснять их действия исходя из нее. Но для меня неоспоримо, что без великой русской революции Московский еврейский театр был бы невозможен.

Этот театр настолько ловко использовал традиции старого еврейского театра, что выглядит почти как протест против традиции. Но пойти дальше ему было нельзя.

В конце концов, любое новшество в искусстве выглядит как протест против традиции и тем не менее является ее продолжением. Однако Московский еврейский театр иногда нарушает закон, позволяющий потомкам становиться оппозицией, не создавая оппозиции. Там, где еврейский театр осознанно переходит от сотворенного им протеста к риторическому, для него начинается свобода перерасти в то свойство, которое по праву называется «хуцпе».

Я заметил это «хуцпе» и попробовал его себе объяснить. Его следует приписать влиянию сопутствующего революции явления, которое я обозначил бы как «инфантильное ниспровержение храмов». Это проявление наивного и неуверенного рационализма, который, вместо того чтобы молчаливо отвергать, шумно поносит. Он сопровождает всякую революцию и порочит любой естественный, священный порыв угнетенного человека к свободному столкновению с неизвестными, скажем, метафизическими силами. Этот смехотворный рационализм, который указал России на Дарвина, оказывает влияние и на еврейский театр – который в остальном не без критики противостоит смехотворным явлениям, сопровождающим русскую революцию. Напротив: еврейский театр в Москве – это единственное место, где еврейская ирония с присущим ей здравомыслием торжествует над цензурируемым и даже предписываемым «революционным» пафосом. В еврейском театре господствует критический дар, в котором так остро нуждаются и который столь напрасно ищут государственные образовательные учреждения Советов. Однако ирония, которая по отношению к Наркомпросу еще может быть действенной, до смешного бессильна, если направлена против Талмуда. Следы напрасного стремления Советов превратить евреев в национальное меньшинство без религии, как это сделали с калмыками, ощущается и в еврейском театре.

Нет, не в этом его суть! Но это стремление, кажется, повлияло на мировоззрение актеров – впрочем, как иначе. Ведь не нужно даже быть убежденным антисемитом, чтобы вспомнить, что евреи принесли миру и святых, и богохульников. Некоторые из них склонны к смерти на кресте. Другие – к уничтожению крестов. Было бы безумием говорить о влиянии склонности евреев к богохульству на современный русский рационализм. Но можно предположить, что для многих русских евреев-интеллектуалов он удобен.

Это детская болезнь как еврейского театра, так и русской революции – да вообще любой революции. Еврейским театр остается и там, где он покушается на еврейские традиции. Ведь покушение на традиции есть старинная еврейская традиция. Меня потрясло и то, как они насмехаются. Они создают карикатуру – но карикатуру на еврейский лад, она до того достоверна, как были достоверны дети Израиля, когда Моисей разбил скрижали Завета с Десятью заповедями.

Примечания

1

Бернард фон Брентано (Bernard von Brentano, 1901–1964) – писатель, поэт, драматург и публицист. Изучал философию. Юношеское произведение Б. «Деньги» были переложено в 1924 году для сцены Петером Зуркампом. Вероятно, именно Зуркамп свел Б. с Брехтом, они планировали издавать литературный журнал. С 1925 по 1930 год был сотрудником раздела фельетонов Frankfurter Zeitung. Был близком другом и учеником Рота. Дважды посещал Москву (в 1930 и 1932 годы), после чего отошел от марксизма и порвал с Коммунистической партией Германии. Книги Б. были запрещены в нацистской Германии, в 1933 году он эмигрировал в Швейцарию. Однако вскоре подал прошение о разрешении вернуться. Прошение было одобрено, однако Имперская палата культуры не сняла для Б. запрет на литературную деятельность. Б. неоднократно высказывал антисемитские тенденции, пытаясь следовать господствующим политическим веяниям. Б. вернулся на родину лишь в 1949 году, его автобиография 1952 года носит название «Страна любви».

2

Бенно Райфенберг (Benno Carl Reifenberg, 1892–1970) – журналист, критик, писатель и публицист. Один из редакторов Frankfurter Zeitung, с 1924 по 1930 год заведовал разделом фельетонов, с 1932 года и до закрытия газеты Министерством пропаганды в 1943 году редактировал раздел политики. С 1945 по 1958 год издавал журнал Die Gegenwart. Принимал активное участие в возрождении газеты и был одним из издателей Frankfurter Allgemeine Zeitung до 1959 года.

3

В том числе на номер в самой дорогой гостинице города – Большой Московской.

4

После назначения Нансена верховным комиссаром Лиги наций по делам русских беженцев в 1921 году он предложил создать «паспорт вынужденного беженца». Паспорта Нансена спасли жизнь множеству эмигрантов, не только русских, но и бежавших от турецкого геноцида армян. Временный паспорт позволял подавать прошения в государственные органы, претендовать на вид на жительство и разрешение на работу. Паспорта выдавались с 1922 по 1951 год, всего было выдано около 600 000 документов, по паспорту Нансена жили за границей, например, генерал Деникин, Анна Павлова, Сергей Рахманинов, Владимир Набоков. – Здесь и далее прим. ред.

5

Квартал красных фонарей в Париже. Именно здесь находится знаменитое кабаре «Мулен Руж».

6

В настоящее время на территории Белоруссии. С 1921 по 1939 год советская пограничная станция. Сохранился дом офицерского состава погранзаставы, а вот деревянное здание вокзала было разрушено в ходе нацистской оккупации.

7

В 1925 году на экраны вышла четвертая часть датского немого фильма «Возлюбленная махараджи» («Maharadjahens yndlingshustru»).

8

Гуннар Толнес (Gunnar Tolnæs, 1879–1940) – популярный норвежский кино- и театральный актер, певец. Получил юридическое и медицинское образование. Исполнял характерные роли изысканных и загадочных джентльменов. Кинокарьера Т. завершилась с приходом звукового кино, во многом из-за его сильного норвежского акцента. Он сконцентрировался на театре, много играл в пьесах по Ибсену, но выступал и в оперетте.

9

Отсылка к одноименному фельетону Рота (Frankfurter Zeitung, 11 июня 1926 года).

10

Изобретенная в Германии карточная игра, напоминающая марьяж. Существует особый, русский вариант. Упоминается в произведениях Куприна, Грина, Паустовского, Ильфа и Петрова, Гашека и Николая Островского.

11

Артур Ребнер (Arthur Rebner, 1890–1949) – шансонье и автор песен. Уроженец галицийского Лемберга Р. рано перебрался в Вену, где получил философское образование. Кроме успешной карьеры в качестве либреттиста оперетты писал киносценарии. После аншлюса эмигрировал во Францию, был интернирован, а после освобождения бежал в Мексику, затем в США.

12

Фритц Грюнбаум (Fritz Grünbaum, 1880–1941) – австрийский кабареттист еврейского происхождения, артист оперетты, актер театра и кино, сценарист, режиссер. Родился в австро-венгерском Брюнне (ныне чешский Брно), в качестве добровольца сражался во время Первой мировой на итальянском фронте. В 1919 году Г. женился на Элизабет Херцль, племяннице Теодора Херцля. Погиб в концентрационном лагере Дахау. Г. был страстным собирателем живописи и графики. Его невероятная коллекция включала десятки работ Шиле, Дюрера, Рембрандта, Дега, Кокошки, Кете Кольвитц. Борьба наследников Г. за реституцию его имущества продолжается по сей день.

13

В Астрахани причалы именуют «пристанями». Восемнадцатая пристань не сохранилась.

14

Город на юге Польши. До 1917 года в составе Российской империи.

15

Неточность Рота. Паукообразные относятся к типу членистоногих, еще одним классом которого являются насекомые.

16

Приведенные цитаты – по Роту.

17

Имеется в виду историк и лингвист Артур Зифельдт-Симумяги (Arthur Siefeldt Simumägi, 1889–1939). Родился в Ревеле, учился в лютеранской церковно-приходской школе в Одессе. В 1912 году эмигрировал в Германию, до 1917 года жил в Швейцарии, был близко знаком и работал с Лениным. После революции занимался научной и просветительской работой в Одессе, на Кубани и в Тифлисе. С 1921 года жил в Азербайджане, истории которого посвятил свои научные изыскания. В 1926 году был одним из организаторов 1-го Всесоюзного тюркологического съезда в Баку. Арестован в 1938 году, осужден на восемь лет, срок отбывал на Колыме. Реабилитирован в 1956 году.

18

Джонас Хэнвей (Jonas Hanway, 1712–1786) – британский филантроп и путешественник. В качестве члена Русской компании британских купцов посетил в 1743 году Россию и Иран, составил карту Каспийского моря. Описал свое путешествие в сочинении «Историческое обозрение британской торговли на Каспии вкупе с путевым дневником» (1753).

19

Эдвард Молино (Edward Molyneux, 1891–1974, у Рота фамилия искажена, «Moulineux») – знаменитый британский модельер и художник. М. прошел Первую мировую войну и вышел в отставку в звании капитана. Из-за ранения, полученного в битве при Аррасе, ослеп на один глаз. М. был любимым модельером Греты Гарбо, Марлен Дитрих и Вивьен Ли. Среди его учеников Кристиан Диор и Пьер Бальман. Ателье М. работало в Париже с 1919 по 1950 год. Внушительная коллекция импрессионистов, принадлежавшая М., находится в Национальной художественной галерее в Вашингтоне.

20

Французский ежемесячный сатирический журнал Поля Гогена, выходил с августа 1899 по апрель 1900 года. Журнал был вдохновлен популярным изданием Le Rire, оформление которого часто заказывали Тулуз-Лотреку, но печатался вручную, выходил крайне небольшим тиражом в несколько десятков экземпляров. Вторая, еженедельная версия журнала под названием Le Sourire de France была куда более фривольной и выходила вплоть до 1940 года. Издание было закрыто с поражением и оккупацией Франции войсками нацистской Германии.

21

Самуил Соломонович Поляков (1837–1888) – благотворитель, строитель железных дорог, возведен во дворянство, тайный советник. На собственные средства построил и открыл множество учебных заведений, участвовал в создании Московского земельного банка и нескольких других.

22

Ex oriente lux. Такое же название носит стихотворение Владимира Соловьева 1890 года и статья Сталина 1918 года.

23

Пантелеймон Романов (1884–1938) – русский советский писатель, прозаик и драматург. С 1923 года по-немецки издавалась его эпопея «Русь», цикл из шести романов о жизни в России накануне и во время Первой мировой войны.

24

Лидия Сейфуллина (1889–1954) – русская советская писательница, с 1934 года член правления Союза писателей СССР. Жена писателя и критика Валериана Правдухина, арестованного на даче в Переделкино и позже расстрелянного. Рот мог читать в немецких переводах повести С. «Правонарушители» (1922) и «Виринея» (1924).

25

Немой фильм Всеволода Пудовкина 1926 года по сценарию Натана Зархи на сюжет одноименного романа Горького.

26

Фильм 1926 года (реж. Чеслав Сабинский и Лев Шеффер), экранизация одноименной повести Бориса Лавренева о Гражданской войне. Не сохранился.

27

Грета Майзель-Хесс (Grete Meisel-Heß, 1879–1922) – австрийская писательница. Произведения М.-Х. посвящены эмансипации женщины, проблемам сексуальности и морали.

28

Макс Нордау (Max Nordau, наст. имя Simon Maximilian Südfeld, 1849–1923) – врач, писатель, политик, соучредитель Всемирной сионистской организации. Родился в Пеште в еврейской семье. Получив медицинское образование, переехал в 1880 году в Париж. Работал журналистом. В самом известном своем произведении «Вырождение» (1892), на которое, вероятно, и намекает Рот, критиковал современную урбанистическую цивилизацию и искусство.

29

См. постановление «О работе в деревне».

30

Федоров Е. Вечер антирелигиозной пропаганды. М.: Знание, 1924. (Научно-литературные вечера в клубах.) Приведенные цитаты – по Роту.

31

Письмо Ленина Горькому от 13/14 ноября 1913 года. Впервые напечатано 2 марта 1924 года в газете «Правда» (№ 51). Ленин отвечает на статью Горького «О карамазовщине» («Новая рабочая газета», № 69).

32

Сатирическая пьеса Алексея Файко 1926 года, поставленная в МХАТе. Мы сочли нужным сохранить в тексте перевод заглавия, предложенный Ротом.

33

Numerus clausus (лат. процентная норма) – один из методов, используемых для ограничения количества учащихся в учебных заведениях или в особенно востребованных областях обучения. В некоторых странах политика numerus clausus представляла собой религиозные или расовые квоты.

34

Имеется в виду название опубликованного в Германии в 1919 году сборника эссе Прентиса Малфорда, одного из идеологов американского религиозного движения «Новое мышление».

35

Эмиль Куэ (Émile Coué, 1857–1926) – французский психолог и фармацевт, изучавший суггестию, эффект плацебо и методику самовнушения.

36

Зрелищ (лат.).

37

Имеется в виду Зинаида Райх.

38

Поэтическая вольность (лат.)

39

Шолом Аш (1880, Кутно – 1957, Лондон) – еврейский писатель, драматург. Часто обращался к мотивам из жизни патриархального местечка и к библейским сюжетам. В 1909 году эмигрировал в США.

40

Херманн Зудерманн (Hermann Sudermann, 1857–1928) – популярнейший нем. беллетрист и драматург, начинал как журналист.

41

Старейший театр на иврите, основан в 1913 году. На начальном этапе пользовался поддержкой Станиславского и лично Сталина. В 1926 году театр совершил крупное европейское турне.

42

Алексей Грановский (Абрам Азарх, 1890–1937) – русский и советский режиссер театра и кино. Основатель Государственного еврейского театра. Стажировался в Германии у Макса Райнхардта. В 1928 году не вернулся с гастролей в Париж.

43

Персонаж книги Чисел, правнук Левия, один из руководителей бунта против Моисея.

Content

Йозеф Рот
Путешествие в Россию

От редактора

I Эмигранты из царской России (Перевод Светланы Тахтаровой)

II Граница у Негорелого (Перевод Светланы Тахтаровой)

III Призраки в Москве (Перевод Татьяны Заглядкиной)

IV По Волге до Астрахани (Перевод Татьяны Заглядкиной)

V Чудеса Астрахани (Перевод Ильмиры Рахимбердиевой)

VI Воскресший буржуа (Перевод Ильмиры Рахимбердиевой)

VII «Лабиринт народов» на Кавказе (Перевод Полины Ахметзяновой)

VIII Русские улицы (Перевод Полины Ахметзяновой)

IX Положение евреев в Советской России (Перевод Альфии Зариповой)

X Девятая годовщина Октябрьской революции (Перевод Альфии Зариповой)

XI Россия следует за Америкой (Перевод Марии Сунцовой)

XII Женщина, новая половая мораль и проституция (Перевод Марии Сунцовой)

XIII Церковь, атеизм, религиозная политика (Перевод Никиты Печунова)

XIV Город – деревне (Перевод Никиты Печунова)

XV Евграф, или ликвидированный героизм (Перевод Никиты Печунова)

XVI Общественное мнение, газеты, цензура (Перевод Ирины Бурак)

XVII Школа и молодежь (Перевод Ирины Бурак)

Финал (Перевод Ирины Алексеевой)

Приложения

Священная нефть

Доклад о впечатлениях от поездки в Россию (Фрагмент наброска)

Русский театр: в партере Frankfurter Zeitung, 5.2.1927

Боженька в России Frankfurter Zeitung, 20.2.1927

Московский еврейский театр

Примечания